Владимир Корнев

НЕО-БУРАТИНО

Первое издание дилогии петербургского писателя Владимира Корнева, талантливого стилиста, члена Союза писателей Санкт-Петербурга, включающее в себя уже известный читающей публике, неоднократно переиздававшийся роман-мистерию «О чем молчат французы…» и святочную быль «Нео-Буратино». Произведения объединены единством действия, происходящего на фоне грандиозной архитектурной декорации постперестроечного Петербурга и отчасти Москвы накануне выморочного миллениума, общими для персонажей поэтико-романтическими надеждами и идеалами. Впрочем, поиски вечной «нечеловеческой» любви переносят главного героя романа и в эпоху Отечественной войны 1812 года, а главного героя «были» перипетии артистической карьеры отправляют из северной российской столицы в Первопрестольную. «Высшее образование» души, становление индивидуальности героев дилогии происходит в атмосфере бурных перемен, переживаемых современным обществом.

Издательство готовит также к выходу в печать новые романы В. Г. Корнева: «Последний Иерофант» (написанный в сотрудничестве с известным актером и продюсером В. А. Шевельковым) и «Саботажники», а также второе издание вызвавшего в свое время читательский интерес мистико-философского романа «Датский король».

___________

Автор выражает глубокую признательность за помощь в издании этой книги Олегу Седову.

О чем молчат французы…

Ирине С.

I

Тиллим Папалексиев проснулся субботним утром. Мысленно Тиллим уже ненавидел это утро. То ли потому, что оно было однообразным, то ли потому, что не надо было идти на любимую работу, то ли потому, что мухи будили его, а может, оттого, что ему приходилось видеть желтый потолок в подтеках от очередного «наводнения» у соседей. Он ненавидел всех, не исключая собственной персоны; ненавидел всё и вся вокруг. Подойдя к засаленному столу, раз и навсегда покрытому намертво приклеившейся, липкой от грязи клеенкой, он нашел в металлической кружке остатки вчерашнего чая. Содержимое сосуда Тиллим не задумываясь опрокинул в себя. Как человек он ничего выдающегося собой не представлял, но при этом у него совершенно отсутствовала скромность и вместо нее присутствовало заветное желание быть замеченным всеми. Как обычно, он открыл окно, выходившее во двор-колодец.

Сердцем двора была помойка, благоуханиями которой дышал весь дом. Помойка сия была красива и оттого вдохновляла и завораживала Папалексиева, являясь его взору по утрам в скромной раме окна. Она роскошно раскинулась едва ли не по всему пространству тесного петербургского двора, вольно распласталась по выщербленному асфальту, переливаясь всеми немыслимыми цветовыми оттенками, блистая на всю округу, и была поистине живописна. Зрелище это внушало Папалексиеву сладчайшие впечатления, будоражило душу тайного романтика. Запах помойки казался особенным. Симфония ароматов разлагающихся отбросов нежно тревожила обонятельные центры, приятно щекоча нос, что на душевное состояние Папалексиева имело буквально оздоравливающее воздействие.

Помоечные испарения были резко пьянящи и чрезвычайно въедливы. Проникая в одежду и легкие проходящих через двор, как минимум три последующих дня запах этот властно напоминал о себе. Здесь, среди мусорных баков и гор отбросов, была сосредоточена вся активная жизнь дома. Можно с уверенностью сказать, что помойка была сердцем двора. Дни сменяли ночи, восходы — закаты, и каждое время суток отмеряло долю властвования определенному клану обитателей помойки. Прожорливые крысы хозяйничали здесь под надежным покровом сумрака и купались в холодных лучах луны, собирая свою дань. С первыми лучами солнца их место занимали бродячие и выгуливаемые собаки с задранными и опущенными хвостами, обхаживающие свои владения, дружно перекликаясь лаем разных тональностей. Затем появлялись ленивые коты, сопровождаемые похотливыми кошками, а за ними следовала беззаботная, веселая компания котят. Всех жителей помоечной округи объединял ее запах. Он преследовал их везде и всюду. Навечно впитавшись в их плоть и кровь, как опознавательное тавро лишь для очень узкого круга лиц, проживавших здесь, он позволял им, принюхавшись, в любом чужом микрорайоне, дворе, очереди в магазине безошибочно распознать соседа. Запах сплотил и объединил жильцов, наделив их способностями коммунального сосуществования в доме под номером двадцать восемь по Большой Монетной улице.

То был типичный петербургский-ленинградский дом, из тех, что в совокупности образуют центральную часть невской столицы. Изрядно траченный временем фасад, подобно поеденному молью фраку, сохранял в себе черты изысканной архитектуры. Серебряный век модерна еще теплился в лепнине потолков, майолике отслуживших свое печей, зеленоватой меди дверных ручек и замысловатости кованых лестничных перил. Правда, вряд ли оставались в доме жильцы, помнившие те времена, когда зеркала парадных вестибюлей отражали пылких юношей-декадентов со взором горящим, преследовавших по пятам блоковских незнакомок, дышавших духами и туманами. Давно уже здесь колобродила иная жизнь, проникнутая общепитовским чадом коммунальных кухонь, озвученная бессмысленными перебранками жильцов и всевозможными звуковоспроизводящими устройствами от стереоакустических систем до древних радиол и патефонов, работающими двадцать пять часов в сутки. Жизнь эта могла бы озадачить постороннего вызывающей бесшабашностью молодых квартиросъемщиков, живущих одним днем, или испугать зловеще-молчаливым угасанием стариков, целиком отдавшихся воспоминаниям о прошлом и Бог весть еще каким скорбным раздумьям. Войти в дом на Петроградской можно было только с фасада через подворотню, которая во время оно тоже закрывалась, но теперь припертые к стенам створки ворот были надежно скованы асфальтом. Всяк сюда входящий, разумеется, тут же попадал в обшарпанный проходной двор с вышеупомянутой достопримечательностью квартала — помойкой, куда выходили многочисленные закоптелые окна квартир и неприветливые двери черных лестниц. Многие из них, впрочем, несмотря на свою традиционную загаженность и устоявшийся годами особый кошачий дух, давно уже служили парадными, потому что последние по неведомой причине были закрыты перестраховщиками из жилконторы.

Итак, в этом замечательном дворе в ранний утренний час растворилось одно из окон, откуда высунулся обнаженный торс пробудившегося Папалексиева. Тиллим огласил окрестность душераздирающим воплем, сочетавшим в себе признаки благого мата и клича обезумевшего от одиночества Тарзана. Отчаянный человечий крик дружным карканьем поддержали вороны, мощная звуковая волна ткнулась в стены, задрожали оконные стекла, мрачное Тиллимово настроение зажужжало отборной руганью по сотам коммунального улья — старый дом проснулся.

Исполнив роль то ли гордого буревестника, то ли первого петуха, Папалексиев подошел к зеркалу и продолжал вслух ругать себя и утро: «Ты мерзавец! Ты злодей! Ты, наверно, смутьян отъявленный!» Где-то он слышал это выражение, сильно поразившее его впечатлительную натуру, и теперь оно оказалось очень к месту. День же, на самом деле, был особый, знаменательный, и потому на оконном шпингалете висел зеленый парадный пиджак, красный галстук и тщательно отглаженные коричневые брюки со стрелками. «И все же какое гнусное состояние души! Все гады», — не унимался Тиллим. Единственное, что радовало его, — воспоминание о том, что он вчера начал писать роман и, главное, уже придумал название: «Непосредственное желание страдать от любви нечеловеческой». Это его сильно занимало, он был полон вдохновения, увлеченный глубиной смысла, заключенного в глаголе «страдать», хотя само содержание романа представлял себе очень отдаленно. Так было и в жизни Тиллима: готовясь к высокому предназначению, он смутно представлял, к какому именно, и все же развитое самолюбие нежно подталкивало его к какому-нибудь подвигу. А сколько было препятствий в быту, мешавших развернуться на героическом поприще! Вот вчера, например. Сварил пельмени, но озарила светлая мысль, бросился творить гениальный роман, а когда оторвался от письменного (в иной час обеденного) стола по причине кратковременности вдохновения и скудости творческих возможностей, позабыл уже, куда поставил кастрюлю с ужином, да так и не смог найти аппетитные пельмени! Теперь же Тиллим чувствовал, что ему как можно скорее нужно вырваться на улицу, иначе утренняя дрема и спертая атмосфера многонаселенного жилища усилят его хандру. Облачаясь на ходу в спортивный костюм, он бросился навстречу свежему воздуху и новым впечатлениям.

II

Папалексиев ежедневно, а точнее сказать, ежеутренне совершал пробежки вокруг Петропавловки. На Малую Монетную он выбегал сопровождаемый собачьим лаем, плавно переходящим в вороний грай. В лучах восходящего солнца, преследуемый повизгивающей и помахивающей хвостами компанией четвероногих, Папалексиев невероятно быстро приближался к Заячьему острову. Он особенно ценил это занятие в утренние часы, потому что именно здесь и именно в это время мысли его сосредоточивались, а дыхание обретало мощную глубину и усиленную частоту. К Петропавловской крепости манила его возможность совмещения умственных и физических действий. Способность бегать, предаваясь мечтаниям, и таким образом совмещать приятное с полезным рождала у Папалексиева особое ощущение. Ему казалось, что он — оживший титан древности и в мышцах его таятся невероятные, нерастраченные покуда силы, которые он бережет и копит в ожидании случая, чтобы затем раскрыть все свои исключительные достоинства и удивить мир. Интересно заметить, что бегал он вокруг крепости всегда в одном и том же направлении — по часовой стрелке: Тиллим искренне верил, что таким способом упорядочивается процесс накопления драгоценной энергии. Так и подготавливал себя к жизни, в которой всякий шаг будет значителен, грезил о своей завидной будущности. Сегодня же он явно осознавал: это историческое время еще не настало.

Набирая полные легкие бодрящего воздуха, Тиллим вспоминал сон, приснившийся ему накануне. А снилось ему, что он едет по маршруту трамвая, возившего его обычно под окна любимой женщины, проживающей на Васильевском острове, рядом со Смоленским кладбищем. Тиллим стремился быть ближе к своей возлюбленной Авдотье Каталовой, мог часами глядеть на окна ее квартиры. Ему нравилась эта романтическая вахта. Перед ним всплывала живая картина жизни Авдотьи. Вот она на кухне, вероятно, хлопочет у плиты, что-то стряпает, а вот и в комнате… Прозябая на своем посту, Папалексиев был счастлив по-папалексиевски. Здесь он много раз встречал рассветы, мерз на морозе, мокнул под дождем, но его не отпугивали подобные трудности. Он верил во всепобеждающую силу любви. Подъезжая к заветному дому, Тиллим увидел столпотворение трамваев в глубине 17-й линии. Прямо напротив окон возлюбленной, загородив трамвайные пути, высился внушительных размеров монумент, окруженный по периметру балюстрадой. На гранитном пьедестале высилась скульптурная композиция, доминирующая над всем Васильевским островом и Смоленским кладбищем. Каркас трамвая без стекол, с дверьми, закрытыми наглухо для внешнего мира, скрывал в недрах салона Тиллима Папалексиева, отлитого из бронзы. Скульптурная громада разместилась посередине проезжей части, и ее можно было созерцать со всех сторон. Герой стоял гордо выпрямившись, с сознанием значительности собственной персоны, одна рука его покоилась на поручне, другой он держал верного кота Фильку. Окружающие элементы, выструганные из дерева, состояли из соседей и ротозеев. На пояснительной табличке под композицией значилось: «Аллегорическое изображение Папалексиева из бронзы в трамвае номер один в близком ему окружении ротозеев, выполненных из дерева». Внимательно разглядывая своих знакомых и узнавая в них начальство, сослуживцев и ротозеев-соседей, пораженный Папалексиев не опознал среди них директора рекламных программ телевидения г-на Гладилова, у которого Авдотья Каталова работала секретаршей. Озираясь по сторонам и напрягая зрение, Тиллим обнаружил живого директора за поливкой ухоженного газона, разбитого у подножия памятника. Обратившись к боссу, Тиллим спросил таким тоном, словно он сам был начальственным лицом высокого ранга:

— Эй! Ты что тут делаешь?

Директор, сжимая шланг в дрожащих от волнения руках, услужливо подскочил к Папалексиеву и, пожирая его лакейским взглядом, отрапортовал гвардейской скороговоркой:

— Я являюсь хранителем памятника и всей архитектурной композиции, в настоящее время исполняю обязанности поливальщика цветов и отвечаю за подсветку. Смею заметить — это очень ответственная и кропотливая работа!

Найдя директора человеком вполне воспитанным и соответствующим занимаемой им ответственной должности, Папалексиев смягчился и спросил уже в дружелюбном тоне:

— Милейший, чей же это памятник?

— Этот монумент воздвигнут в честь великого и всеми уважаемого Тиллима Папалексиева, автором монумента он сам и является. Позвольте небольшой искусствоведческий экскурс. Композиция состоит из трех основных частей, доминантой же является сама фигура Папалексиева в трамвае, затем следует рассматривать окружающие ее экспонаты, деревянные аксессуары и, наконец, скульптуры несравненной Авдотьи Каталовой, исполненные в технике гальванопластики и покрытые сусальным золотом, располагающиеся в доме-музее, из окна которого она с восхищением созерцает пластическую композицию с Папалексиевым в трамвае.

Во сне не было предела папалексиевскому счастью, но сон, как водится, перебился, а затем Тиллим и вовсе проснулся от мысли, что Авдотья сегодня выходит замуж. Замуж же она выходила за собственного начальника, представшего во сне экскурсоводом-поливальщиком. Для Папалексиева это событие было кульминационным моментом жизненной трагедии. Его возлюбленная, предав бескорыстную дружбу замечательного человека с уникальными именем и фамилией, оставив его, самого героического мужчину, изменила гуманным принципам, попрала все общечеловеческие ценности и отдавала свою руку, сердце и все остальное телевизионному боссу, этому бессовестному цинику, хищнику от рекламы, этому г-ну Гладилову! Счастливый жених был кругленький, опухший от переедания и прочих владевших им нездоровых страстей и страстишек человечек, а выражаясь определеннее, просто неприятный — да что там! — отвратительный тип. Во-первых, потому, что у него, как у преуспевающего дельца, всегда были деньги, и большие, и распоряжался он ими публично и вызывающе, раскидывая направо и налево, что Папалексиеву, в материальном плане человеку скромному и в быту неприхотливому, определенно не нравилось. Он не мог понять, откуда можно взять сразу столько денег, и был уверен, что г-н Гладилов где-то прячет станок, на котором печатает купюры. А как любил рекламный директор разворачивать запечатанные пачки банкнот веером, демонстрируя свою материальную мощь в обществе хорошеньких женщин! Тиллима это просто бесило, так как он считал подобную манеру обольщения бедных дам бесчестной. Во-вторых, г-н Гладилов, злоупотребляя своим начальственным положением, постоянно придирался к Папалексиеву, бранил за сущие пустяки и не упускал ни одного удобного случая обвинить его в безделье. А работа у Тиллима была творческая: он являлся ассистентом осветителя, что давало ему право выкуривать пачку сигарет в день, обсуждать телевизионные и все прочие новости за столиком в кофейне телецентра, а в перерывах между всеми этими важными занятиями устанавливать свет в студии на какого-нибудь новоявленного корреспондента-выскочку, рвущегося к карьере звезды и уже от одного только желания быть ею смотревшего на всех свысока, с презрением, будто он, вчерашний выпускник журфака, а то и вовсе неуч, уже стал светилом на телевизионном небосклоне. Каждая новая физиономия, мнившая, что уже преобразилась в лицо с необщим выраженьем, вызывала у Тиллима лишь сострадание: он-то знал, куда уходят такие напыщенные типы. «А настоящие звезды, они вообще-то скромные…» — повторял Тиллим про себя. Он вообще любил рассуждать наедине с собой, иногда допуская к этим философствованиям преданного Фильку, который заинтересованно внимал доводам хозяина и, главное, не имел дурной привычки перебивать.

Начальника же рекламной службы ничто так не занимало, как гороскопы. Вот в чем он был подлинный профессионал и непревзойденный дока. Предсказания астрологов составляли внушительную стопку на подоконнике в его кабинете. Г-н Гладилов собирал их повсюду, вырезал из обрывков газет и аккуратно вкладывал в папочки под знаком, коллекционировал дешевые брошюрки с подробными описаниями длины и формы носов, иных конечностей, разреза глаз и качества волосяного покрова. Он предполагал со временем собрать материал для создания галоскопической энциклопедии и явиться человечеству в качестве знатока типов и характеров, с первого взгляда способного распознать настроения и помыслы народа. Невзирая на свое, казалось бы, серьезное положение, всякое знакомство он начинал с неизменного: «А кто вы по гороскопу?» Тиллима это очень забавляло, и в отсутствие директора он развлекал сотрудников тем, что, передразнивая и гнусавя, как это обычно делал г-н Гладилов, склонив голову набок и приторно улыбаясь, спрашивал: «А кто вы по гороскопу?» Обрывки фраз, некогда оброненные г-ном Гладиловым, тонули во всеобщем хохоте, переходившем в хоровой визг, топанье и хлопанье в ладоши. Да, пародия на директора Тиллиму удавалась идеально, и может быть, именно поэтому тот терпеть не мог ассистента осветителя. Ассистент же не уставал возмущаться: «Ну кто такой, в конце концов, этот Гладилов? Носится всюду со своими гороскопами и делает вид, что занят чем-то необычайно важным!» Кстати, состав своего коллектива г-н Гладилов тоже подбирал исключительно в соответствии с зодиаком. Можно себе представить, какая веселенькая компания получилась! Правда, Папалексиев попал сюда случайно и являл собой своего рода архаизм, сохранившийся здесь в качестве наследства от прежнего начальника, поэтому жизнь его при новом руководстве была ужасна; кроме того, зодиакальные данные Тиллима не соответствовали канонам, установленным астрологическим прогнозистом г-ном Гладиловым. Зато полной противоположностью Тиллиму была его возлюбленная Авдотья Каталова. Она по всем статьям подходила начальнику и потому являлась секретаршей — лицом, снискавшим его особое доверие, посвященным во многие махинации рекламного босса. Тиллим вообще подозревал, что Авдотья состояла «в доле», но это не охлаждало в нем возвышенных чувств. Напротив, он надеялся бескорыстным служением явить любимой идеал подлинной человечности.

Тиллим с досадой вспомнил историю с конфетами. Вчера во время обеденного перерыва на глазах у всех сотрудников он продемонстрировал свою сердечную симпатию и рыцарский склад своей широкой души. Никто из окружающих не догадывался, скольких сил стоило ему сделать этот шаг… Вначале Тиллим встал из-за стола в надежде, что его действий никто не заметит, но, уловив косой взгляд из-за соседней стойки, опустился на стул. Отсидев на своем месте целых пять минут и вконец истомившись, он решительно направился к Авдотье. Дрожащими потными руками неловко протянул ей пеструю коробку ассорти в целлофане как подарок к завтрашней свадьбе и поспешно вернулся назад! Реакция присутствовавших при этом телевизионщиков была бурной. «Да-а-а-а, как они смеялись над моим горем, над возвышенным душевным порывом! Как они всей толпой, будто по команде, топтали мое бедное сердце, мое чувствительное самолюбие, мою гордость… Они ведь не знали, какая гордая у меня гордость… А я им столько добра сделал. Всем, каждому, никогда не отказывал. Любил их всех и просто делал добрые дела. Бывало, чуть что, так сразу: „Папалексиев, помоги… Замени меня там… Сделай то… Съезди туда… Организуй это…“ И ведь соглашался, всегда честно исполнял все просьбы и поручения. А проси-ли-то порой такое, что и в голову человеку нормальному не придет. Я делал и не задумывался… Эх, ничтожные же людишки!» — размышлял Тиллим.

У него не было личной жизни. То есть, конечно, была, но только в качестве плода его богатого воображения, производившего грезы и фантазии подобно тому, как западная киноиндустрия штампует одну за другой многосерийные мыльные оперы. Бедный Тиллим плелся по жизни один-одинешенек, его патологическое одиночество разделял лишь рыжий кот Филька. К Фильке Тиллим спешил поздними вечерами после работы и выполненных поручений, для него покупал в магазине вкусную колбасу, хотя сам мог бы спокойно питаться в телевизионной столовке, но мысль о том, что близкое живое существо с нетерпением ждет хозяина, облизываясь в предвкушении розового кружочка «Останкинской», согревала Папалексиева и убеждала, что дружба с Филькой дорога ему. Коты ведь не умеют браниться и отдавать нелепые распоряжения…

Но самая приятная, самая желанная дружба, которой Тиллим был предан от головы до пят и которая оставила неизгладимый след в его существе, связывала его с Авдотьей. Она была бесспорной властительницей его дум и волнений, он подчинялся ей безропотно и с благоговением исполнял каждое ее поручение. Слепо обожая госпожу, он считал своими ее проблемы и устремлялся на решение их со всем пылом и старанием, на какие только был способен. В рабство Авдотье Тиллим отдался безоглядно, с великой радостью, а она, неблагодарная, вверяла теперь свою жизнь этому г-ну Гладилову, злейшему врагу Папалексиева! Ему было обидно и стыдно. В нем говорило чувство обманутого ребенка, которому обещали конфетку, если он расскажет стишок, что он и сделал со всем усердием и доверчивостью, и вдруг конфетку отдают другому мальчику, который все это время молча сидел в стороне с таким видом, будто для него есть вещи поважнее сладкого. Ну разве это справедливо? А стыдно было потому, что его, выдающегося мыслителя и непревзойденного мечтателя, тайного прозорливца, вдруг оставили в дураках. Да и сам он хорош: позволил какому-то приторному типу увести у себя из-под носа даму сердца! Жалкий холерик!

«Вот бы за все мои добрые дела потребовать с должников денег! Да наличными! Да сполна! Именно, только налом с них брать. Должно же когда-то быть воздаяние за мою безотказность и плата за оскорбленное самолюбие! Тогда посмотрел бы я, как бы они посмеялись. Да за все свои добрые дела я бы стал миллионером!» — так грезил отчаявшийся Тиллим на бегу. На протяжении всей его благотворительной деятельности Тиллиму часто приходила мысль поставить обслуживание сотрудников на коммерческую основу. Авдотья, конечно же, составляла бы исключение, правда, при одном обязательном условии: в обмен на папалексиевскую щедрость она должна была стать его супругой. Но то ли по забывчивости, то ли по доброте природной, а скорее из малодушия привести разработанный план в действие он не решался.

«Может, мои добрые дела зачтутся где-нибудь там, на небе? Ведь есть же там кто-то всевидящий и всеслышащий? — И Папалексиев с надеждой устремлял взгляд то к хмурым тучам, то в чистую синеву, но ответа оттуда еще ни разу не последовало. — Неплохо было бы получить благодарность от кого-нибудь за мою доброту! Если бы такое было возможно, то, наверное, все люди по отношению друг к другу совершали бы одни добрые поступки, только этим и занимались бы с утра до вечера. Все были бы друг другу благодарны и любили бы своих благодетелей изо всех сил. Ну конечно, вознаграждение не давалось бы кому попало и, естественно, не тем, кому уже угодили, а лишь тому, кто сам творит добро другим, отдает свои силы и время воплощению чужих идей. Это ведь добровольная жертва! Раздача своего „я“! Можно сказать, часть твоего существа посвящается другому существу, ближнему твоему. Получается словно перекачка крови у доноров… Действительно, если донор за какую-то жидкость, которую организм знай себе вырабатывает, получает веские доказательства своей благородной деятельности, то почему бы добродетельствующим лицам не быть отблагодаренными какими-нибудь сверхъестественными силами? Ведь стараешься, напрягаешься, изнемогаешь в корчах и судорогах, проливая слезы и поты, а тебе за это ни тютельки… Гнусно! Несправедливость на каждом шагу, так и жди, что кто-нибудь что-нибудь вздумает поручить и проедется на халяву на твоей привычной, как у ишака, шее. Идешь, бывало, на службу, думаешь: „У Курковой сегодня муж в командировку уезжает, значит, пошлет в магазин, а сама — рысью в парикмахерскую, чтобы хахалю своему предстать в новом облике (будто парикмахер способен исправить то, что дано от рождения), а мужу потом, небось, расскажет, что к его приезду готовилась… У Правдюка жена в больнице, значит, опять за ребенком в садик бежать мне… А кому же еще? Кто лучший друг всех детей, Мойдодыр и Дед Мороз в одном лице? Правильно! Тиллим Папалексиев, Мэри Поппинс наш… Теща-то у Правдюка на даче и зимой и летом, живет там безвыездно на лоне природы… Интересно, а дача-то большая? А Нечаева, небось, опять в театр намылилась? Того и гляди, пошлет домой за сменными туфлями. Не работа, а ад кромешный, и никакой благодарности… Бюро добрых услуг за красивые глаза. Нормальненько! Ну хоть бы замолвить за меня словечко где, или записочку так как-нибудь осторожно подсунуть всемогущему должностному лицу… Нет, все сам, все сам. Вот если бы за всю мою доброту, терпение и честность кристальную да по их беззаботному бюджету ударить, этак шарахнуть изо всех сил… А поди-ка, дай поручение Тиллиму Папалексиеву. Нет, брат, вперед благодарность готовь, да чтобы звенела, шуршала и, желательно, зеленела“. Тогда-то и задумаешься: „А давать ли задание или подождать до зарплаты?“ Или вот, к примеру: кто-то там, положим, ангел-секретарь, этакий небесный чиновник, видя с высоты своего божественного полета все достоинства твоей несгибаемой души, обиженной неблагодарностью ближнего, который чужую доброту не ценит, но привык ею пользоваться, взял бы этот справедливый ангел да уведомил верховную власть о несправедливости на планете Земля, в жестоком городе Санкт-Петербурге. А уж главенствующий над ним, ну вот как г-н Гладилов над нами, только добрый и мудрый, издал бы распоряжение или даже лучше в законодательном порядке приказал бы облагодетельствовать бескорыстнейшего помощника рода людского — то есть меня, конечно, — прилично вознаградить за счет всех моих должников. Только в какой-нибудь этакой ненавязчивой форме… словно как бархатная революция, как по щучьему велению. Тихо и наверняка. Так, чтобы и позубоскалить никто бы не успел, а глядишь, все сбережения перекочевали бы на наш счет, будто всегда там и лежали. Как-нибудь так, ненавязчиво… И я добрей бы стал, и им наверху, белокрылым, хорошо, потому как справедливость наводят: каждому по труду, так сказать: а вот должники-то наши призадумались бы, стоит ли опять Папалексиева поручениями загружать. Но бедных я бы за так обслуживал, бесплатно, а в небесной канцелярии на меня бы дело завели и там учитывали бы степень моего благородства, а после выплатили бы премию, чтобы и мне приятно, и им не накладно. Уступаю я, скажем, место бабушке в трамвае, выхожу на остановке и тут же тысячу нахожу. Лежат себе просто так на асфальте и ничьи. Просто лежат и меня дожидаются. Или подарил бы кто-нибудь денег нищему, а ему за это еще больше привалило. Вот жизнь бы началась! Все бы стремились делать добро друг другу, а я как открыватель нового закона жизни стал бы миллионером… Да сколько можно — все о деньгах да о деньгах. Это, конечно, вещь не самая плохая, но есть ведь еще духовная жизнь. Человеку необходимо увлечение, чтобы душа радовалась и сердце билось веселей!» Ход мыслей Тиллима наконец обрел иное направление, это несколько взбодрило его и позволило прибавить скорость.

III

Увлечений у Папалексиева было немало, но более всего он отдавался телепатии. Будучи загружен до известного предела и поглощен перипетиями сложной общественной жизни, он урывками, по ночам и еще в какие-то невероятные мгновения, выкроенные из катастрофически коротких двадцати четырех часов, со страстью читал в газетах и научных журналах о способности угадывать чужие мысли, он даже умудрялся посещать семинары по проблемам телепатической связи. Это была вполне демократичная, вполне доступная стезя, ведь телепатом может стать каждый — независимо от роста и возраста, красоты, веса, социального или семейного положения и т. п. Телепатия виделась Папалексиеву той сферой народной деятельности, в которой человеку с выдающимися способностями есть где развернуться, а фантазии на этот счет, разумеется, его одолевали бурные. И если бы замыслам Тиллима суждено было воплотиться, то он сумел бы использовать возможности телепатии в гуманных целях, направить человечество на путь истинный и предостеречь от неверных поступков и соблазнов. А главное, прочитав мысли Каталовой, насквозь пропитанные женским коварством, он не оказался бы таким простаком и не было бы у него сейчас такого горя. «Я не дружил бы с ней тогда так искренне и доверчиво. И вообще, я распознал бы всех своих недоброжелателей и никогда бы не сделал им ничего доброго!» — заключил наконец Тиллим, но подобный вывод едва ли мог его утешить. Успокаивало другое: то, что он бежал уже по знакомой тропинке вокруг Петропавловки.

Сам бег доставлял Папалексиеву массу удовольствия, но вокруг Петропавловской крепости он особенно любил бегать. Это место воздействовало на него магически. Он озирался по сторонам, созерцая спокойную водную гладь, роскошную панораму набережной, ажурные конструкции мостов, античный храм Биржи в обрамлении маяков и поодаль солнечный купол Исаакия, плывущий в глади небесной. Небо же, отражаясь в Неве, сливалось с миром земным, рождая какое-то фантастическое пространство высшей реальности, в котором господствовал золотой луч Петропавловского шпиля. К счастью, недостаток образования лишал Папалексиева возможности объяснить это явление научно, разложить по полочкам, выявить оптические эффекты в атмосфере, определив скучнейшие физические составляющие, понять технические приемы и идеологические соображения великих архитекторов, некогда воздвигнувших этот шедевр градостроения, а чувства прекрасного, дарованного Тиллиму при рождении, было достаточно для того, чтобы всякий раз испытывать неописуемый восторг при виде этой картины. Вот и теперь он начинал постепенно приходить в себя! Дух его оживал. Папалексиеву казалось, что под ногами не пыльная тропинка, истоптанная тысячами ног спортсменов-любителей и подобных ему одиноких романтиков, а заветная дорога мечты, ведущая к еще неясным, но ослепительным высотам.

На этой таинственной тропе его ждала встреча с завсегдатаем Заячьего острова — странным молодым человеком по имени Бяня, странным для любого другого города, но только не для Петербурга. Этот самый Бяня являл собой как раз очень распространенный на невских берегах тип обывателя: он был грузчиком среди интеллектуалов и интеллектуалом среди грузчиков. Этакий Сатин наших дней, безнадежно опустившийся в бытовом плане, но знающий радость печатного слова и сохранивший тягу к философии. Своего рода Диоген современности. Главной страстью Бяни была изящная словесность. В этой области он слыл большим знатоком, причем отдавал предпочтение не поверхностной беллетристике или бульварному чтиву, а мировой классике. Он готов был часами говорить о любимых жанрах и только что прочитанных произведениях, взявших его за живое. А так как Бяня был не дурак выпить, как подавляющее большинство мудрецов его уровня, и не упускал повода подраться, отстаивая любезную его сердцу истину, то частенько забывал о том, какую историю из своего книгочейского бытия рассказывал накануне. Папалексиев же, неискушенный в вопросах литературы да, честно говоря, не отличавшийся глубокими познаниями и в любой другой области, был чрезвычайно восприимчив ко всему новому, неведомому и впитывал как губка всякую подворачивавшуюся под руку информацию, запоминая ее раз и навсегда. Поэтому, когда Бяня в очередной раз повторял уже рассказанное, Тиллим с умным видом, участливо и внимательно выслушивал часть повествования, а в самый неожиданный момент подхватывал историю и самостоятельно развивал услышанную давеча тему. Доверчивый Бяня немел, столбенел и, затаив дыхание, принимался слушать откровения о его, Бяниной, жизни и любимых авторах, а затем искренне восхищался Тиллимовой осведомленностью и тем, насколько близки их литературные пристрастия и оценки. Тиллим же, забавляясь от души и продолжая свое лицедейство, вещал таинственным шепотом, в особо доверительном тоне: «Поверь, иногда бывают такие моменты, когда становишься телепатом!» Пораженный таким фактом Бяня, пытавшийся в эти мгновения проникнуть в тайники титанического интеллекта своего знакомого, с великомученическим выражением лица расспрашивал Тиллима: «А что как телепату тебе известно о нас еще?» Но как раз в этот момент дар угадывать чужие мысли покидал Папалексиева, и Бяне оставалось только ждать, когда наступит время очередного телепатического сеанса.

На сей раз Бяня преградил дорогу Папалексиеву где-то возле Трубецкого бастиона. Тиллим был поражен огромным лиловым синячищем, красовавшимся под левым глазом философа-босяка. Было ясно, что он опять повздорил с соседкой, здоровенной теткой из тех, что носятся по улице со множеством сумок и авосек, набитых продуктами, взятыми с бою в продовольственных очередях. Попадись ей такой Бяня у прилавка в качестве конкурента в борьбе за обладание мороженым минтаем, не собрать бы ему костей. С ленивым любопытством Тиллим спросил:

— А что на этот раз не поделили?

— Спор наш возник на литературной почве. Представляешь, она читает Ерофеева! Понимаешь, Е-ро-фе-е-ва!!! Кто этой дуре его подсунул? Ну а я-то ведь сейчас читаю…

Тут Папалексиев, перебив Бяню, произнес:

— Аппулея.

— Действительно, Апулея… А ты откуда знаешь? — как всегда, удивился Бяня.

Папалексиев включил свою «телепатическую связь» и стал растолковывать очумелому Бяне, по какой причине «Аппулей» лучше Ерофеева. Доводы сыпались как из рога изобилия:

— Аппулей! Греческий мир на закате античности. Утехи Афродиты, волшебные метаморфозы, религия Изиды… Женщины в туниках, мужчины в хитонах, эротические мистерии в беломраморных храмах… Ослепительная белизна одежд на фоне смуглой кожи — какая строгая красота! Поистине классический пример сочетания в художественном произведении принципов фривольности и наставительности. Мудрая книга! Во все времена светлые умы зачитывались Аппулеем. Пушкин в юности даже предпочитал Аппулея Цицерону. Это что-нибудь да значит! И разве можно жемчужину древней словесности, за тысячу лет не утратившую своего значения, сравнивать с ерофеевской пошлятиной? Какой дурной тон! Несчастный безумец под воздействием алкоголя написал опус о нравственном падении нашего современника, нашпигованный обсценной лексикой, куражась, назвал его поэмой, и еще находятся ценители, которые смеют ставить эти писания выше античной классики. Ерофеев занимает пьедестал Аппулея! Не снится ли мне это?

С последними словами Тиллим протянул руки к Бяне, являя всем своим видом отчаянный вопрос. Он настолько вжился в роль литературного критика, что сам не заметил, как завершил свою эмоциональную речь. В этой роли он себе нравился, и вообще «телепатирование» доставляло ему подлинное наслаждение. Тиллим с удивлением замечал, что не просто пересказывает по памяти услышанное некогда от Бяни, но, импровизируя, выдает новые факты, использует ученые термины, не известные прежде ни его знакомому, ни ему самому. То ли их подсказывало богатое воображение Тиллима, то ли его устами глаголела сама истина. Это выглядело тем более удивительно, если учесть, что Папалексиеву не было известно значение слова «Апулей», точнее, он не знал, имя ли это автора или название книги. Он запомнил непонятное слово, потому что оно ему очень понравилось, показалось приятным на слух, величественным и загадочным, и, если бы Тиллима попросили написать его, он непременно допустил бы орфографическую ошибку. Бяня же обо всех этих папалексиевских секретах не догадывался; он лишь выслушал приятеля с нескрываемым восхищением и в который раз убедился, что судьба свела его с человеком неординарным. Пытаясь воспользоваться даром провидения, Бяня поспешил обратиться к Тиллиму со скромной просьбой:

— Послушай, Папалексиев, как физкультурник физкультурнику, узнай, пожалуйста, по своей телепатической связи, что замышляет против меня невежественная соседка Клавка. Она извела меня своими происками и подвохами… Я бы ей вот так! Вот как бы! Так, так, ух, стерва! Так ей, так за мои страдания!

Бяня настолько увлекся воображаемым поединком с ненавистной фурией, так размахался руками и ногами, пытаясь имитировать приемы знакомых ему понаслышке восточных единоборств, что Тиллиму пришлось отскочить в сторону от новоявленного ученика Шао-Линя. Однако тот уже овладел своими чувствами, но, забыв о просьбе и целиком находясь под впечатлением собственной удали, мог только поинтересоваться, переводя дух:

— Ну, как у меня получается?

«Безнадежно…» — подумал Папалексиев.

— Обалденно! — произнес он вслух и посмотрел на собеседника.

Его ужасный синяк, как ни странно, действовал на Тиллима успокаивающе, вызывая мысли следующего рода: «Не такое уж и плохое утро для меня, оказывается, бывает хуже». Продолжая разглядывать Бяню, он с трудом сдерживался, чтобы не сказать: «Если бы тебе больше били морду, я бы чаще тебя тут видел». Бяня страдал от бешеного темперамента и непрерывно выплескивавшихся эмоций. Он занимался физическими упражнениями, чтобы успокоить себя, но на деле выходило наоборот: во время таких тренировок он заряжался отчаянным авантюризмом, в нем просыпалась удивительная самоуверенность и жажда подвига. От физических перегрузок Бяня по две недели болел, не посещая Петропавловки, а потом все повторялось снова. Таков был его образ жизни. Сегодня Бяню, как всегда, распирало от самых невероятных идей, и он спешил поделиться ими с Тиллимом — единственным знакомым, который внимательно выслушивал бедолагу, а не посылал с ходу куда подальше.

— Ты знаешь, мне тут братан сказал недавно, будто есть такой доктор, который ноги вытягивает. Представляешь? Были у тебя ноги короткие, а станут дли-и-инные. Никто за тобой не угонится! Вот я и подумал, может, тебя это заинтересует? Если надо, могу узнать, что и как.

— Надо подумать… А дорого стоит? — спросил Папалексиев. Ему действительно захотелось вытянуть ноги — Авдотье нравились высокие мужчины, а Тиллим ростом не вышел, — однако он знал, что подобные желания обычно ему не по карману. Бяня же невозмутимо ответствовал:

— Я же сказал — узнаю. Нет проблем.

Тут Папалексиев засуетился: пора уже было домой. На обратном пути навязчивая идея не давала ему покоя: «Вытяну ноги, покорю Авдотью, и начнется новая жизнь!»

IV

Никто из писателей не знает, где и когда их настигнет вдохновение. Вернувшись домой, Тиллим вдруг ощутил непреодолимую жажду творчества, сел за стол, обмакнул перо в чернила и на одном дыхании сочинил свое произведение. Вот его полный авторский текст:

«Встретились как-то раз Беспредел, Безнадега и Безысход, притом Безнадега и Безысход с ослепительной страстью любили друг друга, но, как обычно бывает в таких случаях, Безнадега всецело принадлежала Беспределу. Безысход же был простым художником, рисовал разные разности, за что Безнадега, имея нежное изобилие души, со всеми вытекающими последствиями, как редкость редкостная его и любила. А как Безысход нечеловечески любил Безнадегу! Когда он ее видел, его разбивал душевный паралич, он становился инвалидом. А Беспредел, имея ортодоксально-летальное состояние души, был совершеннейший Беспредел… Он был на редкость хитрый и коварный, настоящий злодей, мерзавец, смутьян отъявленный, поглощавший огромное количество мяса.

В то время как Безысход тайно дружил с Безнадегой, и коварным не был, и не любил Беспредела, так же и Беспредел не любил нековарных.

Беспредел предупреждал Безнадегу: „Я изо всех сил пытаюсь съесть как можно больше мяса, а ты в это время нагло встречаешься с Безысходом. Не встречайся с ним, а то я и Безысхода съем без убытков! Безнадега, встречайся хоть с самим Гнусным или Горемыком, если не с кем встречаться, но не позорь мою ненасытную утробу. Безысход же — художник“. При встрече, разглавневшись, колченогий Беспредел стал шантажировать Безысхода: „Бытуют слухи, будто бы ты периодически порываешься с душераздирающими поползновениями покуситься на самое святое моей Безнадеги? Знай же: я ем много мяса, я и тебя съем, если слухи подтвердятся. Я ведь коварный, хитрый и кровожадный!“

И ослушались Безнадега с Безысходом Беспредела, и коварный Беспредел однажды, проходя мимо, как будто невзначай, напевая хорошую песенку „Ля-ля-ля!“, съел Безысхода, ибо обещал это сделать. И, прознав о том, Безнадега сказала, тяжело вздохнув: „Какой же Безысход!“ И был безысход, и не было Безысхода… И тогда отправилась Безнадега доживать счастливую и упоительную жизнь с Беспределом, встав на путь полного благополучия. Беспредел же приучил ее есть мясо, и с тех пор они ели мясо вместе.

Вот так вот. Жизнь — это не самое смешное в этой жизни.

ПОЯСНИТЕЛЬНЫЙ КОММЕНТАРИЙ К ТЕКСТУ РОМАНА

В своем гениальном произведении Тиллим Папалексиев излагает историю собственной нечеловеческой любви к несравненной Авдотье Каталовой. Последняя выступает в романе под именем Безнадеги. Прообразом коварного Беспредела является несимпатичный автору г-н Гладилов. Застенчивый автор предоставляет читателям возможность самим догадаться, кого из героев он написал с себя».

V

Совершив летописный подвиг, Тиллим вплотную приблизился к главному событию дня — злополучной свадьбе. Несмотря на то что она виделась ему самым скорбным событием в жизни, он, однако, решил посетить торжественную церемонию бракосочетания. При этом Тиллим сам не вполне понимал, чем в первую очередь вызвано такое решение: благородным порывом поздравить любимого человека со вступлением в законный брак или желанием осчастливить г-на Гладилова с его половиной, присутствуя на свадьбе в качестве немого укора. И то и другое не было чуждо Папалексиеву. Он давно замечал, что существо его как бы состоит из двух людей, один из которых самозабвенно обожает Авдотью, невзирая на ее холодность и безразличие, а другой питает нежные чувства к себе самому и гордое презрение к виновнице своего унижения, напоминая о высоком жизненном предназначении Тиллима Папалексиева.

Прежде чем направиться во Дворец бракосочетания, что непоколебимо расположился на Петровской набережной, Тиллиму нужно было съездить еще в одно место за цветами для новобрачной. К его услугам был метрополитен. Надо сказать, ему доставляло величайшее наслаждение ежедневное пользование эскалатором. Особенно на подъеме он ощущал себя вознесенным на недосягаемый для большинства уровень голливудской звезды: все едущие виделись ему маленькими и никчемными, жалкими букашками, а сам он возвышался над ними. Ему не приходило в голову, что те, кто стоит выше на этой движущейся лестнице, взирают на него с теми же чувствами, а те, кто сейчас копошится внизу у подножия эскалатора, через считаные секунды окажутся на его месте. Папалексиев не понимал, что все в мире относительно, но он и не нуждался в таком понимании. Зато ему были доступны многие тайны Санкт-Петербурга, которых не ведал сам Эйнштейн. Так, например, Тиллим знал, что у «Василеостровской» самые дешевые цветы в городе. На этот раз он не заметил, как доехал до нужной станции, вышел из вагона, ступил на эскалатор. Он был подавлен своим горем и думал лишь о близком прощании с любовью: «Я никогда не дарил ей роз. Куплю большой букет и при всех вручу. Пусть знает, как ей предан Тиллим Папалексиев, которого она оскорбила. Может даже, она одумается и в последний момент решит выйти замуж за меня!» На какое-то мгновение в его сердце затеплился огонек надежды, но Тиллима несло все выше и выше, и вот другой голос уже нашептывал ему: «Как она посмела отвергнуть меня, великого и всеми уважаемого Тиллима Папалексиева! А я еще был с ней так добр, и теперь, выходит, мое добро впустую. Да если и дарить ей розы, то черные — вот скандал-то будет!» И, глядя вниз, злой гений предался кровожадным мечтаниям: «Да чтобы она загремела отсюда!» Ему тотчас представилась Авдотья в инвалидной коляске, но это жуткое видение, как ни удивительно, тут же было по-своему истолковано любящей половиной: «Если она станет инвалидом, Гладилов, конечно же, ее бросит, а я ее и такую буду любить, стану на ручках носить, пеленать, кормить с ложечки…»

Выбравшись наконец на свет Божий, Тиллим бросился к торговым лоткам, где во всевозможных сосудах красовались дары Флоры, начиная от скорбных бессмертников и заканчивая экзотическими орхидеями, но он твердо решил купить розы. К счастью, черных ни у кого не оказалось, и Папалексиев выбрал роскошный букет алых красавиц с капельками росы на лепестках и толстыми колючими стеблями.

Разорившись на цветы, Тиллим помчался в загс. В голову ему пришла идея вместе с цветами преподнести Авдотье и рукопись романа, которую он, уходя из дома, машинально захватил с собой. Она будет читать это печальное повествование, и что-нибудь да шевельнется в ее душе. Тиллим чувствовал, что мысли о пережитых коллизиях любви к Авдотье одолевают его со все возрастающей силой. Да, их любовь он сам себе нафантазировал, как он и отметил в своем романе. Если Тиллим был Безысходом, то Авдотью он представлял Безнадегой, которая далеко таковой не являлась. Она не колеблясь устремлялась к маячившей где-то впереди цели и использовала для разрешения своих нескончаемых проблем Тиллима, о любви которого к собственной персоне ей было известно не понаслышке. Он, как наперсник всех ее затей, решал возникавшие перед Авдотьей вопросы служебного и личного характера блестяще и безукоризненно. Безнадежно опоздав на церемонию, Папалексиев скромно пристроился в хвосте внушительной толпы друзей и родственников. Поначалу он даже оставался незамеченным. В самый торжественный момент церемонии он чувствовал, как одна его половина исходит страданиями и печалью, другая же часть папалексиевского «я» мужественно утешает разбитое сердце, выдвигая неопровержимые истины и аргументы, суть которых сводилась к тому, что девица Авдотья не стоит сожалений, так как он принадлежит народу и его ожидает высокое предназначение. В общем, личность Папалексиева продолжала неуклонно раздваиваться. Наконец появились его недисциплинированные сослуживцы. Он догадался об этом, ибо всей своей сущностью ощутил чрезмерное внимание, обращенное к собственной персоне. Ему померещились тайные ухмылки и усмешки, противный шепоток за спиной. Снова вспомнились злополучные конфеты. Чтобы успокоить нервы, Тиллиму оставалось только отдаться во власть утешающей его половины. Она воскресила в памяти все те гнусные события из несостоявшегося романа с Авдотьей, где образ последней лишался обаяния и легкости, распространяемых всеми секретаршами. Одно из воспоминаний поведало Тиллиму о том дне, когда в Рождественский праздник он пригласил Авдотью в ресторан, куда она охотно согласилась отправиться, посетив предварительно выбранные дорогие магазины, где Папалексиев спустил накопленные за три года сбережения. «Литературное кафе», где «влюбленные», казалось, весело проводили время, приготовило чувствительному сердцу Папалексиева неожиданный поворот событий. Беззастенчиво протанцевав с первым попавшимся кавалером, дама хладнокровно оставила Папалексиева доедать остатки ужина, а сама в это время уединилась в объятиях осчастливленного танцора. Так, стоя в хвосте эскорта и упиваясь собственной невостребованностью, он барахтался в воспоминаниях неудачливого любовника. Недостаток роста препятствовал обзору и скрывал от Папалексиева новобрачную пару, но зато он слышал мягкий голос работника загса, раздававшийся в торжественной тишине, а сквозь толпу можно было разглядеть отдельные фрагменты пухленькой фигурки, облаченной в белое платьице. Сам наряд и дородная стать делали ее обладательницу похожей на добрую повариху, щедро откармливающую аппетитным варевом огромное семейство, или на херувимчика с румяными щечками, лукаво поглядывающего из-за белесых ресничек на окружающих и спустившегося сюда откуда-то сверху заключать браки «на небесах».

Когда раздался «Марш» Мендельсона и толпа расступилась, освобождая путь новоиспеченной чете, Папалексиев вновь увидел любимый образ, но сегодня это было зрелище, особенно поразившее его воображение и по впечатлению многократно превзошедшее прежние встречи. Перед ним в белом облаке кружев и шелка плыла Авдотья. Она прошла сквозь Папалексиева, причинив ему боль и не оставив никаких надежд. В это мгновение он почувствовал, что в нем с большим жаром заспорили непримиримые половины. Раздор и разъединение их ощущались тем сильней, чем горше сокрушалась от нереализованное™ в любви одна его часть и чем настойчивей другая пыталась ее образумить через чувства эгоистичные или обращенные к иным особам женского пола. «Она такая красивая, я так ее люблю», — говорила одна половина Тиллима, а другая, возмущаясь безнадежностью противоположной, пыталась направить эту любовную энергию в новое русло. Она стала предлагать Папалексиеву взглянуть на окружающих его женщин и весь страстный пыл отдать одной из них. Указывая на работника загса, утешающая половина искушала: «Чем тебе не невеста? Вглядись в нее внимательно… Ты же сойдешь с ума, если не изменишь своей жизни. Всю свою любовь подари ей!» Бедный ассистент осветителя совсем запутался в собственном «я»:

«Ах, как я тебя люблю, как люблю…» — твердил верный слуга Авдотьи Каталовой.

«И слышать о ней не желаю! Возьми любую из женщин, хотя бы вот эту», — перечил ему народный герой, указывая на розовощекого ангелочка. После совершения традиционного обряда друзья и родственники ринулись поздравлять виновников торжества, лишь Папалексиев стоял неподвижно, как вкопанный. Он медленно подошел к работнику загса, протянул ей букет и, представив на ее месте возлюбленную, произнес:

— С чувством глубокой любви… Знаете, вы только что так двигались, словно через меня прошли. Я вас сильно-сильно, крепко-крепко люблю. Давайте обниматься.

Женщина оторопела:

— Может, вы что-то перепутали?

— Нет, я вас очень-очень люблю, — говорил Папалексиев, закрыв глаза и воображая, что перед ним Авдотья, — я вас так люблю, давайте обниматься.

Видно было, что женщине это слышать приятно, но все же чувствует она себя неловко.

— Вы знаете, мне такого никто никогда не говорил и не дарил цветов, — внезапно соткровенничала она и, попытавшись возвратить букет, неуверенно произнесла: — Может быть, все-таки…

— Вот это все — искренне, от всей души. Знаете, а меня зовут Тиллим, а вас как?

— Авдотья, — скромно, однако без замешательства проговорила она.

Папалексиев не смел ожидать такого совпадения, это взволновало его и без того неспокойное сердце. Он переспросил ее имя.

— Просто Авдотья, — повторила она.

— Так… Погодите, а вы не замужем? — оживился Папалексиев.

— А какое это имеет значение, если, как вы говорите, я только что через вас прошла? — отвечала вопросом на вопрос новая знакомая.

— Да, действительно… Даже если вы замужем и у вас есть дети, я женюсь на вас и усыновлю всех ваших детей.

— Вы знаете, это сильно. А может, не будем горячиться? Я же вас совсем не знаю, — недоверчиво сказала Авдотья, будто всерьез раздумывала, выходить ли ей замуж за этого чудака или нет.

— А если вы отвергнете меня, я буду долго за вами ухаживать и вызову на дуэль всех, кто… — наступал Тиллим.

— Вы еще и шутник? — поинтересовалась женщина, не в силах сдержать улыбку.

— Да я и сам не знал, что я шутник, — признался Папалексиев.

Пылкий молодой человек произвел на Авдотью неизгладимое впечатление. Папалексиев же был глубоко убежден, что всем женщинам очень нравится, когда их приглашают пообщаться в ресторан, и предложил сходить туда Авдотье для продолжения знакомства, на что она охотно согласилась. Встреча была назначена на завтра, в семь часов вечера у метро «Площадь Восстания».

Надо отдать должное внутреннему состоянию Папалексиева: на бескрайних просторах его загадочной души пышным цветом расцветал Беспредел. Когда его влюбленная часть от перенесенных ею потрясений была не в состоянии присутствовать на торжествах и в совсем подобающем Безнадеге настроении предавалась своему отчаянию, другая часть, обожающая его самого, именовавшаяся Безысходом, негодовала по поводу знакомства с работником загса и предвкушала те неудобства, что сулило новое знакомство, сетуя на себя из-за предложенного Тиллиму выхода из любовной драмы. Но зарождалась уже третья сила, она подавляла все остальные душевные порывы, которыми так щедра была душа Тиллима. Беспредел рвался к своей цели, невзирая на все препятствия, что чинил ему Безысход, волоча за собой Безнадегу. Мысли Тиллима хаотично путались и перемещались то на себя, то на одну, то на другую Авдотью, принимая различный образ. То это был Беспредел, то Безнадега, то Безысход. Растроение личности вело его неисповедимыми путями и довело до того, что, отказавшись участвовать в свадебных торжествах, совершенно разбитый, он добрел до дому.

VI

После пережитых накануне ощущений и бессонно проведенной ночи Папалексиев пребывал в прострации и не желал видеть никого. Встал он очень поздно, поэтому двор удивленно ожил только во второй половине дня. Он не хотел идти в ресторан и забыл поначалу о своем обещании женщине из Дворца бракосочетания. Его даже посетила мысль о самоубийстве. Он стал представлять, как горько и печально придется Авдотье Гладиловой переживать утрату верного друга, как она в конце концов поймет, что единственный человек, беспокоившийся о ней, был он — Тиллим Папалексиев. Неоднократно порываясь собраться с мыслями в связи со сборами в ресторан, Тиллим чувствовал, как силы то оставляют его, то появляются вновь. Но тут мелькнула идея хотя бы развеяться или отвлечься от давившей на него со всех сторон мрачной действительности. Это соображение оказалось решающим. Он сделал последний рывок и, повязав красный галстук, направил стопы свои навстречу Авдотье II. Необычное совпадение столь редко встречающегося имени еще сильнее подогрело пробудившееся в нем желание отправиться на свидание. Посетившие Папалексиева сомнения явились причиной опоздания уже на целый час. Входя в вагон метро, он предполагал, что Авдотьи на месте уже не застанет, и теперь ехал лишь для очистки совести. Подойдя же к двери, он оказался нос к носу… с кем бы вы думали? С той, что заключает браки на небесах и кого он уже не чаял сегодня увидеть. Взгляды их встретились. Авдотья произнесла:

— Здравствуйте, я боялась, что вы меня не дождетесь. Вы не находите удивительным, что мы оба опоздали на целый час и оказались в одном вагоне?

Авдотья при всей величественности своей фигуры была на каблуках и в белом пиджаке, что делало Папалексиева на ее фоне почти незаметным. В руках она несла две огромные сумки, черную и синюю, на вид очень тяжелые. Ее внешний облик смущал Тиллима, но он преодолел возникшие ассоциации. Авдотья спросила:

— Куда пойдем?

— Знаете, есть ресторан «Сюрприз» на Старо-Невском, я там ни разу не бывал. Может, туда?

Женщина утвердительно кивнула головой, и они молча, целенаправленно побрели туда, причем Папалексиев шел впереди, а за ним, еле поспевая, расталкивая пешеходов сумками, тащилась Авдотья.

В ресторане «Сюрприз» Папалексиев потребовал лучший столик. Расположившись поудобнее, он открыл меню и долго, мучительно изучал его, а Авдотья, не в силах расстаться со своими сумками, поставила их на свободные места за четырехместным столиком и приземлилась рядом.

— Вот так сюрприз… По-моему, здесь слишком дорого, — произнес Тиллим, изучив меню. — Здесь, на Невском, есть кафе «01», мне кажется, там гораздо дешевле. Сейчас возьмем такси и поедем туда.

На улице Папалексиев через несколько шагов предложил:

— Это здесь недалеко. Давай поедем на троллейбусе?

— Давай, — сразу согласилась его спутница, в глазах которой при этом читалось разочарование, хотя на лице она пыталась изобразить улыбку.

Прождав безрезультатно троллейбуса, Тиллим, внутри которого все кипело от досады, решил совершить паломничество пешком. Авдотья покорно следовала за ним, а он, набирая скорость, как бы извиняясь, бормотал:

— Ничего. Это здесь недалеко, за Аничковым мостом.

На самом деле Папалексиев понимал, что принятое им решение весьма опрометчиво: прежде чем попасть в кафе «01», скромно разместившееся на тихой Караванной улице, предстояло пройти добрую часть Невского, полную всевозможных соблазнов, с которыми трудно совладать женщине. Чего стоит, к примеру, миновать мороженицу «Baskin & К. Robbins», не попробовав пломбир, или салон «Ives Rocher», не сделав ни одной покупки! А не заглянуть ни в один из магазинов модной одежды? Это казалось Папалексиеву жестоким по отношению к новой знакомой, но, увы, шиковать было не на что. Знал бы Тиллим ее характер и жизненные принципы, он так не расстраивался бы, но теперь он был готов крушить неприступные шикарные витрины, и только отсутствие у него Бяниной страсти к скандалам мешало выплеснуться наружу разрушительной энергии, накопившейся в униженном существе Тиллима, к тому же распоясавшийся Беспредел упрямо рвался вперед, не желая размениваться по мелочам. Ему, естественно, хотелось чего-то из ряда вон выходящего, запредельного, но, чтобы это желание обрело какие-то реальные очертания, прожорливому Беспределу необходимо было подкрепиться. На этот раз с ним был солидарен даже Безысход, все еще обиженный на Авдотью I и недовольный знакомством с Авдотьей II. Он твердо решил поискать сегодня вечером истину в вине. Папалексиев прочитал о таком способе поиска истины у одного поэта, книжку которого ему подсунул интеллигентный сосед Лева, и давно собирался его испробовать. Скромная Безнадега, в свою очередь, была так измотана переживаниями, что ей пришлось молча согласиться с мнением большинства. Таким образом, Тиллим Папалексиев следовал в направлении кафе «01», увлекая за собой безропотную спутницу, с целью, которую можно сформулировать в двух словах — выпить и закусить.

Он наконец сообразил, что отвлечься от дорогостоящих соблазнов можно, только переключив внимание с пестрых фасадов на проезжую часть. Тиллим шел величественно, широко шагая и размахивая одной рукой, при этом вид у него был весьма серьезный, если не сказать мрачный. Напряжение мышц лица свидетельствовало о тяжелых размышлениях. Он думал об автомобилистах, которые сновали там и сям в своих автомобилях и ограничивали движение пешеходов. Современные транспортные средства напоминали Папалексиеву улиток, хотя улитки казались ему мудрее любителей быстрой езды, потому что несуетливы. «Когда лихачам будет так же тоскливо и обидно, как мне сейчас, они не умчатся от этого мрака ни на каком „мерсе“, — рассуждал Папалексиев. — В каждой избушке свои погремушки, и в этом смысле все равно, тащишь ты ее на горбу или она сама тебя везет». Подобное убеждение, однако, не мешало Тиллиму считать, что судьба распорядилась несправедливо, предоставив ему жребий пешехода. Не нарушая правил уличного движения, он переходил через набережную реки Фонтанки, погруженный в самую глубину своей души, но его и без того сумрачное спокойствие возмутил красный автомобиль. Сигналя и шурша покрышками, он нагло проплыл перед самым носом Папалексиева материализовавшимся призраком роскошной жизни, окутанный облаком бензиновых паров. В этот момент взгляд Тиллима выхватил из окружающего пейзажа бронзовую фигуру юноши, в титаническом порыве укрощающего своенравного скакуна. Тиллим успел сообразить, что механическое чудовище ему при всем желании осадить не удастся, но в его душе пробудилась беспредельная жажда самоубийства, и тогда он решительно вознамерился умереть за идею, бросившись под колеса автомобиля. Наказать негодяя! Наказать мерзавца! Наказать наглеца! Смутьяна отъявленного на-ка-зать! Теперь Папалексиев знал, против кого направить свой праведный гнев. Он начал живо представлять, как возмутится демократическая общественность, выставляя пикеты и собирая митинги в защиту невинно убиенного. В его воображении возникала траурная процессия общественности во главе с Авдотьей Каталовой, перегородившая весь Невский проспект и теснящая автомобилистов. Минутное замешательство Папалексиева нарушило робкое предложение Авдотьи. Этим предложением она буквально вытащила его с того света:

— Может быть, мы сходим в ресторан в другой раз?

— Нет. Я решил — пойдем! — с облегчением выпалил Папалексиев. Смешно было откладывать намеченное мероприятие, находясь в двух шагах от цели.

У входа в кафе Тиллим вдруг понял, что переступать порог подобного заведения, предвкушая сытный ужин и игривый разговор с дамой, куда приятнее, чем валяться под колесами автомобиля в луже крови. Он с благодарностью посмотрел на ту, которая только что спасла его от нелепой гибели. Ему захотелось немедленно сделать для нее что-нибудь доброе, и тут Тиллима словно осенило: «Сумки! Как же я сразу не догадался?»

— Давай я тебе помогу. Сумки, наверное, тяжелые?

— Да нет, спасибо. Я сама. Я уже привыкла.

— А зачем тебе такие большие сумки? Ты еще куда-то собралась сегодня?

— Да нет. Я всегда с ними хожу.

— А что там, если не секрет?

— Приданое, — невинно пошутила Авдотья.

— На самом деле? Приданое? — всерьез испугался Тиллим. Его нетрудно было сбить с толку.

— Все свое ношу с собой, — пояснила собеседница, мило улыбаясь.

На этот раз Тиллим понял, что она шутит, но ему почему-то стало жалко Авдотью. А ей очень хотелось поддержать беседу, и она рассказала, что как-то раз была в гостях на дне рождения, а там не оказалось свечей для торта, и среди всякой всячины в сумках обнаружились вожделенные свечи, что порадовало собравшихся и весьма украсило праздничный стол. С тех пор она убеждена в полезности этих сумок. Папалексиев решил, что Авдотья рассуждает трезво, и мысленно похвалил ее за хозяйственность.

В кафе Тиллим первым делом осведомился у официанта о ценах. Они были не намного ниже, чем в «Сюрпризе», но, решив, что отступать дальше некуда, он широким жестом заказал два фирменных блюда и бутылку водки.

— Вообще-то я не голодна, — поскромничала воспитанная Авдотья.

— Хорошо, — не растерялся Тиллим, а точнее, проснувшийся в нем Беспредел, — я съем и ваше блюдо.

После выпитой водки и закуски Папалексиева потянуло на разговор. Надо отметить, что упражнения для языка в непринужденной, расслабляющей обстановке действовали на него положительно. Он хотя и лукавил слегка, но от избытка уважения к собеседнику выговаривал свои сокровенные тайны, которые характеризовали его как существо крайне творческое.

— Я вообще-то читаю Аппулея и, можно сказать, нахожусь под впечатлением от этой книги. Знаете, так хочется чего-то возвышенного и душещипательного! — проговорил Тиллим, мечтательно глядя в пространство, чтобы показать Авдотье, будто он далек от этой кабацкой суеты и сейчас пребывает в области поэтических фантазий. — А вы чем занимаетесь?

— Я работаю в загсе. Сами понимаете, жалованье, конечно, не ахти, оклад зато стабильный. Женщина я честная, замужем еще не была, но ухаживали, конечно, вы же понимаете. — Ей захотелось удивить собеседника каким-нибудь неординарным случаем из собственной жизни. — А вот однажды я бежала на работу, ну там с сумками, как полагается, и, знаете, ко мне подбежал молодой человек одухотворенного вида и говорит: «Я поэт. Я выбрал вас из толпы. Вы какая-то особенная. В вас есть что-то вдохновляющее». И подарил мне свою книгу. Я чуть в обморок не упала, правда-правда, — залепетала она, улыбаясь, — могу даже книжку принести показать.

— Тихо! Погоди, — засуетился Папалексиев и, достав откуда-то ручку, стал что-то быстро писать на салфетке.

— Что значит «тихо», «погоди»? — удивилась барышня.

— У меня родилась гениальная идея. Это сюжет для моего очередного романа, — изображая вдохновение, взволнованно произнес Папалексиев. Он картинно приподнял голову, смежил веки и тыльной стороной приложил ко лбу ладонь.

— А вы писатель? Романист? — восхищенно прошептала Авдотья.

— Да-а-а, — протяжно вещал Папалексиев, порядком захмелевший и уже начинавший парить. — Я писатель известный. — Изобразив во взгляде некоторую таинственность с налетом богемного лоска, он доверительным тоном добавил: — В некоторых кругах.

— В кругах не бываю — времени, знаете ли, нет, работаю в загсе. Так вот скромненько и живу, — с наигранной простоватостью оправдывалась Авдотья, уловившая в папалексиевских словах элемент фарса. — По образованию я учитель словесности, могу помочь в работе, если считаете нужным.

Предложение Папалексиеву понравилось: с грамотностью у него не все было в порядке, да и в благодарном читателе он нуждался, для начала хотя бы в одном. Доедая вторую порцию, он обдумал обстоятельства и причины для повторного свидания. Желая вызвать еще больший восторг и поклонение знакомой, он щедро предложил:

— А хотите, я почитаю вам первый том своего нового романа? Мне кажется, вы способны его понять и оценить.

Выпив еще немного и рассмотрев Авдотью пьяными глазами, он все более проникался к ней симпатией. Она действительно была особенной.

— Ты знаешь, тебе надо было родиться в другое время, гораздо раньше, в восемнадцатом веке. Тебе нужно было носить открытые платья с… — Тиллим запнулся, мучительно вспоминая услышанное где-то иностранное слово, обозначавшее широкий подол.

— С кринолином, — подсказала Авдотья, которой было понятно, что алкоголь в больших дозах оказывает тормозящее воздействие на мозговые центры и даже писатель после бутылки водки может забыть знакомое слово.

— Да, да, вот именно… Подумать только, такая пышная женщина…

— Не пышная, а величественная, — строго поправила дама.

— Ты даже очень величественная и аппетитная!

— Да я и для нашего времени недурна, раз ты считаешь меня величественной и даже… аппетитной, — заключила Авдотья, хмыкнув в кулачок.

В Папалексиеве опять заговорил Беспредел, и, вспоминая свое былое расположение к Авдотье прежней, он стал твердить Авдотье нынешней:

— Перед такой женщиной, как ты, я просто пластилиновый. Можешь лепить из меня что угодно.

В завершение ужина, окончательно освоившись с ситуацией, распалившийся Тиллим высказал смелое предложение:

— Давайте поедем ко мне домой.

— Может быть, в другой раз. Сегодня уже поздно, — спокойно отвечала зарумянившаяся Авдотья.

Вспомнив о бардаке в комнате, Папалексиев решил сегодня не звать даму в гости, и они договорились встретиться на следующий день после работы, убежденные, что вечер проведен не зря.

VII

Прогуляв работу, чего он никогда себе прежде не позволял, целую ночь и следующий день Тиллим посвятил уборке своей комнаты. «Санкт-Петербургское телевидение не прервет вещания из-за отсутствия на службе ассистента осветителя, даже такого выдающегося, как я», — резонно рассудил Тиллим. Поскольку прежде женщин у него в гостях не бывало, он отнесся к этому мероприятию очень ответственно. Предстоящую уборку мало было назвать генеральной, ибо так обычно называют периодически повторяющееся приведение помещения в полный порядок, здесь же затевалось качественно иное: нужно было не только придать апартаментам божеский вид, но преобразить их внешний облик и заменить их внутреннее содержание так, чтобы гостья ощутила себя в обители муз, где известный прозаик предается вдохновенному сочинительству, забывая о суетном мире. Задача перед Папалексиевым стояла весьма сложная, ведь он жил в самой обыкновенной комнате самой обыкновенной коммунальной квартиры, да к тому же имел очень смутное представление о том, как выглядит жилище писателя, — среди его знакомых не было даже графоманов, кроме разве что Бяни, с которым он встречался только возле Петропавловки, да и тот был скорее читатель, чем писатель. Первым делом Тиллим задумался о перемещении крупных предметов, без которых никак было не обойтись. В его комнате, к примеру, красовался рояль музыканта Левы, некогда поставленный сюда на две недели, но невозмутимо простоявший здесь уже добрых два года. Поначалу Тиллим не мог решить, как же ему поступить: с одной стороны, он знал, что многие уважающие себя сочинители имеют обыкновение время от времени музицировать, чаще всего на фортепьяно, с другой стороны, инструмент занимал слишком много места и его вечно раскрытый исполинский зев грозил поглотить в себе оставшуюся часть жизненного пространства. Зрелище это так удручало впечатлительного Папалексиева, что он в итоге решил вернуть рояль хозяину. Взбудоражив безмятежный сон дома, под недовольные вздохи и стенания жильцов красавец «Becker» ценой неимоверных усилий, приложенных к его транспортировке двумя довольно субтильными молодыми мужчинами, перекочевал на прежнее место. После проделанной работы комната оказалась просто огромной, и теперь можно было производить другие перемещения.

Важнейшей деталью обстановки писательского кабинета являются, конечно же, шкафы с книгами. «Если тебя не окружают умные книги, сам начинаешь глупеть, а писателю быть глупым нельзя», — рассудил Папалексиев. В его комнате никаких книжных полок в помине не было, а читал он только то, что изредка подсовывали Бяня или Лева, поэтому за помощью опять пришлось обращаться к соседу-пианисту, благо у того была бессонница. После некоторого замешательства Лева согласился одолжить Тиллиму в качестве бутафории два шкафа и диван. С диваном-то вдвоем справились быстро, а вот со шкафами… Прежде чем перенести, их пришлось освободить от книг, которые Тиллим потом долго водворял обратно под строгим контролем хозяина. Левина библиотека состояла большей частью из многотомных академических собраний сочинений, всевозможных энциклопедий и, конечно же, нот…

— Тома ставь в порядке возрастания номеров, а не наоборот и не вразнобой, а то твоя дама сочтет, что ты безалаберный холерик. И запомни: порядок на полках рождает стройность мышления, — поучал Лева новоиспеченного романиста, молча внимавшего его советам.

Когда же Папалексиев не удержал в руках тяжелую стопку и книги рассыпались по полу, интеллигентный сосед чуть было не выругался, видя такое небрежное обращение с творениями классиков, но, сдержавшись, опять перешел к наставлениям:

— Нельзя ли поаккуратнее обращаться с книгами?! Это ведь не кирпичи. И вообще, имей в виду, что тут много редких изданий. Вот «Брокгауз», например, — уникальная вещь. Читать никому ничего не давай!

В глубине души Тиллим был уже не рад, что связался с этим «Брокгаузом», однако он заверил Леву, что тот может не беспокоиться за сохранность своего бесценного собрания, предоставив ему в знак благодарности за услуги свою раскладушку и кота в придачу.

Разобравшись с обстановкой «рабочего кабинета», Тиллим взялся за его уборку. Надо сказать, что он уже забыл, когда в последний раз отдавался этому довольно неприятному занятию. В течение всей ночи он выносил мусор, накопленный годами. Чего здесь только не было! Старые газеты, пачки из-под сигарет, полные окурков, просроченные проездные карточки, яблочные огрызки… С пустыми бутылками Тиллим провернул хитрую авантюру: он выкинул на помойку всю стеклотару из-под пива и дешевого портвейна, помойка же, в свою очередь, щедро одарила его сосудами, содержавшими когда-то изысканные напитки. Бережно расставив их в том же самом углу, где прежде была свалена банальная стеклотара, он даже отошел в сторону, чтобы созерцать натюрморт, в котором ценитель мог отыскать разные сорта шампанского, мартини, виски, всевозможные ликеры и коньяки. «Поэты, наверное, больше любят шампанское, прозаики — виски. Пускай Авдотья думает, что у меня разносторонний вкус», — соображал Тиллим, продолжая уборку.

В ту ночь он обнаружил множество вещей, которые считал безвозвратно утерянными, в том числе электроутюг, взятый им давным-давно напрокат у соседки. Взамен этого злополучного утюга пришлось возвращать новый, и вот теперь он отыскался в ворохе грязной одежды. Здесь же Тиллим откопал видовой альбом Санкт-Петербурга на японском языке, чему очень обрадовался, так как до этого момента был уверен, что давно сдал его в букинистический магазин, притом продешевил. Но самой удивительной находкой была кастрюля с пельменями, внезапно исчезнувшая сутки назад. Она преспокойно стояла в ряду головных уборов на полке вешалки для верхней одежды, да еще с таким видом, будто там ей самое место.

Убедившись, что с мусором покончено, а неожиданных обретений больше не будет, Папалексиев никак не мог успокоиться: его смущали стены. Обои, наклеенные еще кем-то из прежних жильцов, пестрели жирными пятнами, местами можно было разобрать номер телефона какого-нибудь случайного знакомого, с которым здесь пили пиво. «Как они меня все достали: вечно норовят жрать руками рыбу, а потом вытереть о стену пальцы!» — злился Тиллим. С досады он схватил отыскавшийся альбом, ножницы и принялся решительно кромсать страницы, вырезая самые эффектные фотографии и тут же заклеивая ими наиболее впечатляющие места обоев. Таким образом, уже через несколько минут Папалексиев почувствовал себя стоящим возле любимой Петропавловки, ибо теперь его окружали виды архитектурных достопримечательностей невских берегов.

Вдохновленный приятными ассоциациями, он ощутил новый прилив сил, ворвался к смотревшим десятые сны соседям сверху и долго с ними скандалил, не понимая, как это можно спокойно спать, до сих пор не побелив ему год назад протекший потолок. Сообразив в конце концов, что среди ночи заниматься побелкой довольно нелепо, Тиллим спустился к себе, а утром решил нанести визит дворнику, уже забывшему о своих прямых обязанностях. Дворника Леонтия он нашел в небольшой дворовой пристройке для хозяйственных нужд. Леонтий был очень рад человеку, потому что в этот ранний час всегда особенно остро ощущал свое одиночество во Вселенной, к тому же перед ним стояла бутылка дешевой, сомнительной водки, а травиться он мог только за компанию.

— Иди сюда, мил человек, щас мы с тобой рискнем на пару! — добродушно пробасил Леонтий, собираясь разлить по стаканам содержимое бутылки, но Тиллим остановил высокий порыв одинокой души требованием немедленно подмести двор и вымыть лестницы.

Из всей гневной речи Папалексиева дворник уловил лишь то, что пить все-таки придется одному. Он налил себе полный стакан, выпил одним духом, откашлялся и только после этой процедуры произнес:

— Я нуждающийся: за мою зарплату не то что двор подметать, шаг ступить стыдно. Даже отдохнуть по-человечески не на что: пью вот какую-то отраву, а вечером, может, Богу душу отдам… Ты вот что, мил человек, купи у меня служебную комнату, а деньги пополам поделим. Тогда такой праздник учиним!

Леонтий с надеждой посмотрел на Папалексиева, но, сообразив, что тот сам с трудом дотягивает от получки до получки, опять наполнил стакан до краев и под тост «За нас, нуждающихся!» разделался с ним так же ловко, как с первым. Тиллим понял одно: увещевать забастовщика бесполезно и наводить порядок в подъезде придется самому.

Дома он набрал ведро воды, взял тряпку, спустившись вниз, стал мыть лестницу. Порыв энтузиазма, вызванный обидой на нерадивого дворника, был настолько силен, что, отдраивая ступеньку за ступенькой, Тиллим, приложив немало усилий, потратив уйму времени, и не заметил, как добрался до дверей своей квартиры на четвертом этаже. Выше мыть он принципиально не стал: Авдотья все равно туда не поднимется. Зато лестничные марши и площадки четырех этажей теперь сверкали такой белизной, будто были вытесаны из каррарского мрамора. Чтобы усилить неожиданный эффект, Папалексиев сбегал в магазин за лампочками и ввернул их на всех этажах. Путь Авдотьи был теперь иллюминирован не хуже, чем Невский в дни больших праздников. Кто-то из соседей, спешивший по делам, поразившись столь необъяснимой благотворительности, не преминул спросить:

— Может, что случилось, Тиллим?

— Да мама приезжает, — невозмутимо ответствовал Папалексиев.

Сосед удалился, удовлетворенный ответом, а Тиллим вспомнил, что среди жильцов есть такие, в ком слишком велико стремление к свету (это по их вине с наступлением вечера подъезд погружался во тьму), и снова вывинтил лампочки, чтобы ввернуть перед самым приходом Авдотьи.

Вернувшись к себе, Тиллим взглянул на будильник и убедился, что час ее прибытия уже близок. Пора было готовить угощение. Он подошел к столу и стал сдирать с него грязную клеенку — последнее, что напоминало о мерзости запустения, царившей здесь еще вчера. Клеенка поддавалась с трудом, но все же отстала после того, как Папалексиев рванул ее на себя, чуть не опрокинув при этом стол. Впрочем, оказалось, что без нее все равно не обойтись, ибо обнажившаяся поверхность стола была сплошь в чернильных кляксах: очевидно, его прежние владельцы тоже имели склонность к сочинительству. Пораженному фатальным совпадением Тиллиму пришлось перевернуть клеенку на обратную сторону, которая выглядела поприличнее, и расстелить опять, скрыв следы чужого творчества. Посередине он установил графин водки и два стакана, предварительно наполнив водой один — для себя, а другой, предназначавшийся гостье, оставив пустым. Больше на столе ничего не было. «Чтобы по достоинству оценить мое произведение, необходимо изрядно выпить. А без закуски Авдотья захмелеет еще сильнее и тогда уж наверняка поймет, с какой незаурядной личностью имеет дело», — рассудил Папалексиев.

Оставалось немного времени, чтобы отрепетировать чтение романа. Тиллим, волнуясь, подошел к зеркалу, принял подобающую позу, пародируя памятник Пушкину перед Русским музеем, и уже открыл рот, чтобы прочитать начальные строки, но осекся, увидев в зеркале соблазнительные заморские бутылки, стоявшие на полу в дальнем углу комнаты. «И зачем это я понаставил тару из-под разных мартини, если, кроме водки, в доме ничего нет?» — удивился он. Выносить бутылки на помойку было уже некогда, но пришла счастливая мысль сплавить их на кухню, а если Авдотья туда заглянет, попытаться вызвать ее сочувствие, пеняя на соседей: смотри, мол, чем тешат плоть, пока голодный гений парит духом. Тиллим так и сделал, да заодно еще прихватил с собой из коридора телефон, будто это его личный аппарат. В комнате, усталый, но довольный собой, он опустился на стул, чтобы наконец перевести дух.

VIII

В доме воцарилась торжественная тишина. Ни один посторонний шорох не нарушал этой торжественности. Складывалось впечатление, будто огромная каменно-человеческая глыба набрала в символический рот воздух и замерла в ожидании, не решаясь сделать выдох. Так старый дом на Петроградской встретил Авдотью. Твердой поступью она прошествовала через двор к подъезду, помоечные кошки и собаки шарахнулись во все стороны, признав в ней пришельца извне. Покорив восемь лестничных маршей, она беспрепятственно вошла в Тиллимову квартиру, благо двери были предусмотрительно распахнуты настежь. Увидев желанную гостью на пороге своей комнаты, мило улыбающуюся, с уже знакомыми сумками наперевес, Папалексиев растерялся. Авдотья застала его врасплох: он едва успел переодеться в парадный костюм, к тому же от посетительницы исходил такой волнующе-неведомый запах, перебивающий даже испарения любимой Тиллимом помойки, что последняя, тут же придя в негодование, начала двигать стремительные испарения в прикрытое окно, и то, в свою очередь, с шумом распахнулось от неистовой ревности к обаятельнице хозяина. Тиллиму ничего не оставалось, как наглухо закрыть своенравное окно, и он бросился исполнять необходимые манипуляции со шпингалетами, на ходу оправдываясь перед гостьей:

— Ты знаешь, я только что пришел с работы и не успел прибраться. Все дела, дела — некогда дух перевести.

— А я тоже прямо с работы. С трудом нашла твою квартиру: на лестнице мрак и номера не разглядеть. Хорошо, что ты догадался оставить двери открытыми: я, как только увидела свет, почему-то сразу решила, что это ты меня ждешь, — прощебетала Авдотья в простоте душевной.

Только тут Тиллим вспомнил, что так и не ввернул лампочки. «Перестраховщик! Смутьян отъявленный!» — негодовал он. Авдотья тем временем уже забыла о мрачной лестнице и с интересом разглядывала обстановку Тиллимовой комнаты:

— А у тебя очень даже мило. Сколько книг! — Подойдя к шкафу, она достала один из томов энциклопедии Брокгауза на букву «Т» и принялась его листать. Остановившись на определенной странице, взволнованно зашептала заголовки словарных статей: «Троекуровы… Троерохнова… Троеручица… Троецвет…» Очевидно, не найдя нужного слова, захлопнула книгу и спросила:

— Ты очень много читаешь?

— Конечно. Для того чтобы много писать, нужно много читать. Я каждый день прочитываю по сто страниц классиков и повышаю свой профессиональный уровень, — гордо заявил Папалексиев.

Любознательная гостья уже добралась до нот, которых в Левиной библиотеке было предостаточно, и это повлекло за собой очередной вопрос:

— А ты еще и музицируешь?

— Как видишь! — самодовольно отвечал Тиллим, освоившийся со своей ролью человека искусства. Он врал напропалую, хотя сам не вполне понимал зачем. — Если мне не пишется, я сажусь за рояль и играю. Иногда часами. Это помогает вернуть вдохновение. А больше всего я люблю играть, когда меня слушают. К сожалению, сосед вчера попросил рояль на время, а то я и тебе бы сыграл… Чайковского.

Чайковский был тем композитором, чья фамилия в сознании Тиллима прочно ассоциировалась с понятием «серьезная музыка», подобно тому как фамилии Репин и Пушкин символизировали для него, соответственно, живопись и поэзию. Впрочем, у Тиллима на слуху были еще имена Баха и Моцарта, но он не знал ни одного их произведения, а главное — никогда не слышал суждений о их музыке и поэтому решил этих композиторов не трогать.

— Да ты не расстраивайся, что не сможешь для меня сыграть. Честно говоря, я вообще равнодушна к Чайковскому и больше люблю Шопена, — поспешила утешить хозяина Авдотья.

— Да я и не расстраиваюсь, — честно признался Папалексиев, но, не удержавшись, тут же опять соврал: — А Шопен меня тоже за душу берет.

Наконец Тиллим понял, что пора садиться за стол, иначе разговор об искусстве заведет в такие дебри, где он неизбежно заблудится. Предложив выпить за знакомство, не дожидаясь согласия гостьи, он наполнил стакан содержимым графина, но тут Авдотья спохватилась:

— Как же это я? Чуть не забыла! У меня ведь с собой продукты — я по пути успела зайти в магазин.

С этими словами, взяв одну из своих сумок, она извлекла оттуда большой кусок вареной колбасы, сыр, селедку, масло, свежий батон, несколько помидоров и пучок зелени. Все это было порезано и скомпоновано столь быстро и ловко, что Папалексиев не успел предложить ей свою помощь. Во всяком случае, когда он догадался это сделать, стол был уже сервирован и оставалось только приступить к трапезе.

С неподражаемой артистичностью Тиллим опорожнил первый стакан, после чего страдальчески скривил физиономию и бросился закусывать бутербродами. Авдотья была несколько шокирована этой сценой, ведь ей было невдомек, что Тиллим всего-навсего выпил воды. В свою очередь она пригубила водку только из вежливости, зато проявила явный интерес к еде. Наблюдая, с каким аппетитом Авдотья уписывает закуску, Тиллим заволновался: «Так она, пожалуй, все съест одна, а вот водку, похоже, мне сегодня придется пить за двоих». Он не был готов к такому развитию событий: продуманный сценарий грозил рассыпаться в прах.

— Вообще-то я пью редко и мало. Алкоголь мешает творить, путает мысли, — нашелся Тиллим.

На лице Авдотьи выразилось удивление.

— Странно… Я всегда была убеждена, что люди искусства неравнодушны к вину и пьют для вдохновения. И потом, я ни за что не поверю, что этот графин ты приготовил для меня. Ты, наверное, просто стесняешься?

— Нисколько! Я ведь у себя дома, — довольно бестактно ответил Папалексиев. На самом деле он вдруг почувствовал, что Авдотья права — ему действительно хочется выпить. «Будь что будет!» — подумал он, зачем-то схватил Авдотьин стакан и залпом выпил, не закусывая. В нем заговорил Беспредел, гостью же Тиллимова выходка позабавила. Тосты посыпались один за другим, и уже очень скоро хозяин стал заговариваться, путаясь в мыслях, в то время как Авдотья почти не пила. Когда она произнесла очередной тост «за счастливую судьбу нового романа известного писателя», Папалексиев встрепенулся, вспомнив о том, что собирался прочитать вслух свое произведение:

— Гениального писателя! Тиллим Папалексиев сейчас впервые будет читать свой роман «Непосредственное желание страдать от любви нечеловеческой». Ты слышишь — нечеловеческой! Испытывала ли ты когда-нибудь нечеловеческую любовь? Страдала ли, как страдаю я?

Авдотья, затаив дыхание, ждала, что же будет дальше, а писатель продолжал патетическое вступление:

— Да, я страдаю… Я посвящаю этот роман тебе, прекрасная Анжелика… Ангелина… нет… Анфиса… нет… Аксинья… Я посвящаю этот роман тебе, моя Афродита…

Вспомнить имя гостьи Папалексиеву в таком состоянии было не под силу. Перенапряжение памяти привело к тому, что он мгновенно переселился из мира реального в мир иллюзорный, а проще говоря — уснул за столом. Сон вел Папалексиева по длинному коридору, мысли об Авдотье Каталовой не давали ему покоя, горе преследовало по пятам и напоминало о ее замужестве. Стены коридора были оклеены обоями грязно-желтого цвета, совсем как у него в квартире, в конце горел свет. Свет струился из кухни, где какая-то женщина увлеченно мыла посуду. Оказалось, что это та самая работница загса, с которой Тиллим познакомился на свадебной церемонии. Заметив его, она попыталась что-то спрятать среди грязных тарелок и вилок. Подойдя поближе, Тиллим увидел у нее в руках скульптуру, покрытую сусальным золотом, уменьшенную копию той, что он видел в другом сне в окне дома-музея Авдотьи Каталовой на Васильевском.

— Ты не знаешь, как я страдаю! Отдай мою скульптуру! — закричал Папалексиев и собрался уже наброситься на испуганную женщину, но в этот момент неизвестно откуда появился тип, как две капли воды на него похожий. Узнав себя в этом таинственном типе, Тиллим неожиданно проснулся.

Он лежал на раскладушке в своей комнате. С трудом вспомнил, что у него сегодня была гостья.

— А где она? Наверное, я спьяну что-нибудь учудил и она ушла. Господи, но ведь уже так поздно!

Авдотья действительно удалилась, оставив его в одиночестве. Расстроенный Тиллим вновь очутился в темном коридоре, но теперь он уже не просто брел на свет, а с определенной целью: его беспокоило внезапное исчезновение Авдотьи II в столь поздний час, необходимо было найти ее и вернуть. Когда наконец Тиллим добрел до кухни, его взору предстала пропавшая гостья, обижаемая неизвестным нахалом. Нахал, которого Тиллим по причине необычайного сходства сначала принял за свое отражение в зеркале, наседал на женщину, пытаясь отнять позолоченную скульпурку. Тиллим, старавшийся в подобных ситуациях к насилию не прибегать и веривший в великую силу слова, со свойственным ему жаром принялся объяснять, насколько бесполезна и никчемна эта скульптурка. Он был так убедительно красноречив, что, казалось, конфликт вот-вот будет исчерпан, однако обидчик Авдотьи тоже твердо стоял на своем и на все папалексиевские пассажи у него был один ответ:

— Это моя любимая скульптурка, это память о любви нечеловеческой!

Авдотья, женщина благоразумная, не стала ввязываться в мужской спор, к тому же ей некогда было отвлекаться от дела — в раковине лежала целая гора грязной посуды, которую предстояло превратить в чистую. Увлеченная этим занятием, Авдотья и не заметила, как на ее мощную спину, находившуюся в горизонтальном положении, было водружено позолоченное изваяние. Соперники, упершись локтями с боков, чуть пониже оригинального пьедестала, сцепили кисти рук, и конфликт, к неудовольствию Тиллима, перешел в силовую стадию разрешения. Каждый пытался перетянуть руку противника на свою сторону, но очень скоро стало ясно, что спор разрешен не будет, ибо силы спорщиков равны. Вдруг откуда-то послышалось:

— Да вы совсем свихнулись: было бы из-за чего спорить!

Этот внезапно раздавшийся голос, схожий с папалексиевским, расстроил бессмысленный поединок и явился причиной пробуждения Тиллима.

Проснулся он, как ни странно, в прекрасном расположении духа: «Господи, мне так хорошо, так спокойно одному… Мне никто не нужен… Как здорово, что Авдотья ушла…» Он готов был долго лежать в этом блаженном состоянии, мечтая о светлом будущем, которое для него непременно настанет, но замучила жажда, пришлось подняться с ложа и отправиться на кухню за живительной влагой. По пути он вспоминал недавнее видение: «Ну и сон! Это ж надо: на заднице силами меряться! Ничего не скажешь — простенько и со вкусом. Да еще этот идиотский спор, статуэтка какая-то. Еще немного, и подрался бы с самим собой! Нет, вообще какой-то ущербный сон, с приветом, но было бы интересно на такое со стороны посмотреть». Пробираясь мимо открытой двери в Левину комнату, Тиллим увидел рояль, на котором умиротворенно дремал кот Филька. «Мне, кроме Фильки, никто не нужен», — констатировал про себя Тиллим, продолжая двигаться вперед. Кто-то из домочадцев опять забыл выключить свет в кухне, и он решил исправить эту оплошность. Оказавшись у цели, Тиллим был поражен открывшейся его взору сценой: Авдотья мыла посуду, согнувшись над раковиной, на ее спине красовалось знакомое изваяние, а два мужика, в которых он узнал свою раздвоившуюся сущность, мерялись силой, опершись на зад Авдотьи.

— Да вы совсем свихнулись: было бы из-за чего спорить! — только и мог выговорить Тиллим.

Оторопевшие мужики замерли, уставившись на входящего. В их глазах можно было прочесть одну и ту же мысль: «И этот такой же, как я!» Вошедший Папалексиев попытался объяснить своим двойникам простейшую истину, суть которой сводилась к следующему:

— Не стоит тратить время и силы на любовь к женщинам. Они перестают считать нас за людей, как только замечают, что наш брат видит в них дам и готов служить им. Лишь тогда эти существа обожают нас, мужчин, когда мы начинаем любить себя.

В этот момент к разговору подключилась Авдотья, решившая, что без ее вмешательства словопрения и состязания в силе не прекратятся:

— Было бы из-за чего войну затевать.

Собственно, эта реплика была почти повторением слов Папалексиева и вряд ли могла изменить ситуацию, но неожиданная выходка, последовавшая за ней, окончательно вскрыла беспредметность и тщетность спора. Изловчившись, Авдотья сняла со спины пресловутую скульптурку и, не прилагая особых усилий, демонстративно отломила у нее ножку. Более всего Папалексиева поразила пустота, зиявшая внутри статуэтки. «Базарная пустышка! Дешевка!» — заключил он. Ему сразу вспомнились фигурки из шоколада, которые почему-то всегда полые: чуть сдавить пальцами такого деда-мороза, и он сломается, а если еще подержать в руке, то станет таять у тебя на глазах. На этом постижение Тиллимом сути Авдотьиного поступка и закончилось, потому что тот, кому была дорога скульптурка, бросился на особу, оскорбившую его высокие чувства, с кулаками, вопя:

— Ты надругалась над моей единственной памятью о любви нечеловеческой! Ты сломала ее!

Он был настолько возмущен, что даже ударил Авдотью. Этого, конечно же, не мог стерпеть ее поклонник, и завязалась драка между Папалексиевым, влюбленным в Авдотью I, и Папалексиевым, влюбленным в Авдотью II, а самовлюбленный Папалексиев бесстрашно бросился их разнимать. Образовалась куча мала. В этот миг Тиллима постигло пробуждение. Теперь уже настоящее.

IX

После бурного сна и весело проведенного вечера он проснулся с головной болью, с шишками на затылке и даже на лбу, набитыми о деревянный подлокотник дивана. Ему было муторно и стыдно за вчерашнее, хотя он никак не мог вспомнить, за что именно.

— Господи, как непривычно спать на этом диване! Какие дурные сны на нем снятся! Как болит башка от этой водки! Сколько раз зарекался ее пить.

Придя немного в себя, Тиллим опять вспомнил об Авдотье, исчезнувшей в ночи. Мысль, что с ней могла произойти какая-нибудь неприятность, не давала ему покоя, и, собравшись с силами, он отправился на ее поиски. Во Дворце бракосочетания его сначала огорчили, сообщив, что Авдотьи на работе нет, но, узнав в нем странного посетителя с серьезными намерениями, а также учитывая его удрученное состояние, пожалели и в порядке исключения осчастливили, вручив ему адрес Авдотьи. Она проживала в доме номер тридцать восемь по Миллионной улице, на третьем этаже, в шестой квартире. «Должно быть, такая же коммуналка, как наша», — сообразил Тиллим. Он решил нанести ответный визит своей вчерашней гостье: нужно было удостовериться в том, что у нее все в порядке, а заодно прояснить подробности вчерашнего застолья.

От Петровской набережной до Миллионной лучше всего было прогуляться пешком. Папалексиев надеялся, что за это время не только успеет проветриться, но и приведет в порядок мысли, успокоит нервы. У него была привычка останавливаться посередине Троицкого моста, подолгу стоять, любоваться грандиозной панорамой, открывавшейся с этой точки. Ему казалось, что он парит над городом, обозревая с высоты петербургские дворы, крыши, шпили и купола, людей, снующих внизу, спешащих по своим делам, важным и не очень, людей талантливых и бездарных, мудрых и легкомысленных, великодушных и низких. В эти минуты Тиллим любил их всех без разбора, даже Гладилова, от которого никогда не видел ничего хорошего. Широта была главным свойством папалексиевской натуры: любить — так всех, ничего не требуя взамен, особенно если на душе спокойно, и если ненавидеть, в минуты уныния, то весь мир, и пусть тогда каждый сполна расплатится с ним за прежние благодеяния.

Миновав мост, Тиллим ощутил новый приступ волнения за Авдотью. Он заторопился, не задерживаясь у бронзового Суворова, свернул на Миллионную. Дом Авдотьи сильно отличался от папалексиевского. Если последний был типичным воплощением эстетических вкусов Серебряного века, то здесь перед ним предстало здание совсем другой эпохи. Это был трехэтажный особняк в классическом стиле, с белоколонным портиком, увенчанным треугольным фронтоном, выкрашенным в бледно-голубой цвет — довольно красивый в своей простоте. «В прежние времена здесь жил какой-нибудь граф!» — подумал Папалексиев, входя в парадное. Впрочем, специфический запах, который сразу напомнил ему собственный подъезд, на время отпугнул мысли о сиятельных особах, и они опять вернулись к Тиллиму, лишь когда он, поднявшись на последний этаж, через незапертую дверь проник в Авдотьину квартиру.

Гость сразу попал в просторную прихожую с мраморным камином, на котором красовались массивные бронзовые часы в стиле ампир. Так много предметов старины Папалексиев видел до этого разве что в музее или в антикварном магазине, куда он, впрочем, заглядывал тоже как в музей, в котором все можно потрогать. Стены прихожей были завешаны старинными картинами в изящных золоченых рамах, изображавшими любовные сценки на фоне пышной природы, изысканными натюрмортами и театральными масками от классических античных до ужасающих образин китайских демонов. Мебель вокруг тоже была старинная, видимо из дорогих сортов дерева. «Ничего себе коммуналочка! Все как в лучших домах!» — восхитился Тиллим. Его внимание приковал мастерски исполненный женский портрет, висевший над камином. Он изображал в полный рост светскую красавицу, одетую по моде XVIII века, в платье с кринолином, в высоком напудренном парике. В руках дама почему-то держала боевой щит, точная копия которого висела тут же, поблизости от картины, а возможно, это был и сам щит, изображенный на полотне. Подобная деталь в портрете дамы казалась Тиллиму совершенно неуместной, но более всего его озадачило поразительное сходство загадочной женщины с Авдотьей, которую он надеялся найти в квартире. На резной раме поблескивала медная табличка с выгравированной надписью: «Портрет актрисы Авдотьи Троеполовой. Неизвестный художник».

Замерев на месте, Папалексиев пожирал глазами чудесное изображение, но этот пир зрения был недолгим, так как из соседней комнаты послышалось жалобное всхлипывание. Войдя туда, Тиллим увидел на диване плачущую Авдотью, уткнувшуюся лицом в подушки. Ощутив острый приступ жалости, он хотел было утешить знакомую, но та, услышав шаги, испуганно подняла голову, и Тиллим увидел у нее на лице следы побоев. Жалость к Авдотье мгновенно смешалась с чувством негодования к ее обидчику:

— Что случилось? Кто посмел поднять на тебя руку?

Авдотья резко отстранилась от незваного гостя и теперь уже зарыдала навзрыд, выкрикивая сквозь слезы:

— Уходи отсюда! Ты обманул меня. Говорил, что любишь, бросался такими словами, а сам… Говорил, что я через тебя прошла, а оказывается, эти слова предназначались другой… Ты надо мной посмеяться хотел!

Папалексиев решительно не понимал ее обвинений.

— Ты с ума сошла! О чем ты говоришь? В чем я перед тобой виноват? Я только тебя люблю. Перестань реветь.

— Я не хочу больше ничего слышать. Люби свою позолоченную Авдотью: она хоть и позолоченная, а внутри все равно пустая. Я хотела тебе это показать, а ты меня избил. Как тебе не стыдно делать вид, что ничего не помнишь?

— Но этого же не может быть! Ты что, была со мной во сне? Сумасшествие какое-то, полный бред! — выкрикивал сбитый с толку Тиллим. В последнее время он был сильно обеспокоен растроением собственной личности, искал способ, как обрести душевное равновесие, но истерические заявления Авдотьи способны были окончательно свести его с ума. Он не знал, как расценивать происходящее, не знал, как воспринимать поведение новой знакомой.

— Мало того, что ты оказываешься со мной в одном вагоне метро, когда я безнадежно опаздываю на свидание и уже не надеюсь тебя застать, так ты еще и сны читаешь? А может, ты и по воздуху летаешь, на метле?

Авдотья продолжала рыдать, не реагируя на папалексиевские выпады. Наконец он схватил ее за плечи и, пристально посмотрев в глаза, спросил:

— Откуда ты знаешь, что мне снилось?

— Да, я была с тобой во сне, и это ты, ты меня побил!!! — проорала Авдотья так громко, что пятиметровой высоты потолки отозвались эхом.

Мало того, что у Тиллима звон стоял в ушах после Авдотьиного крика, он еще вдруг сразу осознал свою неправоту и всю омерзительность своего вчерашнего поведения. Его охватило чувство стыда такой силы, какого доселе он никогда не испытывал. «Что же я натворил! Вот сейчас она выставит меня за дверь, и на этом все кончится: я больше никогда ее не увижу. Как глупо!» Папалексиев испугался своих мыслей. Нужно было во что бы то ни стало утешить оскорбленную женщину и вымолить у нее прощение, а иначе… Тиллим вспомнил, как в детстве, нашалив, добивался, чтобы его простили. Тогда он сам мог поплакать, пообещать, что «больше не будет», и маме этого было достаточно — она прощала, а вот как вести себя сейчас? Он осторожно сел на край дивана и вполголоса заговорил. Из его слов трудно было понять, оправдывается он или извиняется, но виноватый тон все же указывал на раскаяние:

— Ну пойми, я же себя не контролировал и вообще плохо помню, как все это происходило. Выпил много, это точно, распоясался, но ведь ты, наверное, могла меня остановить? Можешь мне не верить, но я во сне думал, что это какие-то другие типы, просто похожие на меня как две капли воды. Сейчас-то мне понятно, что все это был я, а тогда думал: «Откуда они взялись? Что им надо от моей Авдотьи?»

— Но как ты мог меня ударить? — тихо спросила Авдотья, уже перестав плакать.

— Конечно, поднять руку на женщину — последнее дело, но разве тебе теперь не ясно, что это вроде как не я тебя ударил? Во всяком случае, мне казалось, что это сделал один из тех мужиков, а я как раз бросился тебя защищать. Понимаешь? И вообще, все позади, я тебя люблю, мы рядом — зачем расстраиваться?

К счастью Тиллима, этих аргументов оказалось достаточно для того, чтобы окончательно убедить Авдотью в его фактической невиновности и в том, что он заслуживает полного прощения. Самое главное, что Авдотью успокоило и обрадовало: ночная схватка за ее честь завершилась победой мужчины, который ее любил. Счастливая, она прижалась к нему, и так, умиротворенные, не говоря друг другу ни слова, они просидели некоторое время. Наконец Тиллим решил нарушить молчание, вспомнив о загадочном портрете:

— Кто это так здорово тебя нарисовал? Потрясающе похоже.

— Ты о портрете в прихожей? Это действительно шедевр, подлинник кисти Боровиковского, но изображена на нем, конечно же, не я, а женщина, которая давным-давно умерла. — При этих словах Авдотья улыбнулась чему-то, что было известно ей одной, и продолжила:

— Знаешь, я сейчас покажу тебе одну вещь, которая лучше меня расскажет об этой особе.

Авдотья подошла к громоздкому комоду красного дерева и, выдвинув глубокий ящик, извлекла на свет инкрустированную перламутром шкатулку, в которой оказался небольших размеров альбом в сафьяновом переплете с изящными золочеными застежками и овальной миниатюрой на фарфоре, изображавшей какие-то античные руины. Папалексиев вдохнул аромат галантной эпохи, ему даже почудились звуки клавесина. Авдотья, заметившая, каким любопытством загорелись глаза знакомого, произнесла:

— Это действительно замечательная вещь — дневник моей далекой родственницы, прапрапрабабки. У нас в семье из поколения в поколение передаются предания о ней, и вот этот дневник сохраняется как реликвия скоро уже два столетия. Если верить тому, что здесь написано и что в детстве мне рассказывала бабушка, а ей, в свою очередь, — ее мать, это была выдающаяся женщина, обладавшая всесторонними дарованиями, и к тому же настоящая героиня любовного романа. Ее, кстати, звали Авдотья, и в память о ней все женщины в нашем роду носили это имя. Так вот, Авдотья, жившая на рубеже веков, была актрисой. Знаешь, эти временные промежутки всегда отличаются пробуждением демонических сил. Помнишь, у Тютчева:

Счастлив, кто посетил сей мир

В его минуты роковые…

Папалексиев не помнил, но утвердительно кивнул, Авдотья же продолжала:

— И вот такие роковые минуты порождают целый рой всевозможных колдунов, медиумов — в общем, шарлатанов и авантюристов всех мастей. Современники моей прапрапрабабки не сомневались в том, что она принадлежит к этому племени. Вокруг ее имени ходили неимоверные слухи и предположения, в обществе из уст в уста передавались невероятные истории о ее похождениях. Еще бы! Ведь та Авдотья была истинной лицедейкой, артистической натурой, склонной самовыражаться везде и всюду, везде и всюду играть, а это значит, что она постоянно проникала в область тайного знания, где потусторонние силы охотятся за душами людей. Но ты, кажется, не веришь тому, что я рассказываю?

Папалексиев сказки любил, но действительно не верил им с детства. Авдотью он слушал с удовольствием, хотя с губ его не сходила скептическая улыбка, и это несколько озадачило рассказчицу.

— Скептик ты, Тиллим, но это вполне излечимо. Я сейчас прочитаю тебе кое-что из бабкиного дневника, и ты поймешь, что на свете есть вещи, которые бесполезно постигать голым рассудком. Слушай же! — Авдотья открыла заветный альбом и, перелистывая пожелтевшие страницы, стала вкрадчиво зачитывать целые выдержки.

ИЗ ДНЕВНИКА АВДОТЬИ ТРОЕПОЛОВОЙ

23 июня 1770 г. от Р. Х.

Сегодня отошла ко Господу милая бабушка. Неделю страдалица не вставала с постели, а нынче преставилась. Лекарь наш, немец Краузе, свидетельствовал смерть от мозговой горячки. Умерла бабушка в день Евдокии Блаженной, имя которой было дано ей при Святом Крещении, — сей мир так покидают люди праведной жизни. За три дни до смерти имела она ко мне разговор tête-à-tête. Ночь накануне сидела я у ее постели, исполняя все просьбы умирающей, а под утро, почувствовав себя лучше, она поведала мне страшную тайну веков. Так волновалась, болезная, что всех слов ее я не могла разобрать, однако же главный смысл их стал мне ведом. Бабушка завещала мне древний щит, принадлежавший еще нашей прародительнице — воинственной жене-амазонке, жившей в давние времена в степях Скифии. Щит сей сплетен из упругих ивовых прутьев и обтянут дубленой кожей боевого коня, и хотя носит на себе следы многих славных баталий, украшен рубцами от ударов мечей и пробоинами от вражьих стрел, но все еще пригоден в Марсовом деле.

Да простит меня Господь, тут я прервала бабушкину речь, ибо никак не могла взять в толк, почему мне, девице, надлежит стать наследницей сего боевого орудия. Бабушка грозно взглянула на меня из-под кружевных оборок чепца и наставительно продолжала, говоря:

— Молчи, государыня моя, да изволь слушать бабку! Я хоть и стара, да не глупа, как ты мыслишь, и тебя еще кое-чему могу научить. Не просто щит вручаю я тебе, внучка, а залог таинственной силы, охраняющей от козней всякого врага и супостата, стерегущей не только чресла воителя, но и честь девичью. Та, в чьих руках щит, имеет великую власть над душою и телом соперника, особливо же в амурных делах потребен предмет сей. Всяк муж, вступивший на щит, как на ложе страстное, навеки раб твой будет. И не сомневайся: тыщи лет уж минули, и все это время он давал твоим бабкам власть над мужеским полом. Прими и ты бесценное наследство сие, владей им, но смотри не рассказывай никому о том, что я сейчас тебе поведала, да не слишком часто прибегай к его помощи — ты ведь и так у меня девка лицом и станом ладная, любому кавалеру на загляденье. А то вить через такое деликатное орудие можно и беды нажить. Запомни же хорошенько, государыня моя, наставленья старухи, а придет день, и сама передашь внучке сию диковину в сохранности.

С этими словами она приподнялась, поцеловала меня в лоб, и тут же сознание оставило ее. Только за несколько минут до смерти милостивый Господь вернул ей чувства, дабы способить принятия Святых Тайн да попрощаться с домашними. Так и оставила она грешную земную юдоль, а я все лию слезы, и никто меня не утешит: когда-то встречусь с милой бабушкой уже в ином мире? Да и ума не приложу, как быть с таким странным наследством и что оно мне сулит? Пресвятая Богородица, спаси и оборони от греха!

P.S. А все же меня так и нудит, так и подмывает испытать силу бабушкиного подарка!

13 октября 1773 г. от Р. Х.

Водоворот житейских забот и приятных утех так порой закружит человека, что и на досуге насилу найдешь драгоценную минуту оглядеться по сторонам, навести порядок в душе и открыть заветный альбом. Сама не верю: вот уж три года, как не заглядывала я в сию книжицу!

Пути Господни неисповедимы, и видно, так уж было Ему угодно, — я посвятила жизнь свою искусству Мельпомены. Что-то бы сказала покойная бабушка, увидев меня актеркой на театре? Конечно, сочла бы сие фиглярством, постыдным для благородной девицы, однако же я такова, что всегда чувства повелевают мной: как пожелаю, так и решу. На сцену, туда, где много света, цветов, галантных мужчин, готовых пить шампанское из дамской туфельки, где всегда праздник и рукоплескания, «брависсимо», где можно играть кого угодно, не рискуя быть обвиненной в обмане добропорядочных господ! «Что может быть прекраснее?» — подумала я, пришла на театр и нисколько о том не жалею. Сегодня играешь Анюту, завтра Коломбину, и всякая новая роль присовокупляет еще одну черту к твоей натуре, дарит тебе новую пленительную маску. А потом… Боже, какое удовольствие потом менять эти маски, эти очаровательные личины в карнавале жизни, пленяя глупое сердце очередного светского павлина. Как смехотворны мужчины, уверенные в своей власти над женщиной и не подозревающие, что сами попались в ее силки! Благодарю Бога и бабку за бесценное наследство: древний щит действительно обладает необыкновенными свойствами. Он стал любовным ложем, и еще ни один из тех, кого я на нем принимала, не ускользнул из моих цепких объятий; всякий становился преданным слугой, готовым исполнить любую прихоть госпожи. Да ко всему еще не так давно открылась мне великая тайна: лицедей, множество раз повторяя роль свою и проявляя при том истинное благоговение и чувства искренние, способен придать роли силу молитвы. Сие и суть священнодействия: актер, представляя пиесу, испускает такие флюиды, что присутствующие в зале, очарованные медиумом, целиком оказываются в его воле! Таким способом можно приобрести великую власть над душами.

Теперь каждую свободную минуту, на репетиции либо при утреннем пробуждении, в будуаре или в шумной гостиной, я то и знай повторяю роли свои с величайшим наслаждением. Признаться, все существо мое при сем приходит в приятнейшее возбуждение: спина моя покрывается испариной, взгляд становится яснее и способен тогда видеть больше обычного, а ум и чувства так повелевают языком моим, что слова, слетающие с него, приобретают необычайную силу обаяния и могут убедить кого угодно в чем угодно. Я и сама еще не верю, что столь многое дано мне, но коли так, то и нужно пользоваться чудесным даром, пока молода.

20 апреля 1778 г. от Р. Х.

Вот уже несколько лет меня мучает пренеприятнейшая догадка: чудится, будто я стала рабой собственного актерского дара. Кажется, лицедейство не довело меня до добра. Некогда писала я о великой тайне, какая открылась мне при игре на сцене. Всюду я чаяла очаровывать людей силой, воплощенной в словах моих героинь, не было случая, когда бы это не помогло мне заполучить чье-то расположение, но потом стала я замечать: сия таинственная сила сама повелевает мной, пренебрегая моими желаниями и намерениями, бесцеремонно врывается в жизнь мою не токмо на сцене, но и во сне, и за приятной беседой. Я вдруг поняла, что роли вошли в мое существо и мне с ними ни на миг не расстаться. Вот в чем, оказывается, прикровенная опасность ремесла актерского! Вот почему так предосудительно взирают на комедиантов в обществе!

Когда же я поняла, что своей воли для противления непонятной силе мне недостаточно, решила я идти за помощью в Храм Божий. Каких усилий мне стоило совершить сей шаг! Долгие недели я усердно молилась, держала пост и наконец направилась к приходскому батюшке. Дрожащим голосом, то и дело сбиваясь, поведала я ему о своей беде. Святой отец внимал моим словам, проявляя ангельское терпение, а затем я услышала суровую отповедь:

— А что же мыслила ты, нечестивица, когда выбирала сию искусительную стезю, вводящую в соблазн слабую душу человеческую? Разве не было тебе ведомо, что лицедейство — ремесло бесовское, небогоугодное? Всемилостивый Господь дал нам единый лик, подобный своему, единый крест, а ты, аки мартышка заморская, поганишь образ Божий, корчишь рожи и смущаешь православный люд подложными харями, вместо же того, чтобы смиренно нести свой крест, то и дело облачаешься на сцене в чужую плоть и в чужой грех! Постыдное ремесло избрала ты, мать моя, богомерзкое. Да и в Храм Божий не часто заглядываешь. Когда, скажи, в последний раз причащалась Святых Таин Христовых? Что же не ответствуешь? Вот и овладел душой твоей враг рода человеческого, и немудрено: не блюдешь себя в чистоте, мало молиться, матушка! Вот и взошла в тебе гордыня бесовская, аки терние при дороге. Вот и надоумил тебя лукавый пустые слова, прощелыгой-виршеплетом измысленные, сравнивать со святой молитвою. Ему-то, окаянному, того и надобно: соблазнить душу христианскую, а за то и силу дает всякому, кто его послушается. Так что истинно говорю: чудодейство пиес твоих от диавола, не от Бога, и слова твои суть ведьмины заклинания! Оставь, оставь, несчастная, ремесло сие, а не то берегись: сведет оно в жерло адово тебя, а купно и других многих. Да ты и сама ведь чувствуешь уже, что бес тебя кружит, иначе ведь не пришла бы к исповеди.

Так увещевал меня батюшка, а после наложил суровую епитимью, велел держать строгий пост, каждый день читать сугубое молитвенное правило, Псалтирь и покаянные каноны.

Пришла я домой сама не своя, ума не приложу, что же делать теперь. Я молода, недурна собой, привыкла к жизни шумной и веселой. Неужто бросить театр, затвориться от общества в четырех стенах и с утра до вечера бить поклоны перед образами? Тогда уж лучше сразу в монастырь, да какая из меня Христова невеста! Нет, не для меня, заблудшей, Царствие Небесное. Знать, в том моя планида: служить Мельпомене и Венере, прогневляя Бога христианского.

13 сентября 1778 г. от Р. Х.

Не след, видно, верить разным бредням поповским. Жизни на театре и вне сцены для меня давно уже не имеют границы, слились в единое целое, переходят порой одна в другую, питая существо мое необычайной живительной силой, и теперь это приводит меня в восторг неописуемый. Роли дарят мне вечную юность, а какая дама не мечтает всегда быть молодой? Я желанна и любима, сколько привлекательных кавалеров, известных в свете, неустанно волочатся за мной, увиваются подле ног моих, как виноград на беседке! Веселье и салонный блеск следуют по пятам за моей персоной, гостиные лучших домов полнятся сплетнями о любовных похождениях Авдотьи Троеполовой; пускай, я нахожу в том наслаждение неизъяснимое, ведь в глаза всяк стремится засвидетельствовать мне глубочайшее почтение. Я недосягаема для лицемеров сих в своем царственном полете. Дни мои текут легко и беззаботно, словно журчащий горный ручеек, сверкающий в солнечных лучах. Роли… — нет, мои сладостные молитвы — не токмо омолаживают тело и душу, но даруют мне чувства и образы тех, кого я представляю на сцене. Ах, какое счастье в ночи вновь переживать то состояние, что еще несколько часов назад владело тобой на подмостках! Кому еще, кроме меня, дано знать, чем полнятся глаза мужчин, привлеченных на ложе любви моей способностью открывать образ неземной женщины, когда они получают то, о чем смели лишь мечтать, и смели ли? Но только немногие избранные удостаиваются моего внимания, и, пока чудесная сила не оставила меня, ни одному сыну Адама не открою объятий против своей воли и никогда, никогда я не буду несчастной игрушкой в руках мужчины.

15 августа 1780 г. от Р. Х.

Какой же душка этот гусарский ротмистр Верейский! Скоро месяц, как длится наш бурный роман, и пора бы уже поостыть, но я все еще без ума от этих огромных карих глаз и непослушных кудрявых локонов, а он, похоже, и не помышляет об иной даме сердца. Думал ли он весной, вернувшись невредимым из боевого похода, что летом стрела Купидона пронзит его сердце? И где — в театральной ложе! Когда я увидела со сцены этого красавца брюнета в расшитом золотой тесьмой алом доломане, с восторгом наблюдавшего за моей игрой, словно кто-то зашептал у меня над ухом: «Авдотья, сей доблестный муж должен сегодня же повергнуться на колени пред тобой!» Еще задорнее, еще неистовей играла я с той минуты, а после представления служанка принесла ко мне в уборную корзину белоснежных роз, в коей была спрятана записка следующего содержания:

«Mon ange, моя госпожа, моя Диана! Заметили ли Вы, что стрелы, пущенные из Ваших прекрасных глаз, смертельно ранили одного несчастного воина, пронзив самое его сердце? Смею ли я надеяться хоть на какую-то благосклонность со стороны несравненной охотницы, или Вы будете невозмутимо взирать на страдания Вашего отныне верного рыцаря? Сжальтесь же над тем, кто готов отдать живот свой за одно невинное лобзанье госпожи!

Ваш покорнейший слуга

Гусарского Александрийского полка ротмистр

Верейский»

Чудные молитвы, как всегда, помогли: еще один мужчина стал моим рабом. Через несколько минут я уже возлежала на подушках роскошной кареты, а ее хозяин осыпал поцелуями мои руки, обещая бросить к моим ногам все свое немалое состояние, а в это время кони уже замедлили бег перед подъездом моего дома. Не сомневаюсь, что ротмистр надолго запомнит ту ночь, равно как и остальные ночи наших свиданий. Мне же в память о сих сладостных встречах останется чувство обладания еще одним молодым, сильным мужчиной да перстень с изумительным бриллиантом чистой воды. Но полноте: на часах уж четверть одиннадцатого и скоро снова явится мой неистовый любовник!

4 мая 1782 г. от Р. Х.

Намедни моя коллекция мужских сердец пополнилась еще одним прелюбопытным экземпляром. Очередной жертвой моей увлекательнейшей молитвы стал коллежский советник Кандидов. Он служит в департаменте Министерства просвещения по части инспекции Институтов благородных девиц, блестяще образован. В обществе сей молодой человек имеет репутацию знатока изящной словесности, сочинителя недурственных виршей, которые он сам исполняет, аккомпанируя себе на клавесине. Вчера же я имела возможность оценить его таланты в области художеств, а равно и в искусстве страсти. Признаться, во втором он куда более искушен.

Как большинство моих любовных приключений, сие тоже имело начало в театре, на представлении Шакеспеаровой комедии «Сон в летнюю ночь». Пиесу сию я ставлю превыше других у знаменитого аглицкого сочинителя, играю уже в который раз, и всегда с молитвенным усердием. Царица фей Титания (в сей роли, если верить поклонникам, я неотразима) так мила мне, что я полностью в нее перевоплощаюсь. Сердце поэта не могло совладать с бурей чувств, вызванных моей игрой в его душе. Тем же вечером он сидел за клавесином в моем будуаре, исполняя мадригал, будто бы только что сочиненный в мою честь. Среди прочих были там и такие стихи:

Чем больше я прельщен, тем больше я молчу:

Собор в тебе утех, блаженство вижу рая!

Как счастлив смертный, кто с тобой проводит время!

Счастливее того, кто нравится тебе,

В благополучии кого сравню себе,

Когда златых оков твоих несть буду бремя?

Таковы все мужчины: пребывая в заблуждении, что слабый пол безнадежно глуп, они под видом собственных виршей готовы читать даме сочинения господина Державина, обращенные к его невесте, и воображают, будто предмет вздыханий тотчас примет их недвусмысленное предложение руки и сердца. Но сие и неудивительно: на какие уловки не пустишься, чтобы добиться благосклонности воплощенного идеала собственных любовных грез? И хоть мне чужда сама мысль о том, чтобы в ближайшие годы стать чьей-нибудь супругой, потеряв всю прелесть свободы, которую дает мне ремесло актрисы, я все же отвечала очарованному поэту одной из реплик Титании:

Прошу, прекрасный смертный, спой еще!

Твой голос мне чарует слух, твой образ

Пленяет взор. Достоинства твои

Меня невольно вынуждают сразу

Сказать, поклясться, что тебя люблю я!

После произнесения сей чувствительной тирады, обращенной скорее к воображаемой зрительной зале, нежели к кавалеру, замершему в томительном ожидании, мне оставалось только призвать его на ложе, сказать точнее — на бабкин щит, сопровождая манящими жестами другую реплику из той же роли:

Могуществом я высшая из фей.

Весна всегда царит в стране моей.

Тебя люблю я. Следуй же за мной!

К тебе приставлю эльфов легкий рой,

Чтоб жемчуг доставать тебе со дна,

Баюкать средь цветов во время сна.

Я изменю твой грубый смертный прах:

Как эльф витать ты будешь в облаках.

Магические слова немедленно возымели действие. Простодушнейший Кандидов оказался превосходным любовником, и я благодарна ему за те приятные часы, которые мы проводим вместе. Владычица любовных ласк, прекрасная Венус, по-прежнему благоволит к своей преданной жрице.

3 июня 1789 г. от Р. Х.

Как и прежде, ход жизни моей определяют роли. Любовные похождения комедийных персон, как в зерцале, отражаются в моих амурных делах. Так, в одном французском водевиле случилось мне играть оперную примадонну, за которой одновременно волочатся двое молодых людей из приличных семейств, причем и тому и другому оказывает она знаки внимания, в финале же ее благосклонности удостаивается некий сказочно богатый маркиз, о коем раньше не шло и речи. И вот после одного из представлений встречи со мной стали упорно домогаться молодой граф Надеждин, по слухам, владелец тысячи душ в малороссийских губерниях, и очаковский герой, поручик лейб-гвардии Аморозов. Я же сочла, что оба поклонника могут быть мне весьма полезны; честно признаться, за последние месяцы я сильно поиздержалась и надобно было как-то поправить положение. В разные дни я назначала им rendez-vous в своей уборной. Ни тот ни другой не могли и помыслить о том, что очаровательная особа, позволяющая каждому уповать на скорое воссоединение с ней, на самом деле водит за нос обоих. Когда моим гостем был господин Надеждин, я старалась выглядеть благосклонной к нему, не лишать его надежды (каков каламбур!) на положительный ответ, и он в свою очередь, в знак преклонения перед дамой сердца, подносил мне то изысканные французские ароматы, то прелестный чайный сервиз севрского фарфора, а однажды подарил мне прелестное бриллиантовое колье, о цене коего я даже боюсь помыслить. В иные вечера мне наносил визиты поручик Аморозов. Мы проводили время за чаем, причем дундук кавалерист, занятый подбором в своем скудном лексиконе уместных выражений для объяснения овладевших им чувств, даже не подозревал, кем презентована чашечка, из которой он пьет. Впрочем, и сей господин тоже не поскупился на подарки: отрез великолепных брюссельских кружев, изящная табакерка чистого серебра, туалетный столик аглицкой работы в моем будуаре да несколько дорогих безделушек на нем суть доказательства щедрости гвардейского офицера. Дальнейшие события также развивались в соответствии с сюжетом игривой пиесы. Однажды вечером (к тому времени мнимые женихи мне уже изрядно надоели) оба воздыхателя нос к носу столкнулись в прихожей моего дома. Нужно ли говорить, что это произошло не случайно? Для них, впрочем, сия встреча была столь же неожиданна, сколь и неприятна. На следующий день они уже дрались на шпагах, кажется, где-то в Полюстрове, я же отыграла в очередной раз в упомянутом водевиле, да так вдохновенно, что меня неоднократно вызывали и за кулисами все было уставлено корзинами с цветами. После представления меня посетил статский советник К. Он хоть и не молод, зато, говорят, сказочно богат и имеет Владимирскую ленту через плечо. Словом, новому другу я в тот же вечер уступила то, чего безуспешно домогались двое его предшественников, и до сих пор мне не пришлось жалеть о сем ни минуты, ибо в награду от милого старичка я получила гораздо больше и теперь нисколько не беспокоюсь о состоянии своего кошелька. Как выражаются французы, c’est la vie!

29 декабря 1799 г. от Р. Х.

Странное предчувствие не дает мне покоя: кажется, вот-вот произойдет событие свойства мистического. И с чего бы это? Праздник на дворе. Петербург разговляется, приятного течения жизни ничто не нарушает; мои спектакли по-прежнему имеют успех у столичной публики, от поклонников нет отбоя, ибо мои чудесные способности не иссякают: как и прежде, я получаю силу и власть над людьми в награду за блистательную игру. Что же повергает меня в мрачные размышления? Может быть, я устала от любовных приключений, каковые в последнее время все чаще повторяют друг друга, теряют свежесть искреннего порыва? Может, меня мучит то, что сердце мое спит и ни один мужчина не заставляет его трепетно биться? Давно уж никому не принадлежит оно… Да и амплуа актрисы комедийной не столь привлекает меня, как в оны годы. Страшно подумать: вот уж скоро тридцать лет Авдотья Троеполова лицедействует на театре! Но как уследить за быстротекущим временем, коль оно не меняет твой облик? А на носу ведь новый век, и несет он что-то непонятное, что-то тревожное. Вот, к примеру, вчера ночью с Симеониевской церкви сорвало крест, и теперь вся округа только и говорит, что о грядущем Антихристе, и хотя толпе свойственно ошибаться, однако происшествие неприятное, если не сказать зловещее, тем более что произошло оно в Святочную неделю. Сегодня же собралась я впервые за долгое время к ранней литургии, а юродивая старуха с паперти бросилась на меня с клюкой, крича: «Изыди, изыди, окаянная, нет на тебе образа Божия!» Насилу ее оттащили, и я, признаться, так испугалась, что опрометью бросилась домой. Видно, нет прощения грехам моим… Но прочь, прочь мрачные мысли! В театр — только там я могу развеять дурное расположение духа!

4 генваря 1800 г. от Р. Х.

Вот, кажется, и свершилось ожидаемое! Господи, неужели я снова влюблена? Волнуюсь, как юница! А кто скажет, что я не юна? Кому придет в голову, что мне скоро… Впрочем, даже бумаге не стану доверять тайну своего возраста: пусть сие останется ведомо лишь мне да Творцу. Но что это я? Как бьется сердце! Да было ли со мной когда такое? И все он, этот прекрасный француз! Мне представили его вчера на балу у графа Агнивцева. Достаточно было лишь увидеть его, чтобы понять — вот тот мужчина, которого я ждала долгие годы. Он высок, статен, у него большие серые глаза, каштановые вьющиеся волосы, модные бакенбарды; губы у него тонкие, что выдает натуру ранимую, поэтическую, на подбородке премилая ямочка. И сейчас предо мной дорогой облик: ни в чем не вижу изъяна. Правду говоря, когда он прикасался губами к моей руке, внутри у меня все так и таяло. С этого момента я старалась очаровать столь милого француза, но ни откровенные взгляды, коими я пыталась привлечь его внимание, ни какие-либо иные женские хитрости не возымели действия. В тот вечер он оставался холодно учтив в обращении со мной. Подобное было и во вторую нашу встречу, на другом приеме. На сей раз мне показалось, что он вообще не заметил моего присутствия. И это в то время, когда на меня были устремлены восторженные взгляды множества светских львов, мечтающих хоть о малейшем знаке внимания с моей стороны! Но я не почувствовала обиды. Будь на месте этого monsieur кто другой, я, несомненно, нашла бы способ проучить подобного невежу, и он пожалел бы, что пренебрег вниманием Авдотьи Троеполовой; в сем же случае я сама осталась огорчена тем, что не вызвала в таинственном иностранце интереса к своей персоне. Впрочем, не стоит так уж печалиться: я не использовала еще своего главного средства, дабы овладеть его сердцем! Доброжелатели, кои всегда готовы услужить, уже шепнули мне, что monsieur Б. будет завтра на моем спектакле, и уж тогда-то ему не удастся ускользнуть от стрелы Амура.

P.S. Вот еще что: виновник моего сердечного недуга имеет титул маркиза, в Россию прибыл с дипломатической миссией по военным делам (впрочем, я в этом ничего не смыслю). Да! Говорят, будто богат он сказочно. Право же, странно: раньше я запомнила бы сие первым делом и только о том и мечтала бы, как получить доступ к его кошельку, теперь же, запечатлев в душе милый образ, я чуть не забыла о том, что предмет сердечной страсти ко всему еще и состоятелен. Чудно!

5 генваря 1800 г. от Р. Х.

Увы и ах: любезный сердцу соловей избежал моих силков, и если я была когда-то по-настоящему раздосадована, то именно сегодня. В который раз в театре нашем представляли комедию-оперу «Мельник — колдун, обманщик и сват», сочинения господ Аблесимова и Соколовского. Сия веселая пиеса из жизни простолюдинов вот уж лет двадцать имеет множество восхитившихся спектатеров и вызывает самые бурные рукоплескания, даже иностранцы слушают с любопытством. И сегодня, как всегда, принимали благожелательно. Я играла крестьянскую девушку Анюту, желающую воссоединения с возлюбленным. Маркиза Б. заметила я фазу: он сидел в окружении французских дипломатов в одной из лож бенуара. С первых минут представления все мои чувства устремились к нему, в уста Анюты я вкладывала всю нежность свою, всю неутоленную страсть, обращая взгляд в сторону желанного гостя:

Кабы я, млада, уверена была,

Что дружку свому хоть чуть-чуть я мила,

Я бы всякий день немножко

С ним видалась хоть в окошко

И не в скуке бы жила.

А когда разыгрывали сцену гадания на жениха, в коей героине моей является суженый-ряженый, я чуть было не упорхнула в залу к своему избраннику со словами:

Ай!.. Кто это? Он… так, он!

Не знаю, понял ли француз, к кому обращены сии слова, но, к моему великому расстройству, он и бровью не повел, будто не слышал ни слова, не встретил моего взгляда! Верно, он плохо разумеет по-русски, однако как все же обидно! После спектакля один уважаемый господин, заслуживающий всяческого доверия, заметил мне, что иностранец считает комедию легкомысленным развлечением, пригодным разве лишь для того, чтобы время от времени разогнать скуку, и никогда не признает искусством. Вкус его воспитан будто бы высокой трагедией древних авторов, равно как и драмами Корнеля и Расина, а не дурачествами комедиантов. Так-то вот! Помнится, укорял меня один батюшка на предмет моего ремесла, а я не вняла его наставлениям. Что же делать теперь? Разве думала я когда, что чье-то сердце окажется для меня крепким орешком?

10 генваря 1800 г. от Р. Х.

Вот уж почти целую неделю ночи напролет размышляю о превратностях судьбы. До сих пор все желаемое в мире сем давалось мне шутя, воистину играючи, но вот пришел, знать, час, когда и мне придется потрудиться для собственного счастья. Три десятилетия выхожу я на сцену в роли каких-то чувствительных пейзанок, нимф, коломбин и даже непотребных девиц, служа тому лишь, чтобы вызывать смех или грубые страсти у пресыщенных особ в зале. Даже у Шакеспеара я умудрялась до сих пор играть только в комедиях! Сколько же это может продолжаться? Наконец-то послан мне знак свыше, а проводник воли небесной — мужчина моей судьбы, не ставящий ни во что шумное веселье на сцене. И вот третий день уже я разучиваю роль в трагедии одного французского сочинителя, которая давно уже готовится к представлению у нас на театре. Ну разве не перст судьбы указал милейшему господину С., нашему антрепренеру, именно меня, когда он искал актрису, коей можно доверить главную роль? Кто бы мог подумать, что после блестящей карьеры комедийной примы я переменю амплуа и, несомненно, сам ход моей жизни на Парнасе? И всему виной недуг любовный! Да любила ли я кого доселе? Мнится мне, что до сих пор никого не любила и теперь желала бы изгнать из памяти всех мужчин, снискавших когда-либо мою благосклонность, дабы освободить место для единственного Господина. Мне кажется, что еще ни одна роль не вызывала у меня столько усердия, столько трепета при разучивании. Я живу грезами о дне премьеры, когда стрела Амура наконец-то поразит желанную цель и мы воспылаем одной страстью. О Венера, распали во мне желание любовное, чтобы оно придало сил воплотить в новой роли неземное чувство, охватившее мою душу!

5 июня 1800 г. от Р. Х.

Свершилось! Позади бесконечные месяцы постановочных мучений. И вот вчера вечером наконец-то прошла премьера. Мои самые сокровенные грезы облекаются в плоть, сны оборачиваются прекрасной явью! Я добилась-таки своего! Между прочим, в финале трагедии есть такая сцена: героиня гибнет, испив таинственный напиток из бокала, который протягивает ей злодей любовник, сам же он разбивает богемское стекло со сладострастным питьем и остается в полном здравии. В ту минуту я старалась придать своим словам (или словам героини?) особенно глубокий, мистический смысл, и, когда сии молитвенные пиесы лились с уст моих подобно дурманящему сладостному нектару, чувство, переполнявшее мое существо, наконец-то передалось маркизу. Публика была в восторге, аплодисменты долго не смолкали. Многие пришли с одной лишь целью: увидеть несравненную Авдотью Троеполову в неожиданном образе трагической героини, и я не обманула их ожиданий незабываемого зрелища. Множество поклонников стремилось в тот вечер за кулисы, чтобы выразить свое восхищение, вся труппа поздравляла меня с небывалым успехом, у ног моих росла гора прекрасных цветов, но сие признательное отношение я принимала как должное, ибо отдала игре весь запас сил и умудрялась держаться достойно лишь потому, что мне не терпелось видеть перед собой единственного рыцаря. Кажется, ни одна сцена мира не видела до сих пор такого огромного количества роз, как наш театр вчерашним вечером. Как только иссяк поток восторженных зрителей, мой милый маркиз, обычно степенный и чопорный, точно мальчишка ворвался в уборную и буквально упал на колени. Меня столь взволновала сцена, открывшаяся взору, столь восхитительно было ощущение моего триумфа, что я совсем потеряла голову. Букеты, преподнесенные назойливыми почитателями, ни в какое сравнение не идут с роскошными алыми розами, брошенными к моим ногам желанным гостем и так щедро усыпанными бриллиантами росы, словно они сорваны в лучах Авроры на склонах Олимпа. Я не заметила, как оказалась в апартаментах французского посольства. Здесь и суждено было мне провести первую ночь с возлюбленным. Возможно ли доверить бумаге или хотя бы передать изустно то, что происходило с нами в те чудесные часы? Признаюсь лишь, что пребывала в райских кущах. Ночь любви пролетела как единый миг, а когда наступило неумолимое утро, маркиз предложил мне испить некий напиток. Я убеждена, что то была божественная амброзия, нектар страсти! В мгновение ока у нас в руках появились бокалы, наполненные до краев жидкостью пурпурного цвета. Б. незамедлительно пригубил содержимое своего бокала и протянул его мне, давая понять, что, выпив оставшееся, я навсегда заболею любовью к нему. Какая милая причуда! Маркиз не мог не заметить, что я давно уже без ума от него, и сладостные ощущения бурно проведенной ночи были лучшим тому доказательством, но пылкому сердцу француза сего оказалось недостаточно: очевидно, симфонию нашей первой встречи он желал завершить мистически — возвышенным аккордом. Сие было так трогательно, так романтично, что я с радостью повиновалась воле возлюбленного. Теперь ему оставалось исполнить свою часть таинственной церемонии. В тот миг, когда Б. подносил к губам мой бокал, он выскользнул из рук его и разбился о мраморный пол. Не раз я убеждалась в том, что взволнованный мужчина порой ведет себя как слон в посудной лавке, однако сей пример неловкости, кажется, грозит обернуться самыми печальными последствиями. Но прочь печальные мысли! Красивая сцена не удалась из-за ошибки партнера. Только и всего! Мало ли подобных забавных случайностей было в моей игре на театре? Нельзя же всерьез считать, что сущий пустяк может как-то повлиять на отношения с маркизом. Рассудив так, я спешила успокоить Б., он же бросился собирать осколки хрусталя. Бедняжка: я заметила, как дрожали его руки! Он попросил у меня платок, а когда я исполнила его просьбу, все, что осталось от сосуда любви, бережно завернул в шелк и произнес:

— Сии драгоценные осколки я буду хранить до конца дней своих.

При этих словах я увидела в его руках розу — ее лепестки словно впитали содержимое разбитого бокала. Каких только чудес не являет нам любовь! Роза, конечно, предназначалась мне как знак рыцарского преклонения и в утешение за пережитые неприятные минуты. Я с радостью взяла цветок, но чуть не расплакалась от досады: острый шип пребольно уколол палец. Тотчас, в довершение ко всему, маркиз объяснил мне, что должен сегодня же вечером ехать в Париж, ибо дипломатическая миссия его исполнена и сам Буонапарте ждет его с докладом, так что наши отношения должны прерваться на неопределенный срок. Вот тут из глаз моих действительно брызнули слезы. Жестокая планида: не успев сполна утолить жажду обладания любимым, приходится уж расставаться! Маркиз бросился на колени, и слова утешения полились сплошным потоком. Сказать, что речь его обнадежила меня, — значит не сказать ничего. Любимый обещал непременно вернуться, как только позволят обстоятельства, и увезти меня в свое родовое имение где-то в Провансе. Он подробнейшим образом описывал наиболее живописные уголки апартаментов, кои будут мне отведены, рисовал заманчивые пейзажи земельных угодий, коих я буду безраздельной владычицей, невероятные картины нашей будущей семейной жизни в роскошном дворце, где мне предстоит осчастливить его дюжиной младенцев. Под конец он намекнул на то, что подарит мне собственный театр! Сколько мужчин пытались поразить мое воображение разного рода посулами, но ни одному я не верила, ибо никто из них не заставлял трепетать мое сердце, маркиз же обещал мне невиданные сокровища, рай земной, и я готова верить каждому его слову! Ну разве сие не лучшее доказательство подлинности моих чувств? Итак, теперь я совершенно спокойна, счастлива и готова смиренно ждать его возвращения. В конце концов, мне наскучила бесконечная смена однообразных любовников, каждому из которых я спешила изменить, как только он закрывал дверь моей спальни. Теперь, когда в душе моей поселилась истинная любовь, мне не страшна никакая временная разлука с тем, к кому обращены все мои помыслы.

5 июня 1803 г. от Р. Х.

За окном белая петербургская ночь. Бледно-золотой Ангел со шпица Петропавловского собора парит в перламутровом небе, осеняя крестным знамением дремлющую столицу. В гостиной тихо, слышно, как потрескивают свечи в канделябрах. Стол накрыт на две персоны: изыски французской кухни, заморские фрукты, превосходные пирожные и «Мадам Клико» во льду. Сегодня к ужину я ожидаю единственного желанного гостя, а он все не спешит исполнить данное мне обещание. Три года назад, день в день, маркиз Б. покинул Петербург. Сие значит, что уже 36 месяцев я вздрагиваю от каждого подозрительного шороха, с надеждой глядя на двери, все кажется, вот сейчас они распахнутся настежь и возлюбленный, отстранив глупого слугу, спешащего доложить о самоуверенном визитере, бросится к моим ногам, как в тот незабвенный вечер за кулисами, подхватит меня на руки и, осыпая поцелуями, унесет в свой роскошный экипаж, который умчит нас из Петербурга с его суетным одиночеством и пустыми интригами в далекую сказочную страну, где меня ждет все, о чем любая женщина может только мечтать. Последние годы, прошедшие во власти всепоглощающей любви, были овеяны тихой грезой и светлой грустью. Я продолжала самозабвенно играть, повторяя свои роли-молитвы, оставаясь, как и прежде, молодой обворожительной барышней: время, неумолимое для всех других людей, по-прежнему не властно над моим обликом. Поклонники по-прежнему не дают мне прохода, но их внимание для меня теперь ничего не значит. Я сама поражаюсь перемене своей натуры, причина коей кроется в любви: я стала невозмутимой, как мраморная статуя, и недоступной, как крепостные бастионы. Однако таинственная сила, скрытая в молитвенных пиесах, к чьей помощи я более не прибегаю, уже без моего ведома порабощает мужские сердца. Никогда бы не подумала, что мне будет больно видеть мучения мужчин, плененных моей игрой, крушения их судеб, дуэли и самоубийства из-за безответности чувств. Теперь мне претит сама мысль об измене возлюбленному, и я иногда даже подумываю: а не оставить ли сцену? Ведь актриса в глазах общества выглядит если не публичной женщиной, то уж, во всяком случае, особой весьма легкомысленного поведения, что никак не совместимо с положением дамы, чье сердце отдано единственному мужчине. С другой стороны, страшно подумать, что придется добровольно расстаться со своими героинями, своей публикой, наконец, в одночасье разрушить свою артистическую карьеру, устроению коей отданы десятилетия. Единственное, что я могу сейчас себе позволить, дабы не искушать судьбу и не испытывать понапрасну сверхъестественного дара, управлять коими не в моей власти, — не брать ролей, сулящих мне новые любовные похождения, романы, изобилующие головокружительными взлетами и стремительными падениями. Я готова следовать такому правилу: не изучать новые тексты, а роли, превращенные мной в искусительные молитвы, вспоминать лишь во время представления. Впрочем, есть надежда, что все эти ухищрения не понадобятся. Налью шампанского и выпью с верой в то, что сейчас произойдет чудо: долгожданный гость возникнет на пороге и в тот же миг решится судьба моя!

P.S. Есть еще одна прочная нить, коей связаны мы с маркизом до самой смерти. Вскоре после его спешного отъезда я поняла, что тяжела, и, видит Бог, сие вызвало у меня только радостные чувства, но поскольку общественная нравственность не оставляет незамужней женщине права иметь ребенка — ох уж эта ханжеская мораль! — то мне пришлось сказаться нездоровой и уехать в имение тетки в Орловскую губернию. Там в положенный срок я разрешилась от бремени прелестным дитятей. Мальчика окрестили Михаилом, и вот уж третий год он воспитывается в семье моей благодетельной тетушки — храни ее Господь! — в ожидании приезда отца. Все сие хранится в строжайшей тайне от мира: придет день, когда я обрету любимого мужа, а сын — счастливого отца, и надобность скрывать существование ребенка исчезнет.

20 апреля 1804 г. от Р. Х.

И зачем Господь наделил меня талантом актрисы? Сколько достойных мужчин платят своим спокойствием и даже жизнью своей за мое искусное лицедейство! Нынешний день был омрачен еще одной трагедией. Так и хочется сказать: хорошо бы она была представлена на сцене, а не свершилась наяву. Но ведь сие восклицание, увы, бессмысленно, ибо давно известно: что бы я ни сыграла в театре, все повторяется в жизни, и порой неоднократно. Еще одна невинная жертва пала к ногам моим: сегодня покончил самоубийством кавалергард Н. Поручик всю ночь провел над сочинением прощального послания, в котором он излил самые нежные чувства ко мне, чувства, коим было тесно в его груди, а под утро приставил к виску дуло пистолета и выстрелил. Сие очень скоро стало мне известно, потому что мрачный денщик ровно в полдень стоял у меня в прихожей со злополучным письмом, укоризненно бормоча:

— Их благородие очень деликатные чувства к вам имели, говорили, бывало, что за адиал вас почитают, а теперь через вас и погребения християнского лишились.

Что я могла сказать в ответ преданному слуге своего барина? Сунула ему было первую попавшуюся ассигнацию — пусть помянет! — да солдатик попался гордый: в сердцах махнул рукой и ушел не попрощавшись.

Другая на моем месте вспомнила бы, что Н. был известный прощелыга и плут, человек конченый, и, глядишь, хоть как-то утешила бы себя, мне же не успокоиться. Я ведь знаю наверняка, что сей прискорбный случай не завершит печальный мартиролог отверженных любовников актрисы Троеполовой, как не завершила его нелепая гибель одного юного корнета (имени коего, к стыду своему, я не помню), хладнокровно застреленного вызванным им записным дуэлянтом Д., посмевшим вольно отзываться о моих былых увлечениях, или уход из жизни других несчастных. Похоже, я схожу с ума: мне чудится, что сильная половина Петербурга охвачена болезненным поветрием увлечения моей персоной, чреватым для всякого зараженного смертельным исходом.

Смятенное состояние мое усугубляется еще и тем, что мне уже давно снится такой сон: будто я сначала играю что-то из своих старых ролей, молитвенно заученных, а финал их всегда тот же, что в трагедии, игранной мной в присутствии маркиза, только искушает теперь моя героиня, и несчастный герой, испив бокал, становится ее жертвой, а после спектакля я сама оказываюсь в обществе любовника, пью сладостный напиток и потом дарю гостю розу, предлагая испить из моего бокала. И этот таинственный гость не колеблясь принимает мое предложение, причем бокал никогда не выскальзывает из рук его, не разбивается. Мой vis-a-vis жадно пьет сладостную влагу, после чего нечеловеческая страсть погружает нас в водоворот ощущений, коих в земной юдоли испытать невозможно. Но это продолжается совсем недолго, ослепительный миг. Самое неприятное в том, что, проснувшись, я никак не могу вспомнить лица моего неистового любовника и в то же время точно знаю, что это не маркиз Б. В одной старинной книге читала я о том, что бес, знающий множество способов искушения человека, принимает облик прекрасного мужа и в таком виде может соблазнить даже женщину целомудренную. По-латыни сей демон называется incubus. Не стала ли я жертвой подобного оборотня? В одном лишь уверена: эта фантасмагория может прекратиться только с возвращением моего маркиза.

5 июня 1808 г. от Р. Х.

«Omnia vincit amor», — написал мудрый поэт Вергилий в эклогах своих. В безумные минуты неверия в стойкость моего чувства не раз я повторяла про себя сей афоризм, вспоминая о том, что сам Бог есть Любовь и что он не бывает поругаем, а сегодня воочию убедилась в правоте этих слов. Только что прочитала письмо, доставленное утром из Парижа. При всей моей готовности к самому невероятному развитию событий содержание послания оказалось для меня сюрпризом: мне предлагают выступать в парижском театре «Odeon» целый сезон. Играть на одной из лучших сцен Франции, да еще на самых выгодных условиях! Никто из моих соперниц и мечтать не может о подобном ангажементе, а мне вдруг такое счастье! À propos, антрепренер не указывает в письме своего имени, однако нетрудно догадаться, кто мой благодетель: даже если это лицо не сам маркиз, то уж во всяком случае без его протекции здесь не обошлось. Мне предложили играть царицу египетскую в Шакеспеаровой трагедии «Цезарь и Клеопатра» — роль, для коей я создана, но даже не это более всего радует меня. Главное, любимый зовет к себе; он, так же как и я здесь, мучается в далеком Париже одиночеством и живет в ожидании заветной встречи. Если бы он знал, что я готова уподобиться птице и хоть сейчас лететь на его призыв, а будь у меня крылья, давно уже устремилась бы на другой конец Европы. Мое бедное, утомленное сердечко, смотри не разорвись от счастья!

10 августа 1808 г. от Р. Х.

Необходимость поправить мое знание языка французского вынудила меня нанять учителя. Как мне не хотелось вступать в общение еще с одним молодым человеком, но тут уж ничего не поделаешь: условия контракта обязывают, да и милому Б. затруднительно было бы объясняться со мной по-русски, а мне так много нужно сказать ему! Словом, я уподобилась институтке. Чего не сделаешь из любви к искусству и к мужчине! В неделю три раза я беру уроки у monsieur L. Мне рекомендовали его как непревзойденного знатока языка и словесности, преподававшего многим особам самых знатных фамилий. Мы занимаемся с L. всего месяц, но в овладении языком я уже добилась определенных успехов. Прежние познания в этой области я получила еще в детстве от тетушки, но, поскольку та была напрочь лишена учительского дара и сама имела весьма смутное представление о предмете преподавания, мое обучение иностранной грамоте ограничилось зазубриванием десятка обращений и галантных фраз, не зная коих в приличном обществе шагу не ступишь. Теперь же L. помогает мне осваивать грамматику, и к каждому уроку я обязана выучить огромное количество слов. Своим прилежанием я добилась того, что уже немного говорю по-французски и, надеюсь, скоро смогу изъясняться сносно. Тяжелее всего дается чтение и произношение: написано будто одно, а читается иначе, и звуки многие трудно выговорить, но и сие осилю с Божьей помощью. Во французской словесности я также прежде была мало осведомлена: мое знакомство с ней ограничивалось игрой в комедиях Молиера и Бомарше, да еще в юности читала я Фенелоновы «Приключения Телемака». Но можно ли судить о сих авторах по их великорусскому переложению? Monsieur L. познакомил меня с сочинениями господина Руссо, о коих я была много наслышана, но прежде не читала, с романами madame de Staël. Любезный наставник уверен, что когда-нибудь я сама смогу их читать, получая при этом истинное наслаждение слогом и глубиной мысли оригинала, а пока мы вместе разбираем стихи бедного Андре Шенье, казненного злодеями-якобинцами (L. утверждает, что имел честь быть его другом). В общем, занятия идут мне на пользу и учитель мой до сих пор не пытался переходить грань дозволенного в отношениях с приличной ученицей, хотя у меня порой возникают известные опасения на сей счет, когда случается поймать его не в меру пылкий взгляд. Возможно, это обычное проявление южного темперамента, но, как знать, не есть ли сие признак близящейся бури? Только этого мне сейчас и недоставало.

25 августа 1808 г. от Р. Х.

Злой фатум опять преследует меня: тревожные опасения оправдались. Несчастный L. влюблен без памяти и сегодня мне в том признался. Впрочем, чувства сии он давно уже скрывал с трудом, я же все замечала. Пришлось выслушать долгое и сбивчивое признание, сопровождавшееся нервической жестикуляцией, но что я могла ответить потерявшему рассудок иностранцу? Дала понять, что сердце мое несвободно, и просила больше никогда не возвращаться к сей теме, намекнув, что в противном случае придется нанять другого учителя. L. был безутешен: заламывая руки, он выскочил вон из дома и бросился куда глаза глядят. Только бы этот безумец не натворил чего-нибудь! Отвергнутый мужчина способен Бог знает на что. И жаль его, и ничем не поможешь. Разве приказать слуге найти его и вернуть? Да уж поздно: верно, он теперь на Васильевском… Вразуми его, Господи!

1 сентября 1808 г. от Р. Х.

Monsieur L. не смог все же вынести моего отказа. После того неприятного объяснения он провел еще несколько занятий и, казалось, совладал со своими чувствами, но сие, к глубокому прискорбию, только казалось. Третьего дни он не явился на урок, чем я была весьма обеспокоена, а нынче читаю в «Петербургских ведомостях»:

«В пруду Петровского парка найдено мертвое тело г-на Л., французского подданного. Установлен факт самоубийства. Следствие предполагает, что причиной сего явились личные обстоятельства покойного, который, по слухам, был безответно влюблен в одну известную актрису».

При чтении сего у меня потемнело в глазах и чуть не случился обморок. Еще одна роковая смерть — и причина ее опять во мне! А это газетное сообщение? Того и гляди, в полицию вызовут. Ох уж эти слухи и злые языки, их разносящие! Оказаться бы кому из них на месте «известной актрисы»! Надобно поспешить с приготовлениями, и прочь из этого порочного круга, скорее в Париж — навстречу новой жизни!

10 октября 1808 г. от Р. Х. Paris.

На исходе вторая неделя моего пребывания в Париже. Отъезд из Петербурга, слава Богу, прошел без приключений: к следствию по делу L. меня почему-то не привлекли. Верно, у актрисы Троеполовой есть почитатели и в департаменте полиции. В окно экипажа увидела я чуть не всю Европу: зрелище весьма любопытное, если учесть, что до сих пор мне не приходилось бывать за границей. Однако Польша показалась мне слишком чванливой, а Германия — чересчур строгой. Другое дело — благословенная Франция, страна моих надежд. Ласковое солнце, чудесные цветники и виноградники, высокие башни католических соборов, знакомые звуки французской речи вызвали у меня целую гамму отрадных чувств. Париж с его роскошными дворцами, ухоженными парками, где воздух напоен ароматами изысканных духов, а в тени зеленых боскетов и шпалер слышны звуки поцелуев и шелест купидоновых крылышек, — сей земной парадиз окончательно покорил меня. И до сих пор я не могу преодолеть ощущения сказочного сна, чудесным образом овладевшего мной. В труппе театра «Odeon» я встретила самый радушный прием. Господин директор рассыпался в комплиментах, несмотря на то что сам еще не видел моей игры. Он уверен в успехе спектаклей с моим участием. И хотя теперь я уже вижу, что здешняя прима смотрит на меня как на самозванку, отнявшую у нее хлеб, сие меня ничуть не огорчает, ибо мне всегда доставляло удовольствие вызывать раздражение соперниц. Но вот что на самом деле тревожит: маркиз до сих пор не удосужился посетить меня, хотя всему парижскому beau monde известно о моем прибытии. Видимо, он готовит какой-нибудь необыкновенный сюрприз. А впрочем, совсем скоро премьера «Клеопатры», которую, говорят, намерена почтить своим присутствием даже Императрица Мария-Луиза. Несомненно, милый маркиз будет в ложе. Ах, только бы быстрее пролетели оставшиеся дни!

P.S. Здесь находят прелестным мой французский: собеседников приводит в восторг чуть заметная славянская нотка, которую они улавливают в моем исключительном галльском произношении. Никто не верит, что такого совершенного владения языком можно добиться всего за пару месяцев. Я же ничуть не удивлена: при уникальных способностях, дарованных мне свыше, к тому же пользуясь покровительством таинственных сил, можно достичь каких угодно высот во владении словом.

30 октября 1808 г. от Р. Х. Paris.

Действительно, премьера удалась на славу. В тот вечер Париж был у моих ног. Клеопатра никого не оставила равнодушным: у сильной половины залы кровь в жилах так и кипела, а дамы с жадностью ловили каждый мой жест, каждую эффектную позу, дабы пополнить свои арсеналы средств обольщения противоположного пола. Но, признаться, ничего нового для меня в таком восторге публики не было: привыкнув к успеху в Отечестве, я не сомневалась, что Фортуна будет благосклонна ко мне и здесь. Столичный зритель везде одинаков: те же корзины цветов, те же овации, те же избитые славословия в утренних нумерах газет. И хватит о театре: вряд ли меня еще ждут какие-то открытия на сем поприще, изборожденном вдоль и поперек.

После спектакля я получила множество приглашений на рауты в модные салоны. Между прочим, я имею честь быть приглашенной самой Императрицей на ужин в Тюильри. В России высочайшей аудиенции я никогда не удостаивалась, а здесь стоило сыграть один раз — и уже — просят ко двору! Легкомысленная страна! Безусловно, сей факт оказал бы на меня самое сильное впечатление в тот вечер, если бы среди прочих конвертов я не обнаружила письмо из дома маркиза Б. Еще не веря в то, что пришел конец ожиданию, длившемуся более осьми лет, я несколько раз прочитала адрес, причем буквы прыгали у меня в глазах, упорно не желая складываться в слова. Затем я все же ознакомилась с содержимым конверта. Да, в моих руках действительно было приглашение на светский прием в парижский дворец маркиза, и прием этот должен был состояться через какие-нибудь полтора часа! «Значит, я совсем скоро увижу возлюбленного!» — эта мысль вмиг овладела мной, и недолго думая я рванулась на улицу в чем была, боясь не успеть к назначенному часу.

Мое появление во дворце вызвало бурное оживление: видимо, для многих гостей оно было сюрпризом, тем более никто не ожидал меня увидеть в экстравагантном наряде царицы египетской. Ощутив на себе взгляды окружающих, сопровождавшиеся неприятным шепотом, я, признаться, почувствовала себя так, будто на мне вовсе нет одежды. Глаза же мои искали в этой расфранченной праздной толпе светских особ милого маркиза, но не находили его. Не знаю, как бы я повела себя дальше, если бы меня не подвели к очень красивой даме (действительно редкая красавица!) в платье со множеством драгоценных украшений. Вокруг нее увивался целый рой гостей, и я уже стала догадываться, что это за дама, когда она сама обратилась ко мне с приветствием:

— Мы рады видеть вас, mademoiselle Troepoloff, в нашем парижском доме и весьма польщены той приятной неожиданностью, что множеству приглашений, преподнесенных вам сегодня, вы предпочли наше. Поверьте, для нас огромная честь видеть вас здесь.

Казалось бы, у меня не должно было оставаться сомнений в том, что эта женщина имеет самое непосредственное отношение к маркизу Б., но как я могла поверить, что возлюбленный скрыл от меня свой брак? Сей благороднейший из мужей не мог допустить такого низкого поступка! Конечно, я не придала значения дружелюбному тону дамы и тому, что за нами наблюдает множество пар глаз; в моей голове молотком стучала непереносимая мысль: «Он женат!» Однако мне все же удалось успокоить себя предположением, что вот-вот явится сам маркиз и объявит происходящее розыгрышем или недоразумением.

Самозванка тем временем стремилась завязать беседу:

— Представьте, нам многое о вас известно, но хотелось бы, чтобы вы сами открыли нам некоторые секреты творческого успеха. Вы ведь простите почитателям вашего таланта желание знать как можно больше о том, чем живет, чем дышит их идеал? Поведайте же нам, если это возможно, как вам удается так долго блистать на сцене?

— О, да! Я готова удовлетворить ваше любопытство и сделаю сие весьма охотно, дабы рассеять разные слухи, связанные с моим именем, — ответила я и тут же с улыбкой добавила: — но надеюсь, вы позволите мне умолчать о некоторых из этих слухов, чтобы не навлечь праведного гнева моих поклонников.

— Если так, нельзя ли узнать: правда ли, что в России вас преследовал кровавый рок, истязавший ваших поклонников и даже сражавший их насмерть? — полюбопытствовала собеседница.

— Моя вина тут не более вины горящей свечи, в огонь которой почему-то летят ночные мотыльки. Эти люди жаждали острых ощущений, а я была лишь поводом для их впечатлений. Любая смерть ужасна, но ведь они сами принимали решение уйти из жизни. À propos, причина моего долголетнего сценического успеха в том и состоит, что в наше время многим нужны ошеломляющие эффекты, романтические чувства, а я умею их вызвать и сама черпаю из зала энергию, помогающую мне оставаться молодой и привлекательной.

— Боюсь, что в Париже ваши поклонники ожидают не меньшей остроты впечатлений. Ничего не поделаешь — таков наш национальный темперамент! — заметила мнимая хозяйка дома, обмахиваясь веером. — Откройте все же: что сулит ваш приезд французским мужчинам?

— Для моего антрепренера — прибыль в предприятии, а для поклонников, — я сделала многозначительную паузу и закончила, иронически улыбаясь: — то, к чему они стремятся.

Мне нравилось отвечать на эти провокационные вопросы, заинтриговывая тех, кто откровенно подслушивал наш разговор. А он постепенно приобретал характер беседы двух давних приятельниц, встретившихся после долгой разлуки. Мы сплетничали об альковных тайнах высшего света, делились дамскими секретами, спорили о новейших веяниях моды. Эта премилая болтовня сопровождала прогулку по дворцу, и моя собеседница с изощренным женским тщеславием открывала мне свои излюбленные уголки. «Заливайся, пташка! — думала я. — Посмотрим, что ты запоешь, когда явится мой маркиз!» Я уже вообразила себе эту мизансцену и пыталась предугадать реплики действующих лиц, но голос спутницы в один миг вернул меня из мира актерской фантазии к безжалостной прозе жизни:

— А вот мой супруг, маркиз Б. Он сейчас служит в дипломатической миссии в Северо-Американских Штатах, оттого и не участвует в нашем сегодняшнем празднике.

При этих словах моему взору открылось такое, что я едва не лишилась чувств. На стене библиотеки, среди роскошных шкафов с бесконечными рядами золоченых сафьяновых корешков, зияло распахнутое окно в тайну, о существовании коей я прежде не могла и помыслить. Передо мной красовалось живописное полотно, изображавшее идиллический эпизод из жизни супругов Б.! Нужно отдать должное художнику: маркиз на портрете во всех своих внешних чертах имел поразительное сходство с оригиналом, бесподобно было передано его внутреннее обаяние, сводящее меня с ума, а образ его спутницы казался отражением в зеркале стоявшей рядом со мной женщины. Только на картине она была запечатлена полулежащей в креслах, в то время как любящий супруг, опустившийся на одно колено, протягивал ей пенящийся бокал и алую розу. Сей душещипательный момент был настолько узнаваем, что я с отвращением отвернулась от холста, впервые в жизни почувствовав себя совершенно беспомощным существом. Маркиза же, как я теперь разумею, и не подозревавшая, в сколь жалком положении я оказалась, увлеченно рассказывала историю, связанную с происхождением проклятой картины:

— Андре — первый и единственный мужчина, покоривший мое сердце. Мы встретились пятнадцать лет назад на приеме в доме моих родителей. Я тогда была юна, доверчива, пребывала в мире мечты и идеальных представлений и не воспринимала жизнь так иронично, как ныне. Благосклонности молодой девушки, доселе не ведавшей искушений, несложно добиться, обладая даже малой долей обаяния и решимости, маркиз же настолько поразил мое воображение, что я просто забыла о существовании остального мира. Восхитительное чувство первой любви не покидало меня ни на одну минуту, и каждое прожитое мгновение было наполнено мыслями о том, к кому я стремилась всем существом. Однажды вечером он привез меня сюда, и в этом кабинете произошло то, что после увековечил художник. Маркиз предложил мне выпить с ним необычный напиток, коего я прежде не знала. Испив до дна из его бокала, я приняла в дар пурпурную розу, о шипы которой больно укололась. Когда же маркиз собрался пригубить из моего бокала, он неожиданно выскользнул из рук его и разбился. Б. тут же собрал осколки и поклялся никогда с ними не расставаться. И действительно, вот уж много лет он всюду возит их с собой, они дороги ему, ибо напоминают о первых днях нашей любви. Увы, по долгу службы супругу приходится часто покидать меня, но разлука не остужает нашего страстного влечения друг к другу. Напротив, проведенные врозь дни полны раздумий и воспоминаний о том чудесном вечере, а неиспитый бокал, залог недопитой любви, вновь и вновь влечет мужа в наше гнездышко. Скажу вам по секрету, я верю, что здесь не обошлось без какой-нибудь мистики, без покровительства сверхъестественных сил.

В тот вечер неугомонная маркиза рассказывала еще какие-то истории из счастливой супружеской жизни, но мне все уже было безразлично, да я и не слышала ничего, оглушенная свалившимся на меня горем. В полуобморочном состоянии я умудрилась добраться до своего парижского пристанища и там дала волю чувствам. Горькая ирония судьбы! Сюжет, достойный греческой трагедии: искренне верила в то, что возлюбленный готовит приятный сюрприз, а сюрприз-то оказался убийственным. Светлые надежды, радужные мечты — все, что в эти годы составляло главный смысл моего существования, рухнуло в единый миг! Неужели сие возможно? Быть счастливейшей из женщин и вдруг превратиться в несчастнейшую! Подобная метаморфоза достойна Овидиева пера.

Трое суток я проплакала на постели, а сегодня глянула в зеркало и в первый миг не узнала себя! Нет, то было все же мое лицо, не утратившее черт, отнявших покой и самую жизнь у многих мужчин, но неожиданные печальные изменения произошли в моем облике: в волосах появилась седина, тончайшие морщинки пробежали от глаз к вискам, пересекли лоб, зазмеились в уголках рта, заметно отяжелели веки. Если бы несколько дней назад кто-то вздумал намекнуть на мой возраст, я бы рассмеялась ему в лицо, уверенная, что никогда не познаю горечи старения. Чем бы я ответила на подобную дерзость теперь?

Господи, как вдруг стало холодно! Я знаю — это холод могилы. Блестящая актриса Авдотья Троеполова, любимица публики обеих русских столиц, восходящая звезда парижской сцены, возлюбленная самого маркиза Б., обречена на медленное умирание. И это такая же правда, как то, что ей совсем скоро исполнится — подумать страшно! — пятьдесят четыре года. Так мне и надо, безумной самоуверенной старухе!

15 декабря 1808 г. от Р. Х. Paris.

Мое спасение — театр. Каждый вечер я выхожу на сцену и играю самозабвенно, взапой, так, как играют в последний раз. В театре я нахожу себя прежнюю, несравненную, непревзойденную; здесь я — царица, коей нет равных, всесильная вершительница судеб. Театр и мое мщение всему мужскому роду за грех единственного мужчины, который разбудил в моем сердце светлые чувства, а сам, принося клятвы верности, уже лгал мне. Впечатлительные французы валом валят на спектакли, в коих я занята, потому что им страшно хочется увидеть игру актрисы экзотического русского происхождения. Сим простакам при звуках моего имени представляются вечно заснеженные степи, закованные в ледяную броню реки, дикие бородатые мужики в мехах, охотящиеся на медведей на улицах Петербурга, и прочий вздор, свойственный европейскому взгляду на Россию. Немудрено, что на таком фоне я со своей роковой внешностью кажусь им прекрасным цветком, каким-то чудом выросшим в чащобе среди сплошных сугробов. Пусть думают себе что угодно, для меня же главное, чтобы они заполняли залы. Я ведь снова творю молитвы из текстов пиес, расставляя сети, кои оказываются полными после каждого спектакля. Повторение ролей, реплик, даже отдельных слов, на сей раз французских, как прежде, рождает сокрушительную энергию, и, когда она выплескивается в зал, зрители-мужчины не в силах противостоять ее воздействию. Соперница-маркиза была права, предрекая мне власть над сердцами парижан. Я еще достаточно сильна для того, чтобы мстить за любовь, втоптанную в грязь: меня обманул один француз, так пусть же за эту подлость расплачиваются все! Я бежала из России, чтобы избавиться от домогательств пылких соотечественников и их самих избавить от гибельного соблазна, здесь же мне доставляет наслаждение сражать поклонников, безжалостно разбивая их надежды и упования. Не могу взять в толк: то ли Господь так испытывает меня, наставляя на путь истинный, то ли враг рода человеческого сими искушениями все дальше и дальше уводит меня с этого пути? Во всяком случае, я со злорадством наблюдаю за этим поистине национальным бедствием, постигшим Францию. Впечатляющая картина! Общественные сословия, от лакеев хороших манер до придворных фаворитов вздорного нрава, охвачены эпидемией страсти. На что только не идут эти люди, дабы добиться знаков внимания с моей стороны! Одни тратят целые состояния, мечтая провести несколько часов наедине со мной, другие ссорятся с лучшими друзьями, оспаривающими право иметь надежду, третьи, в основном гвардейские офицеры — цвет армии, дерутся на дуэли за обладание этим правом.

Говорят, такому любовному безумию подвержены животные в пору свадеб, я же теперь наблюдаю детей Адама в подобном помешательстве — это куда любопытней! Интересно, что потом напишут ученые умы об этом периоде в истории Франции? Вряд ли кто-нибудь из них догадается назвать его эпохой Авдотьи Троеполовой.

Мне же, да простит меня Бог, приятно осознавать себя виновницей сердечных трагедий сразу стольких мужчин, теперь уж, можно сказать, личностью исторической. По крайней мере, мысль сия остужает ожог моей души.

20 марта 1809 г. от Р. Х. Paris.

Март на дворе. Начинается чудесная пора весеннего пробуждения мира, в воздухе витают волнующие запахи молодой клейкой листвы, теплые дуновения зефира подобны ласковому дыханию. Иные в это время года предаются романтическим фантазиям и обольщаются великими надеждами, для меня же, как ни печально сие, настала нора прерывать роман со сценой, и так затянувшийся до неприличия. Он длится чуть не сорок лет, подчас принося горе и мне самой, и окружающим. Я более не желаю продолжать зловещую цепь бессмысленных смертей. Жажда мести, объяснявшая мое поведение в последние месяцы, утолена столь же внезапно, сколь горько.

Намедни мне приснилось, будто известный всему Парижу Марио Д., отпрыск знатного рода, снискавший особое расположение Императора, преследует меня в колоннаде Лувра, охваченный страстным порывом. Желая подразнить баловня судьбы, до тех пор не знавшего промедления в исполнении своих прихотей, я ускользаю от него, то жестами увлекая за собой, то скрываясь из виду в дворцовых переходах, так что преследователю остается только прислушиваться к стуку каблучков и шелесту шелковых юбок. В конце какой-то анфилады я вижу распахнутое окно, с восхитительной легкостью вспорхнув на карниз, открываю объятья юному безумцу, упоенно повторяющему мое имя, и вот, слившись в сладчайшем поцелуе, мы летим в мир высшего блаженства.

Мне было известно, что я поразила сердце фаворита самого Наполеона, к тому же сны мои весьма печально отражаются в жизни, посему, пробудившись и наскоро позавтракав, я поспешила к Лувру. Нет, это не было проявлением сострадания, стремлением предотвратить трагедию. На самом деле меня давно уже разбирало любопытство: смогу ли я хоть раз в жизни воспрепятствовать пагубному действию таинственной силы, проводником коей обычно являюсь? Теперь мне представился случай испытать себя. Подъезжая ко дворцу, я увидела скопище зевак, рассматривавших что-то лежащее на булыжной мостовой. Выскочив из кабриолета, бросилась в центр толпы и увидела нечто жуткое: передо мной, раскинув руки, лежал Марио, совсем еще мальчик; в его широко раскрытых глазах застыло выражение восхищения, на устах — удивленная улыбка, роскошные кудри разметались в стороны. Только лужа крови, вытекшей из размозженного затылка, убеждала в том, что юноша мертв.

В первое мгновение я в ужасе отшатнулась от мертвеца, ибо вообразила, что он сейчас заключит меня в свои холодные объятия и увлечет в мир иной. Несколько успокоившись, я прислушалась к разговору прохожих и поняла, что среди них есть очевидцы случившегося. Пожилой мастеровой охотно рассказал мне, что этот молодой господин показался в одном из окон верхнего этажа дворца; будучи чем-то взволнован, он простер руки к небесам и, повторяя непонятное слово «Авдотья», сорвался вниз.

— В таком возрасте люди кончают с собой только из-за несчастной любви. Вот увидите, когда выяснится причина сего ужасного случая, окажется, что я был прав. Недаром ведь в Писании сказано: «Крепка как смерть любовь!» — назидательно заключил старик.

Я же никогда не была столь потрясена гибелью поклонника из-за моего равнодушия к его страсти: разве этот юноша, еще не познавший женщины, не успевший разбить ничье сердце, был виновен в крушении моих любовных иллюзий? Мне впервые пришлось увидеть воочию кровавые плоды своей демонической игры.

Так Господь дал своей грешной рабе последнюю возможность опомниться и навсегда бросить ремесло, ставшее в моем лице смертоносным. С ужасом взирая на мертвого Марио, я поняла, что должна оставить свободным путь к славе, проложенный исключительным талантом и безумным обаянием… в море крови и слез, путь, вымощенный золотом и усеянный трупами.

Если бы кто-нибудь мог заглянуть ко мне в душу, он нашел бы ее в полном смятении: я сама не заметила, как перестала отличать добро от зла, высокое от низкого, значительное от ничтожного. Весна природы обернулась для меня глубокой осенью жизни: ее пожелтелые пальцы скорбно перебирают прожитые годы, я чувствую их ледяное касание.

Прошлой ночью дан обет уйти со сцены. Я решилась на сей шаг, зная, что тем самым обрекаю себя медленному угасанию. Такова воля Творца! Ночные часы я провела коленопреклоненной перед древним образом Владимирской Божией Матери. Сия фамильная святыня — благословение покойных родителей, и я всегда беру ее в дальние вояжи, но впервые за долгие годы я молилась так истово. Чудесные покаянные молитвы, многие из которых, казалось, давно уже забылись, сами собой срывались с уст моих. Я вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, кладущей земные поклоны перед киотом у матушки в спальне, и горячие очистительные слезы потекли по моим щекам. Я каялась во всех своих тяжких согрешениях, мысленно просила прощения у того мудрого батюшки, который много лет назад наставлял меня на путь истинный и чьего совета я не послушалась в своей гордыне; усердно молила Пречистую прийти мне в помощь на одоление искусительных напастей. Чем больше я молилась в эту ночь, чем смиреннее исповедовала веру во Всеблагого, тем легче и спокойнее становилось у меня на душе. Я чувствовала себя избавившейся от суетного груза, тяготевшего над моим существом. К утру, совсем без сил, я легла на постель и в тонком сне увидела незнакомую женщину в скудном облачении, если не сказать в лохмотьях, державшую в руках приснопамятный щит, к помощи коего я уже Бог знает сколько времени не прибегала, оставшийся на петербургской квартире. Возможно, сие не что иное, как повеление свыше скорее возвращаться в Россию, где произойдут какие-то важные события. Что ж, мои выступления на парижских подмостках вот-вот закончатся, и тогда мне один путь — домой, в милое Отечество, прочь из этой сумасшедшей, растленной страны!

30 апреля 1809 г. от Р. Х. Москва.

Наконец-то я снова в России и вся европейская суета, а равно и страсти прежней жизни — позади. Я ведь более не лицедейка, а посему следует привыкать к новому, размеренному существованию, вдали от шумных светских гостиных, наедине с книгами да пасьянсами. Все реже смотрю в зеркало — кому из женщин приятно следить собственное увядание, а его приметы в моем облике все заметней. Но вот что забавно: вокруг будто их не замечают, посему никто в обществе не может понять моего «внезапного» ухода со сцены. Пусть попробуют догадаться!

Я решила осесть в Москве и совсем оставить столицу, ведь в близости к Императорским театрам более не нуждаюсь, жить в атмосфере новостей из мира Мельпомены мне наскучило, а старых поклонников, коих в Петербурге больше, чем всех жителей мужеска пола в каком-нибудь губернском городе, и вовсе нет охоты видеть. В тихом месте Первопрестольной, возле заставы, я купила себе домик, где сейчас обитаю в почти пустых комнатах. Домик небольшой, но выстроен на модный греческий манер, с колоннами. Днями поспеют вещи из Петербурга, и тогда в моем новом пристанище будет совсем уютно. Дай мне, Господи, укрыться здесь от мирских бурь! В окно залы я теперь вижу монастырь и старое кладбище при нем, утопающее в зелени. Сей элегический пейзаж мне весьма приятен: он напоминает о бренности земного существования и о том, что всего спокойнее жить ближе к Богу и к сельской природе. Одного желала бы для полного успокоения: пусть мир забудет о моих прежних грехах и не тревожит мой покой напоминаниями окаянной способности Авдотьи Троеполовой смущать сердца и коверкать судьбы человеческие.

15 августа 1809 г. от Р. Х.

В последнее время все чаще вспоминаю рокового возлюбленного, и сие приносит мне одни душевные страдания. Нет, я не склонна, как прежде, считать его фигурою мистическою, однако влияние этого романа на мою жизнь следует признать сверхъестественным. Ведь именно любовь к маркизу была основной причиной разрыва с театром: не появись в моей жизни этот коварный искуситель, не порази меня в самое сердце, все шло бы своим чередом — я бы продолжала играть, возводя на страстное ложе любовников, и всяк из них оставался бы в добром здравии. Ныне же, когда я пребываю в полном одиночестве, в сознательном затворе, ибо не желаю видеть никого, мне так больно сознавать, что жизнь прошла и ничего нового в ней не предвидится, а все казавшееся ценным и дорогим рассыпалось в прах буквально в мгновение ока, даже не оставив по себе доброй памяти. Одним словом, существование мое во все эти десятилетия было бесполезным, и теперь, на склоне лет, я терплю крах, измученная старая актриса, больная смертью, тихо угасающая наедине с постылыми образами прошлого. Как ни страшно о том помыслить, но трагедия, разыгранная когда-то на петербургской сцене в присутствии маркиза Б., повторилась в моей жизни, и теперь близится ее скорбный финал. А ведь однажды в этом самом дневнике я записала: «Никогда не буду несчастной игрушкой в руках мужчины!» Истинно сказано: человек предполагает, а Господь располагает.

30 апреля 1812 г. от Р. Х.

Боже, спаси и оборони, ибо грозная туча ползет на Россию! Так вот каковы последствия той парижской гастроли, которую я стала уже забывать, затворившись в четырех стенах московского особняка! Вещие сны мучают меня по ночам, дурные предчувствия отравляют дни. Зерна страсти, когда-то зароненные мной в плодородную французскую почву, только теперь взошли, и всходы сии поистине чудовищны.

Мне снится военная армада, тысячи пышущих здоровьем молодцов, вооруженных до зубов. Сие величайшее войско всех времен и народов, объединившее целые европейские нации, невзирая на вероисповедание, возраст, происхождение воителей, подгоняемое животным вожделением, до предела возбужденное, движется в направлении… меня. Я вижу это разъяренное человеческое стадо, в едином существе коего невостребованная любовь преобразуется в воинственный пыл, узнаю горящие глаза тех, кто предавался некогда наслаждениям в храме Мельпомены, и незнакомые лица чьих-то мужей, сыновей, женихов, охваченных общим порывом безумия. Несчастные! Они убеждены, что движутся на Восток для утверждения идеалов Новой Империи, просвещения диких народов, присоединения обширных земель ко французской короне; их воображению представляются несметные сокровища Востока, достаточные для того, чтобы сделать сказочно богатым каждого участника похода. Любой из этих безумцев уверен, что им руководит патриотизм и воля Императора, коему стоит отдать приказ, и вся эта невиданная в истории армия застынет на месте или обратится вспять. Не тут-то было! Только Авдотье Троеполовой известна причина сего умопомрачения. Теперь-то я понимаю: стоило мне покинуть пределы Франции, как зараженная страстью среда, остававшаяся в Париже, забурлила с новой силой, и, потеряв источник, излучавший любовную энергию, сие хаотическое поле оскорбленных чувств, мучительных переживаний, невыплеснутых эмоций и неутоленных желаний стало смещаться в сторону удалявшегося центра, то есть прямо по моим следам. Стоит ли теперь удивляться, что в Европе наступил сезон войны? Я же вынуждена сидеть в Москве и ждать дальнейшего развития событий, мучимая кошмарами и не ведающая, как остановить надвигающуюся беду, о подлинной природе коей вряд ли когда-нибудь станет известно историкам. Пресвятая Богородица, отведи напасть от Земли Русской и не дай мне лишиться рассудка.

12 июня 1812 г. от Р. Х.

Берусь за перо тотчас по утреннем пробуждении, ибо видения прошедшей ночи не дают мне покоя: страшная гостья, как и прежде, отравляет мои сны картинами своего кочевого хозяйства.

На сей раз я в ужасе наблюдала за тем, как огромные полчища французов переправляются через широкую реку. Это была переправа нескончаемого людского потока. Я, конечно, не сильна в военной науке, но могла различить подтянутых пехотинцев в высоких черных киверах, было видно бравых кавалеристов в надвинутых на глаза медных гривастых шлемах, бомбардиров, угрюмо кативших свои смертоносные орудия, и в этой солдатской массе взгляд мой выделял щеголеватых красавцев офицеров в огромных треугольных шляпах с плюмажами, то и дело подгонявших своих подчиненных отрывистыми командами. Всюду была слышна гортанная французская речь, сливавшаяся на противоположном берегу, где войска выстраивались в походные порядки, с непрерывной барабанной дробью. Пламя факелов отбрасывало зловещие тени на лица, плясало на золоте кирас и эполет, на эфесах палашей, выхватывало из темноты развернутые боевые знамена. Я старалась разобрать хоть что-то из фраз, витавших в воздухе над этой воинственной толпой, но слух мой различал только одно слово, столь заманчивое, столь привлекательное для слуха любого иноземного солдата, — Россия. И тут я поняла: совершается то, что рано или поздно должно было произойти и о чем так страшно было подумать: французские легионы этой ночью пересекли границу Отечества, а сие значит, что эпидемия войны отныне будет свирепствовать в России! Иначе и быть не могло. Выходит, я теперь уже знаю то, о чем всем станет известно только через пару дней. Как ничтожны мои женские разочарования пред этим великим бедствием!

1 июля 1812 г. от Р. Х.

Марсова огненная колесница катится по Русской Земле, сметая все на своем пути. Грозная лавина самоуверенных мужчин, кованых лошадей, тяжелой артиллерии, всевозможных подвод и повозок с фуражом и провиантом неуклонно движется на Восток, шутя преодолевая водные потоки, внушая ужас и ненависть разоренным селениям, оставляя за собой в облаках пыли вытоптанные луга и нивы.

А предваряет сие грандиозное шествие бесплотный авангард сгустившихся страстных вожделений, жадных амбиций, неутоленных жажд все новых и новых ощущений, обретения звенящих монет, веселящего, пьянящего вина, растянувшееся на многие версты поле испарений великого множества человеческих тел и душ, образующих собой одно бесформенное, раскаленное докрасна тело войны. Так оглушительные раскаты грома и ослепительные молнии знаменуют собой в жаркий июльский полдень приближение небывалой грозы. Если бы этот шумный строй людей, облаченных в пестрые мундиры, окрашенные, кроме преобладающего синего, во все мыслимые цвета и сверкающие на солнце золотом позументов, если бы сей браво марширующий строй не пугал обилием колющего, режущего и палящего металла, то война, пожалуй, была бы праздничным рождественским карнавалом, но увы! Она шествует, ковыляет, бодро марширует и задорно скачет по огромным пространствам Империи Российской, сея всюду смерть и хаос, а я — ее единственная виновница — не смею даже подвергнуть себя справедливой каре: мое самоубийство неминуемо увлечет во ад несметное количество соблазненных душ, коим, может быть, еще уготовано спасение.

10 августа 1812 г. от Р. Х.

Я в отчаянии: не знаю, что делать, куда бежать от назойливых сновидений, превращающих в кошмар мое существование. Долгие годы мне снился один и тот же сон (я уже как-то писала о нем в дневнике): отыграв в очередной роли на сцене, я соблазняла какого-то поклонника, чьих черт никогда не могла запомнить, причем всякий раз пользовалась в обольщении способом маркиза Б. À propos, эти ночные насаждения начались вскоре после нашей единственной встречи и его рокового отъезда. Они были подобны приступам душевной болезни: то повторялись из ночи в ночь по целым неделям, то внезапно прекращались на неопределенное время, чтобы столь же внезапно возобновиться. Порвав с ремеслом актрисы, я решила было, что избавилась от всего, связывавшего меня с прежней жизнью, в том числе и с этими мерзкими снами, губившими мои нервы, но надежда сия оказалась столь же зыбкой, как и прочие мои упованья: с началом проклятой войны старый сон стал одолевать меня с невиданной доселе частотой и со множеством неожиданных подробностей, но мучительнее всего то, что теперь мне понятен его смысл.

Подумать только! Я пребывала в уверенности, что годы, проведенные вдали от театра, стерли из памяти сыгранные когда-то роли, а теперь стоит мне лишь закрыть глаза, как я вновь преображаюсь в героиню какой-нибудь давней пиесы, самозабвенно лицедействую, с легкостью произнося раз и навсегда заученные реплики. Когда же единственный зритель во французской военной форме, но всегда без лица опускается на колени, в любовном порыве простирая ко мне руки, я протягиваю ему пресловутый бокал и розу. И вот он с благоговением выпивает гибельную влагу, страстно прижимает к груди цветок, невзирая на острые шипы. По рукам его струится кровь, и грудь порой тоже оказывается исколотой безжалостными терниями, но чем больше ран, тем сильнее разгорается страсть в сердце воина. Он уже стремится на щит, внимая моему призыву, и здесь, в моих объятьях, предаваясь неземным наслаждениям, он обрекает свою душу на вечные скитания во мраке и хладе потустороннего мира. Скольких мужчин за эти месяцы я опоила напитком, коим когда-то угостил меня маркиз, скольким наивным сынам Адама пришлось расплатиться жизнью за грехи предков и счастье потомков! Кто только не восходит на древний щит: здесь бывают убеленные сединами генералы, украшенные шрамами старые бойцы и совсем еще юноши, простые солдаты с вьющимися кудрями и розовыми нежными ланитами. Многие некогда наблюдали за моей игрой из театральной залы, кто-то впервые видит mademoiselle Troepoloff, но я всегда чувствую, что и те и другие, сгорая в горниле страсти, довольны своей участью. Каждому я являюсь в том образе, который не раз возникал в его фантазии, благо я представила за свою жизнь столько женских типов, что способна воплотить любые, самые невероятные грезы. И всякий раз, очнувшись от наваждения, я с горечью сознаю, что каждый, кто удостоился моей благосклонности, в самом скором времени будет сражен пулей, пронзен уланской пикой, зарублен холодным булатом или — Господи, помилуй мя, многогрешную! — будет разорван на части пушечным ядром. Каждый из этих «счастливцев» обречен. Все это приводит к тому, что я постоянно нахожусь в состоянии истерическом, но самое тяжелое испытание — ночи накануне кровопролитных баталий, когда сон повторяется тысячи раз, и, открыв глаза поутру, долго не можешь поверить, что кошмар отступил хоть на какое-то время. А может быть, следует вызвать лекаря?

P.S. Как это я могла забыть важнейшую деталь ночных откровений! С некоторых пор в них присутствует третье лицо: в качестве немого свидетеля жертвоприношений на заднем плане неизменно появляется сам маркиз. Ему остается угрюмо взирать на разыгрывающееся перед ним действо, ибо он не в силах повлиять на происходящее. Я же со злорадством торжествующей вакханки предаюсь любовным утехам, бросая презрительные взгляды на безмолвную фигуру наблюдателя, в протянутой ладони коего поблескивают осколки неиспитого бокала. Но это во сне, днем же для меня мучительна сама мысль о ненавистном возлюбленном, в эти минуты, несомненно, находящемся в боевом стане своих соотечественников всего в какой-нибудь сотне верст от Москвы. Неужели мне суждено еще раз повстречаться с ним?

15 сентября 1812 г. от Р. Х.

Сегодня пошла вторая неделя, как французы хозяйничают в Первопрестольной! За это время я выглянула на улицу всего несколько раз, но этого было достаточно для того, чтобы душа переполнилась самыми тягостными впечатлениями.

Поле сражения при Бородине, кое навсегда останется для меня беспримерным по количеству любовников, осаждавших мое ложе в предшествовавшую ему ночь (говорят, что с обеих сторон убитых чуть не сто тысяч!), и по той безысходной скорби, коей я терзалась в самый день баталии, — так вот, после этой кровавой бойни, завалившей подмосковное поле бесформенными грудами разорванного человеческого мяса, стало ясно, что нашему измотанному, израненному воинству придется оставить столицу неприятелю. Что тут началось в городе! За несколько дней огромная Москва буквально опустела — в ней едва ли остался десяток тысяч обывателей, а моя окраина теперь и вовсе безлюдна. Поразительно, но я чувствовала, что сей уход жителей из города не был паническим бегством: москвичи покидали насиженные места, охваченные небывалым патриотическим чувством, не желая быть слугами интервентов, они не хотели также пользоваться их милостями, они не поддались на искушения богатствами, оставленными на волю Божью в брошенных домах. Когда наша армия проходила через город, сопровождаемая последними беженцами, я сама видела заплаканные лица солдат, истово крестившихся на золотые купола, вынужденных подчиниться страшному приказу. И в то же время в Дорогомилове уже были французы. Я физически ощущала их приближение, но это не шло в сравнение с моими терзаниями в первые дни войны. Ведь настал тот момент, наступление коего я в мыслях оттягивала на как можно более дальний срок: бродившее по Европе смертоносное поле наконец соприкоснулось со своим источником — обугленной душой измученной актрисы. Тогда я почувствовала невыносимое напряжение, в ушах стоял оглушительный гул, и я вдруг увидела, как все вокруг озарилось ослепительным светом и само небо стало алым. Так разгорался ужаснейший пожар, продолжавшийся несколько суток и не пощадивший ни одного уголка города. Адское пламя выжигало целые кварталы, в мгновение ока превращались в пепел роскошные дворцы и нищие лачуги, Божии Храмы и грязные кабаки. Все говорят, что Москва сожжена по приказу градоначальника Ростопчина уходившими жителями, дабы ничего не оставлять иноземным гостям. Как ни патриотично сие объяснение, я все же уверена, что древнюю столицу поглотил огонь, когда-то высеченный мной в сердцах тысяч несчастных мужчин. Доказательством сему служит один замечательный факт: мой деревянный дом стихией не тронут, хотя все усадьбы в округе выжжены дотла. Господь миловал, но мне сие не в радость: остаться жить для того, чтобы наблюдать разнузданные толпы опьяневших от добычи иноземных вояк, рыскающих день и ночь в дорогих сердцу каждого русского развалинах, слышать стоны безутешных вдов и голодных детей и ждать, ждать, ждать неведомого исхода… А сегодня я весь день вспоминаю моего бедного мальчика, моего единственного сына, по-прежнему живущего в далеком имении тетушки. Сколько же времени я не навещала его, невольно перенося вину отца, ничтожного обманщика, на ребенка, чистого ангела! Michelle, mon ange, прости свою беспутную мать!

30 сентября 1812 г. от Р. Х.

Канун Покрова Пресвятая Богородицы. Заступница усердная рода христианского, святители московские, избавьте Землю Русскую от иноземного поругания! Незваные гости словно взбесились: грабят все, что попадется под руку, добрались теперь и до храмов, глумятся над Святынями, обдирают ризы с икон, срывают золоченые кресты с куполов, вскрывают даже склепы и разрывают могилы в поисках драгоценностей. По городу ползут слухи, будто варвары, исполнив поругания кремлевский Успенский собор, устроили в нем святотатственную плавильню для награбленного церковного золота и серебра, поставили кругом стен горны, а вместо паникадила повесили огромные весы. Вот оно — звериное лицо просвещенной Европы!

Но сие — еще не предел зверства французов: своими глазами я видела, как шайка этих негодяев поймала на улице увечного старца, затем изверги нагрузили его добром, подобно вьючной скотине, и заставили нести непосильное бремя в свой стан, когда же страдалец упал в изнеможении к ногам своих мучителей, они, обнажив палаши, зарубили его до смерти. Мне понятна причина животного бешенства этих безумцев: достигнув заветной цели, они не могут отыскать предмета страстных вожделений, ибо толком не ведают, чем же на самом деле их так манила Москва, и, чувствуя, что оказались в ловушке, они, подобно загнанным волкам, с дикой злобой уничтожают все вокруг и вот-вот начнут грызню между собой. Но конец этому кошмару близок! Москвичи из уст в уста передают благую весть: святитель Иона, древний митрополит Московский и молитвенный заступник Святой Руси, чьи мощи почивают в оскверненном Успенском соборе, предупреждая входящих в храм иноверцев об ожидающей их Божьей каре, поднял свою нетленную руку с грозно сжатыми перстами. Сей знак свыше поверг в ужас неразумных французов, и они побоялись дотронуться до драгоценной раки Святителя, даже до подсвечника перед ней, а святой так и остался лежать с поднятой рукой, как бы возглашая: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!»

Уповая на Божий промысл вместе со всей Россией, я, кажется, нашла наконец способ остановить бессмысленную бойню. Теперь у меня уже не остается сомнений в том, что маркиз Б. находится где-то совсем близко, возможно, он бродит по московскому пепелищу, предаваясь мучительным раздумьям о превратностях судьбы, возможно, им даже владеет желание искупить давний грех, послуживший причиной стольких бед. Я даже догадываюсь, что он с первых дней войны, будучи свидетелем гибели множества боевых друзей, не раз пытался схватиться за драный подол костлявой старухи смерти и угодить под ее размашистую косу, но все эти попытки, конечно же, оставались тщетными. Только я смогу отпустить его грех, обратить вспять вражеские орды и потоки пролитой крови. Сие не пустые мечтания: намедни маркиз был в числе моих ночных посетителей. И хотя, как у всех фантомов-любовников, лицо его представляло собой белое пятно, я определенно знаю, что мне являлся коварный властитель дум Авдотьи Троеполовой: только он мог разбить бокал, точь-в-точь как это произошло в покоях французской миссии в Петербурге много лет назад, к тому же на сей раз во сне отсутствовало третье действующее лицо — скорбного маркиза-наблюдателя на заднем плане не было! Какие еще нужны доказательства истинности моей догадки? Кто бы знал, как я теперь волнуюсь! Мое старое сердце еще бьется, но я чувствую, как с каждым днем жизненных сил становится все меньше. Уютный дом, насиженное гнездо, приют, который я почти не покидала в последние годы, на моих глазах превратился в мрачное логово. Я чувствую пронизывающий холод, сковывающий члены, замогильной стужей веет теперь из всех углов сего обледенелого вертепа. Но и это тоже добрый знак: предсмертные судороги, агония самой отвратительной из войн, издыхающей у моих ног. Только бы успеть, только бы дождаться встречи с маркизом, ведь должен же он когда-то отыскать мое пристанище! Это будет наше последнее свидание, упоительное, обжигающе страстное — ты не представляешь себе, каким жарким оно будет, милый маркиз! Я заставлю тебя испить до дна пресловутый бокал — ты не сможешь его не принять, ты не посмеешь его разбить, ибо только в этом твое спасение, только такой ценой ты получишь чаемое прощение, в мире воцарится долгожданный покой, а силы зла канут в преисподнюю.

Но чу! Что за звуки? Господь услышал мои молитвы! Кто-то вошел в дом, заскрипели половицы. Кто-то стоит на пороге залы! Спокойнее, нужно обернуться, с достоинством встретить гостя…

* * *

— На этом записи обрываются! — торжественно произнесла Авдотья, изрядно уставшая от продолжительной декламации, и взглянула на Папалексиева, пытаясь определить, насколько его заинтересовало содержание только что прочитанного прапрапрабабкиного дневника. Она ожидала бурной реакции, мысленно приготовилась ответить на любые вопросы.

— Все это враки и сказки! Если верить твоей прабабке, то все эти… Как их? — Он запнулся, вспоминая мудреное слово. — Катаклизмы! Так вот, если ей верить, то все катаклизмы в истории происходят из-за женщин. Этого не может быть.

Авдотья, побледнев от обиды и смущения, не могла вымолвить ни слова. Она уже раскаивалась, что доверила чтение прабабкиных записей Тиллиму. Надеясь встретить в нем понимание и сочувствие, она натолкнулась на черствый скептицизм. Ей было досадно, что первый же человек, которого она посчитала достойным заглянуть в глубокий колодец семейной, а может быть, и вселенской тайны, просто взял и… плюнул туда. Прошло несколько минут тишины, и Авдотья заговорила:

— И все-таки это правда, а то, что ты ей не веришь, — неудивительно. В наше циничное время трудно представить даже женщинам, а мужчинам — тем более, какая гигантская сила заключена в настоящей любви, но раньше об этом знали. Еще Данте писал о любви, «что движет солнце и светила», и может быть, моя бабка была способна именно на такие чувства. Ты же писатель и, как творческий человек, должен это понимать.

Авдотья, вдохновившись от собственных слов, могла бы еще продолжать речь в защиту высоких порывов и семейной чести, но Папалексиев, бесцеремонно перебив ее, выпалил с неподражаемой легкостью:

— А личность, ориентирующаяся только на наслаждения, стремится к полной дискредитации всех норм и ценностей, поскольку она является той необузданностью эгоистического своеволия…

Эта тирада казалась Папалексиеву очень сильной, и, хотя наш герой смутно представлял, о каких «дискредитации» и «своеволии» и о какой загадочной «той» идет речь, он все же применял некогда заученную наизусть цитату, произвольно вырванную им, скорее всего, из философских рассуждений Бяни, в качестве убийственного аргумента при каждом споре. До сих пор этот трюк проходил на ура, а сейчас, понимая, что имеет дело с дамой просвещенной и, главное, от природы неглупой, Тиллим решил, не дожидаясь реакции, продолжить атаку в свойственной ему манере:

— Что касается бабки, то тетка просто сбрендила. Точно! Да она свихнулась еще до написания своей летописи… Вот эта рукопись, — он ткнул в письмена пальцем, — это же бред сумасшедшего, вернее, сумасшедшей старухи. Она здесь утверждает, что все безобразия из-за женщин, все беды… Обольщайтесь! Развешивайте уши, изучайте ее писанину, верьте каждому слову! А как же последние войны? Тоже из-за баб? А в других странах? А революции и национально-освободительные движения против колонизаторов? Это что — тоже дело рук твоих родственниц? А где доказательства, неопровержимые факты? Да если это правда, то вас всех — будьте любезны! — И резким движением провел по шее. — Хором, но одной, чтобы никому неповадно было, без суда и следствия… Навзничь! По порядку!!! Пожалуйте-ка в братскую, нет, в сестринскую могилу…

Выпустив заряд негодования, Папалексиев как ни в чем не бывало в дружественном тоне обратился к Авдотье:

— Ты бы сразу сказала, что она сумасшедшая, а то я битый час слушаю сказки безумной бабки. И вообще, всем известно, что во Франции самые красивые женщины в мире, и никто не поверит, что на Москву французы ломанулись из-за какой-то русской актриски… Я пас, я устал.

Авдотью охватила печаль беспросветная. Папалексиев грубо оскорбил ее. Ей все меньше хотелось видеть подле себя этого чужого человека, не способного оценить доверия.

— Это моя сокровенная тайна, о которой никто бы никогда не узнал, если бы я не повстречала тебя. Прежде я никому не рассказывала… Если бы ты мог представить, как дорого мне приходится платить за бабкину страстность.

— А где доказательства? — Агрессивный Папалексиев продолжал клевать свою жертву. При этом он вальяжно закинул ногу на ногу и непринужденно, по-барски, откинулся на мягкие подушки дивана, что указывало на его расположенность к продолжительной беседе. Тиллиму хотелось еще поспорить, Авдотья же все еще пыталась поставить его на место:

— Доказательств у меня достаточно.

Папалексиев не унимался, провоцировал, въедливо вопрошая:

— А где они, доказательства-то, ну, где? Я требую доказательств!

— Есть… есть…

— Да нет у тебя никаких доказательств!

— Есть! Послушай, я не считаю нужным что-либо тебе доказывать, не намерена оправдываться — мы не в суде, но у меня действительно есть одна книга…

— А-а-а! Ну да, книга поэта, который выделил тебя из толпы, — ехидно припомнил Тиллим, — и сказал, что ты особенная. Если это что-нибудь и доказывает, так только то, что в вашем роду все с приветом.

Эти слова были той каплей, которая переполнила чашу Авдотьиного терпения.

— Все! Это уже слишком. Я больше не желаю спорить и не хочу тебя видеть! Тебе пора, Тиллим.

И действительно, Папалексиев вспомнил, что нужно возвращать Леве мебель, что не спит некормленый кот Филька, к тому же он где-то в глубине души чувствовал, что вел себя довольно бестактно, однако это не помешало ему у самого порога обернуться и спросить:

— Слушай, а кто они были по гороскопу?

Авдотья смерила его уничтожающим взглядом и, прищурившись, презрительно произнесла, четко выговаривая каждую букву:

— Инженер человеческих душ!

Тиллим не был инженером и не вполне понял смысл такой характеристики, но все же уловил в ней скрытую насмешку и, прежде чем хозяйка успела захлопнуть за ним дверь, в шутливом тоне парировал:

— Суд удаляется на совещание!

«Хам да еще и шут гороховый, но все-таки в нем есть что-то особенное», — подумала, оставшись в одиночестве, Авдотья Троеполова и улыбнулась, вспомнив вдруг восхищенного поэта. Она знала, что Тиллим обязательно вернется, и в этом не ошиблась. Через пару минут он вернулся и доложил ей:

— У тебя, кстати, дверь была не закрыта… Ты что — обиделась? Да ладно, не сердись. Нормальная книжка про любовь. Один раз прочитать можно. Ты прости меня, такого начитаешься — у самого крыша поедет. Ну согласись, ведь трудно во все это поверить: какие-то безумные сны, бесчисленные мертвецы… И вообще, давай не будем вспоминать о нашем сегодняшнем споре? Зачем нервы-то друг другу портить? Надо будет на днях созвониться, встретиться. Может, прямо завтра? Лады?

И, не дождавшись ответа, Тиллим исчез так же внезапно, как появился. В окно Авдотье было видно, как он заспешил по Миллионной в направлении родных пенатов.

X

Домой Тиллим пришел поздно и сразу же направился к соседу-музыканту. Уверенно постучав в дверь, Тиллим нарушил ночную тишину и прервал чуткий сон Левы.

— Кто там? — донеслось из-за двери.

— Это я, Тиллим Папалексиев. Давай мебель таскать: она мне больше не нужна.

— Я уже сплю. Ты, наверное, думаешь, что во сне человеку нужны книжные шкафы?

— Брось издеваться и отдавай мою раскладушку!

— Нет, вы подумайте — я над ним издеваюсь! Разбудил человека среди ночи и требует раскладушку! Я сплю на ней.

— Зато я не могу спать: на твоем диване мне снятся странные сны. Забирай его немедленно.

— Отстань, Тиллим, иди проспись: утро вечера мудренее. Я все равно тебе сейчас не открою.

У Левы не было никакого желания таскать мебель, к тому же ему казалось, что подобные перестановки и передвижения тяжестей среди ночи у Папалексиева начинают превращаться в маниакальную страсть. Тиллим ненадолго затих, понимая, что его предложение несколько несвоевременно, но перспектива провести ночь на злополучном диване была для него неприемлема, и он опять заскребся в дверь.

— Ну что еще? — недовольно отозвался Лева.

— Хочу вернуть твою мебель.

— Да забери ты ее себе! — в ярости проревел Лева. — А мне дай поспать.

Он услышал, как заскрипели половицы в коридоре: Папалексиев отправился восвояси. «Ну наконец-то! Теперь я хоть посплю спокойно», — подумал Лева и перевернулся на другой бок, но не прошло и пары минут, как раздался упрямый стук. Папалексиев с новым рвением кинулся барабанить в дверь.

— Ты меня с ума сведешь, неугомонный ты наш, — произнес Лева тоном, в котором отеческое участие сочеталось с едкой иронией. Он понял, что спать ему сегодня не придется.

— Я там все написал, только распишись, — вещал Тиллим. — Под дверью расписка, а в замочной скважине ручка. Только поставь подпись.

Лева окончательно пробудился, но Тиллимовой затеи понять не мог и в потемках, с грохотом ударяясь о рояль, стал пробираться к двери, недобрым словом поминая мать Папалексиева.

— Какая еще расписка? За каким… Для чего? Где там еще расписываться? — выкрикивал Лева, забыв об интеллигентских приличиях, вставляя между вопросами меткие характеристики личности Тиллима и комментарии к его замечательным поступкам. — А в прошлый раз… — вспоминал Лева, открывая.

— Извини, конечно, — сконфуженно пролепетал Папалексиев, — ты мог бы и света не включать, я все написал как полагается, только распишись, а то завтра забудешь. Вон там, внизу!

— Забудешь что? Чего ты вообще от меня хочешь? — говорил Лева, нашаривая выключатель. Разобравшись с освещением, он подобрал с пола листок, развернул его и прочитал следующее:

«Я, Лев, сосед Тиллима Папалексиева, отрекаюсь от своей мебели в пользу моего соседа Тиллима Папалексиева. Список передаваемой в вечное владение мебели:

1) диван зеленый с ручками деревянными, 1 штука.

2) книжный шкаф с внутрисодержимыми книгами в количестве 123 штук.

3) шкаф, содержащий 152 книжки, 1 штука.

Подпись»

В это же время Тиллим решил показать широту своей души:

— Я так прикинул, наверное, я все же оставлю тебе раскладушку, раз ты на ней уже привык. В общем, владей: ты же знаешь, если я что сказал — как отрезал.

Передислокация мебели под покровом ночи, знакомая старому дому, как и следовало ожидать, пробудила жильцов, после чего дом еще долго не мог уснуть. Сам Папалексиев, измученный и расстроенный, раздраженно ворочался, проклиная свою любимую раскладушку, куда он улегся прямо в выходном костюме. Сердце его переполняла обида на людей, которые не отвечают за свои слова. Тиллим ворчал себе под нос: «Дурак я! Надо было позвать соседей в свидетели, когда он сказал: „Забери мебель себе“».

Было душно и жарко. Пришлось подняться, преодолевая усталость, и открыть окно. С досады Тиллим так дернул на себя изящную медную ручку, что стекло задребезжало, окно с шумом распахнулось, и в этот миг комната наполнилась благоуханием. От такого аромата голова закружилась, и Тиллим плавно осел на пол. «Помойка так пахнуть не может, — глубокомысленно рассудил он. — Это запах цветов».

Выглянуть в окно, чтобы убедиться в истинности своего предположения, он не успел, потому что за спиной послышался визг дверных петель. «Наверно, Лева в отместку пришел», — догадался Тиллим.

Из растворившихся дверей повеяло холодом, и когда Тиллим поднял глаза, то пожалел, что не художник, а всего-навсего писатель. Открывшаяся его взору картина была достойна кисти старых мастеров. Перед ним стояла женщина, которую еще пару дней назад он принял бы за свою знакомую из Дворца бракосочетания, теперь же Папалексиева сбил с толку внешний вид ночной гостьи: она была слишком похожа на роковую актрису с портрета в Авдотьиной прихожей. Нет, на ней не было бального платья с кринолином и среди ее аксессуаров отсутствовал древний щит, однако ее убор был вполне в духе той романтической эпохи: просторное белоснежное одеяние, украшенное изумительными кружевами, чудным шитьем тончайшими золотыми нитями и жемчугом, мягкими складками спускалось вдоль тела, оставляя открытыми красивую шею дамы, нежно охваченную бриллиантовым колье, и полные чувственные руки; свободно ниспадая на пол, платье причудливыми волнами улеглось к ногам таинственной незнакомки, так что могло создаться впечатление, будто это сама Афродита Пеннорожденная, выйдя на берег из пучины морской, первым делом решила нанести визит несравненному Тиллиму Папалексиеву. Из складок ее одежд, трепеща пестрыми крылышками, выпархивали невиданные бабочки, в воздухе тихо звучала дивная, чарующая мелодия, напоминавшая сладкоголосые соловьиные трели и явившаяся на смену зловещему карканью городских ворон. В простертых к Тиллиму руках дама держала бокал с кипящим пурпурным напитком и редкой красоты розу. «Роза! Из двора пахнет розами!» — вдруг осенило Папалексиева, и только в этот миг он почувствовал, что сказочный аромат с приходом гостьи стал еще сильнее, волнительнее. Незнакомка смотрела на Тиллима и нежно улыбалась.

— Это я, Тиллим, здравствуй! — промолвила она наконец.

— Кто ты? Ты кто — прабабкина Авдотья или Авдотьина прабабка? Где это ты выяснила, как меня зовут? Что тебе надо? — В горле у хозяина от страха пересохло.

— Я — актриса, — гордо произнесла гостья, — и мне ничего не стоит преобразиться в женский идеал любого мужчины. Ты сам втайне желаешь видеть меня именно такой, какой я сейчас тебе являюсь. Я — предел твоего воображения и предмет твоих сокровенных мечтаний. Теперь тебе все ясно?

Папалексиев был так напуган, что не осознавал положения, в котором находился, пространство и время растворились для него, он не понимал даже своих слов, а не то что слов незнакомки.

— Не бойся, я не причиню тебе никакого вреда, — почти шепотом, как обращаются к неразумному младенцу или к какой-нибудь бессловесной твари, сказала актриса.

Тиллим в ужасе отшатнулся от нее:

— А-а-а! Ты еще и разговариваешь? Ты кричишь на меня! А-а-а! Караул!

Ему казалось, что он орет благим матом, хотя на самом деле все это было произнесено еле слышно, и еще Тиллим подумал, что на такой банальный призыв о помощи никто не откликнется (во дворе вон чуть не каждую ночь орут: «Караул! Режут!» — и все боятся даже в окно выглянуть, а не то что спуститься вниз да разобраться, в чем там дело), а чтобы откликнуться, нужно пробудить чье-нибудь любопытство. Тогда у него вырвался настоящий вопль: «Коварство!»

— Ти-и-и-хо. Ты разбудишь соседей! — нежно пропела гостья. — Ах, какой ты трусишка, героический Тиллим Папалексиев! А бояться-то нечего: я пришла затем, чтобы сделать тебе подарок, о котором ты будешь помнить всю жизнь.

— Я тебя об этом не просил, то есть не прошу, то есть я не настаиваю… Я хочу сказать, что не достоин такой чести… А французам, бедным, ты как помогла? А? Уж теперь-то я знаю, кто ты! — выпалил Папалексиев, продолжая отступать назад.

Упершись в подоконник, он вдруг вспомнил жуткую сцену из старого дневника — гибель Марио — и язвительно произнес:

— Нас так дешево не купишь! — А у самого сердце в пятки ушло.

Таинственная особа приближалась к нему, а он осторожно обходил ее, пятясь к стене, опасаясь даже коснуться ее одеяния, будто оно было пропитано ядом. Таким образом он продвигался все ближе и ближе к двери, не закрывая рта:

— Извините, вы как-то без предупреждения. Я к такому посещению не готов, не одет, не брит. Я не ожидал вас сегодня увидеть, я вообще никогда не рассчитывал вас увидеть. Извините, уж очень вы не вовремя со своим подарком. В конце концов, я вас к себе не приглашал, да и потом, уже светает — мне пора на пробежку.

Одновременно в Тиллимовой голове проносились совсем уж мрачные мысли: «Видно, сама смерть за мной пришла, пропал ты теперь, бедный Тиллимушка, — выследила тебя коварная хищница! И за что ж так меня немилосердно? Я ведь еще молодой. Мне жить хочется!» Пытаясь выкрутиться из печальной ситуации, в которую он попал, Тиллим решился на отвлекающий маневр и тут же выдал первую глупость, пришедшую на ум:

— А кто вы, кстати, по гороскопу?

В этот момент Папалексиев походил на озорного чертенка, выскочившего из внезапно раскрывшейся табакерки с секретом. Во всяком случае, его гостья была удивлена неожиданным вопросом, а сам Тиллим, воспользовавшись ее минутным замешательством, выскочил в коридор и был таков.

Вырвавшись на волю, он все еще не мог избавиться от неописуемого панического страха. Это чувство подгоняло его, заставляло бежать куда быстрее обычного: он пулей миновал обе Монетные, привычные закоулки Петроградской и, очутившись на знакомой тропе возле Петропавловки, не переводя дух, с бешеной энергией бросился нарезать круги вокруг крепости, боясь оглянуться назад.

Наконец в какой-то момент своего моциона, ускоренного вопреки традиции, он ощутил необыкновенный прилив сил и блаженное чувство обладания безграничными возможностями. Исключительные способности, накапливаемые во время бега неведомым образом, всем прочим людям недоступным, с каждым новым витком все выше и выше приподнимали Тиллима над землей, все легче становился его бег, все меньше ощущалось чувство планетарного притяжения, и ему даже стало казаться, что он летит. Это ощущение радовало Папалексиева до тех пор, пока он не понял, что разогнался слишком сильно и уже не может остановиться! На поворотах его заносило, он не мог изменить траектории, вырваться из круга, словно какая-то центростремительная сила властно притягивала его к Петропавловскому шпилю, который все время качался у него перед глазами, сначала раздваиваясь, а потом и вовсе расстроившись. Дикий ужас опять охватил Тиллима. Он мысленно сравнивал себя с несчастным одиноким спутником, обреченным вечно вращаться по своей орбите: «Неужели я тоже зациклился? И на помощь-то позвать некого — вокруг ни души. Даже если крикнуть: „Коварство!“ — никто не услышит!»

Тиллимову муку прервал оглушительный пушечный залп: он упал на землю как подкошенный, будто его поразило ядром в самую грудь. Пролежав так какое-то время, он задумался: «Стреляли не в меня, а то разорвало бы в клочья, и я бы сейчас не рассуждал… Господи! Да это же пушка в крепости била полдень! Какой еще полдень? Сколько ж я тут бегал?» Эта мысль заставила Папалексиева вскочить на ноги, и тут откуда-то из-за спины послышался мелодичный женский голос. То был голос ночной гостьи — Тиллим сразу его узнал. Голос вещал вкрадчиво, искушающе:

— Внимай моим словам, Тиллим. Ты не пожалеешь о том, что сейчас услышишь. Отныне если тебе нравится исполнять какое-то дело, то при многократном его повторении ты будешь приобретать силы и чудесные способности. Но это повторение не должно превращаться в тупую привычку: всякий раз ты должен отдаваться действу всем существом, как верующий отдается молитве. Тебе нравится бегать здесь каждое утро, и ты получаешь от этого не только физическое, но и духовное наслаждение?.. Тебя притягивает красота, не правда ли? Ты предаешься здесь мечтаниям, философствуешь? Продолжай стремиться этой дорогой к своей мечте, и так, замыкая круг за кругом, ты добьешься всего, о чем мечтаешь. Помни, что, только наматывая цепь повторений на вал судьбы, ты получишь доступ к счастью.

Тиллим не смог оценить по достоинству вышесказанное: у него сердце в пятки ушло, а по спине побежали мурашки. Вскочив, он бросился прочь от назойливой ведьмы, панически размахивая руками и оглашая воплями крепостные бастионы:

— Беда-а-а-а! Беда-а-а-а! Авдотья, не надо!

Огромная стая ворон взвилась в небо и еще долго черной тучей парила над Петропавловкой, хриплым карканьем возвещая о таинственных событиях, происходящих в удивительном городе Санкт-Петербурге.

Когда шок прошел, Папалексиев, убедившись, что его никто не преследует, переключился на шаг и, постепенно выравнивая дыхание, направился домой. Возвратясь, он осторожно открыл дверь, удостоверился, что в комнате никого нет, и только тогда юркнул внутрь. Двери он немедленно запер на замок, окна — на все шпингалеты, после чего для пущей верности забаррикадировал вход столом и, усевшись на раскладушку, начал усиленно думать. Подозрительные, неутешающие мысли проносились у Тиллима в голове: ему казалось, что он сходит с ума, раз уж его стали преследовать видения. «Может быть, это даже галлюцинации!» — вспомнил Папалексиев слово, которое он слышал в какой-то телепередаче о лечении запойных алкоголиков. В его образном мышлении это неприятное слово ассоциировалось с огромным скользким осьминогом, протягивающим к своей жертве омерзительно извивающиеся щупальца.

Тиллиму стало ясно, что пора брать себя в руки, иначе с ним еще не то произойдет, и он принялся себя утешать: «Спокойно, Тиллим, это всего лишь кошмарный сон. И с чего ты взял, что сама смерть к тебе приходила? Что, ей больше некого навестить, кроме тебя? Может, это даже была фея, ну конечно же — добрая фея! Добрые феи все полненькие и симпатичные, это злые — тощие, как цапли, и скупые, а добренькие все упитанные». На душе у него от таких размышлений стало легче. Тиллим зажег сигарету и блаженно затянулся.

— Это всего лишь сон! — повторил он вслух.

Страх понемножку стал затихать, но теперь нестерпимо захотелось пить. Тиллим знал, что в комнате никакого питья нет, пришлось разбирать баррикаду, отпирать дверь и идти темным коридором на кухню навстречу неизвестности. На кухне он опрометью бросился к чайнику, чтобы поскорее утолить жажду и возвратиться под надежную защиту дверного замка. Чайник оказался пустым. Тиллим метнулся к раковине, крутанул кран, но воды в нем, как назло, не оказалось.

— Сколько можно воду отключать? Издеваются над нашим братом как хотят. И не в пустыне, а того и гляди, от жажды коньки отбросишь. А может, это тоже чьи-нибудь проделки? — ругался Папалексиев.

Последняя догадка так его напугала, что он предпочел умереть от жажды, нежели от чьих-нибудь козней, и немедленно вернулся в свою комнату. Здесь он собрался было повторить все необходимые меры безопасности и даже уже запер дверь, но, подойдя к столу, остолбенел: на расстоянии протянутой руки на подоконнике стоял продолговатый бокал, до краев наполненный красной жидкостью. Напиток пенился, будто его только что налила неведомая рука. Тиллим-то понял, чьих рук это дело, и мужественно настроился выплеснуть в форточку содержимое бокала. Он даже взял хрустальный кубок, но, вместо того чтобы исполнить принятое решение, осушил его до дна. Папалексиев не мог понять, что за сила заставила его это сделать. В мозгу его медленно проплывала многообещающая фраза феи: «Ты добьешься всего, о чем мечтаешь».

XI

Пробуждение показалось Папалексиеву странным. Когда он с трудом приподнял веки, взгляд его устремился к окну, которое оказалось закрытым, бокала на подоконнике не было. Спертый коммунальный воздух душил его, жажда одолевала со свойственной ей тихой беспощадностью, но даже пошевелиться Тиллиму было невмоготу, а тем более — отворить окно или добрести до кухни, где можно промочить пересохшее горло. Возлежа на раскладушке, он накапливал импульс для небольшого, но необходимого усилия над собой и, одновременно содрогаясь, вспоминал посетившее его сновидение. Окружающая реальность вновь оставила Тиллима в родном загнивающем коммунальном быту, во власти привычного помоечного чада, зато избавила от ночного кошмара.

— Значит, это был только сон, а на самом деле ничего не произошло! — обрадовался Папалексиев. Его сильно беспокоило собственное душевное здоровье и то, что в последнее время он часто не мог отличить реальное от фантастического.

— Похоже, надо сдаваться в психушку. Просто пойти и полежать, просто отдохнуть, просто полежать… Вот пойду и попрошусь!

На кухне он жадно припал к крану и вдоволь напился холодной воды. «Когда это успели починить?» — подумал Тиллим, и опять ему стало не по себе. Мысли о загадочном сне упрямо роились в голове: «Черт бы побрал этот старухин дневник! И зачем я согласился его слушать? Засорил мозги какой-то чертовщиной, и теперь нет от нее покоя!» От волнения он закурил и прямо так, с сигаретой в руке, отправился совершать свой утренний моцион.

Утро, надо сказать, выдалось великолепное. Солнце обливало Папалексиева золотыми лучами, щекотало ему ресницы, он же рассекал широкой грудью бодрящие воздушные потоки. Как всегда, за Тиллимом, обтекаемым спорящими воздушными массами, весело, с гамом и лаем, неслись четвероногие обитатели окрестных дворов. Вороны, безраздельно господствовавшие в воздушном пространстве над головой Папалексиева, устрашающим карканьем отпугивали от него наглых голубей и опахалами крыльев разгоняли благовония.

Подбегая к крепости, Тиллим заметил знакомую до колик в животе фигурку Бяни. Бяня был окружен толпой лощеных, сытых иностранцев, которые, оживленно жестикулируя, наводили кинокамеры на его фривольно обнаженный торс. Он принимал различные стойки и, беспорядочно размахивая руками, охотно демонстрировал падким на дешевые эффекты заморским гостям воображаемые достоинства своей щуплой фигурки. На его физиономии запечатлелось выражение самодовольного любования собственной персоной. Он весь сиял светом несказанным, а в гордом взгляде его отчетливо читалось: «Смотрите, завидуйте: у нас тут тоже крутые мужики имеются, покруче ваших!» Папалексиев иностранцев не любил. Еще издалека увидев их, он злобно огрызнулся:

— Нашу землю топчут!

Кинокамеры в их руках откровенно возмутили Тиллима. «Тоже мне, нашли, что снимать. Мало у них там, что ли, своих шутов гороховых? Мне бы такой аппарат, я бы такое снял… Да я бы фильм снял по мотивам своего романа о Беспределе!» — замечтался он.

Завидев приближающегося Тиллима, Бяня поспешно сменил роль фотомодели на привычный образ грузчика-философа, обрадованного встречей с задушевным собеседником. Устремившись к нему, Бяня заорал:

— Папалексиев, я ведь тебя раньше уважал, как бабника из бабников. Бабники — люди серьезные, перспективные, они многого могут добиться, не то что алкоголики. Из бабников, правда, можно в алкоголики перейти, но зато из алкоголиков в бабники уже не перейдешь.

— Брось орать, скажи лучше, из-за чего на этот раз подрался? — перебил Тиллим, заметив у Бяни над бровью очередную ссадину.

— Да это все она, мегера, соседка моя! Правда, я потом у нее четвертак стащил, но забыл, куда сунул после драки… Так что я там про бабников-то говорил? А-а-а! Вот! Сегодня утром я решил, что лучше быть последним алкоголиком, чем бабником. Выходит, верно говорят, что бабы до добра не доводят! — не унимался Бяня.

— Соболезную: досталась тебе соседка. Надо же так человека довести! И вообще, знаешь, Бяня, бить тебя — это вандализм, — убежденно заявил Тиллим.

— Совершенно верно. Тем более что спор наш касался искусства балета, а она… Ты представляешь, сходила в театр и считает меня неучем! Это я-то неуч! Попала в «Октябрьский» на «Лебединое…» и хвастается, говорит, что я невежда. Это я-то невежда? Посмотрела, а я — хам необразованный. Ну разве это справедливо? Я ей попытался объяснить поделикатнее, что представления такого уровня сомнительны и достойны люмпенов. Как можно посещать столь несерьезные мероприятия, когда у нас есть кладезь, сокровищница русского балета — Мариинка, ну, на худой конец, Михайловский театр, где, кстати, тоже соблюдаются каноны классической балетной школы, и здесь надо отдать должное Вагановскому училищу, кующему кадры для радующей глаз петербуржцев и ценителей прекрасного на мировых сценах пластической феерии. Исполнение наших танцовщиков содержит в себе глубокий смысл, для него характерны подлинное изящество и большое внутреннее чувство. Артисты поистине переживают каждое па, каждый пируэт, техника их выше всяких похвал, движения отточены до тончайших нюансов, а то, что являют на суд зрителя под фонограмму заезжие московские гастролеры, — безвкусица и дилетантизм! Вот что я тебе скажу. Да это просто дешевая игра на публику со слащавой улыбкой и бульварным шармом, если угодно, опиум для народа. У них же Одетта не одета! — Бяня еще долго возмущался, что-то говорил, активно жестикулируя, и все никак не мог успокоиться.

Папалексиев, обалдевший от таких сентенций, наконец промолвил:

— Да, Бяня, бить тебя действительно большой грех. А зачем тебе четвертак?

— Как зачем? — удивился тот. — Утром выпил, целый день свободен.

— А ведь правда, — задумчиво произнес Тиллим.

Бяня вдруг спохватился:

— Ну дает! Совсем меня с мысли сбил. Я ведь к чему о бабах-то вспомнил: ты в курсе, что тебя сегодня утром иностранцы снимали?

— С какой это стати я им понадобился?

Тиллим решил, что у приятеля от съемок не все в порядке с головой, Бяня же заподозрил в помешательстве Папалексиева:

— Точно с ума спятил! Как это с какой стати? Представь себе физкультурника: бежит в выходном костюме и вопит на всю округу: «Беда! Авдотья, не надо!» Всех ворон переполошил, не то что людей. Вот я и говорю: все беды из-за баб!

Этого Тиллим никак не ожидал услышать и буквально лишился дара речи. Тут Бяня заметил, что его персона вновь попала в объектив заморских кинолюбителей, и решительно отодвинул в сторону Папалексиева, загородившего обзор, вполголоса пояснив:

— Тихо, меня снимают.

Голова у Тиллима кружилась, перед глазами все прыгало, но, отходя от Бяни, он неожиданно для себя рассеянно произнес:

— Твой четвертак спрятан в сапогах соседки.

— А ты откуда знаешь? Я приду домой — проверю, правда ли это… Ах да, ты же телепат! Вот я и узнаю твои способности в экстрасенсорике. Я, кстати, тут такую книжку достал по астрологии, один мужик пишет…

Тиллим уже не слышал Бяниных откровений. Обогнув вокруг Петропавловку, он шел по направлению к Малой Невке, хотя ему было все равно, куда идти, лишь бы отвлечься от общения с Бяней. Внезапно его посетило желание размяться, выкинуть какое-нибудь коленце. Выбрав уединенный двор, Папалексиев стал крутиться на одном месте, подпрыгивать, то и дело выкидывая в воздух ноги и размахивая руками. Он даже попытался сесть на шпагат, да с непривычки так неуклюже растянулся, что подвернул ногу.

— Пообщаешься с таким атлетом — сам станешь на него похож, — проворчал Тиллим и, хромая, не спеша поплелся домой.

Дома его ожидало виртуально-реальное видение невыспавшегося Левы. Он назло всем гремел на кухне посудой, переставляя ее с места на место, изображая материализовавшийся полтергейст и пытаясь одновременно вскипятить чай и поджарить яичницу. Услыхав знакомые шаги, Лева устремился на звук. В коридоре произошла встреча с Тиллимом. Сблизившись, они злобно уставились друг на друга, словно два бойцовских петуха. Затем, исчерпав энергию испепеляющего взгляда, Лева полушепотом выпалил:

— Для бутафории свою мебель больше не дам!

Тиллима уже не интересовала мебель, тем более в качестве бутафории, поэтому ему было безразлично заявление соседа, и, соблюдая коммунальный политес, он невозмутимо объявил:

— А я навечно лишаю тебя раскладушки.

Ни слова не говоря, Лева всем телом прижал Папалексиева к стене, освобождая себе дорогу в комнату, после чего незамедлительно скрылся за дверью.

Стоило Тиллиму только соприкоснуться с соседом-пианистом, как в его воспаленном мозгу зазвучала «Песня Сольвейг». Это было весьма удивительно, так как до сих пор Папалексиев не отличался пристрастием к классической музыке и знал лишь очень немногих композиторов. Теперь же, буквально в один миг, ему стало известно о Григе, наверное, столько же, сколько о нем знал Лева. Спроси его кто-нибудь, он, кажется, смог бы в подробностях рассказать историю написания «Пер Гюнта» и готов был разобрать технические тонкости исполнения отдельных пьес. Ему, не знающему даже нотной грамоты, вдруг захотелось исполнить «Песню Сольвейг» на рояле. Уединившись в комнате, Папалексиев внимал грустной мелодии и сладкоголосому пению, доносившимся откуда-то из глубин его существа. Он уже почти уверовал, что никакие силы не способны прервать это блаженное состояние, но сначала из-под потолка послышалась неблагозвучная партия раздраженной чем-то мухи, а затем григовскую гармонию окончательно разрушил душераздирающий вопль со двора. Негодованию Папалексиева не было границ: мало того, что кто-то безжалостно разорвал тончайшую музыкальную ткань, так ведь этот самозванец еще вздумал оспаривать у Тиллима право будить своим криком родной дом!

— Какая же сволочь, кроме меня, отважилась тут кричать? — произнес он вслух, будто кто-то внимал его словам. — Может, кто не дождался моего крика и заорал от нетерпения?

Навострив ухо, Тиллим услышал гомон толпы, решил, что кого-то хоронят (эти события были нередки в доме, на две трети заселенном стариками), и задумчиво изрек:

— Люди мрут как мухи, а мухи бессовестно плодятся. Это произвол!

Он подошел к окну и, распахнув его, ощутил необычное благоухание. Нежный цветочный аромат щекотал ноздри и кружил голову. Сама мысль о трауре теперь казалась ему неуместной. Перегнувшись через подоконник, Тиллим увидел столь великолепную и столь странную картину, что от полноты ощущений чуть не выпал во двор. Внизу, там, где испокон веков располагалась источавшая миазмы помойка, расплылось волнующе-алое пятно, словно неведомый художник, отчаявшийся от созерцания мрачного пейзажа, написанного уличной грязью на скомканной оберточной бумаге городских кварталов, выплеснул в эту заболоченную муть всю красную краску, имевшуюся в его распоряжении, и вот образовалось маленькое озерцо — прорыв в мир необузданной фантазии и романтических грез.

Завороженный чудесным видением, Тиллим с трудом различал внизу машину «скорой помощи» и скопище народа вокруг того, что раньше было унылой помойкой. Чувствуя, что следует ожидать и других самых невероятных событий, он стремглав выскочил во двор. То, что происходящее далеко не сон, Тиллим понял, когда ущипнул себя за нос и при этом ощутил реальную боль. Пробираясь в центр толпы, чтобы своими глазами увидеть нечто, взбудоражившее всю округу, Папалексиев невольно прислушивался к разговорам, точнее, в его сознании проплывали сами мысли окружающих. Ощущение было такое, будто его голова превратилась в транзисторный приемник и он крутит ручку настройки, перескакивая с волны на волну. «Царица Небесная! Это откуда ж столько цветов-то?! Да вить если их собрать и на базаре продать, то на похороны можно было бы не откладывать», — прикидывала деревенского вида старушка. «Вот это да! Натюрморт и пейзаж сразу. Надо будет это написать, пока не ободрали», — планировал художник из соседнего двора. «Какая прелесть! Саша мне таких никогда не дарил, недотепа мой!» — умилялась влюбленная девушка. Какой-то угрюмый гражданин в засаленном пиджаке возмущался: «Россию разбазарили, а тут еще какие-то цветочки. Не ко времени это: посрывать бы их все!» — «Вот если бы вместо цветов выросли хлебные буханки, сколько народу можно было бы накормить… А цветы-то, положим, тоже нужны: на душе от них праздник!» — рассуждал бомж-бедолага. Выделялся в общем хоре и внутренний голос блюстителя порядка при исполнении: «Непорядок, а все же красиво. Зафиксирую как ЧП; нечасто такое случается». Красивый седовласый старик с гордо поднятой головой вспомнил стихи: «Как хороши, как свежи были розы!» «Чудны дела Твои, Господи! Воистину, не хлебом единым жив человек», — заключил псаломщик из Князь-Владимирского собора, занесенный во двор на Монетной добрым ветром.

Достигнув наконец эпицентра аномалии, Папалексиев узрел такое, что и во сне-то трудно представить, а уж в рамки реалистического мировосприятия это и вовсе не укладывалось. На фоне облупленных стен, где местами осыпалась штукатурка и зияли оскалившиеся кирпичом бурые от грязи язвы, немыслимым образом процвел сказочный розовый оазис. Да, это был целый цветник, оранжерея под открытым небом, причем все цветы имели одинаковый пурпурный тон, так что помойка, еще вчера пугавшая прохожих иссиня-черными глубинами, извергавшими омерзительных крыс и взъерошенных заразных голубей, теперь была словно залита свежей кровью, обещающей старому двору новую жизнь, полную молодых и запоминающихся событий. Роскошные розы расположились прямо в ржавых мусорных контейнерах, видимо предпочитая их уютным вазонам и ухоженным клумбам, они беспечно раскачивались на длиннющих толстых стеблях, словно заявляя: «Мы сама красота. Над красотой никто не властен, где хотим, там и растем». А с листьев и лепестков беспрестанно катились сверкающие на солнце то ли утренние росинки, то ли бриллианты чистой воды, впрочем, одинаково бесценные для созерцателей, в чьих душах чудесное зрелище пробудило самые нежные чувства и настроения. У кого-то слезы наворачивались на глаза, у других чуткое сердце набухало, как цветочный бутон, готовый вот-вот раскрыться и явить собой подобие волшебной розы, и только Папалексиев понимал, что сегодняшнее чудо доказывает глубокий смысл его ночных сновидений и что проделки Авдотьиной прапрапрабабки продолжаются наяву. «Как же я этого с утра не заметил?» — недоумевал Тиллим.

XII

На фоне сказочной картины санитары «скорой помощи», сами пребывающие под ее чудотворным воздействием, растопившим их черствые души, пытались запихать в медицинский фургон упакованного в смирительную рубашку, но не побежденного и во все горло протестующего дворника Леонтия. Это его воинственные вопли слышал из окна Тиллим.

Личность Леонтия заслуживает того, чтобы рассказать о ней поподробнее. Петербургские дворники — особая каста в «придворном» мире. Среди них много тех, кого величают представителями андеграунда: поэты-неформалы, художники-авангардисты и ищущие архитекторы, неприкаянные рокеры без страха и упрека. Тут без труда найдешь вечного студента и пламенного правозащитника, чей стаж борьбы с режимом исчисляется десятилетиями, в этой братии попадаются богоискатели и даже изобретатели вечных двигателей — одним словом, здесь можно встретить кого угодно, только не посредственность. Будучи достойным представителем своей касты и в то же время единственным и неповторимым, Леонтий являл собой образ самородка из народа, поэтичнейшего философа жизни. Обитая в казенном жилище на первом этаже, он был в курсе всех событий подведомственной ему территории и имел свое собственное мнение по поводу любого из них, даже самого незаметного. Леонтий по праву слыл надежным хранителем всех дворовых драм, знал, где какие показания следует давать, а где нужно скромно помолчать, затаив глубоко в себе очередную тайну, чтобы когда-нибудь, с наступлением лучших времен, раскрыть ее в назидание потомкам. Итак, в этом маленьком царстве Леонтий был тонким дипломатом и канцлером одновременно.

Накануне описываемых событий он расположился у раскрытого окна своей комнаты, любуясь на родную помойку. Мучимый ощущением огромной внутренней пустоты, он часто пил вот так, созерцая живую картину, которую, будучи неисправимым романтиком и эстетом, находил поистине прекрасной. Помойка служила для Леонтия маленькой моделью грандиозного мира, и не беда, что за всю жизнь он не был нигде, кроме своей деревни и ставшего ему родным Петербурга, — в грудах мусора и отбросов перед ним раскрывалась философская сущность земного бытия. Это был целый мир утонченных гурманов и неискушенных простаков, полный свидетельств человеческого существования, здесь запечатлелись следы технократической цивилизации и первобытной дремучести. Тут же являлись твари, веками нераздельно сожительствовавшие со всем человечеством в согласии и вражде. И за всю эту вечную жизнь Леонтий пил по-черному и честно, не отводя глаз от величественной бездны, представшей его взору.

На сей раз с третьего стакана он добился небывалой остроты восприятия, и ему захотелось увидеть нечто изумительное, такое, чего еще никто никогда не видел. Леонтий мечтательно прищурился, а когда вновь открыл свои затуманенные очи и усилием воли сфокусировал зрение, на месте помойки уже волновалось алое море роз, а на смену мухам откуда ни возьмись прилетели чудесные бабочки, порхавшие с цветка на цветок, шевеля тонкими усиками. От красоты такой Леонтий ощутил за спиной крылья и, вдохновленный, бросился будить соседей:

— Это ж надо! Вставайте скорее — чудо проспите! Помойка-то наша розами расцвела!

Недовольные соседи отзывались грубо, спросонья им и в голову не приходило выглянуть в окно, чтобы удостовериться в истинности слов Леонтия.

— Допился до белой горячки и лезет тут со своим бредом. Спать иди, баламут!

Но Леонтий не послушался советов сонных обывателей и, шагнув во двор через окошко своей каморки, по-пластунски, чтобы не спугнуть розовое чудо, пополз в его сторону. Добравшись до цветника, он некоторое время разглядывал дары Флоры, а потом принялся с наслаждением их нюхать и целовать. Радуясь как ребенок, Леонтий провел в подобных занятиях всю ночь, полагая, что грезы ему дарует родная русская водка. Как же он был благодарен ей в эти часы райского блаженства!

Утром голова с похмелья раскалывалась, и Леонтий определенно знал, что не спит, но сколько он ни кусал себя, сколько ни дергал за усы, сказочное видение не исчезало, а, наоборот, стало еще явственнее, хотя теперь уже совсем его не радовало. Изнемогая от невозможности объяснить суть происходящего, он заревел, как раненый медведь, и этот отчаянный рев продолжался до самого появления санитаров. «Скорую» Леонтий еще успел вызвать сам, но приехавших врачей встретил уже буйнопомешанным.

Папалексиев продолжал пребывать в поле чужих ощущений и мыслей, порожденных проросшими из помойки цветами. Толпа ротозеев, выстроившись вокруг преобразившихся мусорных бачков, всхлипывала и восклицала от избытка светлых чувств. Счастье сопричастности волшебству переполняло сердца и струилось по замызганным дворовым закоулкам, обволакивая их невидимыми волнами народного восторга и ликования. Папалексиев ощущал его в полной мере — душами множества стоявших рядом людей. Голодные насытились здесь духовной пищей, отчаявшиеся обрели надежду, огорченные возрадовались, а некоторые закоренелые ненавистники даже уверовали в любовь. Лицезреть столь блистательное чудо не доводилось еще никому из аборигенов Большой Монетной улицы. Одни полагали, что для фиксации данного феномена следует вызвать телерепортеров, наиболее восприимчивые созерцали каприз бытия безмолвно, обливаясь градом холодного пота или очистительных слез. Иные же досужие умы, поминая добрым словом пораженного зрелищем дворника, прикидывали на будущее: «Если Леонтия не выпустят из сумасшедшего дома, можно будет продать его комнату и на эти деньги нанять дворника из соседнего двора».

XIII

Переполненный чувствами своих соседей по двору, Папалексиев решил, что новоявленным цветником спокойнее любоваться из окна, и поспешил удалиться в собственные апартаменты. Войдя в комнату, он хотел было сесть на стул и перевести дух, но тут ему попался на глаза забрызганный грязью выходной костюм. Тиллим схватился за голову:

— Значит, я действительно бегал в нем вокруг Петропавловки, выходит, и все остальное тоже правда! Она здесь была, разговаривала со мной, я пил ее зелье…

Удрученный своим открытием, Папалексиев собирался на работу. Посмотрев на часы, он обнаружил, что безнадежно опаздывает, завтракать уже некогда, и голодный выбежал на улицу. На Каменноостровском Тиллима ожидало новое душещипательное зрелище. Посередине проезжей части, в самом средоточии транспортной суеты, стояла одинокая сухонькая старушка. Неприступные иномарки и огромные автофургоны стремительно проносились мимо нее, подавая устрашающие звуковые сигналы, и она уже не металась, не порывалась куда-то ковылять, а смиренно стояла, ожидая, когда Господь распорядится ее судьбой на этом безумном перекрестке. У Папалексиева же мелькнула мысль, что бабка, возможно, ждет именно его. Проникшись состраданием к беспомощной старости, к тому печальному состоянию, в котором перейти улицу уже проблема, он вознамерился помочь бедной бабушке. Лавируя в потоке автомобилей, Тиллим в считаные секунды оказался рядом с ней и в духе своих представлений о вежливости предложил:

— Позвольте помочь вам, невзирая на то что я опаздываю.

— С вашей стороны было бы весьма любезно перевести через улицу даму преклонных лет, — голосом, полным достоинства, произнесла старуха, протянув Папалексиеву руку словно для поцелуя, но тот, взяв ее под локоть и взвалив на себя тяжелую сумку, собрался проводить занятную бабушку до самого дома.

Еле передвигая ноги, она очень разумно вещала:

— Вы не спешите так, молодой человек! Поверьте, в этой жизни незачем и некуда спешить. Я вот прожила на свете много — не скажу сколько — лет и всегда боялась куда-то опоздать, а сейчас вижу, что напрасно торопилась жить: в старости, друг мой, мало приятного, и приходит она всегда неожиданно, без спросу. Вам, конечно, сейчас меня не понять, ну да еще успеете. А вот и мой дом. Вы что-нибудь о нем знаете? Это знаменитый дом Бенуа, Первого российского страхового общества. Какие блестящие люди здесь жили, какие роскошные были апартаменты! У моего отца тоже была квартира из двенадцати комнат, но потом пришли тяжелые времена, нас уплотнили — так это тогда называлось! Да-а-а… Впрочем, вам это, наверное, неинтересно — дела давно минувших дней, мемуары выжившей из ума старухи… Мое парадное тут недалеко, во дворе.

Папалексиев явно снискал особое расположение пожилой спутницы, и она, совсем разоткровенничавшись, вспомнила о своем происхождении:

— А знаете, я ведь княгиня и наш род есть в Столбовой книге. Представьте, меня еще титуловали «Вашим сиятельством», я училась в Смольном институте! Никогда бы не поверила, что об этом можно будет открыто говорить, впрочем, знаете, нынешние разговоры о дворянстве напоминают мне разглагольствования дворового мужика о шампанском, вкус которого ему недоступен. Да, все это было бы смешно, когда бы не было так грустно… Признаться, я всегда преклонялась перед молодостью: игривые мысли, восхитительная легкость во всем теле и хочется обнять весь мир. А вы, молодой человек, такой галантный кавалер! Сейчас это, увы, большая редкость. Нравы безнадежно испортились. Вот раньше были времена: мужчины помнили о долге и чести, не говоря уже о дамах. А как красиво любили! Золотые годы! И я вам скажу, таких уже не будет никогда. Помните:

Эмалевый крестик в петлице

И серой тужурки сукно…

Какие печальные лица,

И как это было давно!

Тут память подвела престарелую смолянку, и она смутилась от такого неожиданного напоминания о годах, которые берут свое, однако Папалексиев, за всю жизнь не выучивший наизусть ни одного стихотворения, без труда продолжил:

Какие прекрасные лица,

И как безнадежно бледны —

Наследник, Императрица,

Четыре Великих княжны.[1]

Старушка пришла в особенный восторг, свойственный лишь людям, живущим ностальгией по ушедшей эпохе, которые всегда безгранично благодарны за подобное трепетное напоминание о милом их сердцу прошлом. Она тем более не ожидала встретить такое понимание в совсем еще молодом человеке, годившемся ей в правнуки, но, признайся он, что таинственная актриса, жившая двести лет назад, наделила его способностью читать чужие мысли, старушка все равно бы ему не поверила, да он и сам с трудом еще в это верил.

— Если бы вы знали, какую дивную картину мне сегодня довелось созерцать! — продолжала разговор неугомонная бабушка. — Утром я ходила на Сытный рынок за яблоками: решила себя побаловать. Вы любите антоновские яблоки? А я к ним неравнодушна. Так вот, в очереди за яблоками одна женщина очень приличного вида сказала мне, что на Большой Монетной в одном дворе розы расцвели, да так много, что она в своей жизни столько не видела. Меня разобрало любопытство, и я непременно решила своими глазами увидеть такое чудо. С Божьей помощью доковыляла до Монетной, там меня какой-то юноша провел во двор, и, знаете, все оказалось еще удивительнее, чем мне рассказали: я увидела огромное количество свежих рубиново-алых роз, которые росли, пардон, прямо из помойки! Представляете, розы на мусорной куче?! Мне сразу вспомнились ахматовские строчки:

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда.

И я поняла, что сама поэзия воплотилась в этом чуде, явленном в петербургском дворе. Очень быстро собралась толпа восторженных людей. Подумать только, ведь у кого-то из них это будет самый запоминающийся день в жизни, самое сильное эстетическое впечатление! Я убеждена: эти розы — воплощение чьей-то великой, настоящей любви. Как прекрасно, что где-то еще расцветает такая любовь, и как горько сознавать, что есть люди, которые за всю свою жизнь не подарят ни одной розы. А как вам кажется, молодой человек, такие люди существуют?

Папалексиев улыбнулся: ему определенно нравилась эта романтически настроенная старушка, и он честно ответил ей:

— Не знаю, — и тут же утешающе добавил: — но зато мне известно, что вы живете на последнем этаже, а лифт у вас не работает, так что позвольте помочь вам подняться.

Старушкиному удивлению не было предела, она считала себя обязанной этому молодому человеку, так кстати появившемуся на проезжей части и вот уж сколько времени внимающему ее скучной болтовне. Возле самых дверей квартиры она произнесла, лучась улыбкой:

— Вы мне очень симпатичны, молодой человек. Захаживайте иногда к старухе, я ведь совсем одна. Но я не могу вас отпустить вот так, ничем не отблагодарив.

Она взяла у Тиллима сумку с яблоками и выбрала несколько самых крупных:

— Примите от меня за ваше добро, я от чистого сердца.

— Ни в коем случае! Я тоже от чистого сердца. Кстати, замок у вас открывается вправо — не перепутайте, а то вам опять придется стоять на площадке.

С этими словами Папалексиев побежал вниз по лестнице. Спустившись на один этаж, он остановился и громко добавил:

— Я был очень рад с вами познакомиться и обязательно как-нибудь загляну. А соседскому мальчику Мише, если он еще раз вас обидит, я уши надеру!

Тиллим заспешил по Каменноостровскому по направлению к телестудии. Проходя мимо «Петроградской», он нечаянно коснулся локтем дачника, спешившего на Финляндский вокзал. Проблемы этого типа мгновенно передались Папалексиеву, и, вместо того чтобы наконец добраться до телецентра, он очутился в вагоне метро. Чужая забота принуждала его ехать во Всеволожск, к собаке, которая сидит на даче три дня некормленая. В воображении Папалексиева четко рисовался деревянным домик на участке в шесть соток и грустящий на веранде ротвейлер, которого он, как истинный хозяин, страстно любит и по которому сильно скучает. Купив в кассе вокзала билет, Тиллим поспешил на электричку. В дверях вагона он столкнулся с некой пассажиркой, терпящей неудачу в личной жизни, и мысли его потекли по иному руслу: «Он меня обманул, оказался женатый, а я-то, идиотка, еще верила такому подлецу!»

Выскочив на платформу как ошпаренный, Папалексиев опустился на ближайшую скамейку. «Та-а-к… Стоп! Какая еще собака? Кто оказался женатый? Никакой дачи у меня никогда не было! Спокойно. Никого не трогать. Руки в карманы». Он отдавал себе приказания, пытаясь отгородиться от наглого вмешательства в его собственный мыслительный процесс. Он и так все последнее время тщетно пытался совладать с болезненным растроением личности, чреватым Бог знает какими последствиями, а теперь в него без спросу мог вселиться любой прохожий, стоило только случайно с ним соприкоснуться. Пребывая по этому поводу в полной прострации, Тиллим не мог решить: относиться к своей новой способности как к бесценному дару, позволяющему манипулировать чужим сознанием, или считать ее сводящим с ума наваждением. Он никак не хотел понять, что слова, сказанные во сне Авдотьиной прапрапрабабкой, теперь определяют его реальную жизнь.

Пока Папалексиев копался в себе, подошел пригородный поезд, и какой-то запыхавшийся, нагруженный поклажей садовод со словами: «Подвиньтесь, пожалуйста!» — основательно потеснил Тиллима, усевшись вплотную к нему и разместив вокруг многочисленные мешки с плодами приусадебного хозяйства. Тиллим опять почувствовал, будто кто-то приставил ему чужую голову: «Не забыть бы про яблоки, а то сегодня уже чуть в электричке не оставил: с этим садоводством совсем голову потеряешь». Папалексиевский мозг пронзила безумная мысль: «Интересно, у нас сейчас одна общая голова или две разных?» В этот момент он посмотрел под ноги, туда, где стояла авоська с яблоками, и заметил, что мужик тоже нервно поглядывает на нее. «Как есть хочется, а Марья там пельмешки готовит, первоклассные у нее пельмешки. Надо поторопиться», — подумал садовод, пробудив у Тиллима зверское чувство голода. Тиллим вспомнил, что с утра ничего не ел, и почти физически ощутил благоухание Марьиных пельменей. Он встал со скамейки и направился на этот сытный дух, а дойдя до метро, спохватился, что никакой Марьи он не знает и несет чужую авоську. Тогда он поспешил вернуться на платформу, но пострадавшего дачника там уже не оказалось.

Папалексиев тяжело вздохнул, втянул голову в плечи, спрятал руки в карманы и, готовый к любым неожиданностям, поплелся куда глаза глядят. А глаза его искали, где бы перекусить. Он даже увидел в этом намерении шанс найти выход из сложившейся ситуации: «Заморю червячка, отвлекусь и на сытый желудок что-нибудь придумаю». Не утруждая себя долгими поисками, Тиллим подошел к первому же крикливо оформленному киоску заморского общепита и встал в очередь. Желающих вкусить американообразной еды было немало, однако Тиллим довольно скоро продвинулся к окошку. Просмотрев меню, среди разного рода чизбургеров, фишбургеров и прочих булок со всякой всячиной он выбрал гамбургер, привлекший его внимание начинкой из мяса и большими размерами. Зато, глядя на продавца, Тиллим подумал: «Вот уж с кем я бы ни за что не соприкоснулся!»

Этот типаж вовсе не вызывал у него доверия. Чем внимательнее Папалексиев его разглядывал, тем сильнее утверждался в мысли, что прикосновение к подобному существу чревато как минимум потерей аппетита. Это был коротко стриженный верзила с красным лицом, лоснящейся шеей и пухлыми розовыми руками. Во всем его облике чувствовалась пресыщенность, доходящая до показного отвращения к самому запаху мяса и булок. «А ведь ты наверняка одними гамбургерами питаешься!» — думал Тиллим, пристально глядя в воровато бегающие глазки, которые отражали сложную работу мозга торгового работника, усиленно размышляющего над тем, как общипать очередного клиента.

Видимо, взгляд Тиллима был слишком красноречив, во всяком случае, покупая вожделенную снедь, никаких ухищрений со стороны продавца он не заметил. Вонзая зубы в румяную булку с котлетой, истекавшую горчицей и кетчупом, Тиллим насыщался, забывая о беспокоившей его проблеме, однако этот сеанс гастрономической терапии продолжался совсем недолго. Мерная работа челюстей была прервана внезапным обращением:

— Дядь, а дядь!

Папалексиев вздрогнул, оглянулся. Рядом с его столиком стоял мальчик лет десяти и жалобно просил:

— Оставьте половинку гамбургера — я очень голоден!

«Жалко, совсем еще пацан, а жизнь заставляет попрошайничать. Брошен на произвол судьбы!» — подумал Папалексиев, и лицо его вдруг просветлело.

— Слушай, я тебе яблок дам, целую авоську!

Он обрадовался, что чужие яблоки не будут съедены вероломно, а напитают витаминами растущий организм обездоленного ребенка.

Дитя же невозмутимо ответствовало:

— Не-а! Я мяса хочу.

Папалексиев удивился: «Разборчивый парень попался! — но тут же сообразил: — Да может, он несколько дней не ел — что ему эти яблоки, а в мясе вся сила!»

Стоя в очереди, он размышлял о нищете. Его волновали скитающиеся массы народа, которые вынуждены побираться по помойкам и благотворительным столовым в поисках черствого куска хлеба насущного. Папалексиеву было жаль этих людей, и он изо всех сил старался им помочь. Особенно тяжело ему было видеть нищих детей, еще не успевших накопить сил для честного труда, а уже вынужденных стоять с протянутой рукой, расплачиваясь за чьи-то грехи. Нагнувшись к своему подопечному, Тиллим участливо спросил:

— Где живешь-то?

— В Купчине, в подвале.

— Один?!

— Один живу, давно уже.

— Так страшно ведь! А может, у тебя и родителей нет?

— А родителей у меня нет. Умерли они. Я их никогда не видел. Я сирота. Круглый. Некому обо мне заботиться, — как-то заученно и без малейшей доли артистизма отрапортовал мальчик, при этом в его васильковых глазах появилась едва заметная лукавинка.

Тиллима это покоробило: он вспомнил хитрые глазки пройдохи, торгующего в киоске. Тем временем очередь уже подошла, и легкий на помине торговец услужливо спросил:

— Что угодно?

Папалексиев засуетился и, не глядя на него, мучительно выдавил из себя:

— Да вот, я парню… Дай один хот-дог и колу. Жалко беднягу.

Он увидел пухлые руки, записывающие заказ, услышал голос человека в киоске:

— Пять тысяч.

По тону Тиллим понял, что тот ухмыляется, и внутренне возмутился: «Вот скотина! Ребенку есть нечего, а ему смешно». Он протянул в окошко десять тысяч, дождавшись сдачи, нервно скомкал ее в кулаке, затем, испытывая новый порыв жалости, другой рукой ободряюще похлопал мальчугана по плечу:

— Не грусти, парень!

Телепатический дар тотчас напомнил Папалексиеву о себе целой обоймой мыслей бедняги, среди которых была и такая невинная: «На что б его еще раскрутить?» Впрочем, мальчик творчески развил ее вслух:

— А кто-то мне еще яблоки обещал…

Еле сдерживая злость, Тиллим обратился к начинающему аферисту:

— Слушай ты, сказочник, сирота казанская. Значит, некому о тебе, бедном, заботиться? Грешно при живых родителях такое говорить, да и вообще врать нехорошо, пионер!

Он небрежно потрепал мальчишку по белобрысой голове и только сейчас заметил и его аккуратную стрижку, и то, что одет он в скромную, но чистую одежду. Папалексиеву было уже известно, что ребенок из вполне благополучной семьи, что папа у него завкафедрой в Техноложке, а мама врач. «Ну и детишки пошли», — покачав головой, подумал Тиллим. Мальчуган, вытянув свою обаятельную физиономию, удивленно глядел на него.

— А мы, между прочим, с почтенным батюшкой вашим, Василием Ивановичем, коллеги. На одной кафедре преподаем! — угрожающе произнес Папалексиев, и юного сочинителя как ветром сдуло.

Уйдя наконец с вокзала, Тиллим перестал думать о безнадежно потерянном молодом поколении и разжал онемевший кулак со сдачей: на ладони вместо полагающейся пятитысячной лежала смятая купюра в пятьдесят тысяч. Размышляя о странной благотворительности продавца гамбургеров, щедро раздающего сдачу, Папалексиев решил сокрыть неожиданный нетрудовой доход, но ему, как человеку, живущему на зарплату и мелкие приработки, необходимо было найти объяснение случившемуся. Он с ходу предложил и тут же безоговорочно принял блестящую версию: «Это ему наказание за то, что людей обсчитывает». Теперь Тиллим мог с чистым сердцем вершить сокрытие, так как был уверен, что на его месте любой порядочный человек поступил бы так же. На судьбу он и прежде не жаловался, если не считать отношений с Авдотьей Каталовой, но такими щедротами она его еще не осыпала, однако инстинкт самосохранения предостерегал его, нашептывая предположение о том, что продавец может и опомниться. «Догонит и денег требовать станет, а отдавать-то не хочется!» — рассуждал Папалексиев, ускоряя шаг.

Постепенно он обретал внутреннее равновесие, мысли его упорядочивались, приобретали логическую связь. За всеми метаморфозами, происшедшими в последние несколько дней, он теперь определенно усматривал происки Авдотьиной прародительницы, обещавшей даровать ему чудесные способности и исполнять мечты. «Понятно! События разворачиваются по старухиному сценарию: я совершаю снова и снова добрые поступки, и добро возвращается назад, многократно увеличившись. Вот эхо в горах: сколько раз крикнешь, столько раз оно тебе и отзовется, только намного громче. Так и здесь. Нечего мне и удивляться: столько хорошего сделал. Перевел через дорогу бабушку — получай за это яблоки! Накормил голодного мальчика — вот тебе денежная премия в пятьдесят, нет, в сорок пять тысяч! Все справедливо! А главное, что я руководствовался добрыми намерениями, поэтому и был вознагражден, сначала, правда, натурой, зато потом налом, как я и мечтал. Оказывается, в жизни все очень просто, если не сказать — примитивно. И зачем лезть из кожи вон, мучить себя, напрягаться впустую, самому нарываться на неприятности и других раздражать, зачем им что-то доказывать, когда есть простой механизм улучшения человеческой жизни? А ведь если бы не Авдотьина бабка, он бы мне не открылся».

По мере того как Папалексиев постигал суть раскрывавшихся перед ним возможностей, помыслы его обретали все более деловой строй. Ему уже хотелось увеличить свое состояние, и он считал, что сможет без труда это сделать. Словом, спекулятивный подход к вечному овладел его утлым мировоззрением. Авантюрист Беспредел готов был в очередной раз показать себя: «Это что же получается: чем больше я совершу добрых поступков, тем больше вознаграждение получу? Выходит, и в сберкассу деньги не надо класть: подарил кому-нибудь одну сумму, а назад вернется с такими процентами, что и в швейцарском банке не насчитали бы! Так жить я согласен! Пойду сейчас к ларечнику, верну ему полтинник, дескать, вы по ошибке дали лишнюю сдачу. Вот интересно, сколько мне Авдотья тогда отстегнет, и вообще, какую она на этот раз закрутит комбинацию, чтобы вручить мне денежки?» Радость переполняла Папалексиева, физиономия его расплылась в блаженной улыбке, и мышцы не слушались, когда он пытался состроить серьезную мину. Подгоняемый любопытством и желанием разбогатеть, он в считаные минуты проделал обратный путь до ларька и, протиснувшись к окошку, обратился к продавцу:

— Приятель, ты тут обсчитался…

— Какие проблемы, я вам что-то должен? — не дослушав, раздраженно осведомился тот.

— Да нет. Ты меня не понял. Ты случайно дал мне пятьдесят тысяч.

— Я случайно ничего никому не даю. Не мешайте работать, — отрезал продавец, решив, что подозрительный тип хочет его надуть. Тиллима он, конечно, не помнил — в окошке беспрерывно мелькают разные лица — и уже повернул голову к очереди, ожидая заказа.

— Послушай, мне чужих денег не надо, а у тебя потом недостача будет, неприятности, — не отставал Тиллим.

Торговца эти слова вывели из терпения, и его красная физиономия стала багровой.

— Это у тебя щас будут неприятности! Наехать на меня решил? Крутой, что ли? Щас поговорим!

И он хотел уже выскочить на улицу, но Папалексиев удержал его за руку и произнес в дружелюбном тоне:

— Успокойся, приятель. Все в порядке! Забери деньги и в следующий раз будь внимательней.

Расчет Тиллима был прост: узнать, что на уме у этого тупого детины, войти к нему в доверие, погасить конфликт и всучить ему купюру. Однако, несмотря на соприкосновение, телепатическая способность не просыпалась, кроме собственных неприятных догадок, в папалексиевскую голову ничего не приходило. Между тем очередь заволновалась, а торговец все-таки забрал деньги, прорычав для порядка:

— Твое счастье, что клиенты ждать не любят, а то бы…

Напутствуемый шипением недовольных покупателей, Папалексиев удалился восвояси. «Отдав последние гроши, я лишился и драгоценного дара», — думал он.

XIV

Состояние его приближалось к обмороку. Тиллима одолевали сомнения в праведности совершенного поступка, он даже предположил, что сама бабка Авдотьи устроила все именно так, чтобы наказать его за непозволительное любопытство и за проснувшуюся в нем жадность. «От добра добра не ищут!» — старая пословица слишком поздно пришла ему на ум, впрочем, она тут же сменилась другой мудростью, которая показалась Тиллиму вполне своевременной: «Если тебе плохо, найди того, кому хуже, и помоги ему». Ухватившись за этот совет, как за соломинку, Тиллим бросился раздавать яблоки встречным детям. Найдя нищего, он выгреб из карманов последнюю мелочь и бережно опустил в шляпу, себе же оставил лишь жетон, вспомнив, что его звонка ждет Авдотья. Среди множества искалеченных автоматов он отыскал один исправный и стал набирать номер. Неоднократные попытки дозвониться до знакомой успехом не увенчались. В ответ на пароль из семи цифр в трубке слышались только короткие гудки. Ничего не оставалось делать, как только заглянуть к Авдотье в гости, и Тиллим побрел в сторону ее дома, то и дело задевая прохожих, в надежде, что его исключительные способности вот-вот вернутся. Однако чуда не происходило, чужие мысли и чувства не желали передаваться Тиллиму, его собственные иллюзии терпели крах, а заманчивые горизонты будущего становились недосягаемыми.

Он порывался хоть в чем-нибудь помочь встречным людям, но благие намерения незадачливого доброхота пресекались грубыми окриками. Заметив женщину, согнувшуюся под тяжестью продуктового груза, распиханного по хозяйственным сумкам, полиэтиленовым мешкам и каким-то нелепым сеткам, Папалексиев решил, что это и есть тот беспроигрышный вариант, который вернет все на свои места. Сам вид несчастной особы слабого пола взывал к состраданию: раскрасневшееся от перенапряжения лицо и шея, вздувшиеся на запястьях вены, пальцы, судорожно вцепившиеся в непосильную ношу, наконец, она не шла, а неуклюже переваливалась с боку на бок, что делало ее похожей на одинокую утку. Тиллим подскочил к ней любезным гоголем и предложил свои услуги, но из-под насупившихся бровей его смерил взгляд, красноречиво выражавший враждебность и презрение, а раздавшийся при этом меццо-сопрано объявил:

— Обойдемся без посторонней помощи.

Теперь у Папалексиева оставалась только надежда на скорую встречу с Авдотьей, только она могла утешить, поправить его бедственное положение своей дружбой. Правда, в планы Тиллима не входило докладывать внучке о знакомстве с ее бабкой, самолюбие не позволяло ему открыть Авдотье вчерашний сон и, таким образом, признать свое поражение в споре о достоверности старого дневника, к тому же он боялся, что, узнав о последствиях этого сна, Авдотья сочтет его помешанным. Однако нужно заметить, что загадочная судьба актрисы Троеполовой и ее теория происхождения войн уже не будили в Папалексиеве желания иронизировать и злословить.

Добравшись до знакомой двери, Папалексиев вздохнул так, будто с плеч его уже свалилось роковое бремя, и нажал черную кнопку звонка. Хозяйка встретила Тиллима спокойно, без удивления и излишней восторженности. Казалось, что она ждала его прихода. С порога он стал смущенно объясняться:

— Знаешь, я никак не мог тебе дозвониться. Наверное, какие-нибудь неполадки в сети. Так бывает: звонишь человеку битый час и постоянно занято, а потом выясняется, что он ни с кем не разговаривал или дома в это время вообще никого не было.

— Да нет, на этот раз действительно было занято, — улыбнулась Авдотья. — Я звонила тебе и тоже никак не могла дозвониться. Выходит, мы одновременно набирали номер. И такое случается… Ну, как живешь? Как дела?

— Ничего примечательного. Совершенно никаких новостей. Жизнь моя тиха и печальна, — меланхолично юродствовал Папалексиев.

— Что на улице? Какая погода? Я сегодня из дома не выходила, не знаю, что там творится.

— Погода обычная, в соответствии с прогнозом, — сочинял Тиллим, прогноза не слышавший. — На улицах ничего не творится, то есть ничего жизнеутверждающего. Беспорядков и несанкционированных скоплений пока не наблюдается — скучно! Народ снует туда-сюда, и все почему-то с мрачным видом. Не пойму, отчего такая перемена в наших людях?

Авдотья что-то невнятно ответила по поводу перемен (видно было, что эта тема ее мало волновала) и предложила Тиллиму чаю. Почаевничать он с удовольствием согласился: во-первых, потому что был голоден и измотан, во-вторых, он все же искал повод поговорить о прапрапрабабке с целью выудить как можно больше информации о ней. Прихлебывая из старинной фарфоровой чашки, он как бы невзначай полюбопытствовал:

— Авдотья, ты, кажется, что-то там утверждала о существовании неопровержимых доказательств, связанных с историей твоей прабабки?

— Папалексиев, давай не будем к этому возвращаться. Оставайся при своем мнении или считай, что я вообще ничего не говорила.

— Не дуйся, пора бы уже меня простить. Ну пожалуйста, покажи, что это за доказательства. Они, наверное, представляют историческую ценность, а я в этом кое-что смыслю, — упрашивал Авдотью Тиллим.

Надо сказать, что недоверие Папалексиева к семейным преданиям оскорбило ее, и она не желала возвращаться к разговору об откровениях своей прародительницы, чтобы не продолжать кощунство и не тревожить более ее память, но, с другой стороны, Авдотье хотелось убедить самоуверенного скептика в подлинности событий, описанных в дневнике, защитив тем самым честь рода и свое собственное достоинство. Это стремление взяло верх, и она все-таки решилась представить Тиллиму имевшиеся в ее распоряжении доказательства бабкиного существования. Для начала Авдотья прибегла к психической атаке, обрушив на собеседника весь запас красноречия, который был ей дан:

— Разве ты не знаешь, Тиллим, что древние очень часто считали женское начало воплощением зла? Они в страхе поклонялись ему, приносили обильные, даже человеческие, жертвы. И ты ничего не слышал о воинственной богине Иштар, которой поклонялся древний Восток, чьи святилища воздвигались финикийцами в легендарном Карфагене? Грозные воители-скифы повсеместно почитали могущественную Табити, богиню огня и стихии, помогавшую им в битвах. Вспомни ужасных греческих Эриний, безжалостных мстительниц, сеющих всюду смерть и хаос, вспомни всемогущую Кали, вершительницу зла, повергавшую в страх индийцев, или римскую Беллону, супругу и соратницу Марса. Этого тебе недостаточно? Обратись к мировой классике! О чем рассказывает нам Гомер в своих поэмах? О жуткой троянской бойне и ее печальных последствиях, а виной-то всему, как известно, — ссора строптивых богинь и любвеобилие Елены Прекрасной. Может, и она была простой смертной?! Вряд ли! А Цирцея, превратившая в свиней спутников Одиссея и его самого околдовавшая, и вовсе была натуральная ведьма. Возьмем еще «Песнь о Нибелунгах». Уверяю тебя, такого обилия страшных смертей и крови, пролитой из-за женщин, ты не отыщешь ни в одном произведении европейской литературы. В последних строчках этой кровожадной поэмы весь смысл истории:

За радость испокон веков

Страданьем платит мир.

Я бы даже уточнила: за радость обладания женщиной! Сколько рыцарей в разные времена стали жертвами дам сердца и даже собственных жен! Пример одной злодейки-мужеубийцы Клитемнестры чего стоит! А вспомни еще лермонтовскую царицу Тамару, которая была «как демон коварна и зла», Лорелею Гейне или совершенное чудовище — лесковскую Катерину Измайлову. История и литература целиком на моей стороне, Тиллим! Тебе мало этого? Тогда послушай одно интересное турецкое предание. Летом 1675 года хан Нуреддин со своими янычарами с трех сторон осадил Почаевскую лавру на Львовщине. После недолгой осады, утром 23 июля, турки были приведены в ужас открывшимся видением: в облаках над монастырским храмом явилась некая грозная жена, окруженная целым сонмом ангелов, держащих в руках обнаженные мечи. У лучников сдали нервы, и они принялись пускать стрелы в Деву на небе, но те возвращались и поражали самих турок, в войске возникла паника, обезумевшие воины стали убивать друг друга, а после обратились в бегство. Многие из них были пленены, некоторые будто бы даже приняли крещение и остались в монастыре. Разве не яркий пример влияния женщины на ход военных действий? Правда, монастырская летопись трактует это событие как чудесное явление Пресвятой Богородицы, вступившейся за православную обитель.

Расчет Авдотьи оказался верным — Папалексиев слушал эти откровения раскрыв рот. В его голове, не приученной переваривать сразу столько информации, царил полный беспорядок, он был морально подавлен и мог только растерянно вымолвить:

— Так что же, выходит, твоя прабабка сама Божья Мать?

Авдотью эта наивность гостя здорово позабавила, ее охватил приступ смеха. Наконец, успокоившись и переведя дух, она сказала:

— Извини, Тиллим, я, наверное, что-нибудь не совсем понятно объяснила, или ты меня не так понял. В общем, это не важно, главное — будь внимателен сейчас. Мне как-то попало в руки французское издание воспоминаний исторических деятелей наполеоновской эпохи, ветеранов войны 1812 года. В этом томе собраны дневники, отрывки мемуаров и писем участников тех событий. Меня, конечно же, заинтересовали разнообразные мнения, связанные с причиной рокового для французов русского похода. Приверженцы принципа «Хочешь мира — готовься к войне» считали эту войну, как и всякую иную, необходимым жертвоприношением на алтарь будущего государственного благоденствия. Трезвые прагматики, отметая всякие сентиментальные причуды и мистические настроения, рассматривали войну как средство для захвата новых земель и рабов. Были, однако, и восторженные романтики, в большинстве своем боготворившие Наполеона как подлинного вождя нации, убежденные в том, что молодое поколение французов должно принести всему миру великие идеи новой цивилизации, родившейся в их отечестве, они жаждали окунуться в пыл битвы, пройти через испытания, уготованные всякому настоящему мужчине, и водрузить трехцветное знамя империи в русской столице…

— Ишь чего захотели! Они что, правда на это надеялись? — Папалексиев неожиданно перебил Авдотью, возмущенный наглостью чужеземцев.

— Успокойся! Ты же знаешь историю… Так вот, по поводу краха русской кампании в сборнике тоже можно найти разные точки зрения. Для одних участников этих событий, в основном родовитых дворян, поражение в России было карой свыше за недавнюю революцию, свергнувшую престол Помазанника Божия, утопившую Францию в крови и развратившую общественные нравы. Другие, по примеру посрамленных предшественников, склонны были объяснять свои неудачи лютыми русскими морозами, суровыми бытовыми условиями варварской страны и дикими нравами народа, который, вместо того чтобы встречать их как освободителей от векового рабства, взялся за дубинку и поступил с ними против общеевропейских правил ведения войны. И только в одном-единственном письме я натолкнулась на сведения о подлинном источнике катастрофы 1812 года, которые убедили меня в том, что моя прапрапрабабка вовсе не была выжившей из ума фантазеркой.

— Это же круто! — вырвалось у Тиллима, Авдотья же невозмутимо продолжала:

— Эта мудрая женщина считала, что кровавые бойни, чей водоворот затягивает мужчин, — следствие обманутых надежд, ущемленного самолюбия и мстительного честолюбия. Мужчинам суждено проливать кровь, пока женщины умываются слезами. Потери и несказанные слова, утраченные ласки и захлопнувшиеся двери, отстраненные объятия и молчаливые признания — все неслучившееся и канувшее в небытие по причине любовного эгоизма возвращается в мир в виде разрушений и войн. При этом погибает большинство мужчин, так как они первенствуют в изменах и сластолюбии. Оскорбляя и обманывая любящих женщин, они накапливают разрушительную энергию, и, когда та достигает критической массы, на землю текут потоки горя и смерти. Истребляющая сила отвергнутой любви иных женщин не уступает разрушениям, приносимым войнами. Увлекая несчастных дьявольским обаянием и опутывая их тонкими сетями, именуемыми в обществе политикой, они оставляют на челе порой даже невинных жертв печать проклятья и скорби. Воинам во сне является женщина, возможно, это сама прародительница Ева. Красота ее ослепительна и ужасна до беспамятства, поэтому запомнить ее не может никто. Совращенный ею оказывается целиком во власти этой губительницы мужских душ и на следующий день неизбежно погибает в бою. Так вот, в письме, о котором я уже сказала, содержатся очень любопытные сведения по этому поводу. — С этими словами Авдотья сняла с полки толстенный том и, найдя нужное место, стала вслух переводить с французского:

Его сиятельству графу де Банвилю.

Авиньон, 15 июня 1845 г.

Дорогой Альбер, я был приятно удивлен, найдя в утренней почте Ваше письмо. Вы еще молоды и малоопытны, не могли испытать подобное, но постарайтесь представить себе, что значит для старого воина послание сына верного боевого друга, от коего вот уже пять лет не было решительно никаких известий. Я так растроган, что берусь писать ответ немедленно после прочтения Вашего письма. Прежде всего просил бы засвидетельствовать глубочайшее почтение Вашему отцу и заверить, что мои дружеские чувства к нему нисколько не остыли, а память о военных походах, когда нам не раз приходилось выручать друг друга в самых жарких схватках, живет в моем сердце. Печально было узнать из Вашего письма, что старик совсем сдал и уже не поднимается с одра тяжкой болезни. Милый Альбер, если бы ты знал, каким крепким мужчиной, доблестным воином, каким блестящим офицером, являвшим пример для своих солдат, был твой отец! Надеюсь, Альбер, ты не обидишься, что я обращаюсь к тебе в столь фамильярном тоне? Что нам чиниться, ведь я и сам вполне гожусь тебе в отцы. Если бы ты мог помнить свои младенческие дни, то непременно вспомнил бы, как я принимал тебя от Святой купели в парижской церкви Св. Женевьевы. Да, в молодости мы были большие друзья с твоим отцом. Ты, наверное, и не знаешь, что я жизнью своей ему обязан. То было при подавлении испанского мятежа. Наш корпус вошел тогда в предместья Мадрида, была полная неразбериха, толпа на улицах, и вот из этой толпы выскочил вдруг какой-то отчаянный разбойник и бросился на меня, размахивая навахой. Если бы не меткий выстрел твоего отца, уложивший наповал злодея, лежать бы мне тогда на мадридской мостовой с перерезанным горлом. А что за впечатляющее зрелище являл собой твой родитель в Бородинском бою! Сражался как лев! Однако я ударился в воспоминания… Любезный Альбер, меня, признаюсь, весьма обеспокоила та часть письма, где ты пишешь о своих спорах с отцом, о том, как он тяжело переживает нестроения в твоей супружеской жизни. Не беспокой старика, не отравляй его последних дней! Он был всегда примерным семьянином и никак не заслужил, дожив до седых волос, увидеть крушение семейства собственного сына. Я понимаю, что тебе могут казаться причудой слабеющего старческого сознания его предостережения о том, что твой развод может повлечь за собой страшные несчастья не только для тебя, но, возможно, для всей Франции, ты можешь считать галлюцинациями его рассказы о роковой женщине из сна, но поверь мне, Альбер, это сущая правда! В ту памятную ночь перед сражением при Шернишне многие в моей дивизии видели эту соблазнительницу, и действительно, те, кто последовал с ней на ложе любви во сне, наутро пали в бою. Уверяю тебя, твой родитель находится в здравом уме и память ему не изменяет даже в деталях! Эта коварная особа на самом деле была не властна опутать мужчину, чье сердце уже принадлежало единственной женщине, а именно таким был в те годы твой отец. Его верность твоей матери была поистине замечательна! Сомневаюсь, что в русском походе он имел хоть какую-то самую безобидную интрижку. Не помню, чтобы он когда-то позволил себе даже невинный флирт: всегда оставался стоек и невозмутим, как египетский сфинкс. Иногда он шутил: «Изменить Франсуазе для меня так же невозможно, как изменить Франции». Неудивительно, что какая-то обольстительница из сна не смогла в достаточной мере поразить его воображение. Взывая к твоему благоразумию, Альбер, я настоятельно прошу тебя следовать в семейной жизни примеру отца и моему совету. Перед моими глазами и сейчас твоя супруга с малолетним сыном на руках. Когда они гостили в моем скромном поместье пять лет назад, я не мог налюбоваться на радостную мать с прелестным младенцем, всякий раз, глядя на них — да простит меня Господь! — я представлял себе саму Мадонну и Богомладенца. Вспомни, что ты католик, вспомни о долге доброго христианина, и ты отменишь свое в высшей степени легкомысленное решение. Супружеская верность — не только добродетель, без которой немыслима примерная жена, но и достоинство, необходимое всякому уважающему себя мужчине. Послушай старика: быть добрым семьянином куда спокойнее, а всякая измена несет в себе такие печальные последствия для души и тела, коих ты и вообразить себе не можешь. В ранней молодости я и сам предавался любовным утехам, но в 1812 году был уже отцом семейства, имел детей. Жену свою я боготворил, и мысль об измене этому ангелу во плоти не могла и закрасться в мое сознание с самого дня нашего венчания, и по сегодняшний день я остаюсь верен супруге, данной мне Богом. Видишь, как мы схожи с твоим отцом? Схожи и наши судьбы. Мне ведь тоже в дни русского похода являлась во сне коварная соблазнительница, я видел ее неоднократно, и всякий раз она искушала меня, но я отвергал ее домогательства, хладнокровно разбивая бокал с губительным питьем, который она мне протягивала. Я знаю, что в те ночи меня хранила любовь к спутнице жизни и тот образ Пресвятой Девы, который она своими руками надела мне на шею в день расставания. Чем больше я думал о драгоценной супруге, тем реже меня посещала ночная гостья, и — что самое удивительное! — видимо, из-за того, что ей не удавалось добиться своей цели, с каждым новым посещением она становилась все менее привлекательной, старела буквально на глазах, так что внешность ее стала совершенно отталкивающей и не смогла бы, наверное, вдохновить на любовные подвиги даже самого невзыскательного сына Адама. Со временем она совсем перестала мне являться, оставив в покое. Но если бы ты знал, скольких верных солдат императора лишила жизни эта фурия! С тех пор, как стало ясно, что она вторгается в сны моих воинов, я не уставал увещевать их, призывая хранить священные супружеские узы… Никто не желал меня слушать, многие смеялись мне в лицо, однако неминуемая смерть, настигавшая их после грехопадения во сне, подтверждала мою правоту. И сейчас меня часто посещает жуткая мысль: именно ненасытная дьяволица подставила под русские штыки груди тысяч лучших сынов Франции. Но, в конце концов, верить в это или нет — твое личное дело, я лишь на правах крестного отца, убеленного сединами и умудренного житейским опытом, спешу предостеречь тебя от досадных, непоправимых ошибок, которые неизбежно повлечет за собой твой развод. Ну да тебе уже наверняка надоели скучные наставления, с которыми я столь бесцеремонно вторгся в твою жизнь… Прости старого ворчуна и помни, что я желаю тебе только добра и каждый день молюсь о здравии всего вашего семейства. Бог да сохранит тебя, твоего незабвенного батюшку и весь славный род Б. в благополучии на долгие годы, Пресвятая Дева оградит твой семейный очаг от житейских бурь!

С совершеннейшим почтением

бесконечно преданный вашему семейству

маркиз де Себастьяни.

Авдотья еще не успела закрыть книгу, а возбужденный Тиллим уже спешил выразить свое отношение к прочитанному:

— Капитально же попали эти французы! И ведь сколько лет уже молчат! Почему? Наверное, не хотят ворошить прошлое, пересматривать историю. А может, они просто в это не верят? Эх, прочитать бы им дневник твоей бабки!

Он окончательно уверовал в могущество актрисы Троеполовой. Письмо заслуженного генерала, напечатанное в толстой книге, было в его глазах слишком весомым аргументом, неопровержимо доказывающим реальное существование и роковую сущность старой Авдотьи. Он словно бы открыл для себя что-то очень важное, чего прежде упрямо не желал понимать. Вырвавшись на Миллионную, он даже закурил от волнения. Стены домов теснили душу, готовую вырваться из тела, и он устремился на простор Дворцовой. Здесь, на площади, Тиллима всегда посещало желание воспарить над миром, уподобившись Ангелу-Крестоносцу, но сейчас слух его привлекла речь экскурсовода, окруженного толпой внимающих туристов:

— Обратите внимание на триумфальную колесницу со статуями греческой богини победы Ники и двух воинов, ведущих ее, венчающую арку здания Главного штаба. Эта скульптурная группа отлита из бронзы по модели Демут-Малиновского в память о победе над полчищами Наполеона в 1812 году. В соответствии с канонами величественного стиля ампир, что в переводе с французского означает «имперский», скульптор воспел в металле боевую мощь русского оружия. Крылатая Ника как бы покровительствует русскому воинству, осеняя его лавровым венцом славы и вознося на недосягаемую высоту герб Российской Империи.

Папалексиев поднял голову и увидел то, о чем вещал экскурсовод. Привычный образ колесницы и крылатой богини представлялся ему теперь в новом свете. На фоне голубого неба в окружении пышных белоснежных облаков застыла в полете мистическая фигура извечной вершительницы судеб мужской половины человечества.

— Да-а-а! Оказывается, жизнь — не самое смешное в этой жизни, — невольно вырвалось у Папалексиева, и эта многозначительнейшая фраза властно овладела его сознанием.

XV

Домой Папалексиев возвращался в философском настроении. Он был воодушевлен вселившейся в него авантюрной идеей, доступно объяснявшей на первый взгляд непостижимые загадки истории: все люди служат одной цели, только одни стремятся к ней сознательно, ясно представляя ее смысл, другие же, плутая извилистыми тропами, подчиняясь сиюминутным желаниям, без мысли о причастности к событиям мирового масштаба, в конечном итоге все равно оказываются у общей черты. Теперь Тиллиму было безразлично, какое на дворе время года, суток, не трогали его и прочие мелочи, сопровождающие обычного человека на жизненной дороге, ему даже нравилось сознание вагнеровской обреченности всего сущего, и собственной в том числе, оно убаюкивало мятежную папалексиевскую душу. У самого дома в раздумья Тиллима бесцеремонно вторгся гул многолюдной толпы. Прервав пребывание в заоблачных высотах, он обратил внимание на активную циркуляцию озабоченных граждан. Родные пенаты и прилегающая к ним вотчина были в окружении народа, сновавшего тут по делу и просто так, из любопытства. Самыми деловыми в этом скоплении ротозеев были, конечно, художники. Их сюда съехалось невероятное количество. Они по-хозяйски устанавливали и развешивали свои работы, превратив фасад дома в некое подобие художественного салона. Самые пронырливые из них пытались договориться с участковым о разрешении рисовать достопримечательность, восторгавшую их творческие натуры, но грозный страж порядка был непоколебим и, наступив на хвост чаявшего воспарить Пегаса, отвечал бесстрастно, по уставу:

— Не положено. Только с разрешения районной администрации, а лица нарушившие будут привлекаться по закону.

Еще один страж занимал пост у входа в парадный подъезд, в кои-то веки расконсервированный. Удивленный Папалексиев сунулся было в парадное, однако бдительный милицейский чин исправно нес службу. Преградив путь, он спросил:

— Куда следуете, гражданин?

— Мне надо… — попытался объясниться законопослушный Тиллим.

— Просмотр окончен. Завтра купите билет и спокойно пройдете. Сегодня проход только для жильцов.

— Так я и есть жилец. Я живу здесь.

— Что вы мне тут голову морочите? Предъявите документы!

Порывшись в карманах, Папалексиев, к счастью, обнаружил бумажник, а в бумажнике паспорт. Милиционер сразу открыл его на нужной странице, долго рассматривал штамп о прописке, пытаясь безошибочно определить, нет ли здесь какого подвоха. Вероятно, это стоило ему немалого напряжения мозговых извилин, у него даже пот на лбу выступил при изучении папалексиевского удостоверения личности. Наконец блюститель порядка отдал Тиллиму под козырек, дескать, ничего не поделаешь — необходимая формальность, и с сознанием выполненного долга вернул паспорт. Войдя в подъезд, Тиллим был ослеплен непривычно ярким освещением, но более всего его удивило другое: возле дверей на массивном казенном стуле чинно восседала консьержка. Это была седовласая бабуля в строгом черном костюме с тяжелым взглядом, в котором угадывались великие подвиги на поприще охраны порядка и безопасности, взглядом опытной работницы невидимого фронта. Чистота, царившая вокруг, навела Тиллима на мысль, что, наверное, выпустили Леонтия, повысив ему зарплату, и он стал выполнять свой долг с большим рвением. «Ходили мы по черной лестнице, теперь по парадной ходить будем», — подумал Папалексиев, еще не зная, к добру ли такая перемена.

Сверху спускался Лева, вид у него был вполне дружелюбный, мало того — он просто сиял от радости, усиливая общую атмосферу праздника. Тиллим понял, что прощен за беспокойство, причиненное соседу ночью. В подтверждение этих мыслей Лева обратился к нему в самой непринужденной форме:

— Тиллим! Ну наконец-то! Тут такие перемены, а ты где-то бегаешь. Сегодня ко мне приходили три агента из бюро по недвижимости. Завтра к тебе придут. С утра будь дома, непременно. Ты только представь, мне сначала однокомнатную квартиру предложили, а потом «трешку», правда в Купчине, но зато какой размах! Но я еще поторгуюсь. Теперь нам всем дадут отдельные квартиры. Понимаешь, конец коммунальному неустройству, больше не будем очередь у плиты занимать! Кроме того, еще из ГИОПа приходили и сказали, что городские власти выделили средства на капитальный ремонт и теперь дом наш признан архитектурным памятником, шедевром северного модерна. Приезжали биологи и санэпидстанция, интересовались мусором, который мы сбрасываем в помойку, говорили, что собираются создать какую-то научную комиссию по изучению феномена: розы в помоях еще нигде не произрастали, а этот случай еще и потому уникален, что солнечный свет на дно нашего колодца не попадает. Даже представители Книги Гиннесса здесь были, историки, садоводы, еще какие-то знатоки, утверждающие, что наш дом является одним из чудес света. Все словно помешались! Иностранные туристы идут нескончаемым потоком, киношники появились, фильм хотят снимать, такой сюрреалистической натуры им, дескать, нигде не найти. Уже по радио сообщили, что дом наш будет числиться экскурсионным объектом уровня Эрмитажа. Представляешь, Тиллим, какие блестящие перспективы это сулит? Вот заживем-то! Всю улицу сегодня оцепили, приезжали из городской администрации, главный архитектор города. Сверху на колодец двора наденут стеклянный колпак, получится так называемый атриум, микроклимат создадут, цветы и зимой вянуть не будут — как в оранжерее. А знаешь, что будет с квартирой Леонтия? Только не упади! Там откроют валютный ресторан с видом на розы. Туда уже дизайнеры приехали, интерьер проектируют. Ну дела! А помойку собираются переносить в соседний двор, и я считаю, правильно: хватит нам вдыхать эти миазмы, пора уже почувствовать себя людьми, причастными к чуду. Да, чуть не забыл, держи свечу — мэрия выделила. Зажги ее и поставь к окну для усиления эстетического эффекта. Кстати, там в мэрии, в комитете по культуре, сейчас ума не могут приложить, что делать со ржавыми мусорными контейнерами: они с точки зрения высокой эстетики всю картину портят, но, с другой стороны, в них ведь сами розы растут, и к тому же, если посмотреть с авангардистских позиций, это очень волнующий контраст! Я, как пианист и человек, экспериментирующий в области музыкальной композиции, сам вдохновлен столь необычным явлением, признаться, у меня даже есть мысль сочинить по этому поводу что-нибудь дерзкое, в духе Шнитке. А почему бы, собственно, не попробовать?

— О чем разговор? Дерзай, конечно! — ободряюще выпалил Папалексиев и рванул вверх по лестнице, желая только одного: скрыться от не на шутку разговорившегося соседа.

Дома Тиллим осторожно подошел к окну и с сознанием собственной причастности к происходящему любовался сверху иллюминацией цветущих розовых кустов. Участие его персоны в столь знаменательном событии внушало ему сознание значительности и незаменимости в этом мире. Тиллима так и подмывало рассказать кому-нибудь о совершенном им подвиге, но здравый смысл останавливал его, шептал, что этого делать нельзя, что ему никто не поверит. Он был всегда невысокого мнения об обывателях, живущих серой, прозаической жизнью, в которой нет места высокой мечте и мистическому восторгу, но именно такие люди окружали его сейчас, толпились во дворе, и конечно же, среди них не могло быть того, кто с пониманием отнесся бы к Тиллимовым откровениям. Папалексиеву оставалось любоваться чудом в одиночестве. Розы же в это время колыхались, перешептываясь, овеваемые теплым дыханием летнего петербургского ветерка, безучастные к ажиотажу, поднятому людьми вокруг их появления, не укладывающегося в рамки здравого смысла. Обозревая двор, Тиллим разобрал в окнах напротив бледные лица его обитателей, так же как и он прильнувших к стеклам, глазеющих на буйные заросли и освещенных романтическим сиянием свечей. Глубоко вздохнув, Тиллим задумался: «Столько событий за один день — обалдеть можно… Попробуй разберись во всем этом. Столько впечатлений, что сразу и не оценишь. Просто невероятно!»

Сегодня он пережил состояние, к которому прогрессивное и не совсем таковое человечество стремится на протяжении всей своей эволюции. Он читал чужие мысли, улавливал настроение неведомых душ и вполне мог бы претендовать на роль выдающегося диктатора своей эпохи. На самом деле, перспективы перед ним открывались заманчивые. Он мог бы, не теряя лучших лет жизни на учебу в университете и аспирантуре, сразу стать академиком: стоило только обменяться рукопожатиями с каким-нибудь ученым мужем, тут же ему передавалась масса самой свежей научной информации. Для него не составило бы труда вести любую самую сложную дискуссию в любой исследовательской области, так как, соприкасаясь с оппонентом, Тиллим заранее знал его аргументацию. Из него получился бы отличный следователь — ни один преступник не утаил бы от него своей вины. На дипломатическом поприще ему также был обеспечен успех — ни одному опытному государственному мужу не удалось бы перехитрить Тиллима. Он уже представлял себя и разведчиком, без лишних слов выведывающим тайны у врага, и королем психологической игры, которому известен каждый следующий ход соперника. Все это непременно стало бы реальностью, не потеряй Папалексиев своей телепатической способности так же внезапно, как ее приобрел. Утратив чудный дар, он опять ощутил себя обыкновенным человеком, таким, как миллионы окружающих, и это при том, что в его сознании уже возникли столь головокружительные планы! Единственным доказательством неординарности Тиллима были кусты роз на куче помоев да благоухавшая в его жилище одинокая алая красавица. Тиллим только сейчас ее обнаружил и поставил в граненый стакан, в центр стола. Судя по всему, розу оставила бабка Авдотьи в память о ночном посещении. «Как же это я раньше ее не заметил?» — удивился Тиллим и стал разглядывать цветок, поражавший воображение свежестью своих нежных лепестков, — казалось, что он только что сорван в райском саду. Тишина, одиночество и печаль делали Тиллима идеальным созерцателем-романтиком. Сама форма бутона, в котором сокрыта великая тайна рождения красоты, внушала ему мысли о вечности и сверхъестественном происхождении Вселенной. Он задумался о предназначении шипов при наличии столь прекрасного соцветия и поразился мудрому замыслу высших сил. Постепенно веки его отяжелели, мысли стали течь медленнее, и он почувствовал, что куда-то проваливается. Это погружение в зыбкие глубины подсознания сопровождалось каким-то монотонным пульсирующим звуком, который, приближаясь из неведомой дали, становился все отчетливее, и наконец Папалексиев различил в нем приятный женский голос, повторявший его собственное имя. Повторяемое на одной ноте мелодичное сочетание звуков, напоминающее настойчивую трель музыкального звонка, когда какой-нибудь упрямец непрестанно давит на кнопку в течение долгого времени, плавно преобразовалось из имени в гипнотический призыв: «Тиллим… Тиллим… Тиллим… илим… летим… летим… летим!» Устремившись на этот искусительный зов, Тиллим шагнул в бездну и… воспарил.

Никакие силы притяжения не отягощали его воздушного полета. Он чувствовал лишь холодное освежающее дыхание ветра и уходил в небо. Когда, раздвигая руками густой туман, Тиллим проплывал в курчавых пушистых облаках, они обволакивали его и мешали взлететь над ними, но чувство оторванности от тела было так велико, что, слившись с одним из облаков, очертаниями напоминавшим самого Тиллима, он пролетел над всем миром, то взмывая к ослепительно сияющему солнцу, то низвергаясь во мрак преисподней, и все это время в его ушах звучала божественная музыка, какую ему раньше не доводилось слышать. В эти бесконечные мгновения он был просто парящей в поднебесье духовной субстанцией Тиллима Папалексиева, внимательно разглядывающей с недосягаемой для других высоты земную поверхность. Отсюда она представлялась ему океаном крови, катящим пурпурные волны на бескрайних просторах. Опьяняющее зрелище оставляло соленый привкус на губах Папалексиева, а волнительный сладостный фимиам напоминал благородный аромат цветов, названия которых он никак не мог вспомнить.

Будучи не в силах преодолеть волшебные чары, Тиллим спустился с заоблачных высот к самой земле, покрытой сплошным ковром из роз. Пролетая на бешеной скорости над благоуханным земным покровом, тянувшимся до самого горизонта, он норовил попробовать на ощупь атласный шелк изысканных соцветий, дотронуться до тугих, влажных бутонов, готовых вот-вот раскрыться, однако эти действия были весьма опрометчивы. Розы, как известно, имеют шипы, а Тиллим вспомнил об этом, только когда острые тернии исцарапали его руки. Он рассердился и решил, что уж теперь-то непременно должен нарвать букет в качестве компенсации за испытанную боль и свою невинно пролитую кровь, но не тут-то было: проклятые колючки безжалостно впились в ладони. Не ожидавший встретить такое отчаянное сопротивление со стороны изнеженных растений, Тиллим отпрянул в сторону, но ему показалось, что через коварные иглы в раны успел проникнуть нектар розы. Он уже чувствовал, как сладостный яд, растворившись в крови, разливается по всему телу. На фоне мучительного опьянения красотой в душе Тиллима прорезалось что-то угрожающе тревожное. Проснулся он в бреду, тяжело дыша, сжимая в руках розу.

XVI

Собираясь, по обычаю, на пробежку, Тиллим переоблачился в спортивный костюм и, к своему ужасу, обнаружил на собственном теле глубокие царапины, их можно было даже назвать ранами. Сон опять бесцеремонно вторгался в его жизнь. Вопреки традиции бегать трусцой, до Петропавловки он добрался шагом, обуреваемый образами ночного полета, проносившимися на фоне безутешной скорби об утрате феноменальных способностей. И все же вид знакомой тропы у стен крепости, истоптанной множеством пар ног таких же, как Папалексиев, физкультурников-любителей, обязывал его прибавить скорости. «Не видать мне счастья, как своих ушей, не догнать ни шагом, ни бегом», — пессимистически рассуждал Папалексиев, грустно наблюдая за тем, как мелькает под ногами вековой дорожный булыжник. И тут из памяти торжественно выплыла многообещающая фраза: «Продолжай стремиться этой дорогой к своей мечте, и так, замыкая круг за кругом, ты добьешься всего, о чем мечтаешь».

Воодушевленный советом мудрой актрисы, Тиллим почувствовал небывалый прилив бодрости и, как дикий жеребец, обгоняя ветер, рванулся навстречу новым обретениям. В голове его циркулировала навязчивая идея: «Нужно вернуть прежние способности, а заодно приобрести новые». Первые два круга он миновал в считанные мгновения, не замечая ничего на своем пути, и только на третьем был остановлен Бяней, буквально бросившимся ему под ноги.

— Ну что, метеор? Может, уделишь мне минутку своего драгоценного времени или ты решил поставить мировой рекорд по бегу? — произнес Бяня, поднимаясь с земли, и Тиллим понял, что уделить придется.

Бяня сегодня не был похож на самого себя, выглядел серьезнее обычного. Приятели обменялись традиционными репликами, из которых невозможно было понять, чем он так озабочен. Тиллим хотел уже было продолжить погоню за счастьем, не дожидаясь, когда грузчик-книгочей в очередной раз пустится в откровения, но тут-то как раз Бяню понесло:

— Проходя вчера мимо вашего двора, я видел нечто неописуемое. Ты, конечно, догадываешься, о чем я говорю? Могу сказать тебе, Тиллим, что согласился бы на участь воробья ближайшей округи, только бы облетать ваш двор и вдыхать его ароматы. То, что я увидел и почувствовал, несравнимо ни с какими феерическими зрелищами в атмосфере самых изысканных восточных благовоний. Тема роз так увлекла меня, что вот уже второй день я нахожусь во власти любопытнейших исторических фактов и богатейших культурологических ассоциаций. Видишь ли, Тиллим, вся эпоха раннего Средневековья исполнена поклонения цветку розы. Рыцарское ристалище, наряду с демонстрацией воинской доблести и чести, сопровождалось вручением розовых венков и букетов восхищенными зрителями и самими участниками поединков королеве турнира. Трубадуры Прованса и всей Франции сочиняли в честь дамы сердца мадригалы, в которых сравнивали свою возлюбленную с розой. Изящная форма розового цветка рождала впечатляющие образы в воображении поэтов и художников, музыкантов и архитекторов. Последние, не отягченные куртуазной премудростью и далекие от аристократического самодовольства, возводили соборы, воплощая идеалы католицизма, устремляя их ввысь, к Богу, разрывая оковы земных страстей. Готический собор устремлялся в высоту, будто летел, вытянув окна и двери, прокалывая шпилями небо, а божественный свет проникал внутрь через круглые, в форме розана, украшенные каменным переплетом в виде радиальных лучей, исходящих из центрального круга, окна. Самое большое из них, располагавшееся в центре главного фасада, так и называлось — «Большая роза». Может быть, именно этим важнейшим элементом готики вдохновился великий Данте, создавший на страницах «Божественной комедии» грандиозный образ Райской Розы, в центре которой восседает сам Христос, а вокруг, на лепестках, — святые, и всех выше — возлюбленная поэта, Беатриче. Есть даже такой сорт розы — «Gloria Dei», что в переводе с латыни означает «Слава Богу». Нет, это не простой цветок, Тиллим, это подлинная царица в цветочном мире, с гордым характером настоящей августейшей особы. Это очаровательное и коварное существо, распространяющее свое влияние в виде сводящей с ума сладко-терпкой ауры, обволакивающей ее. Оказывается, у Нерона было такое чудовищное развлечение: пригласив в гости патрициев, он дожидался, когда те напьются, а потом забрасывал их розами из отверстия в куполе — опеона. Гости ликовали, думая, что удостоились особой благосклонности императора, а тем временем в зале закрывали двери и лепестки роз продолжали сыпаться сверху, пока несчастные патриции не умирали от удушья, к удовольствию венценосного безумца.

Даже слепой, проходя мимо розового куста, безошибочно угадает его близость и на мгновение задержит шаг в благоуханном облаке, чтобы утолить жажду обожания. А во внешности этой особы наряду со стройным стеблем, иногда слегка изогнутым и увенчанным припухлым бутоном, который со временем раскроется в причудливый розан, имеется и нечто устрашающее. Если на обычный полевой цветок можно наступить и без ущерба шествовать дальше, то роза, сознавая свою исключительность, в отместку за непочтение к ней обожжет жестокими шипами. И в политике она тоже оставила свой след. Взять хотя бы войну Алой и Белой розы за английский престол между династиями Ланкастеров и Йорков в пятнадцатом веке, получившую такое поэтическое название потому, что в их гербах были, соответственно, алая и белая розы. Кровавые столкновения, придворные интриги, отравления и казни сопровождали эту войну, в ходе которой погиб весь цвет феодальной знати. Только объединение Ланкастеров и Йорков против коварнейшего злодея и гениального узурпатора Ричарда III Глостера, чей страшный образ вдохновил Шекспира на создание знаменитой хроники, спасло тогда Англию от неминуемой гибели. Роза — цветок мистический, таинственный, но далеко не всегда служит светлому началу. Масоны-розенкрейцеры на рубеже семнадцатого — восемнадцатого веков избрали ее, наряду с крестом, символом своего тайного общества. Исподволь влиявшие на политическую жизнь Европы, они подвергались преследованиям, приводившим часто к трагическому концу, и как знать, может быть, именно колючая роза отбрасывала зловещую тень на их судьбу. Если бы ты знал, Тиллим, сколько разновидностей роз существует на белом свете! Одни названия чего стоят: бенгальская, бурбонская, муазетовая, пернецианская, полиантовая, ремонтантная, чайная… Просто «ананасы в шампанском» какие-то, а не цветы! Ей-богу, роза вездесуща: моряки мили не проплывут, не сверившись с розой ветров, булочники испокон веков выпекают пышные розанчики, и даже банальная электрическая розетка…

Здесь Тиллим, который долго ждал, за что уцепиться в Бяниных разглагольствованиях, чтобы прервать эту бесконечную лекцию, произнес:

— Ну хватит, хватит! Уже до физики добрался! Смотри не вздумай сунуть нос в эту розетку, проверяя, не исходит ли от нее небесный аромат, — тогда тебе точно обеспечен венок из роз, искусственных.

При этих словах Тиллим вспомнил про свои израненные руки и почувствовал, как они начинают ныть.

— Ты ни во что не веришь! Так нельзя жить, Тиллим, — досадовал Бяня. — А я вот определенно знаю, что ваш дом — место необычное, мистическое, иначе там не происходили бы подобные чудеса. Да и такой феноменальный экземпляр, как ты со своим телепатическим даром, просто не мог бы появиться в обычном доме! А ведь, кстати, четвертак-то я нашел, причем именно там, где ты и сказал. Да пойми, Тиллим, тебе же цены нет с такими способностями! Я на твоем месте пошел бы в газету, дал бы объявление: предлагаю телепатические услуги по сходной цене. Столько ведь можно заработать! Опомнись, говорю тебе, пока не поздно!

Озабоченный Бяниным предложением, Папалексиев опять принялся бегать по установленному маршруту. Надежда на лучшее смешивалась в его душе с предательской неуверенностью. «А ведь Бяня-то, пожалуй, прав! — думал он. — Как-никак мыслитель! Я бы мог делать столько добра людям, а почему бы за это налом не брать? Заняться, так сказать, профессиональным деланьем добра, зарабатывая себе на жизнь. Вот это идея! Правда, для этого требуется всего ничего — возвратить сам дар угадывать, что у кого на уме… Только бы бабкин способ не подвел! А если подведет?»

Внезапно Тиллим столкнулся с каким-то туристом, словно выросшим из-под земли. Турист ничуть не обиделся и уже открыл рот, собираясь что-то спросить, но расторопный Тиллим опередил его с ответом, подробно объяснив, как ему удобнее добраться до Мраморного дворца. У гостя Петербурга от удивления глаза на лоб полезли, а Папалексиев, возликовав, подпрыгнул на месте, как футбольный фанат, дождавшийся наконец-то победного гола. Он убедился, что опять стал телепатом, и, охваченный эйфорией, рванул вперед с еще большим рвением: «Ну бабка! Ну волшебница! Не обманула ведь, старая! И что бы я без нее делал? „Только наматывая цепь повторений на вал судьбы, ты получишь доступ к счастью“ — ловко придумала. А в дневнике она еще писала, что ее роль обретала силу молитвы при многократном повторении, кажется, что-то в этом роде. Вот и прекрасно! Читать пьесы может каждый, бабка ведь просто набралась чужих мыслей и стала выдавать их за свои, приходя в творческий экстаз. А разве мой роман не способен приобретать чудодейственную силу, если его читать по многу раз? Да я просто чувствую, какой во мне огромный, нерастраченный резерв энергии и неутоленного желания. Вперед, спасать человечество! Да-да, я спасу весь мир! И как это я себя до сих пор недооценивал? Живу скромненько, храню свою тайну. Дальше так не пойдет — это нравственное преступление, великий грех: знать наверняка, что ты в состоянии помочь обществу, и скрывать свой талант, не терзаясь при этом муками совести. Надо немедленно начинать печататься: в мире неизвестно что творится, и я не имею права дальше молчать! Пусть люди читают мои романы и лечатся».

Как всякий прогрессивный диалектик, Папалексиев предпочитал экспериментировать на людях. У него не было сомнений в том, что секрет Авдотьиного искусства он познал и остается только применить собственный талант на этом поприще: «Безусловно, мой роман гениален. Я выдержал форму, стиль, сообщил тексту мощнейший заряд энергии. Он станет для читателя настольной книгой, молитвенником, и чем чаще читатель будет открывать его, тем большего добьется. И пускай критики попробуют придраться к моему творению — я им такие аргументы выдам, что они вовек пера в руки не возьмут. А что сказать, я знаю!» Папалексиев действительно знал, что сказать, ибо язык у него был подвешен неплохо, от творческих замыслов его просто распирало, да и вообще, теперь он, как никогда, был уверен, что талантов ему не занимать. Посему, кроме тяжелого бремени писательства, он взвалил на свои спортивные плечи еще и заботу дизайнера, зримо представляя, в каком виде его эпическое детище выйдет из стен издательства: «Хоть роман мой и небольшой, но книга должна быть непременно толстая, за счет многократного повторения текста. Это будет пухлый том, минимум страниц на пятьсот, причем на каждой странице будет напечатан весь текст — наверняка поместится, и выходит, что в одном томе роман повторится полтысячи раз, это по меньшей мере! Трудно даже представить, какая перемена к лучшему произойдет с тем, кто прочтет такую книгу от корки до корки хотя бы один раз».

Предаваясь мечтам, Тиллим набегал уже не один десяток кругов и останавливаться пока не собирался. Папалексиевский поток сознания тек в том же направлении: «А что, если придать книге форму круга? Окружность символизирует собой вечное движение, бесконечное повторение, значит, в круглой книге мысль будет приобретать динамику. Можно, кстати, и текст по кругу пустить. Неслабое изобретение!»

Тиллимова фантазия разыгралась не на шутку. Она на ходу подсказывала ему такие творческие замыслы, от которых кружилась голова: «Но одного романа, пожалуй, мало. Напишу целую серию, целый цикл, чтобы после меня в литературе осталась глубокая борозда, во всем отличная от соседних и неподражаемая по выразительности. Есть, например, многотомная „Война и мир“ или, скажем, „Тихий Дон“, а у меня будет свое грандиозное сочинение, на целую книжную полку. Романы — дело наживное, стоит только начать, а там попрет, как на дрожжах, тем более что и названия я уже придумал. Вот, к примеру: „Хором, навзничь и по порядку“ — сильно и звучит как предупреждение всему кровожадному бабьему племени. Да и мужикам на пользу — будут читать, ума набираться. А если вот так: „Прислониться к братской могиле“? Тоже наводит на размышление… Ну а каково „Провокатор“? Книга с таким наименованием, да еще в цветной обложке, просто обречена на успех у любителей острых ощущений. Наконец, можно сочинить масштабную автобиографическую эпопею под названием „В погоне за утраченным счастьем“. В общем, если аналитически поразмыслить, все сводится к тому, что я стану самым читаемым автором. Потом я собственноручно — сил хватит — экранизирую свои произведения, сниму не какую-нибудь мыльную оперу, а грандиозный по воздействию на умы фильм, в котором из серии в серию будут воспеваться одни и те же бессмертные идеи гуманизма, и таким образом, в мистическом смысле получится просто ядерная вещь. Тиллим Папалексиев произведет переворот в мировом кино. Круто!»

Закрыв глаза, Тиллим представлял себе впечатляющую панораму будущего творчества. Он видел как наяву, что книги его издаются огромными тиражами. Известнейшие издательства конкурируют между собой, добиваясь права печатать его творения; Нобелевский комитет домогается его согласия принять вне конкуренции премию за выдающиеся заслуги в области мировой литературы, оказав тем самым великую честь всему цивилизованному миру; главы государств мечтают о знакомстве с гениальным Папалексиевым; наконец, его имя золотыми буквами вписывается в Книгу Гиннесса как пример деятеля культуры, стяжавшего никем не превзойденное количество почетных титулов и прочих знаков всеобщего признания.

Увлеченный планированием своих творческих достижений и мысленно уже почивающий на лаврах, Папалексиев незаметно подошел в своих грезах к тому печальному моменту, которым заканчивается биография любого человека: «В конце моей бурной деятельности необходимо составить завещание. Думаю, что свои рукописи я оставлю исследователям — литературоведам и студентам-филологам. Пусть хранятся в Пушкинском доме как национальное достояние. Право распоряжаться моим наследием подарю тому издательству, которое согласится выпускать бесплатные тиражи моих книг для малоимущих, нуждающихся в душевном исцелении. Тело свое я завещаю кафедре анатомии Первого медицинского института, но с одним условием: рядом с моим скелетом должна находиться табличка с надписью: „Непонятый при жизни гений, соприкоснувшийся с вселенской тайной и поведавший ее человечеству“. Мой мозг — самое дорогое, что во мне есть, уникальное творение природы, значит, ему прямая дорога в Институт мозга.

Измерят там объем, сосчитают извилины, заспиртуют в банке, а потом можно и в Кунсткамере выставить — мне не жалко — как пример для тех, у кого серого вещества не хватает… То-то! Бяня, он, конечно, прав, он разглядел меня. Сегодня же дам объявление во все газеты, предложу свои услуги, и от клиентов отбоя не будет».

Тут как раз с Нарышкина бастиона прогремел жизнеутверждающий пушечный выстрел, и Тиллим решил, что это добрый знак: Петропавловка салютует будущему корифею мировой культуры и его замечательным способностям. Не утратив при этом чувства реальности, он поспешил сверить часы: стрелки действительно показывали полдень. «Ну теперь-то уж надолго зарядился!» — облегченно вздохнул Папалексиев.

XVII

Когда он вернулся домой, то застал здесь поджидавшего его очень неприятного типа, пучеглазого, с подвижными пальцами, гладкими и чистыми, как у девицы-белоручки. Это был тот самый агент по недвижимости, который вчера искушал Леву трехкомнатной квартирой. «Держи ухо востро!» — настраивал себя Тиллим. Гость был заметно взволнован: он боялся выдать в себе подрастающую акулу большого бизнеса, готовую в любой момент проглотить незадачливого клиента вместе с его жилплощадью, и поэтому залился соловьем:

— Наша фирма делает вам очень выгодное предложение: когда вы узнаете о всех преимуществах, которыми мы вас отличим, вы просто не сможете отказаться. Ваш дом подлежит расселению для проведения здесь капитального ремонта. Мы не располагаем исчерпывающей информацией о том, где окажутся жильцы, но, скорее всего, в каком-нибудь страховом фонде. Им будут предоставлены комнатки в коммунальных квартирах, причем далеко не лучшие. Вам же наша фирма готова предоставить отдельную квартиру в районе озера Долгое — заметьте, весьма перспективном и экологически чистом! — при условии, что вы не станете распространяться по этому поводу с соседями. Соблюдение конфиденциальности даст вам шанс обрести достойное жилье. Расходы, связанные с переездом и оформлением документов, фирма берет на себя.

— И за что мне такая честь? — осведомился Папалексиев.

— За то, что окна вашей комнаты выходят во двор, а там, сами понимаете: нестандартный пейзаж, можно сказать, уникальный — розы на свалке и все такое, в общем, поэзия…

— А если я, к примеру, откажусь? Человек я творческий, высокое мне не чуждо, зачем же я стану расставаться с источником вдохновения, который всегда под рукой?

— Тогда вас ждет не самый лучший вариант. Во всяком случае, я вам не позавидую, когда соседи ваши разъедутся, а на их место поселят граждан без определенного места жительства и с весьма ограниченными запросами в области духовного, ну, словом, тот контингент горожан, которому ваше вдохновение будет, мягко говоря, безразлично. Выходит, что собственноручным упрямством вы загоняете своего пегаса в авгиевы конюшни. По-моему, это глупо. Впрочем, вам выбирать — не мне, просто за нашу интеллигенцию обидно.

Папалексиев оценил деловую хватку агента, да и альтернатива переезду показалась ему такой мрачной, что он перестал ерепениться и почти сник, как вдруг одна очень своевременная случайность, а точнее, соприкосновение с агентом на фоне мыслей о том, что у него нет начального капитала для новой жизни, разбередила в Тиллиме таившиеся порывы, и, воспрянув духом, он поинтересовался:

— Могу ли я переехать с доплатой? Вы ведь сами сказали, что комната у меня необычная…

Гость оживился, став похожим на распушившегося перед броском петуха, и задал сакраментальный вопрос:

— Сколько?

— Я в принципе согласился бы на доплату в один лимон… — неуверенным тоном произнес Папалексиев, на самом деле уже знавший, сколько можно запросить.

— Понимаю, — улыбнулся агент по недвижимости, — надо купить новую обстановку. Что ж, это решаемый вопрос, но лишь в том случае, если вы согласитесь работать только с нашим агентством и дадите соответствующие расписки! Это, конечно, формальность, но необходимая, и тогда я вам сейчас же готов дать авансом двести пятьдесят тысяч.

— Ну что вы. Так не пойдет! Я вам расписку, а вы мне что? Моя подпись дороже стоит. — И Тиллим подумал, что когда-нибудь за его автограф будут давать бешеные деньги. — Авансом полмиллиона, тогда по рукам…

Агент тоже был парень ловкий и в конце концов сговорился с Папалексиевым на четырехстах тысячах. Отдав деньги, агент назначил телефонный звонок на следующую неделю, когда он сможет предложить конкретный вариант, заверил Тиллима, что какие-либо опасения, связанные со сделкой, излишни, и вежливо раскланялся.

Приличная сумма наличными порадовала Тиллима, он ощутил приятную уверенность в себе. В нем проснулся задремавший было альтруист и принялся обзванивать подряд всех знакомых, любезно предлагая свои услуги. Но почему-то жизнь так нескладно устроена, что, если ближний нуждается в помощи, твой карман пуст, а когда у тебя избыток средств и ты готов ими поделиться, получается, что в твоих услугах вроде бы никто и не нуждается. По крайней мере, в этом очередной раз пришлось убедиться Тиллиму. Ко всему прочему, позвонив на работу, он узнал, что уволен Гладиловым за прогулы и на его место уже принят новый сотрудник, у которого с гороскопом все в порядке. «То, что Гладилов во мне не нуждается, — не новость и не повод для расстройства. Пускай теперь другой освещает ему дорогу к высотам карьеры. Кто знает, может, благополучный зодиак подчиненного окажет влияние и на начальника?» — здраво рассудил Тиллим.

В общем, увольнение было закономерным, поэтому не вызвало у него ни огорчения, ни удивления. Расставшись с казенными путами, Тиллим ощутил себя свободным человеком и не отчаивался, ибо знал теперь, как можно заработать на жизнь. Он спокойно сел за стол и на одном дыхании сочинил два шедевра для газеты. Первым было объявление следующего содержания:

Блистательный Тиллим Папалексиев,

Телепат и Человек,

Бюро добрых услуг в одном лице,

СПЕШИТ ДЕЛАТЬ ДОБРО

— принесет свои феноменальные способности на алтарь общественной пользы;

— собственноручно отыщет ценные вещи и денежные суммы, если не знаете, куда их положили или по какой-либо причине забыли, прочитает интересующие вас чужие мысли, поможет разобраться в себе.

Для оказания перечисленных услуг требуется личный контакт. Услуги, т. е. добро, предоставляются за приличное вознаграждение в размере пятидесяти процентов от стоимости найденного. Стоимость найденного определяется по договоренности.

Оплата наличными, желательно валютой, в порядке исключения принимаются чеки иностранных банков.

Задумавшись на мгновение, Тиллим представил себе шквал звонков, которые могли последовать после публикации объявления, и его обуял ужас… Ведь могли звонить по поводу утерянных наперстков, игл, сверл от электродрели, насадок от миксеров и прочей дребедени. Пришлось сделать небольшую приписку:

Утраченная вещь должна быть не дешевле десяти млн рублей или десяти тыс. долларов. Некредитоспособных граждан, скупцов и растяп, потерявших перчатки, прошу меня не беспокоить. Обслуживаю только солидных клиентов.

Следующим шедевром была аннотация к единственному пока папалексиевскому роману. Собственно, это была никакая не аннотация, а инструкция по применению текста, которой Папалексиев снабдил роман, предварительно переписав его на чистый лист бумаги. Инструкцию он тем не менее решил непременно назвать аннотацией — это слово, по его мнению, должно было заинтриговать читателя. Аннотация гласила:

Приведенный выше текст обладает очень

высокими художественными достоинствами,

а потому при частом повторении может

служить чудодейственной молитвой

на все случаи жизни.

В зависимости от того, сколько раз вы прочитаете роман, вы получите избавление от тех или иных недугов или неприятностей. Таким образом, если вы прочитаете его 25 раз, избавитесь от курения, 30 раз — от тяжкого недуга пьянства, 40 раз — от всех прочих телесных недугов, 50 раз — обретете новых друзей, 66 раз — избавитесь от сглазу, 80 раз — вернете своего любимого(ую), 100 раз — приворожите чужого(ую) и т. д. Прочитавший роман более ста раз сам узнает, какие приятные сюрпризы преподнесет ему судьба.

Чтение этого текста даже без определенной цели защитит вас от темных сил и одиночества, укажет путь к радости и счастью в личной жизни.

Читайте «Непосредственное желание страдать от любви нечеловеческой» снова и снова, и вы будете спасены!

Довольный только что вышедшими из-под пера опусами, Папалексиев переобулся, сменив стоптанные тапочки на выходные ботинки, и направил свои стопы в газетную редакцию. Подойдя к Дому печати, выглядевшему грубо обработанным дешевым камнем в драгоценном ожерелье набережной Фонтанки, он с горечью констатировал убожество эпохи технического прогресса, и холодок пробежал у него по спине: «Наверняка в этой неуютной каменной коробке сидят бездушные существа с малогабаритным сознанием. Придется брать штурмом этот пункт производства макулатуры». Будучи человеком сведущим в административной иерархии и представляя себе властные полномочия руководящего лица, Папалексиев понимал, что ноу-хау следует предлагать тому, кто непосредственно принимает решения о публикации, поэтому он сразу же направился к главному редактору, однако не так-то просто было добраться до этой важной персоны. Опасения Тиллима оправдались — он наткнулся на прочный заслон сотрудников. На требование поместить объявление в завтрашний номер ему ответили предложением оставить свои координаты, затем дали заполнить какой-то бланк, после чего агрессивного вида дама, бегло ознакомившись с Тиллимовыми писаниями, объяснила, что в любом случае верстка уже закончена и технологический процесс ради какого-то заурядного объявления нарушать никто не будет. Однако Тиллим в своем стремлении к намеченной цели был неистов и упрям, противоречащих его замыслам аргументов не воспринимал и не терпящим возражений тоном заявил: «Мне очень нужно. Я плачу за срочность».

В конце концов сотрудникам редакции пришлось уступить: «Заявку мы принимаем, и объявление завтра будет опубликовано, но по поводу вашего так называемого романа необходимо разрешение главного редактора». Новое препятствие ничуть не смутило Тиллима: преодолев сопротивление самоотверженной секретарши, он ввалился в кабинет босса. Это был нервный тип с весьма выразительными чертами лица, обрамленного курчавой черной бородой, с орлиным носом и пухлыми влажными губами. Он восседал в черном кожаном кресле за огромным столом, на котором громоздились в жутком беспорядке бумаги, справочники, записные книжки, телефонные аппараты и компактный персональный компьютер. Когда Тиллим увидел этот хаос, то подумал, что доверять роман столь занятому человеку небезопасно, так как тот может затеряться в ворохе макулатуры, но необходимость публичного выступления подталкивала Тиллима к действию. Редактор, в свою очередь, острым, быстро оценивающим взглядом из-под очков смерил стоявшего перед ним посетителя и обрушил на несчастного весь запас раздражения, успевший с утра в нем накопиться:

— Ну что это такое? Выйдите сейчас же отсюда, вы мне мешаете работать! Кто пустил? Кто вы такой? Я же сказал: ко мне никого не впускать! Я занят, понимаете? Нет, это просто проходной двор какой-то! Сколько раз говорить: мой кабинет — святая святых редакции, я занимаюсь здесь решением важных организационных и творческих вопросов, мне некогда размениваться по мелочам!

Вбежавшая вслед за Тиллимом секретарша, пытаясь оправдаться перед мечущим громы и молнии начальником, залепетала что-то о напористости посетителя, о том, что она никак не могла его остановить, и т. п. Решив, что дальнейшие препирательства с самоуверенным графоманом и беспомощной секретаршей только отнимут драгоценное время, редактор вырвал рукопись из рук Папалексиева и соблаговолил пробежать ее глазами. После чтения Арон Самуилович — так звали газетного босса — с брезгливым недовольством произнес:

— Вы что, сумасшедший? Врываетесь без предупреждения, суете какой-то бред… Вы сами-то понимаете, какую белиберду мне подсовываете? Уходите сейчас же, заберите это и больше никому не показывайте!

Тиллим, однако, не торопился покидать кабинет. Видя это, редактор добавил, что в их газете печатаются серьезные профессиональные авторы и «престиж издания не допустит присутствия на его страницах дилетантства с эксгибиционистским названием». Папалексиев был очень удивлен, ибо считал название вполне подходящим, способным заинтриговать читателя.

Возвращая исписанные листы, хозяин кабинета имел неосторожность соприкоснуться с руками незваного гостя, и это незамедлительно сказалось на ходе переговоров. Гость вдруг нашелся и объявил, что пришел по рекомендации Моисея Соломоновича из Москвы. Надо было видеть, как просветлело при этих словах лицо Арона Самуиловича, в его душе проснулись приятнейшие воспоминания. Уловив настроение, Папалексиев продолжал:

— Моисей Соломонович говорил мне, что в Петербурге у него есть добрый знакомый, коллега. Он неоднократно рассказывал о том, как вы с ним познакомились. Не правда ли, смешное приключение было в Рождественскую ночь в парижском отеле «Жирандот»? Вы познакомились случайно в лифте. Он с бутылкой шампанского, вы с конфетами, верно? Оба отправлялись на праздничный вечер… в обществе прекрасных дам… Кажется, вашу подругу звали Люси?

— Да? — удивился познаниям Тиллима редактор. — Разве не Лола?

Теперь он и сам не знал, чему больше верить — своей памяти или откровениям странного молодого человека.

— Ну если вы настаиваете, пусть это будет Лола, — снисходительно улыбаясь, сказал Тиллим. — Впрочем, самой примечательной деталью того вечера было не имя вашей подруги, а то, что лифт застрял на полчаса… Обслуживающий персонал, как водится в таких случаях, отмечал праздник на работе — это, оказывается, бывает не только в России — и на сигнал застрявших не реагировал. Когда наш дорогой Моисей Соломонович убедился, что лифтера нет на месте, он заговорил с вами по-французски, а вы стали отвечать на английском. Так вы договорились до того, что откупорили шампанское Моисея Соломоновича и, употребив его с вашими конфетами, недурно встретили Рождество, только под конец выяснив, что оба прекрасно владеете еще и русским языком и, кроме того, оба филологи, приехавшие по своим делам в одно и то же издательство. На ваш раскатистый хохот у лифта собрались пассажиры, лифтеры, официанты, прочие служащие отеля — словом, целая толпа, и на следующий день эту историю знал уже весь русский Париж, а теперь она стала притчей во языцех в пишущем мире Москвы.

После папалексиевского Рождественского рассказа Арон Самуилович неузнаваемо изменился, облик его теперь излучал само добродушие и радость. Он вспомнил, что своей должностью обязан именно Моисею Соломоновичу, имеющему обширные связи в издательских кругах обеих столиц, и всякий приходящий по его рекомендации должен быть так же обласкан, как он сам когда-то.

— Ну что же вы таки сразу не сказали? Такой скромный молодой человек. Усложнили задачу, зачем-то портили себе нервы с секретаршей. Нервные клетки не восстанавливаются, а вам надо беречь себя, у вас талант. Завтра же опубликуем вашу миниатюру.

— Роман, — важно заметил автор.

— Да-да, конечно же, роман! — спешно поправился редактор.

Тиллим ликовал и уже рвался к новым свершениям. Он собрался было поблагодарить редактора и ретироваться, но того разбирало любопытство — он как раз перечитал рукопись и не мог удержаться от вопроса:

— Слушайте, а если очень много раз прочесть текст, хуже не будет?

— Поверьте, будет только лучше. До сих пор тем, кто читал, только помогало, — слукавил Тиллим.

— Что, исцелялись?

— Конечно. Телом и духом.

— А что в Москве…

— Уже давно печатают, в столице у меня много почитателей. Кстати, чуть не забыл, я бы вас очень просил отдать распоряжение напечатать роман рядом с моим объявлением о телепатических услугах. Заявку у меня приняли, его уже, наверно, набирают — не опоздать бы…

Арон Самуилович был в совершеннейшем восторге от Папалексиева:

— Так вы еще и телепат! Подумать только, какие разносторонние дарования! Хотя что же это я удивляюсь: Моисей Соломонович знает толк в молодых талантах. Слушайте, а вы не могли бы сейчас показать что-нибудь этакое, телепатическое?

— А разве вы не заметили? Я уже показал: никакого Моисея Соломоновича я знать не знаю! — выдал обнаглевший Папалексиев.

На счастье, чувство юмора лишало редактора способности трезво мыслить, а Тиллимова реплика уж очень его позабавила:

— Ха-ха-ха! Хорошая шутка! Вы знаете, я очень люблю остроумных людей, и мы с вами могли бы неплохо сотрудничать. А о своем объявлении не волнуйтесь — я распоряжусь.

XVIII

Тиллим покинул редакцию в прекрасном настроении, ему хотелось бродить по улицам, созерцать происходящее и радоваться жизни, а чтобы не тратить время попусту, он решил попутно творить добро. Наиболее многолюдным местом из известных Тиллиму культурных учреждений Петербурга являлся универмаг «Гостиный двор». Ежедневное столпотворение вокруг этой цитадели торговли другому показалось бы утомляюще многоликим и вульгарно пестрым, но Тиллима всегда притягивала стихия толпы, он видел в ней что-то волнующе-родное, поэтому недолго думая отправился на Невский.

Невский жил своей обычной, полной надежд и стремлений жизнью, состоявшей из общего, роевого начала и частных забот каждого прохожего. У Папалексиева тоже была своя надежда, и он, как одна из неотъемлемых частиц рода людского, влился в толпу. Лавируя в нескончаемом потоке мужчин и женщин, он старался соприкоснуться с ними, почувствовать их локоть, наступить на ногу, но после нескольких касаний с ужасом взмолился:

— Господи! Какие страшные думы стучатся в мой мозг! Что движет этими людьми? Как народу грустно живется, когда кругом одни проблемы! Боже, помоги им, дай сил все это вынести!

Задев кого-то, кто, по оценке Тиллима, когда-то был приличным человеком, теперь же стал тем, что видел перед собой Тиллим, он понял, что беднягу гложет печаль об утраченных сбережениях. Накопил мужик несколько миллионов с риском для жизни, отказывая себе во многих удовольствиях, порой даже в самых обычных человеческих радостях, а потом вдруг «добрые люди» предложили оказать дружескую помощь в организации кооператива. Новоявленные друзья, проявив расторопность, состряпали липовые документы, взяли денежки, все до последней копейки, и растворились в воздухе, а несостоявшийся глава кооператива остался с фальшивыми документами и опустошенными закромами. Подойдя к усыхающей старушке с выцветшими от слез глазами, Тиллим с грустью констатировал, что возвратить комнату в коммуналке, откуда бабушку изгнал ею же самой прописанный любимый внучек, он не в состоянии. Коммунальные войны и междоусобицы, одолевавшие бесквартирных граждан, казались ему мучительно-беспросветными, ведь он и сам не имел понятия, как заиметь отдельную жилплощадь. Когда Тиллим повстречал одинокую миловидную даму и поймал ее взгляд, полный тоски, он обескураженно отшатнулся: вернуть любимого брошенной женщине он не мог, а сам не сошел бы за любовника: слишком уж она была горда и разборчива, а Тиллим — слишком простоват для этой роли. Соприкоснувшись с человеком, на лице которого был запечатлен большой интеллектуальный потенциал, Папалексиев помрачнел еще сильнее. Человек этот рассуждал о смысле жизни, о справедливости системы приоритетов современного общества и никак не мог взять в толк, почему ему, талантливому химику, разработавшему технологический процесс покрытия поверхностей защитной эмалью, аналогов которой нет во всем мире, уже полгода не платят зарплату. «До чего дожили! Наука приходит в упадок, беспомощно ожидая подписи какого-нибудь ничтожного чиновника, для которого всякий изобретатель — выскочка, лезущий всюду со своими открытиями. В общем, дохимичились…» — возмущался Тиллим, сознавая, что и здесь помощник из него никакой. Внимание его уже было приковано к длинноногой девице лет пятнадцати. Умышленно зацепив ее локтем, Тиллим в очередной раз испытал чувство досады: тельце этой юной особы, само еще недостаточно окрепшее и на вид совершенно хрупкое, было уже отягчено беременностью, которую маленькая женщина готова была прервать любым способом. Папалексиев даже профессией осветителя, значившейся у него в трудовой книжке, толком не владел, а уж прервать беременность не мог тем более. Он также не знал, как утешить прыщавого старшеклассника, безнадежно влюбленного в известную эстрадную певицу, как помочь молодому лейтенанту в кратчайший срок дослужиться до полковника, как убедить разуверившегося ветерана партии, что жизнь прожита не зря, а когда Тиллиму навстречу попался какой-то замученный негр, он сразу поспешил уступить тому дорогу: «Вот уж этому мне ничем не помочь. Ему, бедолаге, наверное, хочется сейчас на экватор, в тропики, где температура плюс сорок в тени… А может, он вообще мечтает стать белым?»

С этого момента, превозмогая головную боль, Папалексиев старался избегать опрометчивых прикосновений, обходил прохожих, соблюдая дистанцию и шепча про себя: «Нет, это слишком глобально… С этим я не справлюсь». В безбрежном океане людских забот он казался себе маленькой, беспомощной щепкой. То, что помогать людям — великое искусство, требующее особых душевных качеств, заменить которые зачастую не может и дар сверхъестественных сил, было для Тиллима открытием. Погруженный в раздумья, он брел по Невскому, но внезапно его внутреннюю сосредоточенность нарушили раздражающие вопли продавца лотерейных билетов, стоявшего в лучах раскаленного солнца рядом с ящиком, набитым заманчивыми пестрыми бумажками. Обливаясь потом, он заунывно призывал доверчивых горожан и развесивших уши гостей города попытать счастья, и те, как мотыльки на огонь, летели на его зов, набирая на мелкие деньги билетов в надежде, что хоть один из них окажется счастливым. «Сколько жаждущих счастья!» — поразился Тиллим. Он остановился и, затаив дыхание, стал наблюдать за работой распространителя. Казалось, что тот работает честно. А раз торговля честная, значит, успех Папалексиеву обеспечен — так, по крайней мере, он думал сам, устремляясь к живительному источнику несметных доходов, подобно тому как перешедший пустыню лев устремляется к первому же водоему.

Для полной гарантии финансового успеха Тиллиму нужно было совершить добрый поступок, и, оглядываясь по сторонам, он стал искать нуждающегося в помощи. Взгляд Тиллима упал на нищего с уродливо скрюченными руками и ногами, сидевшего в инвалидной коляске возле спуска в подземный переход. Укутанный в невообразимые лохмотья, без обуви, в разного цвета носках, с трудом опиравшийся на жесткие подлокотники кресла, болезненно морщась, он протягивал изуродованную руку. Не в силах равнодушно наблюдать душераздирающую картину, Папалексиев нагнулся к нему и заискивающе-вежливо спросил:

— Могу я вам чем-нибудь помочь? Позвольте сделать для вас доброе дело…

— Денег дашь? — нагло спросил нищий-калека сиплым, то ли простуженным, то ли пропитым голосом.

— Конечно! Для вас мне ничего не жаль. — Роясь в карманах, Папалексиев приговаривал: — Какие проблемы? Конечно же дам, как не дать — святое дело! — И, вытащив десять тысяч рублей, он положил их в грязную, заскорузлую ладонь.

Нищий же в этот момент закатил глаза под лоб, да так, что видны остались только белки, и принялся довольно проворно для своего плачевного положения креститься, что-то таинственно шепча, вероятно молитву. Папалексиев же, по простоте своей полудевственной души, умиленно глядел на спектакль, устроенный в честь его персоны и тех больших денег, которые он только что пожертвовал ради Христа.

После того как Тиллиму было обещано спасение души, много здравия и благоденствия, он вернулся к вожделенной лотерейной стойке. Купив билет, он отошел в сторону и трясущимися руками вскрыл… На мгновенье Тиллиму показалось, что небо упало, придавив его к земле. Шатаясь от тяжести пережитого потрясения, Тиллим все же доплелся до стойки и, купив второй билет, вскрыл его тут же… Уши и щеки Папалексиева стали пунцовыми, а душа закипела свирепым негодованием: вторая попытка выиграть была столь же безрезультатной, как и первая. Отвернувшись от распространителя билетов, он стоял, потупив наполнявшиеся слезами бессилия глаза. Отчаяние охватило его. Измученный и опустошенный, Тиллим опять подошел к нищему.

— Милейший, — сказал он калеке, — извините, я вам только что десять тысяч дал… Скажите, я вам сделал добро?

Нищий, оказавшийся ушлым малым, привыкший за годы своего печального ремесла к разного рода сюрпризам, подозревая, что у него хотят отнять пожертвованные деньги, завопил во все горло:

— Ты денег дал? Нет! Ничего ты мне не давал! Посмотри на себя: самодовольный и сытый… Такие, как ты, ничего не дают! Вы только обирать мастера, а не добро делать. Не приставай ко мне со своими деньгами, отойди от греха! Каждый может обидеть инвалида, оскорбить. Сейчас как дам костылем…

Вокруг горластого побирушки уже собрались люди: некоторые останавливались из любопытства и осуждающе косились на Папалексиева, другие уже начинали теснить его, активно защищая увечного горемыку. Но Тиллим продолжал взывать к милосердию и к памяти облагодетельствованного, который никак не успел бы забыть его за эти считаные минуты:

— Вы меня забыли? Сами ведь только что пожелали мне много здравия и благоденствия.

Но нищий не унимался и сопротивлялся что есть мочи. Прошептав про себя: «Какие же все озлобленные…» — Папалексиев опять направился к лотерейному лотку.

Помянув Создателя, он попенял ему на несовершенство мира, но согласно известной пословице о том, что Бог любит троицу, решил испытать счастье в третий раз. Продавец так заразительно зазывал прохожих, что вокруг него столпилась масса народу. Он нараспев расхваливал свой лукавый товар:

— Покупайте лотерейные билеты! Каждый третий билет выигрышный! Не сомневайтесь: вот только что человек миллион выиграл. Не проходите мимо своего богатства! Берите его! Не пропускайте своего счастья: сегодня вы прошли мимо, завтра оно пройдет мимо вас. Судьба играет человеком. Люди, помните, что без инициативы жить нельзя! Покупайте лотерейные билеты…

Тиллим приобрел очередной шанс выиграть миллион, но в момент передачи его из рук распространителя понял, что все призывы проявлять инициативу — дешевый рекламный трюк. За время торговли лотерейными билетами еще никто не выиграл ни копейки.

Расстроенный Папалексиев побрел по самому краю тротуара, рискуя быть сбитым каким-нибудь автолихачом, но вскоре путь ему преградила новенькая красная машина (в марках автомобилей он не разбирался), застывшая возле поребрика. Мигая аварийными фарами, она взывала о помощи, и Тиллим оказался рядом как раз в тот момент, когда на отчаянный зов прибыл фургон авторемонтной службы. Хозяин сломавшейся легковушки, размахивая руками, что-то объяснял мастерам, а те, судя по всему, ребята себе на уме, невозмутимо внимали его эмоциональной исповеди. Один из них сел в машину и попытался ее завести, но та болезненно закряхтела и раскашлялась. Оценивающе посмотрев на клиента, мастер поставил диагноз:

— Надо буксировать, братан! Тут нужно проводить комплексные работы, проверять всю топливную систему, бак промывать, бензонасос, карбюратор, жиклеры продуть… Похоже, что-то в бензин попало. Короче, придется перевезти твою тачку на станцию техобслуживания, может быть, понадобится перебирать карбюратор, в общем, работы хватит.

Обиженный тем, что его недавнее приобретение обозвали тачкой, никак не предполагавший серьезной поломки водитель умоляюще запросил:

— Ребята, посмотрите еще! Какая же это вам тачка — машина новенькая, недели на ней не езжу. Зачем ее буксировать? Там ничего серьезного быть не может! Ну неужели на месте нельзя разобраться? Может, придумаете что-нибудь? Я новичок, в моторе — ни в зуб ногой, но машина мне сейчас позарез нужна: на серьезную встречу опаздываю. Выручайте, мужики, а?

Но авторемонтники были непреклонны:

— Нет, нет! О чем тут спорить? На месте ничего не сделаешь! Нужно везти на станцию техобслуживания, там и разберемся. Ничего не попишешь — надо везти! Только на станции, брат… Да ты не волнуйся, починим: заплатишь хорошо — все будет тип-топ.

— Ну как же так? Новая машина! Конечно, вам-то что, лишь бы отбуксировать, я понимаю, но вы в мое положение войдите: у меня все планы рушатся, да еще Бог знает сколько она пробудет там у вас, в ремонте, — не отступал владелец сломанной легковушки.

Папалексиев, слышавший весь разговор, подумал: «Вот злодеи! На чужой беде наживаются, деньги делают. А откуда в наше время у людей деньги?» Он подошел к водителю и тихо сказал:

— Не расстраивайся, друг! Я сейчас попробую с ними договориться.

Авторемонтникам Тиллим тут же предложил:

— Мужики, вы же асы, ну придумайте что-нибудь! Посмотрите хоть, какие там неполадки, а отбуксировать еще успеете!

Твердо решив совершить добрый поступок, он подошел вплотную к рабочему в униформе и стал по-свойски уговаривать его, наивно веря в силу слова. Однако, дружески похлопав рабочего по плечу, Тиллим внезапно осекся и холодно произнес:

— Ладно. Спасибо. Ничего не надо! До свиданья.

С видом ученого, только что сделавшего великое открытие, он посмотрел на водителя:

— Все в порядке: я нашел выход из положения!

Забрав у пострадавшего отвертку, Папалексиев тут же открыл капот, заглянул внутрь, поковырялся там, вынул оттуда какую-то деталь, затем сел на место водителя и стал давить на газ, после чего автомобиль в считаные секунды завелся.

— Фильтр засорился, купи новый и поставь, а этот я снял. Вот и весь ремонт: теперь можешь садиться за руль и ехать по своим делам. Так-то, приятель! — сказал Тиллим опешившему владельцу авто.

— Ну ты спец! — только и мог вымолвить тот.

Опомнившись, он заключил в объятия измазанного маслом Папалексиева, приговаривая:

— Ты даже не представляешь, как ты мне помог! Я так тебе обязан — ты же меня просто спас. Без награды я тебя не отпущу. Говори, сколько я должен? Не стесняйся — у меня сейчас есть деньги. Сколько?

Растроганный Папалексиев ответил вопросом на вопрос:

— Скажи лучше: я тебе сделал добро?

— Я заплачу тебе сто тысяч. Достаточно?

— Да нет, мне не надо денег. Ты ответь: я сделал тебе добро или нет?

— Как же так? — удивился водитель, не желавший оставаться в долгу и словно бы не слышавший обращенного к нему вопроса. — Ты мне помог и не хочешь принять моей благодарности? Пойми, мне приятно тебя отблагодарить! Возьми деньги, не обижай меня!

— Не нужны мне твои деньги, — тупо упорствовал Тиллим.

— Думаешь, я мало предлагаю? Нужно больше? Дам сколько скажешь! — распалился водитель.

— Пойми, мне нужно только выяснить, сделал я тебе добро или нет.

— А зачем тебе это? — Водитель уже смотрел на Тиллима с подозрением, хотя с губ его все еще не сходила добродушная улыбка.

— Ну просто ответь мне. Что, тебе трудно, что ли? Я ведь не денег у тебя прошу.

— Да какая же тебе польза от моих слов, если ты от благодарности отказываешься? — совсем опешил водитель.

— Для меня это имеет сентиментальное значение, и вообще, если хочешь знать, доброе слово — лучшая благодарность, — скромно потупив взгляд, признался Тиллим.

— Ну раз ты такой сентиментальный, знай, что ты, конечно, сделал добро. Безусловно. Однако позволь я тебе хоть немного денег дам.

— Ничего я с тебя не возьму. Я альтруист, понятно? — Папалексиев уже предвкушал более крупную добычу, но хотел зафиксировать факт благодеяния. — Послушай, только не сердись, я об одном тебя прошу: повтори еще раз, что ты там про добро сказал.

Облагодетельствованный уже не мог сердиться на этого бескорыстного чудака и, обняв его за плечи, быстро проговорил:

— Ты сделал мне добро. Ты настоящий кудесник! Починил машину и ничего за это не взял — да ты мне так-о-е добро сделал! И вообще, сразу видно — профессионал, любишь это дело, а я вот новичок, дилетант — в автомобилях не разбираюсь…

— Да я и сам в них не разбираюсь, и автомобиля у меня никогда не было, и за рулем я езжу только в мечтах… — признался напоследок Папалексиев.

Вообразив, что мчится в роскошной иномарке, окрыленный, он понесся по Невскому, не дожидаясь реакции водителя на его последние слова. Он уже не слышал пререканий с клиентом сотрудников аварийной службы, требовавших плату за вызов. Одна лишь типично папалексиевская мысль владела сознанием Тиллима: «Теперь бы найти источник отблагодарения».

XIX

Папалексиев никогда не играл в азартные игры не потому, что ему претило это занятие, как большой грех и мещанский пережиток, а скорее из-за того, что он вполне критически относился к себе. Ясно сознавая и высоко оценивая сильные стороны собственной личности, он умел различать и слабые, точнее, неразвитые качества своего характера:

«Какой из меня игрок? Я доверчив, а потому меня легко обмануть. Я бесхитростный и медленно соображаю, значит, обречен среди хищников стать жертвой. А игроки — они, конечно, хищники, вспомнить хотя бы классический пример у Гоголя. Да они общипают меня как липку!»

Гоголь был одним из немногих писателей, которого Папалексиев уважал: толстый том классика попался в руки Тиллиму еще в школьные годы, некоторые гоголевские образы навсегда запали ему в душу, и время от времени он их оттуда извлекал.

Теперь Тиллим шел по вечернему городу и предавался размышлениям, согласно которым всякий здравомыслящий человек обходит стороной любые злачные заведения. Однако работа мозга у особей homo sapiens не всегда согласуется с действиями бренных частей их тела. На сей раз во всем были виноваты ноги Папалексиева. Это они незаметно свернули на неведомую доселе скользкую тропу и занесли своего нерадивого хозяина на приветливый огонек в теплое местечко как раз из того разряда заведений, где Тиллим никогда не бывал и куда никогда не стремился. Когда Тиллим вошел в зал, первое, что бросилось ему в глаза при ярком освещении навесных ламп, — обилие зеленого цвета. Над зелеными полями копошились люди, словно стая воробьев над горстью пшеницы. Одни напрягались и ерзали, выпуская в воздух кольца дыма, другие что-то выкрикивали и совершали руками непонятные манипуляции. Он не мог разобраться в значении жестов, в магических рисунках на зеленом сукне, и чем больше его удивляли действия игравших, тем сильнее хотелось Папалексиеву постичь закон их существования в этом маленьком, укрытом от непосвященных глаз мирке. Он уже забыл о философских размышлениях часовой давности и хотел окунуться в водоворот казино, но его собственный вид с полным отсутствием лоска и без какого-либо намека на нарядность, а также символическое количество денег в карманах и незнание правил игры оставляли его прозябать на пороге и смущенно сознавать собственную несостоятельность в новом для него обществе. Окутываемый желтым дымовым туманом, он погружался в мир иллюзорных побед и поражений, представляя себя то за столом рулетки, то за игрой в покер, то еще черт знает где… Однако Папалексиев с грустью отметил, что впасть в азарт и подпитать организм адреналинчиком, скорей всего, не удастся, потому что… Вот тут-то опечаленного, одурманенного Тиллима и приметил заботливый крупье, который одним лишь приветливым жестом прервал его грустные размышления. Он зазывал гостя за стол, обтянутый зеленым сукном с непонятными пока Тиллиму квадратиками, цифрами и удивительно смешным приспособлением с шариком, приглашая присоединиться к игре в рулетку. «Так в детстве мы беззаботно играем одними шариками, а повзрослев, ставим состояние на другие», — думал Тиллим, усаживаясь за стол. Над ухом его тотчас прозвучало: «Делайте ставки, господа…» Крупье, оценив посетителя наметанным глазом как новичка, искореняя его смущение, любезно предложил приобрести фишки не в кассе, а непосредственно у себя, что Папалексиев не задумываясь сделал, купив на двести тысяч пластмассовых кружочков.

— На что изволите ставить? На цвета? На цифры? — угодливо спросил крупье.

— На ноль! — скромно огрызнулся Тиллим.

— Зеро! Отлично! — весело поддержал крупье и хотел было начать игру, но тут Тиллим, с момента эксклюзивного приобретения фишек уверовавший в исключительность своей кандидатуры, потянулся к рулетке с целью завести ее, но был перехвачен бдительным крупье, который под всеобщий хохот сидевших тут же игроков возразил Папалексиеву:

— Нет, нет! Крутить буду я, а вам нужно наблюдать за движением вот этого шарика. Но после окончания игры вы можете попробовать свои силы на моем месте… — И, широко улыбнувшись, обнажив жемчужную белизну здоровых, ровных зубов, вкрадчиво посмотрел Тиллиму в глаза. — Продолжим игру с вашего позволения? Итак, ставки сделаны! Если ваша стрелка остановится напротив выбранной вами цифры, ставка увеличивается в тридцать пять раз!

Игра началась, и незримая рука Фортуны направила движение колеса. Взгляды игроков — у кого безнадежно остывшие от многократных проигрышей, у кого пламенные, горящие желанием сорвать куш, — были прикованы к крутившейся рулетке. Папалексиев принял позу хищника перед нападением, и облик его, таким образом, явил собой полную противоположность обычному виду Тиллима. В нем открылись новые, неизведанные прежде чувства и настроения. Спутанные волосы, порывистым движением откинутые назад, открыли высокий лоб в испарине с рядом наметившихся морщин, зрачки глаз расширились, пальцы судорожно впились в край стола, а по осунувшимся щекам, покрытым двухдневной щетиной, бродил лихорадочный румянец. Следя за крутящимися стрелками, затаив дыхание, Тиллим молил: «Помоги, бабка, ну что тебе стоит: ты же все можешь». Напряженную тишину нарушил возглас одного из наблюдавших за игрой:

— Неправильно крутишь!

На фоне Тиллимова ожидания этот вопль прозвучал подобно автоматной очереди в ночном сумраке. А напряжение нарастало с ускорением стрелки, и в ушах Папалексиева был слышен стук его собственного сердца. Наконец стрелка замедлила свой бег и остановилась на зеро! Это была первая победа Тиллима в азартной гонке. Под вздохи огорчения и возгласы восторга он сгреб в кучу все поставленные игроками фишки, составлявшие в денежном эквиваленте ни много ни мало семь миллионов выигрыша. Из глубины зала послышались комментарии:

— Новичкам обычно везет.

— Надо же — в один присест…

— Сказал бы я, кому везет…

Заглушая последнее замечание, крупье шутливым тоном объявил Тиллиму:

— Ваш сегодняшний заработок составил семь миллионов. Поздравляю с почином!

Сорвав крупный куш с первого же раза, Папалексиев был вполне удовлетворен игрой, и ему больше не хотелось искушать судьбу. Не столько следуя принятым здесь правилам хорошего тона, с которыми, впрочем, его никто не ознакомил, а скорее по доброте душевной он дал крупье чаевые фишками на двести тысяч. Крупье с благодарностью принял этот дар, но, проявляя интерес к удачливому игроку, он напомнил о том, что редко кому так везет, как Тиллиму в этот вечер, и было бы неразумно упускать шанс выиграть еще, словом, он предложил Папалексиеву продолжить игру, пока тот не поменял фишек. Тиллим, оценивая часть собственных поступков с точки зрения особого, папалексиевского прагматизма, на этот раз посчитал, что добро в виде чаевых крупье он уже сделал, значит, не возбраняется поиграть еще. Поскольку герой наш являлся человеком последовательным и не терпящим однообразия, взяв свои фишки, он перешел к другому столу, где включился в игру «очко». Тиллим имел определенное представление об этой игре и даже смутно припоминал ее правила, однако его поразило то, что здесь у игры почему-то совсем другое название — «Black Jack». «Чего только не выдумают, чтобы привлечь клиентов с конвертируемой валютой!» Протискиваясь к ожидавшему его месту, Тиллим случайно соприкоснулся с обслуживающим ломберный стол крупье, чьи мысли, передавшиеся в тот же миг Папалексиеву, оказались столь нечистоплотными, что новоиспеченному миллионеру расхотелось оставаться за негостеприимным столом.

А размышлял хитрый банкомет следующим образом: «Этот — лох! Все сольет фазу». Поспешно отойдя в сторону, Тиллим оказался возле играющих в покер. Он долго наблюдал за их действиями, но, к своему удивлению, ничего не мог понять. Затем он подошел к одному из лучших игроков, подле которого, в отличие от остальных, возвышалась небольшая кучка фишек, и воспользовался своими исключительными качествами: еле заметно коснувшись его плеча, постиг все хитросплетения игры в покер. В Тиллимовом мозгу, подобно кадрам на фотопленке, чудесным образом проявились всевозможные многоходовые комбинации и прочие казуистические приемы, так что теперь Папалексиев наслаждался игрой с азартом заядлого картежника.

Прошло восемь часов с того момента, как Тиллим вошел в казино. Он все еще продолжал играть в покер. Ноздри его раздувались, как у взмыленного жеребца, по лицу градом катился пот, на вид он был сильно изнурен и, казалось, изрядно похудел. Число игроков заметно уменьшилось, а утомленные, бледные лица крупье уже не светились первоначальной приветливостью. В помещении свинцовой тучей висел удушливый никотиновый смог. Удачливые, а большей частью разорившиеся клиенты казино, превратившись из игроков в угрюмых зевак, окружали один стол, за которым сегодняшним вечером многим из них привелось перекинуться картишками. Кто молча, а кто все еще с запалом комментируя происходящее, они наблюдали за игрой. Большинство из этих людей были жертвами вошедшего во вкус Папалексиева, который, по общему мнению, вел очень странную игру. Лучшая масть просто сыпалась ему в руки, и это постоянное, невероятное везение удивляло игроков. При этом многие замечали, что он не затрудняет себя тем, чтобы хоть изредка заглядывать в карты, оценивая свои возможности, и тем не менее всегда удачно ходит. В то же время никто не мог уличить его в шулерстве — играл он действительно честно, но что стояло за этой честностью, знал только сам Тиллим и кое-кто еще… Он на самом деле играл непонятно как. Завсегдатаи казино никогда еще не видели, чтобы кто-то после очередной виктории возвращал часть денег партнеру, встававшему из-за стола в трансе. Тиллим же поступал именно так, выставляя при этом непременное инквизиционное условие: проигравший на весь вечер выбывает из игры. Вступать в противоречия с асом покера, восходящей на небосклоне казино звездой, не решался никто, и при этом игроков, соблюдавших условия Папалексиева, была уже огромная толпа, целиком состоявшая из тех, кто заглянул сюда вчерашним вечером. Забыв обо всем на свете, Тиллим предавался созерцанию психологического рисунка игры. Он чувствовал себя медиумом, которым руководит всемогущая сила, подчинившая себе пятьдесят пять магических цветных карточек, дающих, в свою очередь, власть над сознанием людей, собравшихся вокруг ломберного стола. Папалексиева мало интересовали сложные отношения, царившие в условном мире четырех мастей, даже сумма выигрыша не имела для него принципиального значения — он жаждал только одного: следить за ходом мыслей игроков. Возле Тиллима на зеленом сукне возвышалась груда жетонов: очередной партнер, с которым он пикировался, отличался бойцовской закалкой и опытом, приобретенным в карточных переделках, был хитер и амбициозен, поэтому игра с ним затягивалась. Подкидывая по два миллиона на каждый кон, соперник выуживал у Папалексиева деньги. Он был первым за весь вечер игроком, которому в поединке с Папалексиевым улыбалась Фортуна. Казалось, что беспроигрышный набор карт перекочевал в руки к этому респектабельному господину.

Предвкушая победу, он неуклонно повышал ставки, чем украшал игру и приводил в священный трепет азартных зрителей. Тиллим повторил его действия с не меньшим изяществом, при том, к удовольствию публики, возникал определенный комический эффект. Торги шли уже более часа, зрелище привлекало все больше внимания окружающих, в том числе и хозяина казино, который на своем веку повидал немало ярких поединков в различных частях света, но этот обещал быть одним из самых запоминающихся. Подобно рядовому посетителю, он с любопытством наблюдал разворачивающееся действо из-за спин тех, кому посчастливилось оказаться ближе других к игровому полю. А игра находилась в той стадии, когда у одного из соперников подходит к концу наличный эквивалент материальных средств, то есть деньги в бумажнике, но пока еще остается движимое и недвижимое имущество и счет в банке. На этот раз иссяк источник благосостояния Тиллимова партнера, зато напротив Папалексиева высилась гора фишек на тридцать семь миллионов. Не теряя, однако, надежды довести красивую игру до кульминационной развязки, самоуверенный господин произнес:

— На все твои оставшиеся фишки ставлю ключи от моей машины. «Тойота-карина» сегодня стоит сорок миллионов. В том, что она у меня есть, можешь не сомневаться. Меня здесь знают многие: я давно играю. Если не веришь, можешь спросить у публики.

Оторвав взгляд от стола, Тиллим окинул глазами толпу зевак, и те хором подтвердили сказанное.

— Но у меня фишек только на тридцать семь миллионов, — попытался возразить он.

— Я согласен на тридцать семь, — словно вынося вердикт, изрек понтер.

Рядом с горкой пластмассовых кружочков трех цветов, перекочевавших к засидевшимся игрокам со всех столов и изо всех запасников казино, сиротливо поблескивал обыкновенный ключ, брошенный своим хозяином на кон.

— Замеримся и откроемся? — спокойно предложил партнер.

В прокуренном воздухе повисла тишина. Напряжение росло, терпение зрителей таяло. Папалексиев, подобно опытному актеру, выдерживал паузу. Он сам был опьянен страстью и молчаливо переживал экстаз, граничивший с сумасшествием. Наконец, еле сдерживая волнение, Тиллим проговорил:

— Извольте, я готов. Вскрываемся!

— Вот это героизм! — вырвалось у кого-то из зрителей.

В ответ на это партнер одну за другой открыл свои карты: туз бубновый, туз трефовый, туз пиковый, червовая восьмерка, джокер.

— У меня всего-навсего тузовое каре, — со скромной интонацией объявил он и тут же добавил, ехидно улыбаясь: — Не у всякого жена Марья, а кому Бог дал.

В зале раздался свист и бурные аплодисменты. Зрители ликовали и восхищались, как после превосходного спектакля. Их реакция была подобна небольшому вулканическому извержению: энергия, весь вечер накапливаемая посетителями казино, разом выплеснулась наружу. Владелец игорного дома, довольный зрелищной игрой, понимающе потрепав Тиллима по плечу, сказал:

— Ну, братан, бывает и хуже! Только в моем заведении не стреляться… Смотри у меня! — И дружески погрозил ему пальцем.

В это время триумфатор принимал поздравления и, кивая головой, весело отшучивался:

— Как не повезло яблоку, как повезло нам! — Он не забыл и о Папалексиеве: — Ты, между прочим, тоже не в прогаре — после такого проигрыша слава тебе обеспечена.

Другие этого циничного оптимизма не разделяли и смотрели на проигравшего с сочувствием, некоторые даже пытались подбодрить его, в чем Тиллим, откровенно говоря, вовсе не нуждался. Он спокойно сидел на прежнем месте и, разглядывая веселящуюся толпу, ждал… Сегодня он уподобился пушкинскому Германну, испытав ощущение восхитительного взлета, азартного парения и виртуозного владения картами, пережитое когда-то классическим героем. Сегодняшней ночью Тиллим был доволен вполне. Рассеянно улыбаясь, он стал лопаточкой сгребать фишки в свою сторону, не забыл и про ключ от машины. Когда Папалексиев собрал все, он откинулся в кресле, окинув зрителей мутным взглядом. По залу пробежал недоуменный шепот, кто-то счел, что бедняга не вынес потрясения и лишился рассудка. Спохватившись, один из крупье тоном, в котором смешались испуг и раздражение, произнес:

— Ты что это, парень? Куда сгреб? Карты открой! У нас не играют на слово джентльмена…

Не открывая карт, Тиллим продолжал невозмутимо созерцать публику. Фишки же покоились подле него. Крупье, за чей стол он вечером отказался садиться, подойдя к Тиллиму, очень вежливо, осторожно, но с долей иронии спросил:

— Молодой человек, позвольте узнать, какие у вас сегодня карты?

Папалексиев выдержал некоторую паузу, показавшуюся публике бесконечной, и наконец, словно опомнившись, воскликнул:

— Ах да!

Тут же он перевернул карты. Взорам окружающих были явлены во всей своей лукавой красе четыре короля и джокер. Зал замер в оцепенении: никто не мог предугадать столь неожиданный финал. Воцарившуюся тишину нарушил хозяин казино:

— Я работал во многих игорных домах Европы и Америки, в том числе и в самых знаменитых. В Лас-Вегасе, в Баден-Бадене мне приходилось видеть и баснословные выигрыши, и головокружительные падения со сверкающих вершин на самое дно жизни, если не сказать в преисподнюю. Спущенные за один вечер состояния, простреленные, кровоточащие виски уже не трогали мое закаленное сердце. Я своими глазами видел, как преуспевающие бизнесмены, проигравшись в пух, разгонялись на собственном лимузине и на полной скорости врезались в стену казино, предпочитая одновременно расстаться с состоянием и с жизнью. Видел я и то, как за один вечер нищий превращался в богача, но чтобы такое… — И, помолчав немного, он добавил: — Хорошо спонтировал, да-а-а… Оказывается, тузовое каре на покер натыкается…

Хозяину заведения вторил и проигравший понтер:

— Ради такой игры мне и состояния не жаль… Такое за всю жизнь, может, один раз увидишь: можно сказать, историческое событие, выдающийся факт! А деньги что — презренный металл, да какой там металл — цветная бумага…

— Ну так прощайте же, господа! — с чувством произнес Папалексиев, решив, что самое время ставить точку в ночных похождениях.

Кое-как придя в себя, Тиллим, волоча за собой «денежный мешок», выбрался на улицу, может, просто подышать воздухом, а может быть, встретить рассвет, ибо над Петербургом как раз вставало солнце. В лучах восходящего светила Тиллим увидел шикарную «тойоту-карину», которая всю ночь дожидалась своего нового хозяина под окнами казино. Недолго думая он подошел к ближайшей троллейбусной остановке, где уже скопилась масса народу — кто-то спешил на работу, кто-то возвращался с ночной смены, кто-то и вовсе, как Тиллим, развлекался с вечера, а теперь мечтал поскорее попасть домой и там отоспаться. Вот к этим-то людям и обратился Папалексиев с вопросами:

— Граждане, кому на Петроградку? У кого есть права и сноровка в вождении автомобиля?

Люди удивленно смотрели на него, не понимая, к чему им задаются такие вопросы на остановке общественного транспорта и чего, собственно, хочет от них этот подозрительный субъект. Тиллим же, в свою очередь, был удивлен, почему на его вопросы никто не реагирует, будто бы и не слышат. «Это они, наверное, от недосыпу плохо соображают», — предположил он.

Когда подъехал троллейбус, Тиллим первым вошел внутрь и, попросив водителя не трогаться, пока он не сделает важное сообщение и не выйдет через задние двери, звучным голосом, прорезавшимся, вероятно, от последних пьянящих побед, на весь салон объявил:

— Граждане, уважаемые дамы и господа, если кто желает проехать на Петроградскую сторону и не имеет для этого средств, но имеет в кармане права и водит автомобиль, прошу пожаловать за мной!

На этот раз призыву Папалексиева вняли сразу двое претендентов. Один из них был интеллигентного вида пенсионер в очках и с палочкой, второй — в меру упитанный молодой человек тоже вполне приличной наружности, который отважно устремился к Тиллиму через плотный заслон пассажиров, размахивая над головой правами. В это время в троллейбусе рождалась очередная городская сплетня:

— Я слышала, я знаю: это новый вид услуг ввели, только в Петербурге! Да, теперь так будут предлагать ездить на каждой остановке, вот увидите, господа, вот помяните мое доброе слово, вот провалиться мне на этом месте, если я не права. Это новое завоевание демократии: каждому из нас предоставляется право хоть на время почувствовать себя владельцем личного автомобиля. Вот какой у нас мэр заботливый!

Папалексиев молча покинул троллейбус в компании своих новоявленных пассажиров. Родившуюся гипотезу они не опровергали и не поддерживали, и она так и осталась циркулировать по маршруту троллейбуса, следовавшего Невским в сторону сверкающего на солнце Адмиралтейского шпиля. А Тиллим с пассажирами комфортно разместились в «тойоте-карине», и та с ветерком умчала их на Петроградскую.

Чудесное летнее утро в Петербурге было омрачено скандалом, учиненным в отеле «Европа» нефтяным магн

XX

атом, пожаловавшим вместе со всем своим многочисленным семейством из загадочных Арабских Эмиратов. Для европейца далекое путешествие в компании супруги, детей и близких родственников показалось бы весьма проблематичным, и это при том, что даже самому любвеобильному европейскому мужчине не полагается иметь больше одной жены. Но проблемы христианского брака не знакомы властителю загадочного уголка Азии, обладателю сокровищ, укрытых в бескрайних песках Аравийской пустыни, подобно восточной красавице, стыдливо укутанной в паранджу. В развлекательно-деловой вояж восточный владыка по привычке прихватил с собой ораву жен, любимых и не очень, и вот теперь он негодовал, меча громы и молнии в адрес руководства пятизвездочного отеля, где всемогущий шейх Мухаммед Аль-Сабах был лишен собственного паспорта и удостоверений личности своих жен. Его помощник и преданный слуга, следовавший по пятам за господином, личный секретарь, переводчик и евнух в одном лице, тот, кого по-арабски называют «мураферк», отличался редкой дотошностью и педантичностью. Роскошный атташе-кейс со множеством кодовых замков, наполненный ценными бумагами, он исправно носил за хозяином, оставляя на ночь в занимаемых Мухаммедом Аль-Сабахом апартаментах. Исчезновение кейса сулило аравийским гостям множество неприятностей и сложностей, связанных с передвижением и деловым сотрудничеством в российских пределах, поэтому восточный предприниматель изо всех сил давил своим международным авторитетом и связями с крупнейшими воротилами мирового бизнеса на руководство гостиницы, угрожая сделать «Европейской» антирекламу и тем самым на долгие годы сократить поток зарубежных гостей. Гостиничная администрация отнеслась к краже в стенах своего отеля как к чрезвычайному происшествию и привлекла к расследованию больших милицейских начальников. Они самолично стекались с Литейного проспекта и с Захарьевской улицы к очагу нарушения правопорядка. Вневедомственная охрана гостиницы была в шоке. Столпотворение продолжалось два дня. По коридорам и вестибюлям роскошнейшего из петербургских отелей рыскали собаки-ищейки, сновали люди с рациями, в резиновых перчатках и с таинственными чемоданчиками. Раздосадованный Мухаммед Аль-Сабах причитал:

— Сколько по миру путешествую, ни в одном отеле мира такое со мной не случалось! Пропали документы! Амулет! Из моего собственного номера! Все в этой стране пропадает! Мне рекомендовали вашу гостиницу как одну из лучших, а у вас здесь воры и мошенники! Пусть гнев Аллаха падет на головы тех неверных, которые украли мои документы и мой родовой амулет!

Обслуживающий персонал, неожиданно попавший в пренеприятную ситуацию, пребывал в это время в отчаянии. Сильнее всех волновались горничные. Одна из них, особенно остро переживавшая за судьбу родного коллектива, просматривая городские газеты, наткнулась на объявление какого-то уникума, предлагающего свои услуги в розыске потерянных вещей. Правда, этот «Человек и Телепат» много просил за свое «добро», но вряд ли восточный богач постоял бы за ценой. Словом, решив не упустить ни единого шанса спасти международный авторитет «Европейской», осененная надеждой горничная с охапкой газет в руках влетела в кабинет директора и с порога выпалила:

— Может, экстрасенса пригласим? Я, кажется, нашла одного мастера на все руки.

Озабоченный руководитель обреченно промолвил:

— Может быть… Делайте, в конце концов, что хотите. Приводите хоть экстрасенса, хоть колдуна — кого угодно, только чтобы он успокоил этого араба и избавил нас от позора!

Телепат не заставил себя долго ждать и явился тут же после вызова, как джинн из кувшина. И хоть заурядная внешность не выдавала в нем натуру мистическую, способную поддерживать связь с параллельными мирами, а его простой костюм не давал окружающим повода для экзотических ассоциаций, все же чувствовалась в этом человеке какая-то глубокая тайна, которую он не хотел бы делать достоянием общественности. С деловым видом он проследовал через шикарный вестибюль «Европейской», и первая же сказанная им фраза напомнила вопрос врача, пришедшего по вызову к больному:

— А где у нас пострадавший?

В толпе зашептались, чей-то тихий голос переводил вопрос на арабский язык. Важный господин в белоснежном одеянии, отчего его смуглое печальное лицо с усами цвета воронова крыла казалось еще темнее, выступил навстречу Тиллиму. Он молитвенно воздел к небу руки, сжимая пальцами в дорогих перстнях не менее драгоценные четки, после чего с мольбой в голосе обратился к Тиллиму:

— Премудрый иностранец! Сделаю для тебя все, что хочешь, только найди мой кейс!

Переводчик слово в слово повторил сказанное по-русски. Тиллим подумал: «Сам ты иностранец, а я у себя дома!» — и сказал:

— Хорошо. Но, как указано в объявлении, ищу за пятьдесят процентов вознаграждения. Чем платить будете? Если паспортами, я работать отказываюсь: беру только наличными.

— Оплата в СКВ! — тут же вмешался директор гостиницы, по привычке судить обо всех по себе, уже видевший в Папалексиеве хлыща и пройдоху и готовый любой ценой сохранить привлекательный имидж своей гостиницы. Тиллим, услышав слово «СКВ», решил, что предложение вполне приемлемо, но, прежде чем приступить к работе, он вознамерился окунуться в память Мухаммеда Аль-Сабаха и, не раздумывая, взял его за руки, тому же показалось, что у него пытаются вырвать четки, которые он, как всякий правоверный мусульманин, постоянно перебирал, вспоминая суры Корана. Шейх стал пятиться назад и сжимать кулаки, готовый сразиться с гяуром, но Папалексиев уже оставил в покое конечности Мухаммеда Аль-Сабаха. Рукопожатия Тиллиму было вполне достаточно для того, чтобы узнать историю жизненного пути клиента от рождения до дня их встречи да еще заговорить по-арабски, и он нарочито поспешил в четыреста восемнадцатый номер — апартаменты гостя из Эмиратов.

Охрана дивилась и аплодировала такому рьяному сыщику, сразу взявшемуся за дело и исполняющее его изящно, без напряжения, а тот с видом настоящего маэстро вершил сыск в номере арабского нефтяного магната, аккуратно перебирая предметы и оставшиеся бумаги. Через какое-то время он обнаружил продолговатый черный камень с затейливой резьбой, в которой растительный узор сливался с арабской вязью.

— Это, что ли, амулет? — спокойно спросил Тиллим могущественного хозяина номера.

Тот настолько обрадовался находке, что бросился к Папалексиеву, восторженно восклицая:

— Я не знаю, откуда ты знаешь язык Корана, но зато я теперь знаю, что ты великий русский маг и волшебник! То, что ты нашел, — кусок священного камня Каабы из Мекки, величайшая святыня моего рода, тысячу лет оберегавшая моих предков от несчастий! Дорогой мой, да я тебя к себе в Эмираты заберу, хочешь? Я очень рад, очень, но скажи скорее, где же кейс с бумагами? Ты ведь и это знаешь, правда? Ты же все знаешь, я ви-и-жу!

Хитро улыбаясь, Мухаммед Аль-Сабах погрозил Тиллиму пальцем и по доброй восточной традиции принялся обнимать его, осыпая благодарными поцелуями, причмокивая и приговаривая:

— Вспомни, дорогой, а? Вспомни!

Тиллима впервые в жизни целовал расчувствовавшийся усатый мужчина, и он испытал при этом определенную брезгливость, но нужно было продолжать поиск. Перерыв весь обширный скарб шейха вверх дном, Тиллим понял, что ему не хватает информации. Ему было известно, что сам Мухаммед Аль-Сабах прямого отношения к исчезновению дипломата не имел и перед Аллахом был чист, однако для участия в следственном эксперименте ближайшее окружение арабского гостя привлечь не мешало, тем более что, поинтересовавшись распорядком дня и ночи своего клиента, Тиллим уловил фразу:

— Я даже к женам с этим чемоданом хожу.

— Где жены? — четко среагировал частный детектив.

Араб посмотрел на Тиллима с удивлением, переходящим в подозрение.

— Этого недостаточно. Я должен потрогать твоих жен, — простосердечно объявил Папалексиев.

Для добропорядочного главы семейства, каковым Мухаммед Аль-Сабах слыл по всей Аравии, сильнее оскорбления быть не могло. Лицо его вмиг стало серо-бордового цвета, белки глаз налились кровью. Кипя от возмущения, он размахивал руками перед лицом Тиллима, пытаясь объяснить самоуверенному иноверцу, что тот не прав.

— У нас женщина — это святое, понимаешь? Даже если я, шейх, позволю себе потрогать чью-нибудь жену, по законам Шариата меня покарают именем Аллаха! Но я знаю, что здесь у вас все не так, как у правоверных, и ваших женщин я готов привести сколько тебе угодно. Куплю любую — какую хочешь! Только сначала найди документы. Женщин потом трогать будешь! Все, что захочешь, но потом.

— Да нет! — Тиллим тоже оскорбился, не столько за себя, сколько за русских женщин. — Не нужны мне никакие женщины! Вернее, мне нужно только твоих… Потрогать… Для работы…

— Моих не дам! — наотрез отказался араб.

— Да ведь всего один раз прикоснуться. Для пользы дела необходимо, — настаивал Тиллим.

В таком духе переговоры длились несколько часов. Наконец удалось убедить несговорчивого Мухаммеда Аль-Сабаха в необходимости невинного прикосновения, и тот приказал привести самую нелюбимую, сварливую и завистливую жену — Зухру. Коснувшись ее рук, Папалексиев, к ужасу своему, ничего не почувствовал. Ему стало ясно, что телепатические способности истощились, так как он не заряжался с прошлого дня, а львиная доля заряда ушла на казино, и пора было совершить пробежку вокруг Петропавловки. Когда Тиллим озадаченно почесал в затылке, Мухаммед Аль-Сабах уже сам предложил:

— Слушай, может, еще кого привести надо?

Озабоченный Тиллим не отреагировал на вопрос, но, давая себе установку, вполголоса произнес на родном русском:

— Мне нужно зарядиться!

Однако дотошный мураферк расслышал эти слова и тотчас перевел. Араб понял их по-своему:

— Уважаемый, все, что ты хочешь, хочу и я. Я у вас в стране гость, но ты гость в моем номере. Сейчас все принесут. Лангустов, устриц, икру, фрукты, сласти… Все, что пожелаешь!

В доверительном тоне Папалексиев объяснил:

— Понимаете, мне нужно уединиться!

— Пожалуйста! Всех сейчас отсюда выставлю и сам выйду. Закрывайся и кушай один, на тебя никто не будет смотреть.

— Нет! Мне уединиться нужно, — нетерпеливо гундосил Тиллим.

— Я понял, уважаемый! Ты не хочешь, чтобы кто-то следил за твоей работой? Правильно — никому не открывай тайну своего дара! Уединяйся, и никто не посмеет тебе мешать. Но знай — я отсюда тебя никуда не отпущу!

Мудрый шейх понимал, что Аллах послал этому неверному великий дар для того, чтобы он спас в чужой стране тезку самого Пророка, правоверного Мухаммеда Аль-Сабаха, а посему так неожиданно расставаться с Тиллимом шейх не собирался. Чтобы вымолить себе право отлучиться, Тиллим увещевал упрямого араба еще дольше, чем по поводу соприкосновения с женами. Однако и тут Папалексиев все же настоял на своем, а сдавшийся Мухаммед Аль-Сабах в конце концов заботливо проговорил:

— Чтобы ничего не случилось, поедешь с моей охраной. — И приказал вызвать автобус.

— Да я на своей машине… — попытался возразить Папалексиев, научившийся водить машину сегодня утром, после дружеских объятий с пассажиром-автолюбителем, доставившим его домой на «тойоте-карине» (до гостиницы Тиллим успешно доехал уже без посторонней помощи), но араб больше не поддавался ни на какие уговоры.

Мухаммед Аль-Сабах и два десятка здоровых, как на подбор, телохранителей спустились в холл и сосредоточенно ждали, когда подадут автобус. Наконец, не вытерпев томительного ожидания — будто это происходило не в блистательном Санкт-Петербурге, а где-нибудь в глубинке, — Мухаммед Аль-Сабах дал указания мураферку поинтересоваться транспортом. Подойдя к дежурному гаишнику, тот недовольно спросил, где автобус.

— Проезд автобусов к гостинице запрещен — это противоречит правилам дорожного движения. Вот видите: знак висит, запрещающий въезд? Убедились? — разъяснил милиционер.

Арабы возмутились, и больше всех, естественно, могущественный шейх. В негодовании он подозвал милиционера к себе:

— Мы желаем, чтобы автобус подъехал к гостинице! Почему нельзя подъехать? Мы так хотим!!!

Было заметно, что милиционер чувствует себя неуютно, однако он ответил так, как привык отвечать согражданам:

— Не положено! Правилами запрещено, законом!

Иностранца такой ответ нисколько не удовлетворил:

— Какой закон? Я в вашей стране гость, слово гостя — закон. На Востоке это каждый феллах знает! Я на личном «боинге» прилетел, а вы какому-то автобусу не разрешаете подъехать!

В соответствии со своей логикой гаишник бесстрашно ответил:

— У вас на Востоке аллах знает, а у нас начальство знает не хуже вашего аллаха, где можно автобус ставить, а где нет.

Успей побагровевший мураферк перевести эту реплику, и международного конфликта на религиозной почве было бы не избежать, но предусмотрительный Тиллим остановил его дружелюбным предложением:

— Да Бог с ним… с автобусом. И зачем его сюда подавать? Тут ведь до Невского два шага.

Возмущенный Мухаммед Аль-Сабах вынужден был согласиться, но все никак не мог успокоиться:

— Нет в России авторитетов! Где ваши мудрецы, где ваши почтенные старцы? Вещи пропадают! Полицейские за порядком не следят! Автобус к отелю подать не могут! Шайтан здесь хозяин!

Выйдя на Невский, Папалексиев и двадцать крепышей-охранников погрузились в автобус. Своих соплеменников Мухаммед Аль-Сабах напутствовал:

— Делайте все, что он станет делать. Следите за каждым шагом этого неверного!

Автобус остановился у Иоанновского моста. Совсем рядом, на противоположном берегу, высились массивные стены Петропавловки. Выйдя из автобуса, Тиллим оказался перед длинным рядом художников и торговцев русскими сувенирами. Они приняли важного господина в окружении большой группы азиатов за иностранца и стали приставать к нему, предлагая свой товар. Некоторое время Папалексиев с некоторым любопытством разглядывал разнообразную продукцию художественного свойства, провоцируя тем самым торговую братию выворачивать бездонные сумки, наперебой совать ему под нос свои произведения и питать надежду на их приобретение. Здесь были матрешки — карикатуры на властителей России от государей до лидеров последних восьмидесяти лет из коммуно-демократической колоды; ни с чем не сравнимые по своей пошлости пасхальные яйца, словно бы их снесла спятившая Курочка Ряба; кустарная мазня с обилием позолоты и лака, которая была задумана как икона Богородицы, на самом же деле изображавшая Вавилонскую блудницу; здесь был огромный выбор разных видов и модификаций двуглавых орлов: с коронами и без корон, с гербами и без них, похожих на хищных стервятников или на ощипанных куриц, и тут же, на одном лотке с гербами Империи, красовались буденовки с огромными кроваво-красными звездами… Словом, ярмарка была на любой вкус, точнее, на его полное отсутствие, а еще точнее — на потребу зарубежным туристам. После того как Папалексиев ознакомился с ассортиментом, представленным на лотках, на великорусском наречии, без малейшего иностранного акцента он промолвил:

— Увы, увы, господа! Все это не в моем вкусе… Слишком пестро…

Потеряв потенциального покупателя, художники были весьма огорчены. Сбитые с толку, не скрывая раздражения, они разглядывали Папалексиева и его белозубых спутников и не могли понять, кого это к ним сегодня занесло. Проголодавшийся Тиллим тем временем уже потерял всякий интерес к конвертируемым художествам и покинул импровизированную выставку-продажу. Он вдруг почувствовал настоящий голод и направился к ларьку «быстрой еды», где заказал два хот-дога. Арабы сделали то же самое. Насытившись, Тиллим приступил к разминке, и сопровождающие принялись старательно повторять за ним упражнения. Художники и наемные торгаши все это время наблюдали за действиями странной группы, ожидая развязки, которую, впрочем, им все равно увидеть не пришлось. Когда Папалексиев начал пробежку, телохранители решили, что он вознамерился удрать от них, и пустились вдогонку. За Иоанновским мостом Тиллим повернул на знакомую тропинку и еще издали завидел Бяню, который скакал на обычном месте, пытаясь поразить воображаемого противника. Увидав ораву мускулистых мужиков, гоняющихся за его приятелем, Бяня быстро оценил обстановку и заорал так, чтобы преследующим было слышно:

— Чего им от тебя надо? Продержись немного, а я сейчас за нашими сбегаю — костей не соберут!

Угрозы, однако, не подействовали — незнакомцы продолжали погоню.

— Беги, Тиллим, я их задержу! — крикнул Бяня, решивший принять удар на себя.

Побежав наперерез арабам, он приготовился отражать их натиск, став в стойку. Пнув первого поравнявшегося с ним, островитянин надменно произнес:

— Я вижу, ребята не с Петроградки? Не местные! Залетные, видать? На кого бочку катите, чуваки? У нас живо огребете! Ну давай! Чего как столб встал?

Араб, неожиданно наткнувшийся на строптивого коротышку, исполнился недоумения и, взяв его за воротник, приподнял над землей. Бяня висел в воздухе, беспомощно болтая руками и ногами, как заяц, схваченный за уши дедом Мазаем, но победы над собой признавать не желал и продолжал вопрошать:

— А, ты за шкирятник хватать?! Из чьих будешь? Откуда ты такой крутой взялся? А Семена с Пушкарской знаешь?! Помни — за беспредел ответишь!

Тут в спор включился Папалексиев, прервавший пробежку:

— Бяня, остынь! Не терзай иностранных гостей: они по-русски не понимают. — Арабов он тоже успокоил: — Оставьте его — мой друг не понял, что к чему…

Разгоряченный Бяня вопрошал:

— Это что, они по-русски ни бельмеса не смыслят? С гор спустились, что ли? А кто они вообще такие?

— Да это моя охрана! — небрежно бросил Тиллим.

— А-а-а! Ну тогда ладно — пусть живут! А то я смотрю: такие лоси за тобой гонятся, землю нашу топчут. Ну, думаю, надо выручать друга. Я, честно говоря, хотел их тут положить, да ты вернулся, все уладил. Ну пусть аллаха за тебя молят, а то бы я показал им поле Куликово! Так это правда охрана твоя, что ли? Шкафы какие! Может, командируешь парочку — с Клавкой разобраться пора! Я, конечно, и сам справлюсь, но пусть хоть фоном будут — так внушительнее! Одного поставим слева, другого сзади — самые уязвимые места. Правая сторона у меня — нападающая, а там — тылы.

Папалексиев, конечно, Бянино предложение всерьез не воспринял и возобновил бег, вся охранная структура трусцой устремилась вслед за ним. Порядочно зарядившись, повеселевший Тиллим возвращался к автобусу. На чистом арабском языке он что-то объяснял своим спутникам, и никому из прохожих не понятная, темпераментная восточная речь создавала вокруг этой экзотической компании своеобразную шумовую завесу.

Вернувшись в гостиницу, Тиллим немедленно приступил к осмотру гарема нефтяного магната. Очень скоро выяснилось, что все жены испытывают друг к другу чувства, далекие от нежного доброжелательства, более того — строят друг против друга всевозможные козни. В конце концов Тиллиму стало известно, что нелюбимая жена Зухра спрятала дипломат с документами у новой фаворитки — Фатимы, желая навлечь на нее подозрение в воровстве и гнев грозного супруга. Так был раскрыт заговор в одном из благополучнейших домов одного из богатейших Арабских Эмиратов.

После блестяще проведенной операции могущественный хозяин семейства пожелал отблагодарить талантливого экстрасенса-сыщика и предложил:

— Дорогой, я тебе так обязан! Как мне тебя вознаградить за твой чудный дар? У тебя есть жена? Хочешь, я оставлю тебе Зухру?

Папалексиев сделал отрицательный жест:

— В наших условиях она не выживет. Ей ведь оазис нужен… А то бы с удовольствием!

— Ну тогда, дорогой, вот тебе десять тысяч долларов — прими во имя Аллаха, всемилостивого и милосердного! К сожалению, у меня на руках только мелочь. Все на счетах, понимаешь, через кредитную карточку. Да ты не горюй, это не беда. Поедем со мной в Эмираты — будешь там большой человек, правоверные ценят таланты! Только скажи — сейчас же прикажу визу оформить!

— Спасибо, конечно, уважаемый шейх, но ваше предложение принять не могу. Вам бы со своим гаремом разобраться: жен-то вон сколько и у каждой свой характер! А зачем вам я при таких заботах? К тому же у вас там жара и пустыня; по нашим меркам — никакой жизни. Не поеду я.

XXI

Расставшись со щедрым Мухаммедом Аль-Сабахом, осчастливленный Тиллим задумал сделать добро внучке актрисы Троеполовой. «Бабка так награждает меня за то, что я помогаю совершенно посторонним людям, а что будет, если я порадую ее внучку?» — размышлял он. Не откладывая дела в долгий ящик, Тиллим тут же позвонил Авдотье в загс и предупредил ее о своем грядущем визите, а также о том, что хочет сделать ей подарок.

Карманы Тиллимова пиджака распирало от покоящихся в них пачек зеленых банкнот. Как бомбардировщик с полным боезапасом ищет, где бы разрешиться от тяжкого бремени, так и в одночасье разбогатевший Тиллим Папалексиев скитался по Пассажу, ища применение своему непривычному грузу. Деньги у него никогда долго не задерживались, независимо от того, заработал он их кропотливым трудом или получил за какую-нибудь мимолетную халтуру, и не было ничего удивительного в том, что огромная сумма, фактически свалившаяся с неба, жгла Тиллиму руки. Да и к чему ему теперь было беречь деньги? За последние дни Тиллиму два раза подряд крупно повезло, и это не могло быть случайностью — он решил, что Фортуна уже никогда ему не изменит. Первый порыв щедрости привел баловня судьбы в ювелирный отдел, где он вознамерился приобрести для Авдотьи украшение, достойное ее светлой души. Разглядывая всевозможные драгоценности, красовавшиеся в витрине, — золотые кулоны и жемчужные бусы, голубые сапфиры и алые рубины, ярко-зеленые изумруды и бриллианты чистейшей воды, — Папалексиев вдруг испытал весь ужас маленького человека, намеревающегося сделать дорогой подарок, к тому же ему в голову пришла мысль, что сияющим камням Авдотья может обрадоваться больше, чем самому Тиллиму. Тут он весьма кстати вспомнил банальную истину, гласящую, что подлинные глубокие отношения проверяются годами, и распространенное мнение, согласно которому дорог не подарок, а внимание, к тому же Тиллиму вдруг расхотелось расставаться с упругими запечатанными пачками купюр, согревавшими его бесприютную душу и уравновешивавшими его шаткое существование. Тиллим вспомнил и о том, что изредка не вредно делать подарки самому себе, тем более что от других подарков не дождешься, и эта трезвая идея повлияла на его окончательное решение: Авдотье он купил… коробку конфет, а себя собрался побаловать дорогой видеокамерой. «Вот куплю камеру, — мечтал Тиллим, — сниму классный фильм! Все поразятся, когда я достигну уровня голливудской звезды, будут у меня брать автографы и пальцами показывать: „Узнаете? Это же сам Папалексиев!“»

Увлеченный поисками отдела видеоаппаратуры, он вдруг почувствовал на себе чьи-то любопытные взгляды и прервал созерцание шикарных витрин. Оказалось, что взгляды принадлежат виновнице многих Тиллимовых бед и бессонных ночей незабвенной Авдотье Каталовой и ее заклятой подруге Анжелике Попадаловой. Личная жизнь этой самой Анжелики не была тайной для Папалексиева, более того — являлась своею рода визитной карточкой вздорной особы. Любовница директора супермаркета, алчная и завистливая, обеспокоенная всеми последними веяниями моды, поклонница свободных нравов, она была во всем под стать своей подруге, дополнявшей ее очаровательными, по мнению многих представителей сильного пола, женскими капризами. Постоянное соперничанье, а проще говоря, выпендриванье друг перед другом составляло смысл и содержание их странных взаимоотношений. Папалексиев знал, как произвести хорошее впечатление на это общество. Он непринужденно доставал из карманов деньги и, подобно жонглеру, забавляясь, перемещал их в другие карманы. Подобные действия он сопровождал как бы невзначай брошенными фразами: «Тут мне наследство оставили неожиданно. Надо сказать, немалое. Я уже машину по случаю приобрел — думаю, пригодится». В Авдотьиных зрачках загорелись огоньки страсти. Она вдруг стала очень ласкова и предупредительна с Папалексиевым, то и дело весело острила и заискивающе заглядывала ему в глаза. Почувствовав, что у Тиллима просыпается прежний интерес к ней как к женщине, она посвятила его в подробности своей личной жизни:

— Представляешь, Тиллим? Всего несколько дней я замужем, и мне уже ясно — я несчастна в браке! Мой муж оказался человеком корыстным и бесчестным, он использовал мои способности, мой талант… Он меня обманул — он никогда не любил меня, и вот я ушла от него… Знаешь, Папалексиев, я всегда любила только тебя. Почему-то именно сейчас мне это стало особенно ясно. Только ты можешь быть бескорыстным другом. В тебе я не ошиблась!

Авдотьина воркотня так впечатлила Папалексиева, что он тут же позабыл все перенесенные обиды и отдал ей коробку конфет, предназначавшуюся совсем другой Авдотье, восторженно восклицая:

— Я построю для тебя маленький дворец, буду заниматься исключительно тобой. Распишу весь твой день по часам и минутам: пробуждение, легкий завтрак с обязательным кофе в постели, утренний моцион с пробежкой в моем сопровождении, сауна, лучшие рестораны и магазины, шейпинг, солярий, массаж. Буду укладывать тебя спать в роскошную спальню.

Папалексиев был в ударе, воображение рисовало ему заманчивые картины сладкой жизни вдвоем с этой роковой женщиной, он без труда устремлялся вослед Авдотьиной мечте, так как все это время сжимал ее пальчики в своей ладони. В нем опять проснулся Тиллим, беспредельно любящий Авдотью Каталову и верящий во взаимность этого чувства.

— Тиллимчик, завтра у моей подруги повышение. Поедем снимать презентацию в магазин Показуева? — предложила Авдотья.

— Того самого? — брезгливо переспросил Тиллим.

Показуев относился к категории рьяных администраторов, которые ради дешевого эффекта готовы заставить подчиненных осенью красить траву в зеленый цвет и клеить на деревья бумажные листья. Одним словом, очень он любил пускать пыль в глаза, а Папалексиев таких любителей на дух не переносил.

— Не того самого, а моего! — вмешавшись в разговор, важно поправила Попадалова. — На Охте открывается австрийский магазин в комплексе с рестораном «Глобус», который уже действует. Мой Показуев будет директором и властелином всего этого царства.

— Да ладно, не хвастайся! Пройдемся лучше по отделам — может, купим что-нибудь. Нужно ведь выглядеть подобающе на презентации, а мой гардероб уже ни на кого впечатления не производит… — прозрачно намекая на финансовый потенциал Тиллима, предложила Авдотья. Ушлой девице хотелось всего побольше и подороже — она не собиралась упускать редкую возможность утолить свои материальные желания. «Разорить богатенького Тиллима. Его непременно нужно разорить!» — замышляла она, не предполагая, что Папалексиев, не выпускающий Авдотьину руку из своей, внимает ее коварным замыслам.

Лихорадка новых приобретений передалась и ему, и, несмотря ни на что, Тиллим решил проявить щедрость и предложил спутницам посетить магазин «Мой Париж», где собирался «упаковать» Авдотью по своему вкусу, в безупречности коего у него не было сомнений.

— Там мы купим все необходимое. Я сам подберу тебе одежду, — пояснил он.

Ему очень хотелось угодить Авдотье, хоть он и видел ее насквозь со всеми меркантильными расчетами и капризами. Тиллим считал, что вновь проснувшиеся чувства к даме сердца выше грубой реальности и должны воплотиться в дорогих подарках. Наконец, ему просто приятно было бы увидеть Авдотью элегантно одетой. А та внезапно пустилась в философствования. Ей вдруг захотелось ознакомить Папалексиева со своей теорией выхода в люди, и, пока он искал нужный отдел, Авдотья не закрывала рта:

— Понимаешь, Папалексиев, деньги дают человеку массу преимуществ. Это как генеральский мундир. Но представляешь, что будет, если этот мундир нацепить на какого-нибудь неуклюжего олуха с грустным взглядом? Он же даже не сможет воспользоваться преимуществами своего положения! Нет уж! Тут должна быть стать, широта, отточенные движения — словом, генеральский лоск. Кстати, а как ты думаешь, какой должен быть взгляд у генерала?

Тиллим выдвинул вперед подбородок, надменно выпятив нижнюю губу, и обвел окружающий мир взглядом, исполненным воли к победе. Авдотье эта боевая маска понравилась, и она продолжила нравоучения:

— Умница! Настоящий лицедей! Все привыкли к ярлыкам, всем нужно доказать, что ты не верблюд, вот и докажи. Куда бы ты ни входил — в ресторан, в магазин или в общественный туалет, — главное, не суетиться. Не спеша, с достоинством, не принимая во внимание реакцию окружающих, верши свое дело. И не важно, где ты находишься, важно, как ты себя преподнесешь. Когда вокруг тебя засуетятся, оставайся высокомерен и на вопросы окружающих сразу не отвечай, давай понять, что ты важная птица, тогда они начнут тебя бояться. Это главное — быть величественным! Они же не знают, кто ты такой на самом деле, а видят, что имеешь деньги и, значит, можешь ими распоряжаться, а они обязаны выполнять твои прихоти. Кто платит, тот и хозяин жизни. Деньги — генеральский мундир, с деньгами ты — генерал.

Таким образом, в магазин «Мой Париж» Папалексиев вошел, имея на вооружении каталовскую теорию. На вопрос вышколенной продавщицы: «Что вас интересует?» — Тиллим отвечать не торопился. Он уставился в одну точку и, насупив брови, стал демонстративно пересчитывать пачки валюты.

— А покажите-ка нам пиджачок, белый! — наконец произнес он повелевающим тоном.

— В этом сезоне в моде красные, — не без ехидства ответила продавщица. Передавая Тиллиму бордовый пиджак, она коснулась пальцами его руки, и экстрасенс-самородок тут же прочитал ее мысли: «Умный любит ясное, а дурак — красное».

— Нет, нет! — Тиллим отшатнулся от модного пиджака, словно тот был только что снят с прокаженного, и с недовольством проговорил: — Дайте белый, я же белый просил! И вообще, мне нужен пиджак для дамы.

Дама в это время была занята примеркой юбок разных фасонов и длины, но среди эксклюзивных моделей, которые любезно предлагали ей Тиллим и Париж, ничто не могло удовлетворить вкусу строптивой модницы. Изображая на лице муки поиска и недовольство, она перемерила множество изящных дорогостоящих вещей, все надеялась найти единственный и неповторимый экземпляр поэкстравагантнее. Наконец вожделенная юбка была обретена. Последовательная в своих желаниях Авдотья затеяла теперь поиски обуви, подходящей к подобранному костюму. У нее уже рябило в глазах от каблуков, платформ, танкеток всевозможных форм и модификаций, а она продолжала исследовать одну модель за другой, от легких классических лодочек до массивных полувоенных ботинок на шнуровке с обилием металлических крючков и пряжек. Каждую туфельку, каждый башмачок она оценивала с пристрастием, крутясь перед зеркалом на каблуках, рассматривая то в фас, то в профиль продукцию лучших обувных фирм мира.

Папалексиева приводили в восторг неуемные Авдотьины потребности и упрямство в достижении цели, пусть даже эта цель была сугубо материальной. «Ну молодец! Ну умница! Эта штучка знает, чего хочет, и своего не упустит!» — думал Тиллим.

Словно бы в подтверждение его мыслей, закончив примерку обуви, Авдотья доверительно сообщила Тиллиму, что ее пальто в следующем сезоне выйдет из моды, сопровождая трогательное откровение невинной улыбкой. Добрый Тиллим моментально отреагировал на эту печальную новость самым выгодным для Каталовой образом, предложив ей сногсшибательное демисезонное одеяние «от кутюр». Но и этого было недостаточно, чтобы утолить разыгравшийся аппетит модницы: теперь ей срочно потребовалась шуба из чернобурки или — еще лучше — из норки.

— Две шубы! Я подарю тебе и ту и другую! Будешь менять в зависимости от настроения! — не на шутку расщедрился Папалексиев.

Русская душа развернулась во всю свою эпическую ширь. Помогая Авдотье примерять меха, Тиллим с удовольствием касался ее шеи, пальцев и иных частей тела, а в голове стучало: «Куй железо, пока горячо!» И железо на самом деле было горячим, готовым расплавиться под его руками. «Ну и что же, что она меня раскрутила? — размышлял он. — Всякая женщина втайне желает на что-нибудь раскрутить мужчину, ну там на героический поступок, рыцарский жест какой-нибудь или, в конце концов, на подарки. Да пускай раскручивает — разве мне жалко? Мужчина должен проявлять величие души и этим покорять женские сердца».

Тут он задел плечом Попадалову, с любопытством наблюдавшую за происходящим, и сразу понял, что в ее душу закралась черная зависть к подруге. Это открытие больно отозвалось в сердце Папалексиева; наклонившись к Авдотье, он прошептал ей на ухо:

— Попадалова-то теперь от зависти месяц спать не будет, аппетита лишится. Может, купим ей что-нибудь? Жалко ее, зачахнет ведь, да и зачем львицу дразнить?

— Еще чего! Ты же не ее сюда привел, а меня! Обалдел ты, что ли, Тиллим: как ты мог поставить меня с ней на один уровень? — прошипела оскорбленная Каталова так, что Анжелика наверняка расслышала ее слова, хоть и не подала виду.

Сконфуженный Папалексиев решил, что раздражать Авдотью альтруистическими поползновениями больше не стоит. Довольная тем, что так быстро укротила разбогатевшего поклонника, она беспрестанно чмокала его в щечку, приговаривая:

— Душка, Папалексиев! Котик!

Авдотья задумала раздразнить Попадалову еще сильнее, а Тиллим просто таял от неожиданных ласк, как тает насквозь промерзший за зиму снеговик в лучах мартовского солнца. На глазах у покупателей, высвобождаясь из-под снежного панциря, в Папалексиеве действительно просыпался мартовский кот. Виляя хвостом, он мурлыкал на ушко своей пушистой подруге:

— Знаешь, а я уже кое-что для тебя в ювелирном выбрал.

При этих словах Папалексиев обнял Авдотью за плечо, обуреваемый нежностью и желанием безошибочно определить ее реакцию на очередной сюрприз. Реакции не последовало, хотя в глазах Каталовой, конечно же, читалась радость и даже ликование, но узнать, о чем она думает, Тиллиму на сей раз не удалось — телепатический заряд иссяк. «Может, я с арабами мало набегал?» — недоумевал Тиллим.

Авдотья между тем опять кокетливо вертелась перед зеркалами, увлеченная выбором подарков. Этот показ моделей продолжался не один час, так что продавцы были весьма утомлены капризами разборчивой покупательницы. Под острым каблуком безжалостной Авдотьи Каталовой изнемогало несколько десятков продавцов и продавщиц: то ей не нравился цвет, то фасон, то она не находила нужного размера, а чаще вещь казалась ей недостаточно изысканной или не впечатляла своей ценой. Радость, посетившая было персонал «Моего Парижа» при виде богатых покупателей, готовых оставить в салоне кругленькую сумму, сменилась раздражением и завистью к взбалмошной крале, которая вот-вот должна была стать обладательницей всех этих многочисленных предметов роскоши. Сами продавщицы могли только мечтать о таких царских подношениях от своих поклонников, а тут пришла какая-то выскочка, указала наманикюренным коготком на понравившиеся шмотки, и теперь они свалятся к ее кривым ногам, как спелые тропические плоды!

Настал торжественный момент расплаты по сорванным фирменным биркам за тщательно подобранный новый гардероб. С ходу предложив расплатиться валютой, Папалексиев наткнулся на препятствие:

— Сумма слишком крупная. Извините, мы такую принять не можем. Ближайший обменный пункт в Театре Комиссаржевской. Пока вы будете менять деньги, мы упакуем ваши покупки. Не волнуйтесь.

Тиллим и не думал волноваться: он спокойно направился в театр и минут через десять вернулся назад, по-прежнему уверенный в себе.

Окружающие и обслуживающие персоны с замиранием сердца следили за тем, как из его карманов одна за другой извергались плотные пачки купюр. Никто из присутствующих не встречал денежного кита, способного поглотить столько товаров разом и тут же расплатиться наличными. Папалексиев обложил деньгами весь стол возле кассы, и кассирша принялась тестировать банковские билеты современным техническим методом. Возможно, она и не подозревала какого-либо подвоха, но свои обязанности привыкла исполнять добросовестно, а инструкция требовала проверять всю поступающую наличность. И вот, то ли техника перестраховалась, то ли купюры не могли доказать своей подлинности, но акт купли-продажи не состоялся. Аппарат признал деньги фальшивыми.

Авдотья отодвинула от кассы не успевшего рта раскрыть Папалексиева и негодующе заявила:

— Не может быть, этого не может быть — он их только в банке поменял, все претензии к банку. Да вы проверьте свою машинку, наверное, еще толком обращаться с ней не научились, а готовы уже ославить честных людей. Я буду жаловаться вашему начальству!

Кассирша же стояла на своем:

— Не нужно меня пугать — я чужих денег не присваивала, а здесь все купюры фальшивые — техника импортная, она не ошибается. Да вы сами можете проверить. — И она стала объяснять, как обращаться с аппаратом.

К этому времени возле кассы собралось уже множество народа. Все внимательно разглядывали покрасневшую женщину в новой шикарной шубе черно-бурой лисицы, под которой был виден английский костюм, тоже новенький, и стоявшего рядом с ней растерянного простоватого парня невзрачной наружности. Зеваки с интересом прислушивались к словам кассирши, и, всякий, как водится, считал своим долгом вмешаться в ход расследования:

— Фальшивые денежки подсовываете? Ай-яй-яй! Как не стыдно!

— Да вы посмотрите там купюры повнимательнее — они, наверное, еще не просохли!

— А дамочка-то сразу все на себя напялила. Вот наглецы: думали, что подделку не обнаружат!

— Товарищ кассир, вы у них паспорта потребуйте. Прописка-то наверняка не ленинградская: понаехали с периферии, гастролеры! Мало у нас своих жуликов, так еще эти едут.

— А откуда они вообще взялись, богачи эти? На наши деньги живут и в дорогих магазинах отовариваются!

Кассирша оказалась с чувством юмора и поспешила ответить на последнюю гневную реплику:

— Так, выходит, это ваши денежки фальшивые? А?

Ретивого правдоискателя тут же след простыл.

— Да я только что их в банке поменял! — наконец подал голос обескураженный Папалексиев.

— Проверьте же еще раз. Они не могут быть фальшивые. Это бред какой-то! — возмущалась Каталова.

— Еще раз при вас проверяю… Видите? Аппарат сигнализирует — банкноты ненастоящие. Какие вам еще нужны доказательства? — Кассирша переводила взгляд с Авдотьи на Тиллима и опять на Авдотью, ожидая объяснений.

— Объясни ты им вразумительно, что деньги тебе поменяли в банке, пусть милицию вызовут, разберутся с этими финансистами! — возопила Каталова.

— Вообще-то я деньги у ребят поменял. Душевные такие ребята, веселые. Все шутили, сказали: «Приходи еще…» — глупо улыбаясь, признался Тиллим.

Авдотья переменилась в лице и в первый момент чуть не лишилась чувств, затем, с трудом удерживаясь от того, чтобы не ударить простофилю Папалексиева, зашипела:

— Да ты что?! У каких еще ребят? Что ты несешь? Ты же опозорил меня, лох несчастный! Тебя кинули, понимаешь?

— Погоди, Авдотья! Я все сейчас улажу. Все будет в ажуре. Я сбегаю отдам им деньги, ребята еще, наверно, ждут… — Тиллим никак не мог поверить, что уже ничего нельзя исправить. Он метнулся к кассирше: — Где фальшивые деньги? Давайте сюда. Сейчас я разберусь.

Кассирша отвечала с нескрываемой иронией:

— У вас нет ни одной настоящей купюры! Все пятидесятитысячные фальшивые, — однако деньги отдала.

Зеваки откровенно потешались над бедным Тиллимом и обозленной на весь мир, опозоренной Авдотьей Каталовой. Собравшиеся вокруг продавщицы, злорадствуя, вопрошали:

— А как вы собираетесь расплачиваться? Ценники-то ваша пассия уже содрала, — щебетала одна.

— Костюмчик, тот, что на вас, пожалуйте снять! Кто за него платить-то будет? — вторила ей другая.

— Да пусть она сначала шубку снимет, шубку! — визжала третья продавщица.

В этот миг Авдотья люто ненавидела Папалексиева и готова была стереть в порошок его и всех свидетелей невиданного позорища.

Наконец столпотворением заинтересовался охранник, привлеченный непривычным шумом. Выяснив причину неурядицы, он посоветовал Папалексиеву:

— Шел бы ты, парень, отсюда с этой бумагой, а то на три пятилетки посадят.

Сидеть Тиллиму совсем не хотелось, но торговля явно не питала благосклонности к папалексиевскому плану устранения недоразумения, да и вообще, работникам магазина хотелось поскорее расстаться с подозрительной парочкой. Незадачливый миллионер боялся заглянуть Авдотье в глаза, потому что всеми фибрами души ощущал презрение и негодование, переполнявшие старую знакомую, которая в своей насыщенной всевозможными казусами жизни никогда еще не падала так низко. Облик ее напоминал в эти минуты внешность Медузы Горгоны, готовой одним взглядом превратить в камень осквернителя своей потребительской чести. Уловив столь опасное состояние души Каталовой, Папалексиев понял, что положение нужно исправлять во что бы то ни стало.

— Я все это покупаю! — с отчаянной наглостью заявил он. — Оставьте все как есть! Деньги сейчас будут.

Заявление возымело действие: испепеляющий взгляд Авдотьи сменился удивленно-осторожным, затем оценивающе-выжидающим и наконец засветился надеждой. Моднице так не хотелось расставаться с роскошными подарками, что она была готова использовать любой шанс остаться их обладательницей. В умоляющем тоне Каталова обратилась к Тиллиму:

— Спаси меня от позора! У тебя же наверняка еще есть приличные деньги, чтобы я не раздевалась? Ты должен меня спасти!

Последняя ее фраза прозвучала как приказ, и она даже топнула ножкой для убедительности. Папалексиев стал шарить по карманам в поисках дополнительных денежных ресурсов, нервно бормоча:

— Да где же это портмоне? Там были деньги и документы… Где деньги, там и документы… Куда же оно подевалось? Там много денег было… Черт бы их побрал!

— Нет, Папалексиев, ты клинический идиот! У тебя не черт их побрал, у тебя их украли твои «душевные ребята». Господи, откуда ты взялся на мою голову! — с новой силой завелась Авдотья.

— Слушай, у меня дома деньги есть! Может, подождешь, пока я за ними съезжу, а тогда и расплачусь? Я мигом слетаю, всего за какой-нибудь час, даже быстрее.

— Ну уж нет! Весь город созерцает мой позор, меня разглядывают как на витрине! — в отчаянии ломая пальцы, стонала Авдотья.

Тиллим уже не знал, как исправить положение, и недолго думая бестактно пошутил:

— Да они просто разглядывают твою шикарную шубку.

Если бы в этот момент продавщица в категорическом тоне не потребовала Авдотью переоблачиться, та, наверное, убила бы Папалексиева первым попавшимся под руку тяжелым предметом. В общем, Тиллиму в известной степени повезло, а вот Каталовой пришлось пройти невероятную для ее особы процедуру переодевания и возврата одежды и таким образом сполна испить чашу стыда. Унизительные манипуляции с предметами дамского гардероба подняли со дна ее души все таившиеся там мутные осадки, и они зловонным клокочущим потоком низверглись на Папалексиева:

— Болван, лопух, донкихот несчастный! Тебя кинули, элементарно опустили! Ты меня ославил на весь город! Мне же теперь прохода не дадут, пальцами на меня показывать будут. Я никогда тебе этого не прощу! Потерял столько денег, оскорбил мои светлые чувства: я думала, ты рыцарь и джентльмен, а ты, оказывается, безмозглый кретин! Благодушный урод! Да с твоей невинностью только в детском саду сидеть и соску сосать! Так посметь меня опозорить…

«Ничего, ничего! — мысленно подбадривал себя Тиллим. — Лучше стерпеть от нее тысячу оскорблений, чем однажды попасться ей под горячую руку».

Когда словоизвержение Авдотьи закончилось, Тиллим, чтобы хоть как-то оправдаться, окончательно не потерять расположение Каталовой и остудить ее воинственный пыл, а также дабы не умалить своих кавалерственных способностей перед ее подругой, явившейся свидетельницей Авдотьиного фиаско, не нашел ничего лучше, как предложить дамам дождаться его в уютной атмосфере ресторана. Он препроводил их в ближайший ресторан «Невский», гнусавя по пути, что им нужно немного подождать в этом заведении и что он сейчас привезет деньги, которых у него дома в избытке.

Тиллим тут же сделал широкий жест, подарив Попадаловой целую кипу радужных бумажек — фальшивых купюр для оклейки туалета, как бы намекая на то, что он готов так же обращаться с настоящими — нужно только их привезти. Придя в ресторан, Папалексиев усадил дам за свободный столик, сам же подошел к официанту:

— Дружище, организуй столик для девчонок по полной программе.

— Понял. Все устрою в лучшем виде! — заверил его дружище.

Сделав ценные указания, Тиллим отправился домой.

XXII

На Невском Тиллим попытался поймать машину.

— Довези до дома, шеф! — попросил он таксиста. — Денег у меня с собой нет, но на месте заплачу — сто процентов.

Водитель отрицательно покачал головой и уже собрался сняться с тормоза, но Тиллим схватил его за руку, вспомнив, как с утра пришлось обниматься с шофером и как при этом ему передались навыки вождения автомобиля. «Сейчас память прояснится, и я смогу сесть за руль своей иномарки», — мыслил Папалексиев, забывший о том, что его неординарные способности истощились. В общем, когда такси умчалось, Тиллим несолоно хлебавши поплелся к месту парковки «тойоты-карины».

С трудом вспомнив, как завести машину, Папалексиев сел за руль, но средство передвижения завелось только с пятой попытки. Капризы техники всегда возмущали Тиллима до глубины души, оскорбляя его человеческое достоинство. «Тоже мне — груда железа, а с характером! Машина должна служить человеку, а не человек машине. Или я ей не хозяин?» — рассуждал Тиллим. Резко тронувшись, он отъехал с места парковки и в тот же миг в зеркале заднего вида увидел занимавшую освободившийся участок улицы легковую машину, которая была незамедлительно разбита хвостом троллейбуса, вильнувшего им при заносе. Тиллим стер холодный пот со лба, соображая: «Хорошо, что успел отъехать, иначе на его месте оказался бы я».

Он с благодарностью помянул прабабку Авдотью, подозревая ее ревностное участие в своем спасении, машину же решил вести следующим образом: наблюдать за тем, как управляют другие водители, и повторять их действия. Однако оказалось, что этому правилу следовать не так-то просто: засмотревшись на какого-нибудь шофера, лихо крутящего баранку, Папалексиев отвлекался от того, что происходит на проезжей части, таким образом, переставал контролировать ситуацию вокруг своей машины и не справлялся с управлением. Пешеходы с любопытством наблюдали за «тойотой», которую кидало из стороны в сторону, из одного ряда в другой и в любой момент могло занести на встречную полосу или на тротуар. Видя эти безумные метания, можно было заключить, что какой-то изрядно подгулявший новый русский торопится на свидание с подружкой и не дай бог оказаться у него на пути. Соседние автомобили шарахались от бешеной иномарки, тормозя и уступая дорогу. Сигналя и шурша по крышками, «тойота» пролетела перекресток на красный сигнал перед самым носом у пешеходов материализовавшимся призраком роскошной жизни. Это Тиллим по простоте душевной вместо тормоза нажал на газ. Каким-то чудом автомобиль миновал набережную, при этом умудрился несколько раз выехать на встречную полосу, создавая одну за другой аварийные ситуации и радостно сигналя, очевидно, от сознания собственной неуязвимости и безнаказанности.

Конечно, постовые милиционеры пытались взнуздать шальной лимузин, однако тот игнорировал всякие действия гаишников и как ни в чем не бывало продолжал следовать своей дорогой на очень приличной скорости.

За Троицким мостом автомобиль резко свернул направо. При заносе он врезался в фонарный столб и застыл на месте. Выйдя из машины, взмыленный Папалексиев увидел, что здорово покорежил крыло. «На одном крыле не улетишь!» — с грустью заключил он. Оглядевшись по сторонам, Тиллим сообразил, что находится в непосредственной близости от загса, и сразу вспомнил, что обещал зайти к Авдотье, заключающей браки на небесах. Отпустив многоэтажную фразу по поводу ее бабки, он напоследок с таким остервенением пнул злополучную «тойоту», что едва не вывихнул ногу. Ковыляя по Петровской набережной в сторону Дворца бракосочетания, Папалексиев пытался разрешить сложную лингвистическую проблему: «Почему все же ругаются по матери, а не по бабке? Можно было бы даже по прабабке и так далее: чем больше „пра-“, тем сильнее ругательство».

Увидев Авдотью Троеполову, Тиллим отметил, что сегодня она как-то особенно хороша и в то же время выглядит необычно строго. По спине у него даже пробежали мурашки, но наглости это в нем не убавило. Улучив момент, когда Авдотья отдыхала после напутствия очередной паре брачующихся, Папалексиев подскочил к ней с выражением неизбывной тоски на физиономии и скорбным тоном заявил:

— Здравствуй, Авдотья! Вынужден тебя разочаровать, сегодня мы встретиться не сможем — у меня неприятности. Непредвиденные обстоятельства. Нужно срочно домой, а денег на такси нет, выручи, если можешь…

— А где мои конфеты? — с изумлением спросила внучка таинственной актрисы.

Тиллим, не ожидавший от нее такой осведомленности, растерялся:

— Постой! Какие еще конфеты? Откуда ты знаешь про конфеты? Ну да, я действительно хотел купить конфеты, но не успел — разные обстоятельства, понимаешь? А с чего ты вообще взяла, что я тебе конфеты должен?

— Так. Показалось, что ты хотел их мне подарить, — тихо произнесла Авдотья, протягивая Тиллиму деньги.

Он почувствовал, как краска стыда заливает лицо.

— Ну сдаюсь, сдаюсь. Осознал свою ошибку… Что поделаешь — забегался, закрутился… Но конфеты я обязательно занесу, вечером. Обещаю.

Издерганный, Папалексиев добрался до дома на такси. Он наконец обрел относительный покой — состояние, когда можно предаться размышлениям. Вспоминая события сегодняшнего дня, он теперь знал, кого следует благодарить за случившееся. История с конфетами была последним пунктом в мучительных раздумьях Тиллима, связанных с покушением на его свободу. Всякая попытка вмешательства в личную жизнь раздражала вольнолюбивого Папалексиева. Пробудившийся в нем сегодня воздыхатель Авдотьи Каталовой не желал быть игрушкой в чьих-либо руках и внутренне протестовал против любой опеки:

«Она что же, хочет контролировать мои чувства? Ишь ты, размахнулась! Воспитывать меня вздумала, поучать. Чуть не разорила, машину сломала… Кого хочу, того и люблю! Кого люблю, тому и подарки буду делать… Вот специально влюблюсь еще в кого-нибудь, и не в одну, а в нескольких сразу. Чем я хуже этого араба? Вообще стану ловеласом… А внучка-то вся в бабку — мысли читает! Ну и семейка!»

Обида душила Тиллима, и он осмелился доказать бабке Троеполовой свою правоту.

У входа в подъезд он кивнул уже знакомому стражу порядка и, предвкушая скорое завершение своих сегодняшних мытарств, буквально взлетел на четвертый этаж, но тут оказалось, что ключи от комнаты остались в сумке, которую Тиллим прихватил с собой на всякий случай, когда ехал в «Европейскую» выручать из беды шейха, сумка же лежала на заднем сиденье в машине, беспомощно застывшей вблизи Авдотьиного загса. Обезумев от отчаяния, Папалексиев подпрыгнул и с воинственным кличем саданул в дверь больной ногой. Устрашающий вопль сам собой плавно перешел в болезненный стон: старая, на совесть сработанная дверь не получила ни одной царапины и по-прежнему надежно преграждала вход в комнату, а страдалец Тиллим корчился на полу в коридоре. На шум из кухни выполз Лева.

— А, это ты! Я уж испугался, думал, грабители ломятся. Да что с тобой такое, может, помочь чем? — участливо поинтересовался он.

— Чем помочь? Чем помочь? Не видишь, что ли, — пятьдесят миллионов надо, — превозмогая боль, сквозь зубы процедил Тиллим.

Лева видел только то, что бедный сосед сидит на полу не в самом удобном положении и стонет, однако после такого ответа он не отказал себе в удовольствии покуражиться:

— Ну конечно! Как же это я не сообразил? Любой дурак, будь он на моем месте, сразу бы догадался, что тебе нужно ровно пятьдесят миллионов рублей. Но вот ведь, понимаешь, какая незадача: сумма-то пустяковая, да мои карманные расходы на сегодняшний день исчерпаны, а в банк до закрытия уже не успеть… Хотя я могу что-нибудь придумать, если ты согласен взять под проценты. Если процент хороший и срок невелик, я готов пошустрить.

— Дай хотя бы денег на такси! — взмолился Папалексиев, которому было совсем не до шуток.

Левины карманы, к несчастью, действительно оказались пусты — он смог бы наскрести разве что на метро. Тяжело вздохнув, Тиллим безнадежно махнул рукой, с трудом поднялся, затем снял пиджак, мешающий бегу, и, оставляя его под Левину ответственность, припадая на одну ногу, помчался на Петровскую набережную, чтобы забрать из машины ключи от комнаты. Пока бежал, думал, что возвращаться — плохая примета, но уже на месте, вознамерившись открыть дверцу «тойоты», понял вдруг, что ключи от нее покоятся в кармане пиджака. К этому времени Тиллим порядком истощил свой эмоциональный запас, так что он совершенно спокойно развернулся, словно на автопилоте, проделал трусцой обратный путь, ни слова не говоря забрал у Левы пиджак и, опять изменив направление на сто восемьдесят градусов, устремился к Неве.

Еще издалека Тиллим увидел, как гаишный эвакуатор грузит его машину.

— Что вы с ней делаете? — спросил он автоинспектора, подбежав к своему четырехколесному сокровищу и чуть не плача.

— Это ваша машина?! — грозно ответствовал гаишник вопросом на вопрос.

— Нет… — Папалексиев испугался, да к тому же вспомнил, что у него действительно нет никаких документов на автомобиль. — А что, ваша?

— Теперь уже наша. Хозяин этой машины столько раз нарушил правила, что ему придется очень долго объясняться в соответствующих инстанциях. Пусть теперь поищет свою иномарку на штрафстоянке!

С безысходным сочувствием к собственной персоне Тиллим наблюдал, как увозят под арест шикарную «тойоту-карину», обладанием которой он так и не успел вдоволь насладиться, а на заднем сиденье покорно следует в заключение хозяйственная сумка, и на дне ее томятся ключики от его, папалексиевской комнаты. Завывая, как одинокий волк, заблудившийся в незнакомой чаще, Тиллим рванул домой, готовый сокрушить злополучную дверь лбом, только бы вырваться из замкнутого круга. У парадной его встретил милицейский ефрейтор, который сменил на посту прежнего, Папалексиева видел впервые и, конечно же, впускать его без документов не собирался.

Получалось, что Папалексиев был сегодня жертвой для всех: для кидал-валютчиков, укравших его деньги вместе с паспортом, для гаишника, оставившего его без средства передвижения, для постового милиционера, который вопреки своей обязанности охранять порядок нарушал его, не пуская Тиллима домой. Нервы Папалексиева были напряжены как струны, стоило их еще тронуть — они зазвенели бы на высокой ноте и лопнули, а их хозяин угодил бы в печальное заведение, именуемое петербуржцами Пряжкой. Саморазряжаясь и не находя подходящих слов, чтобы выразить свое возмущение, Тиллим с пеной у рта стал издавать нечеловеческие, нечленораздельные звуки, рыча и воя на весь двор. На эту какофонию быстро отреагировали соседи, высунувшие в окна любопытные головы, — все как один, не сговариваясь, они признали вопившего жильцом своего дома, безошибочно определив голос, частенько пробуждающий их по утрам к активной жизни. Лишь по такому своеобразному паролю Папалексиев был пропущен в собственный подъезд.

Ворвавшись в квартиру, Тиллим бросился к своей двери, метнув на нее грозный взгляд, полный такой ненависти, что Лева, сидевший в коридоре, сразу все понял, удалился на кухню и уже через несколько секунд с удовольствием протягивал решившемуся на крайнюю меру соседу здоровенный топор, который обитатели коммуналки изредка использовали для рубки мяса. Вдвоем, да еще с помощью тяжелого холодного оружия, с дверью расправились в два счета. Тиллим вошел в раж и хотел было изрубить ее в куски, подобно тому как мясник разделывает свиную тушу, но рассудительный Лева поспешил предупредить его, что дверь еще может пригодиться и что ее в ближайшее время опять придется навешивать. Тогда Тиллим решительно шагнул в комнату, вспомнив о вожделенной цели своего прихода. Перед ним на столе мертвым грузом лежала драгоценная кипа кредитных билетов банка России. Жизнеутверждающими манипуляциями рук он распихал деньги по всем карманам штанов и пиджака, после чего незамедлительно покинул квартиру, провожаемый восхищенно-завистливым взглядом Левы.

Тиллим вышел на проезжую часть в надежде остановить такси. Битый час, как нарочно, ни одна машина не реагировала на его отчаянные жесты. Все безучастно проносились мимо. Обстоятельства складывались так, будто бы сами высшие силы противились встрече героического Тиллима Папалексиева с несравненной Авдотьей Каталовой. Даже время, когда Тиллим наконец смог отправиться в ресторан «Невский», было на редкость неудачным для передвижения по городу — час пик. Тем не менее, когда к соседней остановке подошел автобус сорок шестого маршрута, Тиллим несколько воспрянул духом: «Сорок шестой точно идет в центр. Если выйти на Фонтанке, то до Пассажа рукой подать». И, успев заскочить в автобусное чрево, он всецело ощутил силу единой человеческой плоти, рождаемой в муках исполинским организмом общественного транспорта. Чувство локтя в этом единении являлось основным чувством. Еле дыша, со сплющенной грудной клеткой и отдавленными носками, в полуобморочном состоянии Папалексиев, подпираемый со всех сторон телами себе подобных, смиренно ждал своей остановки. Пожалуй, впервые он был рад, что телепатические силы покинули его, но воцарившийся в Тиллимовой душе покой оказался иллюзорным.

— Что вы ко мне прижимаетесь, на грудь давите! — услышал он визгливый голос грузной особы женского пола, увещевавший седого мужчину приличного вида, прижатого к ней спрессованными пассажирами. — Что вы за меня хватаетесь! Я дышать не могу!

— Всю жизнь мечтал встретить вас и к вам прижаться. Больно мне это нужно. Видите, мне держаться не за что.

— Это не значит, что за меня нужно держаться. Я, между прочим, женщина порядочная и вообще замужем!

— Да я за вас и не держусь, и ваше семейное положение меня совсем не интересует. А если вы такая недотрога, ездили бы в такси, — нервно огрызнулся мужчина.

Рассмотрев такое заявление как вопиющий факт ущемления прав женщины в общественном транспорте, тетка истерично заверещала, призывая кого-то на помощь:

— Ваня, Ваня! Меня бьют!

Тут Тиллим заметил, что из другого конца салона, раздвигая локтями пассажиров, как атомный ледокол, движется здоровенный мордоворот, очевидно муж пострадавшей, — роскошный типаж для реалистической картины под условным названием «Наших бьют!!!». Придавливая к полу несчастных узников автобуса сорок шестого маршрута, он плыл над их покорно склоненными головами. Когда этот вульгарный молодец добрался до горячей точки, все как-то сразу поняли, что сейчас неминуемо наступит порядок. Размахнувшись с большой амплитудой, Ваня сильно ударил. Послышался глухой звук. После этого в салоне воцарилась мертвая тишина, автобус даже остановился. Каждый пытался представить, что же сталось с пожилым мужчиной, на чью голову опустился мозолистый кулак человека из народа. Тишину нарушил все тот же противный женский голос:

— Вань, не тот!

Ваниной жертвой оказался Папалексиев.

— Вань, не тот мужик-то! — не унималась скрипучеголосая баба.

Это была последняя фраза, услышанная Тиллимом. Посланный в нокаут сокрушительным ударом, он вывалился из автобуса на тротуар, потому что печальный инцидент произошел как раз возле самой остановки «Петропавловская крепость». Стоявшие поблизости люди прониклись к нему сочувствием и жалостью — мир, как известно, не без добрых людей! — а некоторые из сердобольных прохожих даже попытались привести Папалексиева в чувства. Чьи-то заботливые руки били его по бледным щекам, кто-то расстегивал ему ворот рубашки. Он лежал на асфальте распластанный, в распахнутом пиджаке, из карманов его вывалилась куча тех самых хрустящих бумажек, которые огромное число людей считает главным залогом человеческого счастья. Ветер разносил разноцветные, напоминающие конфетные фантики купюры, они разлетались, шурша, в разные стороны, взмывали в небо и кружились там пестрым хороводом, некоторые из них опускались прямо на воду и плыли по невской глади, увлекаемые речным течением. Другие летали совсем рядом, кувыркаясь в воздухе, дразнили своей досягаемостью растерявшихся пассажиров, стоявших на остановке. Зрелище это вызвало усиленное сердцебиение у многих из них. Все вместе они вдруг засуетились, как одержимые принялись бегать, размахивая руками, прыгать и приседать, в надежде ухватить хоть какую-нибудь бумажку, парящую перед самым носом и готовую вот-вот улететь под облака.

Тиллим в это время, придя в чувства, продолжал неподвижно лежать на тротуаре и, уставившись в небо, клял все на свете: свою неустроенную жизнь он отчаянно разносил по матери, Авдотью честил, увенчивая эпитетами нелестного бульварно-заборного происхождения ее бабку, и вообще желал, чтобы этот безалаберный, суматошный мир разразил гром. Внезапно в небе над Папалексиевым заклубились хмурые облака, их в свою очередь очень быстро сменили зловещие свинцовые тучи, и вот на землю полились водяные потоки — словом, разверзлись хляби небесные… Дул свирепый, свистящий ветер и, срывая листву с деревьев, остервенело носил ее по воздуху, подобно тому как еще совсем недавно играл Тиллимовыми деньгами. Разоренный Папалексиев, бичуемый дождевыми струями, кое-как добрался до милых стен Петропавловской крепости. Сидя возле холодных камней неприступного бастиона, он истекал слезами и исходил ненавистью к виновникам своего горя. Он не читал ветхозаветной Книги Иова, благодарившего Бога за ниспосланные страдания, и поэтому, отчаявшийся и озлобленный, бросив вызов властолюбивой бабке Авдотье, побежал вокруг крепости против часовой стрелки.

«Ну держись, старая! Хотела, чтобы я наматывал цепь повторений на вал судьбы? Посмотрим, что получится, если я ее размотаю!» — подумал Тиллим. По пути, косясь на грозовые тучи, нависшие над его головой, он стал браниться и, угрожающе жестикулируя, обращался к вездесущей старухе, которая, как казалось Тиллиму, затаилась где-то поблизости и наблюдала сейчас за ним. На исходе первого круга, насквозь промокший, но не утративший достоинства, он закричал:

— Ишь разглавнелась! Я сам себе хозяин, а ты мне только мешаешь! Я свободный человек! Кого хочу, того и люблю! Ты не смеешь влиять на мою жизнь! Я талантливый писатель, у меня независимый дух, и любовь будет вдохновлять меня к новым подвигам, а тебе я не подчинюсь!

В этот миг раздались оглушительные громовые раскаты и в небе блеснула молния. Остроконечный шпиль собора высветился на фоне багровых туч, словно занесенный над бедной Тиллимовой головой смертоносный клинок. Перепуганного бегуна, который набрал уже значительную скорость, занесло на повороте, и он плюхнулся в грязь.

Неизвестно, сколько времени ему пришлось пролежать под дождем и полувменяемом шоковом состоянии… Вне себя от ярости, измученный сознанием утраты денег, автомобиля и дамы сердца, а пуще всего экстрасенсорных способностей, он стонал, хрипел и бил кулаком в лужу, но, как ни был дерзок вызов Папалексиева актрисе-благодетельнице, ничто вокруг не изменилось, никаких жутких мировых катаклизмов не произошло, только по окончании грозы рассеялись облака, на небе вновь заблистало солнце да в кронах старых деревьев зазвучал птичий хор.

Придя в равновесие, Папалексиев встал из лужи, отряхнулся и, пошатываясь, направился через мост к проезжей части. На его взгляд, бабка Авдотья ничем не выдала своего присутствия, не обратила должного внимания на гневный вызов Тиллима. Разочарованный и приниженный, он испытывал приступ тихой мизантропии. Порывшись в карманах, Тиллим обнаружил, что у него еще остались деньги, которых было вполне достаточно, чтобы заплатить за обед на две персоны в приличном ресторане. «Значит, я еще могу выручить из беды мою Авдотью с этой — как ее? — Анжеликой! — обрадовался он. — А вещи… Ну что ж, скажу Авдотье, что магазин уже закрылся. Завтра-то что-нибудь обязательно придумаю, как-нибудь заработаю денежки».

Выйдя на дорогу как был — мокрый, в испачканном костюме, с распухшим ухом и помятой физиономией, — Папалексиев тщетно пытался поймать машину. Хорошо, что торговцы сувенирами и уличные художники, стоящие, как всегда, возле Иоанновского моста, не узнали в грязном субъекте с взъерошенными волосами важного господина, профланировавшего утром мимо их лотков в сопровождении эскорта смуглолицых телохранителей, иначе не избежать бы Тиллиму очередного конфуза. Убедившись, что такси ему не поймать, Тиллим поплелся к Троицкому мосту с намерением дойти до ресторана «Невский» пешком.

Добравшись с горем пополам до вожделенного объекта, он был остановлен в дверях вышибалами. Облик Папалексиева не соответствовал международному стандарту посетителя заведения с хорошей репутацией, поэтому в его адрес последовало предостерегающее:

— Бомжей здесь не обслуживают. Ступай-ка, парень, подобру-поздорову! Не напрашивайся на комплименты.

Тиллим оскорбился и, отойдя к зеркальной витрине, рассмотрел свое измочаленное отражение. С той стороны зеркального стекла на него смотрел скорее пустынный отшельник, нежели преуспевающий посетитель ресторана. До сих пор он воображал, с каким достоинством выведет Каталову из ресторанного полумрака на свет Божий, сполна расплатившись за изысканные блюда и щедро одарив чаевыми официантов, ему живо представлялось, какой благодарностью будут гореть Авдотьины глаза, как легко он завоюет расположение дамы сердца. В ее глазах Тиллим надеялся выглядеть блестящим кавалером, с которым не может быть проблем, надежным и великодушным, а в жизни все складывалось далеко не так гладко, и далее наоборот — глупо до абсурда. Впрочем, зыбкая надежда, что Авдотья должна понять его чисто по-человечески, еще теплилась в Тиллимовом сердце. «У нее ведь тоже есть сердце, которому необходима любовь, а не полюбить меня невозможно», — утешал себя Тиллим, роясь в карманах.

Захватив в кулак несколько купюр, он не глядя сунул их привратнику, который моментально изменился в лице, так что грозного вышибалу, минуту назад посоветовавшего Тиллиму убраться, в нем было не узнать, расплылся в подобострастной улыбке и широко распахнул перед Папалексиевым тяжелые двери. Влетев в зал, Тиллим устремился к тому столику, за которым оставил Каталову с Попадаловой, но на их местах уже другие люди вкушали деликатесы. Растерянному Тиллиму ничего не оставалось, как искать официанта, который обещал ему обслужить дам в лучшем виде. Наконец, пробравшись на кухню, Папалексиев стал свидетелем достойной описания сцены: тот самый официант, оказавшийся настоящим гурманом, со знанием дела и нескрываемым наслаждением заглатывал попискивающих устриц, предварительно спрыскивая их соком лимона. Тиллим впервые в жизни видел, как едят моллюсков, и раскрыл рот от неожиданности, официант же, заметив надвигающегося на него с раскрытым ртом, явно голодного оборванца, на какое-то мгновение испугался, что тот лишит его любимого кушанья, и тут же поглотил последнюю обитательницу морского дна. После этого, вытаращив бесцветные рыбьи глазки на колоритного субъекта, он приготовился внимать его словам и услышал:

— За девятым столиком, ну тем, что в углу, я оставил двух барышень. Скажите, куда они ушли?

Официант, узнав все-таки нерадивого кавалера, сменил робкую мину на самодовольно-брезгливую и, оглядев Папалексиева с головы до ног, надменно, с расстановкой произнес:

— А, это вы… Где же вы так долго были? Надо отметить, что у ваших… дам отменный аппетит. Они недурно отдохнули и пообедали с размахом, перепробовав все, что имеется в меню. Но вы тоже, видно, мастер, я вижу — у меня глаз наметанный! Поставили дамочек в пикантное положение… — Улыбаясь, официант продолжал: — Они тут звонили вам, но им ответили, что вы уже выехали… Не обманули, а они, видно, решили…

— Да я тут немного задержался. Обстоятельства, знаете ли… — сконфузился Папалексиев.

— А они все-таки надеялись, что вы приедете, но вы же знаете — женское сердце непостоянно… Как это у композитора: «Сердце красавицы склонно к измене и перемене, как ветер мая», — вспомнил официант фразу из оперной арии.

Тиллим насторожился, приготовившись услышать самое неприятное.

— По их вызову явился человек и расплатился. Можете не беспокоиться — теперь все проблемы улажены.

— Какой еще человек?! Как он выглядел? Круглый и толстый? — разволновался Папалексиев.

— Нет. Маленький и лысый. Да вы не беспокойтесь так: я же говорю — все в порядке, — утешил его работник ресторана.

«Значит, приезжал Показуев», — отметил про себя Тиллим и, уничтоженный морально, словно хватаясь за соломинку, спросил уже сочувствующего официанта: — Она была недовольна, ругалась, наверное?

— О нет! — возразил тот. — Не знаю, кого из дам вы имеете в виду, но они сделали новые заказы из наиболее понравившихся блюд и увезли это все с собой. Мне показалось, что расстроены они не были. Поверьте моему опыту: женщины такого типа никогда не отчаиваются.

Папалексиев недоверчиво покосился на официанта и ретировался.

XXIII

Он брел по Невскому домой с сознанием безвозвратной утраты. Было ясно, что Каталова никогда не простит ему похода в ресторан за счет любовника своей подруги. Несостоятельных мужчин Авдотья презрительно называла «беспонтовыми», и, хотя Тиллим ужасно боялся этого определения, в устах жестокой возлюбленной ему теперь суждено было именоваться «беспонтовым Папалексиевым». «Как грустно! Как обидно! — жаловался он самому себе. — Не сбыться моей мечте, не стать мне ее фаворитом… Это все из-за проклятой старухи. Из-за кого же еще?» Размышляя о своей горькой доле, Папалексиев брел уже под аркой Главного штаба. На брусчатке Дворцовой — месте довольно ровном и уже высохшем после дождя, так что споткнуться или поскользнуться здесь было бы практически невозможно, — Тиллим вдруг потерял равновесие и упал. Ударился он совсем не больно, но когда поднимался, почувствовал на себе тяжелый взгляд богини победы с колесницы, венчающей россиевскую арку. Встав на ноги, Тиллим, напрягая зрение, вгляделся в бронзовый лик, и ему показалось, что Ника недовольно косится в его сторону. Попятившись, он уткнулся спиной в гранитный постамент Александрийского столпа и то ли от соприкосновения с камнем, то ли еще от чего почувствовал пронизывающий холод. Несколько мгновений Тиллим стоял, не отрывая глаз от греческой богини, пока не убедился, что Ника теперь уже в упор сердито смотрит на него. В этом гневно-прекрасном лице угадывалось поразительное сходство с актрисой Троеполовой, такой, какой она запомнилась Тиллиму по старинному портрету. «Что за чертовщина! Даже здесь она за мной следит», — подумал Тиллим, плюнул с досады на благородные камни Дворцовой и бросился куда глаза глядят, только бы забыть о тягостной опеке.

Непонятно, куда глядели Тиллимовы глаза, ноги же предательски несли его на Миллионную. «Видно, ничего не поделаешь: придется одарить Авдотью-внучку, чтобы задобрить Авдотью-бабку, — обреченно рассудил Папалексиев, вспомнив чей-то рассказ о том, как в древности приносили жертвы языческим богам. — К тому же я ведь обещал зайти, а заодно посмотрю еще раз портрет, и тогда станет ясно, кто на кого похож». Он заглянул в ближайший ночной магазин, где вооружился коробкой импортных шоколадных конфет, и только после этого направился в гости.

Авдотья Троеполова, увидев перед собой Тиллима, засыпала его вопросами:

— Откуда ты такой? Что случилось? Ты же насквозь промок! Ты что, в луже искупался?

— У меня сегодня скверный день — все наперекосяк. К тому же я упал… И вот результат, — виновато бормотал Тиллим, протягивая ей конфеты. — Извини, я всего лишь на минуту, хотел подарить тебе сластей…

— А давай-ка мы с этими сластями чайку попьем! — улыбнувшись детской улыбкой, предложила Авдотья. — Я тебя так не отпущу — и не вздумай возражать! Ведь ты же простудишься…

Перед обаянием, светившимся в обезоруживающе чистом взоре Авдотьи, Тиллим устоять не мог и согласился на чаепитие. В глубине души он ведь был неисправимый лирик, восприимчивый к ласке и доброму обхождению. Заботливая хозяйка подвела гостя к роялю и предложила помузицировать, пока она будет готовиться к чайной церемонии. Гость поспешил отказаться:

— Да нет, я, к сожалению, не в форме. Ночь не спал. И пальцы у меня не разработаны — не играл давно.

Авдотья, пожав плечами, ушла на кухню, а Папалексиев погрузился в изучение достопримечательных деталей интерьера.

Утром Тиллим проснулся от собственного крика, разносившегося под лепными сводами просторной залы, где он лежал в грязной, измятой одежде на кожаном диване.

— Беда-а-а-а! Беда-а-а-а! Авдотья, не надо! — надрывая горло, орал он.

Авдотья сидела подле изголовья дивана, вытирая прохладным полотенцем пот, катившийся со лба Тиллима.

— Где я? Что со мной? — спросил он, резко приподнявшись и опираясь на резную спинку.

— Ты у меня дома, — спокойно отвечала Авдотья. — Ты, наверно, простудился. Вчера пришел усталый и промокший до нитки — тебя даже знобило, а потом уснул прямо на этом диване, пока я чай готовила… Ты всю ночь бредил.

Тут Тиллим заметил синеву у нее под глазами и понял, что ночью она не спала.

— Ты метался здесь на диване, что-то бормотал. То стихи читал, то в атаку шел — мне, по крайней мере, так показалось, — звал какого-то Захара, кричал ему: «Я тебя прикрою!» Потом в карты играл, долго… Ты даже по арабски что-то говорил, честно-честно!..

— Серьезно, что ли? Ты не шутишь? — поразился Папалексиев.

— Я тебе еще не все пересказала, — смеясь, продолжала Авдотья. — Не дождавшись чаепития, ты умудрился попасть на пельмени к какой-то Марье… Она что, твоя знакомая? Как я?

Папалексиев ничего не мог вспомнить ни про Марью, ни про пельмени.

— Потом ты жаловался на мальчика-попрошайку и доказывал невесть кому, что современные методы воспитания детей лишь калечат их юные души.

— Надо же… А мне снилось совсем другое… — растерянно произнес Тиллим и вдруг захохотал: — Ха-ха-ха! Значит, это всего лишь сон! Ну и сумасшедшая же все-таки у меня фантазия, хе-хе-хе! Того и гляди, крыша поедет… Так вот уснешь, а проснешься в Скворечнике… Ха-ха-ха! Не могу, ну и дела-а-а! Мне ведь такая белиберда приснилась…

— Тем более расскажи. Мне интересно. Вместе посмеемся! — запросила Авдотья.

— Да послушай, это такая ерунда! Даже как-то неловко рассказывать… Ну что? Снится мне, будто я иду по какой-то пустыне. Черная пустыня-то, земля выжженная. Солнце палит — жуть! Хуже, чем в Сахаре. В общем, жарюсь, как на сковородке, даже пятки обжигаю, и жажда — ну не передать какая.

— Это у тебя жар был. Ничего удивительного, — пояснила Авдотья.

— Может быть, а я и не подумал! — согласился Папалексиев. — Ну вот, значит, иду я по этой сковородке… тьфу ты! — по пустыне и вижу: вдали чернеется что-то, а горизонт такой четкий и над ним красное небо. Думаю: «Куда все подевались?» А в голове мысль идиотская, что вся эта муть из-за меня, ну то, что людей нет и все такое… Представляешь, бред какой?

— Представляю. Я же видела, как ты метался, — невозмутимо подтвердила Авдотья.

— Шел я так. Долго шел. Наконец смотрю, сидит передо мной — кто бы ты думала?

— Не знаю я, Тиллим, — растерялась Авдотья, настроенная слушать и никак не ожидавшая вопроса. — Ты спрашиваешь так, будто у нас с тобой множество общих знакомых.

— Ну, в общем, сидит передо мной монгол…

— А почему именно монгол, с чего ты взял, что это был монгол? — полюбопытствовала Авдотья.

— Да откуда я знаю? Это же сон такой прибабахнутый! Ну сидит по-турецки низкорослый мужик, смуглый, скуластый. Он еще узкоглазый был, и бельмо на одном глазу… Я решил, что монгол. Смотрю, у него чаша в руке, а в ней плещется чего-то. Ну я ему вежливо так говорю: «Дайте, дескать, попить, уважаемый!» Он — ноль внимания, будто я — пустое место. «Немой, что ли? — думаю. — Если так, то радости в этом мало». Я опять: «Попить, — говорю, — дай!» И тут его как понесло: видно, давно ни с кем не говорил, ну и стал мне про жизнь рассказывать, про дедов-прадедов…

— Про каких еще прадедов? — продолжала подтрунивать Авдотья.

— Про каких… Про своих, конечно, про монгольских. Мои-то ему на кой сдались? А эти, предки, у него точно все были с приветом! Наедались до отвала — это он мне рассказывает, — ямки в степи вырывали и клали туда свои животики, а потом часами лежали и балдели! Ей-богу, он мне сам сказал! Дед, говорит, сто лет прожил, воевал, имел двадцать жен, от каждой по десять детей, и в лунке пятнадцати лет пролежал, отец семьдесят лет прожил, имел двенадцать жен, каждая родила ему семь сыновей, и тоже в лунке лежал, целых двадцать лет. Теперь он, дескать, думает, продолжать семейные традиции или нет, класть живот в ямку или не класть. А пузо-то у него толстое, лоснится, и пупок как пуговка… Тоже, выходит, философия жизни!

— Тиллим, а как же ты его понимал? — спросила Авдотья с таким видом, будто хотела уличить гостя во лжи.

— Я опять тебе говорю: это сон. Мало ли что во сне бывает? Ну вот, надоело мне этого философа слушать, жажда меня совсем замучила — мочи нет терпеть, вижу, отвлечь меня хочет своими байками, ну я его хорошенько отделал и пиалу отобрал!

— И ты избил человека из-за того, что хотел пить? — возмутилась добродушная работница загса.

— Нет, из-за того, что он мне не давал пить, а еще за отношение к жизни — так жить нельзя, в лунке. Вот. Ну напился я, и вдруг захотелось мне яму рыть. Чувствуешь? У самого уже крыша поехала! Рыл, рыл, и так меня разобрало, что в землю по горло закопался…

— А что, монгол тоже копал?

— Шут его знает… Нет, вроде не копал.

— Куда же он делся? — не отставала Авдотья.

— Да какая разница? Не знаю я! Сон это, сон, пойми! И вообще, ты окончательно сбила меня с мысли, — грустно произнес Папалексиев.

Внучка таинственной актрисы лукаво улыбнулась:

— А может, ты думал о чем-то таком… мистическом?

— Вовсе я ни о чем таком не думал. Накануне у меня были абсолютно житейские планы… Не знаю. Странный сон — я же тебя предупреждал, что белиберда! Да еще повторился несколько раз, оттого, наверное, и запомнился в деталях… Забыть бы скорей эту чепуху.

Они расстались в самых дружеских чувствах, пообещав друг другу в скором времени созвониться. По дороге домой Тиллим размышлял: «Что же это я такое выпил? Дурман какой-то! Да-а-а… Интересно, а эта штука испаряется, и вообще, что было бы, если бы я пил ее глотками? Поди разберись!»

XXIV

Когда Тиллим появился в своей комнатенке, соседи еще спали. Сменив изодранное и помятое облачение неопределенного цвета, которое еще вчера утром было его выходным костюмом, на спортивную форму, Тиллим приступил к традиционному моциону. У него было острое желание взбодриться и заодно опять ощутить себя обладателем исключительных, сверхчеловеческих способностей. Городские кварталы пробуждались. Кто-то уже спешил на службу, домохозяйки устремились на рынок и в магазины, люди, не стесненные бытовыми проблемами, выгуливали высокопородных животных, а Папалексиев бегом измерял расстояние от своего дома до Заячьего острова. Завершая первый оборот вокруг крепостных стен, он увидел скопище людей, которые оглядывались на него, указывали в его сторону пальцами и, утвердительно кивая головами, сообщали присутствующему здесь же милиционеру:

— Это он! Мы его сразу узнали! Он самый, точно!

Страж порядка вышел навстречу бегущему Папалексиеву и, когда тот с ним поравнялся, привычно представился, отдав честь, и весьма корректно потребовал:

— Гражданин, предъявите ваши документы!

— Какие документы? Видите, я в трусах, — опешил любитель бега трусцой.

— Это не имеет значения! Необходимо ваше удостоверение для выяснения личности.

— Выяснить можете у любого и удостоверитесь, что меня все в округе знают. Даже вороны. Я тут каждый день бегаю.

— Вот-вот! Жители округи, которые вас знают, как раз и утверждают, что вы сейчас избили этого иностранного гражданина и отобрали у него камеру. Может, еще ворон спросить, так сказать, для полной картины преступления?

Взглянув на представленного пострадавшего, Тиллим несколько растерялся. Он никак не ожидал такого сюрприза, решив, что все его несчастья остались во вчерашнем дне, к тому же его неприятно поразила внешность иностранца. Во взгляде Тиллима промелькнул чертенок, когда он увидел этого типа — низкорослого, широкоскулого, узкоглазого, да еще и с бельмом на глазу. Замешательство подозреваемого сразу заметил милиционер — у него был большой опыт по этой части — и предложил тому пройти в ближайшее отделение вместе с потерпевшим и особо рьяными свидетелями преступления. Папалексиев, совсем не желавший столь тесного сближения с властями, стал изощряться в оправданиях:

— Послушайте, это недоразумение! Я впервые вижу этого господина, мы с ним не знакомы. Да я за всю жизнь мухи не обидел, я чужую собственность уважаю! Да вы с ума сошли! Спросите у народа! Люди, скажите, что вы меня помните!

— Помним, помним, а как же! — злорадно подтвердил кто-то из свидетелей, давая понять преступнику, что ему уже не выкрутиться и не уйти от справедливой кары.

Участковый тоже был неумолим и настаивал на своем:

— Раз вы под подозрением, необходимо установить вашу личность. Пройдемте, это не займет много времени. Составим заявление, дадите показания, без суеты разберемся. Заодно выясним, что за птица этот иностранец.

— Японец он, гость из Страны восходящего солнца! — подсказал все тот же глас народа.

«Японец — это серьезно, не какой-то там кочевник из дружественной страны. Влип я по самые уши! — испугался Папалексиев. — И почему они так похожи? Просто близнецы какие-то!» Ему ничего не оставалось делать, как положиться на свою чистую совесть и, смирившись с судьбой, последовать в милицейский участок. Тиллим уже был готов так поступить, но вдруг японский турист заартачился и через переводчика стал выражать свои собственные соображения по поводу задержания истинного злодея. Тогда участковый предложил пострадавшему внимательно посмотреть на подозреваемого.

— Это он? — спросил раздраженный милиционер, после того как иностранец оглядел Тиллима с ног до головы.

— Нет, нет! Тот был в костюме, а этот одет совсем иначе. Этот господин спортсмен, а тот был настоящий хулиган. Нет, нет, это не он! — убежденно заявил иностранец через своего переводчика.

— Но он мог переодеться… Объясните ему! — обратился милиционер к переводчику. — Очевидцы утверждают, что этот тип очень схож с налетчиком. Может, ваш шеф все-таки напишет заявление?

Стражу порядка почему-то очень хотелось зазвать туриста в отделение, но тот, улыбаясь, наотрез отказался:

— В этом человеке я не узнаю своего обидчика. Хотя, признаться, для нас, людей Востока, вы все выглядите на одно лицо, как и мы для вас, правда? Ха-ха-ха! Но того гангстера я бы определил сразу, потому что он был в костюме для бедных… И еще я знаю его тайну. Мне известно, где он живет. Я готов показать господину полицейскому!

Увлекая за собой милиционера с толпой зевак-свидетелей, он подошел к одному из кустов близ стен крепости, осторожно раздвинул заросли и, указав на пару стоптанных ботинок неопределенного размера, стоявших в траве, объявил с торжествующей улыбкой:

— Я его здесь нашел. Здесь его дом. Когда он меня увидел, то выскочил из куста, набросился на меня, побил и, схватив мою камеру, очень быстро убежал… Он живет здесь. Я точно знаю. У нас в Японии тоже есть такие грабители-бродяги, а этот господин совсем другой…

Тут Папалексиев в знак благодарности схватил туриста за руку и вдруг заговорил по-японски! Все вокруг так и застыли с раскрытыми ртами, а гость в полнейшем восторге залепетал:

— Ну конечно! Я же говорил — это честный человек! Такой приличный господин. Он совершает утренний моцион, а мы его обидели… Ученый человек, он знает мой язык!

Перебивая иностранца, Папалексиев обратился к участковому:

— Вы слышите, товарищ милиционер? А я под кустом не живу, костюма для бедных не имею и японский знаю… Скажите, откуда бродяге знать японский?

Обескураженный участковый, проявив милосердие к Тиллиму, отпустил его за полным отсутствием улик и удалился для разбирательства с японцем, а счастливо выкрутившийся Тиллим продолжил свои физкультурные упражнения. Огибая Трубецкой бастион, он вдруг увидел на горизонте знакомую фигуру Бяни. Старый знакомый, завидев издалека бегущего Папалексиева, почему-то рванул от него с невероятной скоростью. Тиллим был озадачен странным поведением Бяни. Невольно он сопоставил это паническое бегство со своим чуть было не состоявшимся арестом, и в его душу закрались смутные предчувствия. Сделав еще несколько витков вокруг Петропавловки, Тиллим не смог отогнать мрачные мысли и решил, что пора домой. На пороге квартиры его встретил Лева. С обидой в голосе он спросил:

— Позволь узнать, Тиллим, почему ты со мной не здороваешься?

— Вот пришел и здороваюсь, — неуверенно произнес вошедший.

— Нет, не сейчас. Утром, когда мы в коридорчике встретились, я тебя поприветствовал, а ты в ответ — ноль внимания.

— Извини. Не заметил, наверное. Прошу прощения.

Вспомнив свое предрассветное утро, Тиллим никак не мог найти в нем встречи с Левой, и это обстоятельство довело бедного Тиллима до отчаяния.

— Вчера весь день звонили по твоему объявлению, а весь вечер названивала Авдотья из ресторана, — начал было Лева, но Папалексиев его уже не слушал.

Схватившись одной рукой за голову, а другой опираясь о стену, чтобы не упасть, он, пошатываясь, удалился в свою комнату. Здесь он какое-то время стоял, прислонясь к дверному косяку, и пытался осознать, что же все-таки с ним произошло, а его безумный взгляд произвольно блуждал по предметам обстановки, словно в скудном Тиллимовом имуществе могло появиться что-то новое. Наконец он наткнулся на то, чего никак не ожидал здесь увидеть: в углу комнаты Филька с любопытством обнюхивал компактную любительскую камеру, какими обычно пользуются интуристы. Страшное зрелище лишило Тиллима умения дышать. Несколько секунд он беспомощно хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, затем еле слышно проговорил:

— Значит, это правда. Значит, я его избил и отнял… Как же это? Когда же я мог успеть? Ночевал у Авдотьи… Откуда же камера? Это провокация! Мне, наверное, мерещится…

Подойдя поближе, он осторожно дотронулся до предмета, убедившись, что видение материализовалось, взял камеру в руки и внимательно осмотрел ее. Потом Тиллим ущипнул себя за ухо и окончательно понял, что не грезит, но дорогая находка его не обрадовала.

— Нет уж! Спасибо! Не надо мне такой радости: мечты так не сбываются… Чужого мне не нужно!

Он рванулся в прихожую к телефону и долго безрезультатно пытался дозвониться до Авдотьи. Трубка неизменно отвечала короткими гудками. Тиллим негодовал:

— Все занято и занято… Что там у нее творится? Неужели опять мне звонит? Чертовщина какая-то! Это все бабкины проделки. Совсем старуха осатанела: вчера деньги отняла, сегодня чуть в тюрьму не посадила, подсунула мне эту штуковину. Что теперь с ней делать?

Он решил выбросить злополучную камеру в помойку, надеясь тем самым замести следы. Закутавшись в куртку, Тиллим для конспирации натянул на голову капюшон и спрятал под мышкой главное вещественное доказательство преступления. По пути, на черной лестнице и во дворе, он постоянно натыкался на соседей, которые норовили заглянуть ему под капюшон и засвидетельствовать свое почтение. Тиллим не отвечал на их приветствия, будто он вовсе и не Тиллим Папалексиев, а кто-то другой, чем-то похожий на Тиллима, живущего в этом доме на Большой Монетной. Впервые в жизни он переживал ощущения перебежчика, нарушающего государственную границу. Крадучись вдоль стены, скрывая свое истинное лицо и роковой предмет, от которого во что бы то ни стало нужно было избавиться, Папалексиев вдруг увидел, что розы в помоечных контейнерах увяли! Вокруг толпились опечаленные жители и ревевшие навзрыд детки. Наиболее чуткие аборигены падали в обморок. Зато вновь дали о себе знать насекомые, исчезнувшие с внезапным расцветом роз. Жирные зеленые мухи и беспардонно-навязчивые комары вернулись в свои исконные владения и кружили над помойкой ликующе-жужжащим роем. Дом опять погружался в беспросветно-гнилую обыденщину, вольготно раскисающую в тысячах подобных ему петербургских колодцев. Проклиная все на свете, Тиллим кое-как пробрался в соседний двор, где безмятежно раскинулась еще одна новоявленная помойка, и, убедившись, что вокруг никого нет, кроме измызганных голубей, барахтающихся в куче отбросов, бросил роскошную видеокамеру в самое помоечное чрево и тут же наспех закидал самым отвратительным мусором.

XXV

Расправившись с камерой, Папалексиев отправился в центр фирменной торговли «Глобус». Все, что произошло за последние сутки, не вытеснило из памяти Тиллима тот факт, что сегодня в «Глобусе» намечена презентация по случаю открытия всего комплекса, что директором его будет попадаловский покровитель Показуев и — самое главное! — что мероприятие почтит своим присутствием несравненная Авдотья Каталова. «Уже ради этого одного там стоит побывать!» — мыслил Тиллим, останавливая такси. Он забыл о своих неприятностях и был одержим безумной идеей: замолить свой грех перед дамой сердца и добиться ее благосклонности. Папалексиев вообще-то не был фаталистом, но все случившееся с ним в эти дни наводило на мысль о некоем сверхъестественном предназначении, исполнить которое ему суждено. Однако бурный поток жизни не оставлял свободного времени для осмысления вопросов, возникавших на пути к ближайшей цели. Все мысли каким-то образом сводились к завоеванию Авдотьиного расположения. Подъезжая к «Глобусу», Тиллим предавался сладостным мечтам: «Она непременно полюбит меня, и я открою ей прекрасный мир бескорыстной любви. Мы вместе вступим в этот мир, свободные от всего суетного и мелкого».

Возле длинного фасада здания фирменного центра толпилась масса народу. Очевидно, все это были жаждущие банкета. Перед входом алела шелковая лента, натянутая между двумя никелированными столбиками. Тут же был сооружен помост, откуда некто, стоявший перед мощным микрофоном, оживленно жестикулируя, произносил поздравительную речь.

Спрятав руки в карманы, чтобы, по обыкновению, кого-нибудь ненароком не задеть, Тиллим лавировал между гостями, пытаясь пробраться к съемочной группе телевидения. Авдотья наверняка была среди них. Недовольство и раздражение царили в толпе. Отдельные негодующие восклицания доносились и до Тиллима:

— Построить такое на невских берегах, рядом с шедеврами Растрелли и Росси!

— А в лесах это смотрелось гораздо лучше…

— Что хотят, то и строят… Теперь ведь все можно, было бы на что строить! Безобразие! И куда власти смотрят?

Однако, приблизившись к заливавшемуся соловьем оратору, Папалексиев понял, что толпа разделилась на два лагеря, которые не только расходились во мнениях, но отличались даже по внешним признакам. Здесь, ближе к микрофону, сгрудились избранные. Дамы, сверкавшие бриллиантами, и кавалеры в клубных костюмах создавали ощущение приятной праздничной суеты, их присутствие придавало собранию салонный блеск и указывало на его светский характер. В бокалах пенилось шампанское лучших сортов, воздух дрожал от оваций и радостных возгласов. Частый гость презентаций и фуршетов, несомненно, узнал бы среди присутствующих завсегдатаев деловых праздников. В шепоте и воркованье, заглушаемых торжественной речью выступающего, Тиллим различил диалог между дамой с самой модной прической в отчаянно декольтированном платье и скрытой от его глаз собеседницей:

— Видите ли, здание выполнено в стиле постмодерна. Да-да, это, конечно же, постмодерн… Вам, вероятно, известно, что такое постмодерн?

Услышав отрицательный ответ, просвещенная дама удовлетворенно вздохнула.

— Я так и знала… Ведь это двойное кодирование, — пояснила она с подчеркнуто важным видом.

— Двойное кодирование чего? — полюбопытствовал кто-то из окружающих.

Тогда обольстительная дама сделала такие большие глаза, что вопрошавший засомневался в том, стоило ли ему задавать свой вопрос, и тотчас был пристыжен декольтированной особой:

— Как? И вы не знаете?!

Это был удар ниже пояса, и чересчур любознательный зевака предпочел ретироваться.

Впечатлительный Тиллим, отвлекаемый порывами настроения толпы, стремился поскорее найти знакомый образ, но Авдотьи нигде не было. В это время с импровизированной сцены зазвучало выступление модного архитектора Стилобатова, выдержанное во вкусе респектабельной публики:

— Дамы и господа, вы присутствуете на открытии завершающей основной части комплекса центра фирменной торговли «Глобус». Помимо торгового зала здесь размещены бары и рестораны с изысканной австрийской кухней, блюда которой уже полюбились многим участникам сегодняшней торжественной церемонии, ставшим частыми посетителями этих заведений высшего класса с того самого дня, как они открыли свои двери перед петербуржцами. Я был свидетелем, да и участником, всей этой строительной эпопеи, продолжавшейся несколько лет, и, как специалист, рад представить вам роскошный образец высококлассной современной архитектуры и великолепный пример качественного строительства. Австрийская сторона сделала прекрасный подарок нашему городу. Да и место в градостроительном плане выбрано удачно. Это здание, несомненно, украсит силуэт Петербурга. Обратите внимание на изящность архитектурной композиции. Внешние формы безупречны. Войдя в само здание, вы убедитесь, что более удачное решение внутреннего пространства сложно представить. Да! У наших западных коллег есть чему поучиться.

Оратор плавно перешел к детальному разбору несомненных достоинств постройки, в то же время Папалексиев уже пробрался в первые ряды и встал рядом с Авдотьей, которая с подчеркнутым вниманием слушала речь Стилобатова. Тиллим любовался предметом своих воздыханий, не решаясь заговорить. Авдотья сделала вид, будто ничего не замечает, и, подойдя к коллегам-телевизионщикам, громко зааплодировала. Неловко приблизившись к ней, Папалексиев виноватым, вкрадчивым голосом сказал:

— Здравствуй, Авдотья. Я хочу с тобой поговорить… Выслушай меня.

Но Каталовой было решительно не до Тиллима. Она не слушала его и даже не смотрела в его сторону. Он тем не менее продолжал:

— Пойми, Авдотья, я человек особенный, необычный. В этом мой секрет, моя сила и слабость одновременно. Я готов открыть тебе свой секрет. Ты должна просто выслушать. Ты даже не представляешь, что я тебе расскажу… Скоро обо мне будут говорить везде. Я стану знаменит, ты только выслушай.

— Ах, как романтично! — промурлыкала в ответ Авдотья. — Подумать только, какие мы таинственные! — И тут же, сменив кошачий тон на тигриное рычание, отрезала: — Не приближайся ко мне!

— Я же люблю тебя, Авдотья! Ты должна узнать, кто я такой, — в растерянности мямлил Папалексиев.

— Ты никто! — с издевательской ухмылкой проговорила Авдотья. — Посмотри на себя в зеркало, кто ты такой? Посмешище! На кого ты похож? Большой ребенок, одержимый манией величия! Ты же на самом деле никто, тебе только фонари включать — больше ты ни на что не способен. Пустое место! Неудачник! И себя со мной не равняй! Не желаю слышать твоего имени, а тем более видеть тебя рядом!

Но Тиллим, не теряя надежды, продолжал наступать.

— Мы с тобой разные люди, вот и удовольствия у нас разные, взгляды на жизнь несхожие. Не беда! Помнишь в физике? Разноименные заряды притягиваются, — зашептал он ей на ушко. Его финансовые возможности были на нуле, но он так увлекся, что понес совершеннейшую чушь: — Завтра мы поедем в Пассаж и все заберем. Хочешь?

Тут Авдотья, резко оттолкнув его, выпалила:

— Пойди проспись и забудь мое имя! — И как ни в чем не бывало присоединилась к публике, аплодирующей Стилобатову.

Папалексиев стоял как вкопанный. Он был морально раздавлен и всем споим понурым видом напоминал побитого щенка. В глазах его потемнело, слух, однако, улавливал голос продолжающего выступать архитектора. Сжав нервы в кулак, Тиллим догнал Авдотью, схватил за плечи, но тотчас почувствовал, что в ее душе не осталось места для него. Она действительно с восхищением слушала оратора и была раздражена тем, что ее отвлекают:

— Я неясно сказала? Отстань и не ходи за мной! Видеть тебя не могу!

— Сегодня мы до конца осознаем возможности западной строительной индустрии, — вещал Стилобатов. — Перед нами наглядная демонстрация ее мощи, ее новаторских достижений, и, поскольку в нынешнюю переходную эпоху мы с сожалением переживаем затянувшуюся паузу в муниципальном строительстве, мне представляется, что это здание не только станет достопримечательностью, но и положит начало новому строительному буму, который охватит город на Неве и всю Россию, и возрождению подлинно петербургских традиций зодчества. Обращаясь к инвесторам, мне хотелось бы поблагодарить наших коллег, австрийских архитекторов и строителей, за удачное завершение строительства. Теперь можно надеяться, что совместными усилиями мы спасем красоты Северной Венеции.

Архитектор завершил свое пространное выступление под несмолкающие аплодисменты.

Авдотья присоединилась к праздничной толпе поклонников Стилобатова, рассыпающих комплименты перспективному зодчему. Тиллим чувствовал, что она хочет познакомиться с этим эффектным субъектом, по слухам, покорителем многих женских сердец. Мысль о том, что Авдотья может стать очередной жертвой его любвеобилия, повела Папалексиева вслед за взбалмошной телевизионщицей. Отвергнутый Тиллим решил во что бы то ни стало прославиться сегодня же, сейчас, тем самым реабилитировать себя перед Каталовой и предотвратить ее сближение со Стилобатовым. План был прост. Главное — привлечь внимание публики, поразить ее воображение, может быть даже устроив маленький скандал. Тиллима уже не смущала неосведомленность в архитектуре, когда он увидел, как Авдотья кокетливо лепечет со Стилобатовым, то и дело бросая презрительные взгляды в его, Папалексиева, сторону. Теперь уже окруженная всеобщим вниманием персона архитектора не вызывала у Тиллима ничего, кроме ненависти. Однако, подойдя к нему, в точном соответствии со своим планом, Папалексиев с деланным восторгом отозвался о его ораторском даре и высказал свое восхищение уникальным строением. Взяв обеими руками десницу Стилобатова, он тряс ее в дружеском рукопожатии:

— Вы так здорово выступали! Вас сегодня слушало полгорода! Это была выдающаяся речь!

Авдотья раздраженно отвернулась, сделав вид, будто ищет в толпе знакомого.

Едва прикоснувшись к Стилобатову, Папалексиев тотчас узнал его мысли и проникся глубокими познаниями в области зодчества, которые архитектор приобретает за добрый десяток лет профессиональной деятельности. Как раз в этот момент выступавший на трибуне австриец поделился с присутствующими последними соображениями по поводу столь важного события, и под всеобщее ликование наступил торжественный миг разрезания ленточки. Теперь путь к вожделенному фуршету был открыт, и толпа уже загудела, собираясь зайти в фирменный центр, но протиснувшийся к микрофону Тиллим нарушил заранее установленный распорядок презентации.

— Господа, остановитесь! Мне необходимо высказаться. Прошу внимания! — повелительно произнес он. — Вам еще не все известно. Выступления не окончены, позвольте задержать вас на несколько минут. Мы не должны преступать правил хорошего тона.

Несмотря на то что символическая ленточка была уже разрезана и гостей уже ждали яства, все замерли в ожидании. Одни были убеждены, что это плановое выступление, а остальные — их, пожалуй, было больше — хотели блеснуть знанием правил хорошего тона.

— Санкт-Петербург — один из красивейших городов мира, самый европейский город в России, окно в Европу, как сказал поэт, и не только в Европу — добавлю я, — торжественно вступил Папалексиев. — Может быть, именно из-за этого давно сложившегося стереотипа конкурс на данный проект был проведен лишь среди зарубежных фирм, нашим же, отечественным, не было уделено и малейшего внимания. Справедливо это, я вас спрашиваю? И сам же готов ответить: нет, несправедливо и постыдно! Я считаю, что власти и инвесторы допустили непростительную оплошность, не учтя в проекте архитектурных традиций и своеобразия нашего уникального города. Да-да, я не оговорился — именно петербургские традиции архитектуры, которые здесь многие вспоминали с показным пиететом, и не были учтены авторами проекта и координирующими организациями!

Толпа заволновалась, послышался нарастающий ропот. Кто-то был возмущен выступлением никому не известного оратора, многие, напротив, выражали свою солидарность и согласие с выступающим. Тиллим же пока не думал останавливаться:

— К сожалению, современным западным архитекторам дух нашего города оказался чужд, не в пример их великим предшественникам, как известно, немало потрудившимся над созданием нашей Северной столицы, и в итоге мы получили отношение, которое не учитывает основ грандиозного градостроительного замысла гениев былых веков, географического положения Петербурга и вообще его архитектурной специфики. Для профессионального архитектора и для всякого, кто имеет хоть какое-то представление о феномене петербургской культуры, здесь налицо проявление, простите, элементарного невежества. Взгляните, к примеру, вот сюда. — И Тиллим указал на столб небоскреба, упирающийся в облака. — На переднем плане по фасаду мы видим огромную, ничем не привлекательную, я бы даже сказал уродливую, башню белого цвета. Какую функциональную нагрузку она несет и зачем решать ее по вертикали?

Обратившись к архитектору-австрийцу, Тиллим обменялся с ним рукопожатиями и повторил вопрос на немецком. Толпа удивленно выдохнула: выступавший был явно человек разносторонне образованный. Зарубежный авторитет что-то сбивчиво отвечал, было заметно, что он чувствует себя неуверенно. Переводчик извиняющимся тоном переводил:

— В этой башне расположен административный корпус всего комплекса организаций, а на самом верху — кабинет директора с австрийской стороны.

Папалексиев не унимался:

— По-моему, это слишком смелое, если не сказать безответственное, решение! Посмотрите: эта уродливая фаллосоподобная башня, вызывающая в сознании обывателя весьма примитивные ассоциации, претендует быть доминантой над всем городом. Ее видно в радиусе десятка километров, а то и более. Что за странная претензия? Вероятно, гость из Австрии мало знаком с концепцией психоанализа своего знаменитого соотечественника Фрейда, иначе он вряд ли допустил бы столь досадную оплошность в проекте. Интересно, какой смысл вы вкладываете в этот символ? Посмотрите — весь город со всеми его величественными архитектурно-художественными ансамблями, строгой планировкой улиц и площадей, многочисленными каналами и мостами вертится вокруг этого белого чудовища, как вокруг искусственной оси. Ваша башня совершенно не вписывается в силуэт Петербурга, и, в соответствии с этим фактом, я предлагаю городским властям в срочном порядке рассмотреть вопрос о ее демонтаже, а австрийской стороне предоставить проект размещения администрации по горизонтали.

Настроение толпы после откровений Папалексиева было многообразным. Слышались аплодисменты и ликующие выкрики:

— Правильно! Молодец!

— Очень верные замечания!

— Наконец-то.

Такова была реакция тех, кто с самого начала выражал несогласие с проектом. Другая часть публики в растерянности взирала на новоявленного героя, невесть откуда взявшегося, молча ожидая какой-нибудь паузы в выступлении, чтобы пресечь этот демарш своих противников. Самое интересное, что обе группы слушателей и догадываться не могли о подлинном происхождении идей, озвучиваемых Папалексиевым, и только он один знал о том, что излагает критические взгляды Стилобатова, оставшиеся за рамками его дипломатической речи: людям, желающим иметь положение в обществе, часто приходится, думая одно, говорить совсем другое. А Тиллим действительно был в ударе и остановиться не мог:

— Я хотел бы высказаться по поводу деталей на фасаде. Ради чего произведен их набор? Детали не создают никакого образа! Это же безвкусное нагромождение, и больше ничего! Нет идеи. Зачем все это? Нас кто-то хотел удивить?

Он затеял спор о масштабах здания с напуганным австрийцем, и к аплодисментам восторженных слушателей присоединились осторожные хлопки некоторых гостей, до сих пор выжидавших, не зная, чью сторону выгоднее принять. Дама с вызывающим декольте, стремившаяся, кроме всего прочего, выставить напоказ и свои познания в области искусства, с деланным удивлением заявила:

— Я так и думала, что это убого, и, кстати, не знала, что Мис ван дер Роэ говорит по-русски.

— И заметьте, здорово говорит! — подчеркнул кто-то из новоявленных поклонников Папалексиева, горячо аплодируя.

— Интересно, а кто вам вообще сказал, что это Людвиг Мис ван дер Роэ? — удивленно спросили у дамы.

— Ну как же! Разве вы не знаете, что он специально приехал на открытие из Франции? — парировала дама.

— Я другое знаю: в конце шестидесятых годов он умер…

— Да что вы говорите? — изумилась декольтированная особа.

Перед тем как войти в здание и пригласить публику последовать за собой, Тиллим попросил обратить внимание на то, что центральный вход расположен неудачно для посетителей. Он вес глубже вживался в героический образ зодчего-правдолюбца и решил продолжить разгром импортного проекта изнутри:

— Беда всех западных архитекторов в том, что у них отсутствует чувство меры, да и со вкусом тоже частенько не все в порядке. Вот вам наглядный пример — тамбур, в который мы вошли. Как видите, небольшой тамбур, но попробуйте сосчитать, сколько разных видов материала использовано при его отделке. Впрочем, не буду затруднять вас подсчетами: около сорока различных декоративных материалов! К чему такие излишества?

Проходя через тамбур в окружении телевизионщиков, совавших ему микрофоны, и почетных гостей, Тиллим вопрошал:

— И куда же нас ведет этот тамбур? В фойе? Нет, мы натыкаемся на огромный столб! Видите — нам преграждает путь мраморный столб, который стоит посередине входа. Кстати, сделан он из отечественного мрамора, который после австрийской обработки выглядит как банальный пластик.

Оказавшись в фойе, Тиллим с прискорбием отметил, что в здании абсолютно отсутствует грамотное решение внутреннего пространства. Остановившись перед большим стеклянным экраном кафе, он осведомился:

— А где же видовые точки? Я полагаю, посетители обречены созерцать ничем не примечательную глухую стену соседнего корпуса и помойку, оставшуюся после строительства.

Иностранный архитектор попытался оправдаться:

— На месте помойки будет устроен фонтан.

— Если бы проектанты спланировали стеклянный экран вместо соседней стенки, то фонтана можно было бы не ставить и посетители не лишались бы возможности любоваться панорамой противоположного берега Невы, выразительными пропорциями моста Петра Великого и комплекса Смольного института.

— И Смольным Воскресенским собором, а также Свято-Троицкой Александро-Невской лаврой, — напомнил в назидательном тоне присутствующий на презентации батюшка, приглашенный отправлять обряд освящения нового богоугодного заведения.

Умилившись при виде такого порыва со стороны почтенного иерея, Папалексиев в простоте душевной похлопал батюшку по плечу, и проблемы Святой Руси в тот же миг перестали быть чуждыми прежде закоренелому атеисту. Он возопил со всем жаром истово верующего христианина:

— Да! Докатилась же наша архитектура, ушла от вековых заветов. Церкви Святые проектируют язычники, а алтарь женщины расписывают! Срамота и мерзость запустения!

По пятам за Тиллимом в толпе гостей и представителей средств массовой информации ходил ошалелый Стилобатов. Он был покорен смелостью молодого человека, произносившего его сокровенные мысли. Стилобатов не ставил вслух этих актуальных вопросов из-за боязни потерять инвесторов. Обстоятельства принуждали художника петь дифирамбы и при этом оставаться молчаливым вольнодумцем-бунтарем. Но невольное смещение мыслей выступавшего в сторону от собственно архитектурных проблем слегка охладило восторг Стилобатова, и он попытался отстать от многолюдного шествия во главе со своим кумиром. При этом мэтр задел Папалексиева коленом, и тот вновь заговорил по существу:

— Эта постройка является примером, раскрывающим все слабые стороны современной западной архитектурной школы. Я думаю, что таких досадных оплошностей наши архитекторы не могли бы допустить. У нас есть своя прекрасная школа со сложившимися традициями. Если бы конкурс был проведен среди наших архитекторов и воплощен в жизнь, нет сомнения, что проект был бы выполнен в лучших петербургских традициях. Что поделаешь? Строительство и архитектура — визитные карточки экономического здоровья общества и рациональной системы управления ими. Я предлагаю сегодня же составить обращение к властям с требованием рассмотреть вопрос о скорейшем сносе уродливой башни и скорейшем восстановлении Архангела со шпиля Петропавловского собора. Реконструкция Ангела-Хранителя великого города, на наш взгляд, неоправданно затянулась, а что в результате? Петербург ветшает на глазах, его благородный дух чахнет, его прежде чистые улицы и парки зарастают грязью, на смену утонченному петербургскому эстетизму приходит убогая безвкусица, интеллигентность и мудрость невских жителей медленно, но верно сменяются невежеством и циничным духом наживы… Отчего все это, спросите вы? А не оттого ли, господа, что вот уже скоро два года нет в небе над городом Святого Петра златокрылого Ангела-Крестоносца, покровителя и защитника Петербурга, два века назад утвержденного на недосягаемую высоту соборного шпиля?

Папалексиев так проникся сказанным, что ему показалось, будто он вот-вот сам вознесется в заоблачную высь и займет пустующее место на Петропавловском шпиле, готовый сносить холод, ненастье и натиск суровых балтийских ветров, только бы спасти Северную столицу, но сей героический порыв был в одно мгновенье потушен нечаянным касанием пальцев сухонькой ручки приблизившейся к Тиллиму пенсионерки. Это была жизнелюбивая старушка общественница, явившаяся на торжественное мероприятие в сопровождении внука, студента-архитектора. Совлеченный с небес на землю, Папалексиев обратил на нее свой взор:

— А вам настоятельно рекомендую обратиться в собес. Ваша пенсия сто восемь тысяч, верно? В собесе вам выдадут справочку, которую вы предъявите на почте, и тогда вам станут доплачивать еще пять тысяч. Понятно?

Бабушка послушно кивнула головой, не в силах раскрыть рта, — так ее поразила Тиллимова осведомленность, а Тиллим уже понял, что сказал лишнее, совершенно не относящееся к теме выступления, и, дабы не свести на нет впечатление, произведенное на окружающих, увлек за собой первого попавшегося немца и завязал с ним оживленную беседу о проблемах движения «Гринпис», естественно на родном языке визави. После выяснения особенностей деятельности немецких «зеленых» Тиллим увлекся проблемами современной музыки, о чем бурно разглагольствовал с присутствующим на презентации ударником-барабанщиком популярной в Австрии группы. Ударник из Вены находился в шоке оттого, что его загадочный собеседник все время насвистывал музыкальную тему, которую австриец сочинил накануне приезда в Россию и которая никому еще не была известна, кроме автора. В это время у микрофона держал оправдательную речь представитель венской фирмы, рисовавший в воображении публики привлекательную картину модернизации неудавшейся башни:

— Вполне вероятно, что авторы проекта допустили некоторые просчеты, — такое иногда случается, когда заранее определенные сроки строительства диктуют свои условия, — но из любого положения есть выход. Не так ли, господа? У меня нет сомнений в том, что можно исправить ошибки. К сожалению, я должен согласиться с господином, выступившим передо мной, эта конструкция по своему грандиозному объему действительно способствует некоторому смещению сложившегося исторического центра города, что противоречит нашему изначальному замыслу и богатым архитектурным традициям вашего прекрасного города, о которых так убедительно говорил господин… — Австриец обвел глазами фойе в поисках Тиллима. — Господин, только что здесь выступавший, как ваше имя?

В этот миг Авдотья Каталова, уже оценившая «крутость» отвергнутого друга, подскочила к микрофону и, смело глядя в глаза публике, во всеуслышание заявила:

— Вы не ошибетесь, если назовете его господином Папалексиевым.

Австриец подхватил:

— Господин Папалексиев, тут поступило предложение господина Стилобатова, который утверждает, что если башню сделать зеркальной, она будет менее приметна. Мы готовы облицевать здание зеркальными плитами в максимально короткие сроки. Каково ваше мнение на сей счет?

Нужно отметить, что Папалексиева в этот момент мало волновали насущные проблемы архитектуры — он был целиком поглощен созерцанием предмета своих высоких чувств. Когда знаками ему дали понять, что австриец хочет знать его мнение, Тиллим растерянно поглядел по сторонам, вопрошая:

— Насчет чего это он?

— Господин Папалексиев, выступая перед гостями и строителями, вы выразили мнение общественности с предложением демонтировать башню, и теперь мы…

— Какую башню? — удивился Тиллим.

Авдотья, внимательно следившая за течением диалогов и монологов у микрофона, вполголоса объяснила ему:

— Австрийцы предлагают сделать башню зеркальной и спрашивают, что ты на этот счет думаешь…

Тут Тиллим все же вспомнил о предмете своего выступления и, вновь продемонстрировав собственную непреклонность, категорично заявил:

— Ни за что! Только сносить! Разукрасить в конфетный фантик и в праздник города под общее ликование снести, срубить под корень! Я сочиню музыкальное сопровождение к этому торжественному акту. Я даже уже слышу тему, и она звучит исключительно в мажорной тональности.

Тут к Тиллиму сквозь окружающую толпу продрался его извечный недоброжелатель и недавний соперник. Это был не кто иной, как г-н Гладилов. Шефа рекламной редакции телевидения как подменили, улыбаясь во весь рот, он дружески похлопал Папалексиева по плечу и заговорил:

— Ты, брат, оказывается, борец за петербургские традиции? Похвально! Просто достойно восхищения! Мне твое выступление очень близко и дорого, как бывшему — впрочем, как знать? — коллеге. Я не ожидал, что ты так свободно владеешь немецким да еще специалист в архитектуре… Что ж ты от нас свои дарования скрывал? А может, ты и свой знак зодиака от меня скрыл из скромности?

— Вот-вот, это для вас важнее всего. Вам только досье по гороскопу на подчиненных собирать, — холодно произнес Папалексиев и добавил с металлом в голосе: — Руку с плеча уберите!

Гладилов, вспомнив, что сыграл не лучшую роль в жизни своего бывшего подчиненного, заискивающе предложил:

— Пойми, Тиллим, мне и самому жаль, что все так вышло… Уволил я тебя, конечно, сгоряча… А может, вернешься в родной коллектив?

Но теперь Папалексиев был уже ни от кого не зависим и почти знаменит, поэтому его ответ прозвучал как угроза:

— Я про тебя знаю все и, конечно, вернусь. У меня нет сомнений, что мы еще встретимся.

Насторожившиеся организаторы мероприятия, заметив недовольство в поведении главного сегодняшнего оппонента и сполна оценив его решительность в отстаивании убеждений, предложили обладателям пригласительных билетов перенести дискуссию за фуршетный стол в надежде утолить разногласия сытным угощением. Папалексиев с Каталовой, конечно же, оказались среди почетных гостей. Авдотья, гордая своим знакомством с Тиллимом, ухватив его под ручку, устремилась к компании московских коллег-телевизионщиков. Яркое выступление молодого знатока архитектуры привлекло внимание журналистов, и в надежде взять интервью они облепили его, словно рой пчел, готовых при возможности больно ужалить. Но Авдотья, знавшая толк в телевизионном деле, успокоила Тиллима, шепнув ему на ухо:

— Ты только мой. Им здесь не обломится. Я тебя никому не отдам!

Затем она объявила репортерам, исполняя привычную для нее роль секретарши и вживаясь в образ интимной подруги:

— Мой близкий друг, господин Папалексиев, отказывается давать интервью, но он готов рассмотреть ваши заявки в отдельном порядке… Он в прошлом наш бывший сотрудник, так что вам его не перехватить — не трудитесь!

* * *

Когда огорченные корреспонденты рассеялись в поисках своего случайного хлеба среди других, более сговорчивых персон, упивавшаяся безраздельной властью над перспективным Тиллимом Авдотья увлекла его от банкетного стола в полумрак бара за уединенный столик. Но скрыться от прессы им было, увы, не суждено: парочку вновь обнаружили вездесущие представители второй древнейшей профессии, которые, пользуясь коротким знакомством с Каталовой, составили свободные столики и, образовав единый длинный пиршественный стол, устремились навстречу веселью. Распивая горячительные напитки, они делились впечатлениями о сегодняшних событиях, иные, тут же раскрыв блокнот, писали статьи в вечерний информационный выпуск, но были среди них и романтики богемного вида, склонные со вкусом шалить, читать стихи и обсуждать всевозможные художественные изыски.

— А вам нравится Джойс? — спросил Тиллима томный молодой человек с мутным взглядом, прямым пробором и колечком в ухе — студент английского отделения филфака университета. При этом он осторожно дотронулся пальцем до руки Тиллима, как бы давая понять, что хочет вызвать его на задушевную беседу об элитарной литературе.

Папалексиеву этого прикосновения было вполне достаточно для того, чтобы достойно развить тему:

— Да, Джойс, конечно, величина. Странно было бы не восхищаться экзистенциальной бездной его «Улисса». Хотя мне ближе «Поминки по Финнегану», но, уж если быть предельно откровенным, я не вижу в литературе модернизма фигуры значительнее Пруста. Вот целый космос интимного человеческого бытия! Некоторые считают его творчество только иллюстрацией философии интуитивизма Бергсона, но я убежден, что такое понимание прустовской эпопеи слишком узко, и упиваюсь в ней каждой строчкой, каждым предложением. Но имейте в виду — Пруста следует читать только в академическом переводе Франковского. Там такой язык, такая поэзия! Вы, конечно, помните неповторимый пассаж из «Любви Свана» о чувстве к женщине, для зарождения которого, как пишет Пруст, «нужно только, чтобы наш вкус к ней стал исключительным»?

Студент-филолог, который за годы учебы в университете приобрел убеждение, что его ничем уже не удивишь, на сей раз был озадачен. Глядя на своего собеседника, он размышлял: «Ничего себе индивидуум! Ну то, что имеет представление о Джойсе и любит Пруста, — это еще куда ни шло: не всем же балдеть от романов о Тарзане! Но ведь он дословно процитировал мои любимые строки! После таких откровений поневоле в телепатию поверишь». И, почтительно раскланявшись, не находя слов, интеллектуал удалился к стойке бара, надеясь наедине с двойным виски разобраться в феномене человеческого общения, которое порой преподносит такие вот шарады.

Познания Папалексиева в области литературы вызвали восхищение всех тех, кто оказался невольным слушателем его мини-эссе о Прусте, Авдотья же была совершенно изумлена безграничными дарованиями своего поклонника и, устремив на него взгляд, полный обожания, залепетала:

— И почему ты до сих пор скрывал свой ум? С такой головой можно всего добиться… Я всегда знала, что ты особенный… Я восхищаюсь тобой, твоим умом! Считай, что ты меня покорил.

Осчастливленный таким признанием, Тиллим взволнованно произнес:

— Авдотья, любимая, я так долго ждал этого часа, этого мига. Шестьсот лет назад великий Петрарка посвятил своей возлюбленной Лауре сонет, который я, Тиллим Папалексиев, посвящаю тебе!

Он встал в позу поэта, читающего свои стихи, отвел в сторону протянутую руку и, набрав полную грудь воздуха, стал нараспев декламировать:

Благословен день, месяц, лето, час

И миг, когда мой взор те очи встретил!

Благословен тот край и дол тот светел,

Где пленником я стал прекрасных глаз!

Закончив читать первое четверостишие, Тиллим осекся: подвыпивший детина, проходя мимо него, потерял равновесие и, чтобы не упасть, схватил Тиллима за руку. Парень заплетающимся языком извинился и продолжил трудный путь к своему столику, зато к Папалексиеву в голову в это мгновенье заполз какой-то пьяный бред, а весь обширный филологический багаж оттуда, естественно, улетучился. Тиллим покраснел как рак и, успокоив Авдотью жестом, смысл которого был примерно таков: «Пустяки. Потерпи минутку — я мигом!» — бросился на поиски студента-гуманитария, рассчитывая обновить свои познания мировой классики и вспомнить оставшиеся строки сонета Петрарки.

XXVI

В тот же вечер в баре центра фирменной торговли «Глобус» появились два сомнительных типа. Один из них был худощавый брюнет с тонкими чертами лица. У него были холеные руки пианиста, причем на мизинце правой искрился, по всей видимости, настоящим бриллиантом массивный перстень. Зубы этого красавца, едва ли не сплошь золотые, казалось, появлялись из-под губ непроизвольно, словно бы заявляя об особой кастовой принадлежности их владельца. Сопровождал черноволосого красавца плечистый здоровяк с низким лбом, пудовыми кулаками и характерной короткой стрижкой, из тех, кого на языке эпохи первичного накопления капитала называют «качками». Оба посетителя были одеты в дорогие костюмы с коллекционными галстуками умопомрачительной расцветки. Вели они себя самым непринужденным образом, как это бывает свойственно завсегдатаям. Красавец брюнет, облокотившись на стойку, небрежно бросил бармену:

— Привет, Мишель! Дай-ка нам по коньячку.

Бармен расторопно поднес заказ на подносе, и обладатель золотых зубов, неторопливо пригубив из низкого бокала, поинтересовался:

— Кто завтра работает?

— Малыш, — отвечал бармен.

Поставив на стойку черный кейс с кодовым замком, брюнет вполголоса отдал указания:

— Положи деньги в сейф. Завтра придет человек от меня. Пусть Малыш передаст их ему.

Мишель быстро спрятал дипломат и, краем глаза следя за происходящим в зале, подставив ухо, ждал дальнейших распоряжений от хозяина.

— Выпьешь с нами? — спросил тот.

— Гуляете? Можно поздравить с хорошей работой? За солидное дело, конечно, выпью!

— Вчера с Костей такой куш сорвали… — самодовольно объявил брюнет и, улыбаясь, переглянулся с напарником.

— Да-а-а! Капитально заработали. Такого лоха кинули, — охотно подтвердил крепыш Костя.

— Вот где настоящие дела делаются! Это жизнь, это я понимаю… — протянул Мишель, сокрушаясь о своем уделе. — Везет же вам. А я тут с утра до вечера вкалываю, верчусь, света белого не вижу.

— Ну-ну! Не прибедняйся: только на одних чаевых реально поднимаешься.

— Да какие сейчас чаевые? — продолжал грустить Мишель. — Клиент пошел нищий, с него и взять-то нечего, а сам уж тем более не отстегнет. Вот я и думаю: может, в воры податься? Возьмете к себе? — И с заискивающей улыбочкой уверил: — А я бы смог бы…

Брюнет, проявив интеллект, прервал грезы Мишеля филологической выкладкой:

— «Смог бы» — сослагательное наклонение глагола, условное, а в нашем бизнесе условное наклонение недопустимо. Нет, брат Мишель, каждый должен быть на своем месте. Но если у тебя вдруг вырастут такие колотушки, как у Кости, — и он указал на кулаки своего компаньона, — и ты научишься так же быковать, я, может быть, возьму тебя в группу прикрытия…

Мишель ухмыльнулся, но брюнет, зная алчность работника стойки, тут же отрезал, смеясь:

— Шутка, брат! Видишь ли, для того чтобы стать таким, как мы, необходим многогранный талант.

— И я говорю! — подхватил Костя. — Именно талант, от Бога! Думаешь, просто кого-нибудь кинуть?

Чернявый красавчик самодовольно продолжал:

— Ни в одном институте тебя не научат совмещать чутье и тонкую актерскую игру, в считаные минуты распознавать психологию клиента и применять к нему коварный режиссерский замысел. Это или есть в человеке, или напрочь отсутствует. Искусственно не нарастишь ни на каком тренажере.

В это время молчаливый Костя, стараясь попасть в унисон с шефом, воодушевленно заговорил:

— Это точно. Алик тебе баки забивать не будет. С его актерским талантом, любовью к риску, с его головой плюс то, что я, если надо на крайняк, наеду по полной программе, — мы же ядерная сила… Вот попробуй средь бела дня при народе опустить мужика, у которого пресс бабок. Это ж высший класс, это надо уметь!

Разговор продолжил Алик:

— Попробуй разыграть спектакль перед клиентом, где в закамуфлированном виде выдашь второстепенное за главное, а главное известно лишь тебе одному и промелькнет лишь как что-то эпизодическое. Создать запутанную систему, о которой не догадается владелец наличности… Здесь, брат, и философия, и психология. Я бы сказал — точная наука.

— А что главное? — спросил озадаченный Мишель.

— Главное, сделать так, чтобы клиент был убежден, что он не только остался при своем, а еще и совершил выгодную сделку, нужно отвлечь его от суеты около его наличности. Создаешь вокруг этого простофили запутанную игру, в которой он участвует в качестве действующего лица, отвлекаешь разными деталями, которые должны естественно и органично вписываться в твой замысел. При этом следует помнить, что каждый клиент — личность со своим особым миром. Индивидуальный подход и тонкая режиссура обеспечат делу удачный финал, и ты выйдешь из игры победителем с чистыми руками, в которых окажутся денежки твоего клиента; кроме того, если ты мастер своего дела, то опущенный дядя еще будет обвинять других, а о тебе сохранит лишь самые светлые воспоминания. По большой дружбе скажу тебе сокровенное: клиент благодарен в любом случае, потому что плутовство — своего рода предостережение, а предостережение, брат, больших денег стоит.

Позевав и помолчав немного, отдыхая от собственной тирады, Алик решил подразнить Мишеля и лениво промолвил:

— Что-то скучно мне стало… Сыграть бы сейчас по-крупному… Правда, Константин?

Тот утвердительно кивнул головой, а брюнет-авантюрист продолжал, глядя в одну точку:

— Хочу так сыграть, чтобы обмануть всех и при этом самому не оказаться в дураках, но в том-то и дело, что человека с моим авантюрным складом ума, который просчитывает действие на ход вперед и всегда контролирует ситуацию, обмануть нереально, оттого и становится очень скучно… Мы с тобой, Константин, как Фауст и Мефистофель в одной великой трагедии… Впрочем, нет: я еще, может, и тяну на беса, но ты, брат, не Фауст…

Внезапно размышления изнывающего от тоски Алика были прерваны.

— Кажется, дозарекался, папа! — выпалил Константин. — Накликал! Вон лох вчерашний ползет, легок на помине. Долго жить будет, козел. Только вспомнили, а он уже тут.

— Неужели он? — поразился красавчик. — А он еще и богатым будет — я его не узнал.

Спокойно допив коньяк, Алик опустил голову и направился к выходу, за ним последовал простоватый напарник.

Папалексиев, искавший студента-филолога, приблизился к стойке бара и в очередной раз за эти дни увидел нечто совершенно неожиданное. Застыв на месте, он ошалело наблюдал, как через бар проследовали двое его вчерашних обидчиков-кидал и скрылись за дверью.

— Стойте! Вы никуда не уйдете, не скроетесь от правосудия! Я вас узнал! — завопил Тиллим.

В шуме увеселительного заведения его вопль остался гласом вопиющего в пустыне. Он кинулся было к бармену и потребовал вызвать милицию, но тот не отреагировал на зов о помощи и тут же куда-то исчез. Тогда Тиллим бросился в фойе догонять злоумышленников. Возле гардероба путь ему преградил двухметровый Костя, решивший, что в два счета успокоит недовольного лоха:

— Куманек, тебе чего? Не волнуйся так, это вредно. Капюшон надень, а то продует.

Но Папалексиев разорался, не обращая внимания на его реплику:

— Я знаю! Он злодей, и ты грабитель — его сообщник. Обманули честного человека! Деньги на фальшивые обменяли, бумажник с документами вытащили и думали, что я вас не найду? Теперь не уйдете, ворюги! Не упущу вас!

— Не понял? Ты о чем? — удивлялся Костя.

— Деньги мне фальшивые подсунули! Я думал, вы честные валютчики, а вы жулики!

— Но-но, ты полегче! Какие еще деньги? Говорю тебе, мужик, не выступай, успокойся! Ты нас перепутал с кем-то, понял?

Алик, до сих пор молчавший, надел очки в тонкой золотой оправе, повернулся к Папалексиеву, причем лицо его приняло удивленное выражение, и заговорил на некоем подобии итальянского языка:

— Бонжорно, сеньеро! Мио итальяно…

Костя, разыгрывая смущение, перебил его и опять обратился к Тиллиму:

— Знаешь, кто это? Это мой друг, очень известный в Италии комиссар полиции. Не позорь нашу страну перед иностранцами и делу не мешай: у нас тут операция по разоблачению мафии. Ты же умный мужик, я вижу! Кто-то тебя обидел? Разберемся потом, всех вычислим, мы и не такие дела расследовали. Давай свои координаты, если хочешь, возьми наши, но мы-то тебя и так найдем, поможем. Только не сейчас, брат. Операция идет, понимаешь?

Папалексиев закивал головой. Понимая, что его хотят обмануть, он все же основательно запутался в ситуации и пытался привести мысли в порядок. Костя же написал что-то на клочке бумаги, затем стал переговариваться с коллегой, скороговоркой произнося «итальянские» слова. При вручении бумажного обрывка с неразборчивой надписью Тиллим притронулся к богатырской руке кидалы, и все сомнения по поводу виновности этой подозрительной парочки в его вчерашнем ограблении моментально рассеялись. Однако, сохраняя бдительность, Тиллим решил узнать, о чем думает второй преступник. Он попытался подыграть жуликам и схватил за руку мнимого итальянца, словно желал пожать героическую десницу, покаравшую не одного нарушителя закона.

— О! Мио итальяно! Русо амиго! — завопил Алик, изображая восторг.

В то же мгновение Папалексиев почувствовал, что вторую руку брюнет уже запустил к нему в карман и нашаривает там портмоне. Тиллиму стало понятно, что ничего более оригинального в замыслах бандитов нет: еще раз поживиться чем Бог послал и улизнуть, и тогда он гневно возопил:

— Бросьте спектакль разыгрывать! Я знаю, кто ты такой! Перестань рыться в моих карманах, бандит!

Когда Алик обнаружил пустоту там, откуда надеялся выудить что-нибудь существенное, ему стало неинтересно, и он тотчас обратился к буянившему клиенту:

— Сколько в тебе веса, парень?

— При чем тут мой вес? Ты мне голову не морочь! — не сдавался Папалексиев, но Алик властно повторил:

— Я спрашиваю: сколько в тебе веса?

— Килограммов семьдесят… — удивленно ответил Папалексиев.

— У меня золота больше, чем в тебе веса. Ты понял? Мы тебя не кидали, понял? — угрожающе произнес красавчик, показав золотой оскал. Сделав паузу, он мрачно посмотрел в глаза Тиллима: — Для меня главное — не деньги, а отношения между людьми. Я столько денег за свой век потратил, сколько тебе и присниться не может. Так что глохни, профура! Зайди в будку!

От таких обидных слов и образных выражений, смысл которых, впрочем, Тиллиму до конца не был понятен, он вскипел и снова закричал:

— Милиция! Люди добрые, господа хорошие, вызовите милицию! Помогите мне задержать опасных преступников!

Появившийся на крик вышибала с озабоченным видом стал успокаивать кричавшего и одновременно оттеснять его в сторону. Папалексиев сопротивлялся, вопя:

— А-а-а! Вы, наоборот, мешаете? Все вы тут заодно, негодяи! Вы же подставной, думаете, я не понимаю?

Наконец утомившийся Алик процедил сквозь зубы:

— Шваркнуть его, чтобы помнил!

Костя взял Папалексиева за шиворот, отвел его в сторону и с явным наслаждением, указывающим на его любовь к нелегкому ремеслу кулачного бойца, нанес строптивому Тиллиму несколько тяжелых ударов, отчего тот упал на пол и пролежал без чувств ровно столько, сколько времени требовалось кидалам для того, чтобы бесследно исчезнуть с места происшествия. Поднявшись на ноги, он огляделся и, не обнаружив своих обидчиков, с шишкой на лбу и оторванным капюшоном направился в зал, где в это время Каталова сбирала лавры, подносимые поклонницами и поклонниками для венка герою дня — несравненному Тиллиму Папалексиеву. Герой занял свободное место рядом с Авдотьей и усталыми, но зато светившимися любовью глазами взирал на нее. Заметив появление своего кавалера и еще не разглядев перемен в его внешнем виде, Авдотья предложила ему, весело смеясь:

— А вот и ты! Куда же ты запропастился? Все жаждут тебя видеть и слышать, к тому же ты не забыл, что за тобой недочитанный сонет, посвященный мне?

Тиллим нервно теребил в руках салфетку и, превозмогая боль, отзывавшуюся в затылке, напрягал свои измученные мозги, чтобы вспомнить, какое такое стихотворение он читал Авдотье перед тем, как уйти к стойке бара. Вторично поговорить со знатоком литературы с филфака ему так и не удалось, поэтому все его умственные потуги оказались впустую — ничего не вспоминалось. Наконец Тиллим поднял голову и выдал следующее:

Коза идет поперек борозды,

Ей ни о чем, и мне все равно.

Сам он был смущен вырвавшейся нелепицей, Каталова же громко рассмеялась:

— Это шутка такая, да? А при чем тут коза? Объясни, Тиллим, я не понимаю.

В ответ вызывающе и с несвойственной Тиллимову голосу хрипотой из его рта вырвалось:

— Шкеру заткни! Чтобы я тебя больше не слышал, коза!

Обращение было явно направлено к Каталовой. От непривычного лексикона у блистательно-светской Авдотьи округлились глаза и лицо вытянулось. Тиллим же чувствовал, что от стыда и обрушившегося на его мозги забористого бандитского жаргона у него поднимается температура. Потея от напряжения, он напомнил себе, что Тиллим Папалексиев пока еще человек независимый, имеющий свою собственную память и чувства, и попытался извиниться перед дамой. Он хотел предупредить Авдотью, чтобы та уходила, пока сидящий в нем уголовник чего-нибудь не натворил, но вышло все совсем наоборот. След от бандитского удара прочно отпечатался в его мозгу, и теперь боли в голове вызывали у Тиллима проявления криминального образа мыслей, загоняя остаток филологического багажа в отдаленные закоулки сознания. На исказившемся злобой лице его засверкали холодным льдом глаза влюбленного Тиллима, и он прохрипел:

— Чего ты тут морду тяпкой сделала? А ну канай отсюда, чучело!

Затем разбушевавшийся Тиллим-маргинал выплеснул в лицо Авдотьи бокал шампанского и с выдвинутой вперед челюстью произнес тираду, прозвучавшую как какой-то лингвистический ребус:

— Чо ты шныки вылупила? Сейчас твои чи-чи на телевизор разорву!

Тут к Тиллиму подошел почтенный литератор, отделившийся от группы творческой интеллигенции, без которой не обходится ни одна крупная презентация. Заикаясь от возмущения, он обратился к хулигану:

— П-па-азвольте, вы что это себе п-пазволяете? Что все это значит? К-как вы обращаетесь с женщиной, как вы в-в-а-абще ведете себя в приличном обществе? Сейчас оставьте даму в п-пакое! Вы забылись, м-молодой человек, вы отвечаете за свои поступки?

Тиллим схватил писателя за плечи, надеясь, что наконец-то мозг очистится от заполонившей его грязи и ей на смену придет пристойная книжная мудрость, но шишка заболела еще сильнее, и язык Тиллима стал развивать прежнюю тему:

— Что-о? Уткнись, овца! Отвечают в другом месте, и тебе слова не давали.

— Но ведь так нельзя! — завопил литератор, решивший, что сейчас подвергнется физическому насилию. И он не ошибся: тарелка с салатом в один миг оказалась на голове у интеллигента.

Возмущению публики не было предела, слышались вопли негодования, кое-кто уже улепетывал из здания. Особенно активно возмущалась та часть присутствовавших, у которой Папалексиев вызывал антипатию с самого начала его скандального выступления на презентации:

— Да он же напился! Этого нельзя терпеть! Угомоните же его кто-нибудь! Вызовите милицию, в конце концов! Нахал! Думает, сорвал аплодисменты, так ему теперь все можно!

Однако Тиллим, не обращая внимания ни на какие призывы к порядку, продолжал разбираться с Авдотьей:

— Ну что, коза, развел я тебя на базар? За лоха меня принимала? Бабки с меня захотела снять? Я-то тебя обломаю. — И замахнулся на нее.

Она отскочила в сторону, взывая о помощи, но Папалексиев не унимался:

— Стоять! Я сказал стоять, шкура дешевая!

В адрес дамы сердца посыпались заборные эпитеты, и со слезами на глазах она выскочила из бара. Папалексиев, будто вспомнив что-то забавное, внезапно расхохотался. Залпом выпил рюмку водки, не закусив, сел на стул в центре зала и принялся размышлять вслух, на публику:

— Главное в женщине, когда она вовремя уходит. Что, не нравится? Червив? Да вы все здесь не по понятиям живете!

Тут какой-то смельчак охранник, которому откровения Тиллима пришлись не по вкусу, обратился к нему:

— Эй ты, пацан! Пойдем выйдем!

Разошедшийся Папалексиев сорвался с места и уверенным, быстрым шагом направился к выходу из зала, увлекая за собой охранника:

— Пошли! Меня пацаном называть! Я с тобой сидел, что ли? Ты, оттопырыш! Да ты в курсе, кто я такой? Я тя щас расписарю, сявку!

Молодой охранник понял, что погорячился, но, покраснев, все же произнес:

— Тише. В приличном заведении себя так не ведут.

— Это приличное заведение?! — шпарил Тиллим, прогоняя напуганного парня через вестибюль. — Это фуфло! Понял, фраерок? В приличном заведении барыги со шмарами за одним столом с такими уважаемыми людьми, как я, не куражатся!

Уже на улице на помощь растерявшемуся сослуживцу пришли несколько опытных охранников. Бушевавшего Тиллима попытались вежливо препроводить подальше от заведения, но справиться с ним оказалось непросто.

— Руки! — с презрением бросил он. — Вы чьи будете? А?

В это же время в соседнем телефонном автомате оскорбленный до глубины души литератор торопливо вещал в трубку: «В центре фирменной торговли „Глобус“ творится сущее безобразие. Здесь, по-моему, съезд воров в законе. Мне кажется, делят сферу влияния. Почтенные люди оказались заложниками бандитов и уже подвергаются насилию. Да-да! Я же говорю: среди мирных граждан уже есть жертвы».

XXVII

Охранники упрямо наседали на Папалексиева, оттесняя его от входа в «Глобус». Тиллим встал на тротуаре, широко расставив ноги, и, угрожающе нахмурив брови, произнес:

— Ну что, отцы? Вижу, придется разбираться на другом уровне. Значит, лбами будем стукаться?!

Отцы молчали.

— Кто главный? — спросил он с видом большого авторитета на бандитской разборке.

Сбегали за главным. Могущественный друг Попадаловой онемел от удивления, узнав в крутом посетителе «беспонтового Папалексиева».

— Ну кто, кто тут у вас бугор? — куражился Папалексиев.

— Это у вас на зоне бугры, а у нас свой шеф, — недовольно пробурчал охранник посолиднее.

— Я директор этого комплекса. Что вам угодно? — выступил осмелевший Показуев, пользуясь прикрытием надежного телохранителя.

— А ты сдуйся, — бросил Тиллим верзиле-охраннику. — Я с ним разговариваю. — И, ткнув пальцем в Показуева, заявил: — Ты, что ли, главный? Откуда такой? Я тебя не знаю, ты для меня не авторитет!

— За все, что вы здесь натворили, ответите перед законом! — сказал Показуев срывающимся голосом.

— Перед кем отвечу? — изумился Папалексиев. — Да я в законе, понял? И ты для меня никто! И вид у тебя дешевый, и сам ты дешевка. Ша! Терки с тобой тереть не о чем.

Кругом воцарилась тишина, но вскоре она была нарушена четким командным голосом:

— Всем оставаться на своих местах!

Теперь все увидели, что площадь наполняется людьми в камуфляже и в масках. Поначалу Папалексиев с любопытством наблюдал за перемещением крепких ребят в униформе, и это действо его даже развлекало, но внезапно чьи-то неласковые руки стали обыскивать Тиллима, прижав к стене, из-за этого прикосновения у него перемешались все мысли, его сознание охватили проблемы, распространенные на территории с военным режимом.

— В карманах что?! Газовое, огнестрельное, холодное оружие есть?! — все тот же голос прогремел над самым ухом Папалексиева.

— Этот пустой, давай следующего, — сказал кому-то из своих омоновец, завершив обыск.

У Тиллима опять заныла шишка на лбу, и неожиданно для себя он выпалил:

— Хотите принять меня? Послушай, ментура, у тебя кто-нибудь отнимает твой хлеб? Да за меня со всех вас шкуру сдерут вместе с погонами!

Среди роя чужих бредовых мыслей пронеслась и своя, вполне резонная: «Господи, о чем это я?»

— О-о-о! У нас блатной! — заметил омоновец.

Внезапно Тиллим почувствовал, что ему выворачивают руку, в глазах у него помутилось, и, как обычно, захотелось крикнуть: «Коварство!» — но на этот раз резкая боль в руке перебила боль от шишек.

— Братки, вы наши или не наши? — вырвалось у Тиллима.

В ответ его сбили с ног, сильно ударив о землю, со словами:

— Лежи и не дергайся!

Такого поворота событий Папалексиев даже со своим воспаленным воображением предугадать не мог. Боли он уже не чувствовал никакой, потому что страх ее перебил. Лежа на асфальте лицом вниз среди множества таких же, как он, бедолаг, распластанных по всей площади, Тиллим потерял счет времени. В голове его был полный бардак. «Интересно, сколько нужно человеческих тел, чтобы замостить ими всю эту площадь? — фантазировал он. — А что, если людей в два слоя положить? Уйма народу понадобится». Поток сознания Тиллима тек в неизведанное, удаляясь от реальной действительности и насущных проблем сегодняшнего дня. Его вдруг заинтересовало доисторическое прошлое занимаемого им места. Тиллим вообразил себе, что когда-то здесь пасся одинокий мамонт, но наткнулся на первобытных охотников, а эти дикие папалексиевские предки, всегда голодные и жаждавшие крови, тут же его порешили. «Они, конечно же, сняли с него шкуру, обглодали до косточек, а бивни… Интересно, на что можно было выменять бивни мамонта? В общем, порешили беззащитное животное, а что, если и меня того… Нет, не должны. Тогда демократии не было, а теперь вон и Конституция, и Красная книга есть, и прокуратура на страже прав человека. Вот если бы тех охотников кто-нибудь наказывал, то мамонты бы сохранились и люди могли бы их приручить!»

Тиллим почувствовал, что что-то мешает ему думать. Лежа одной щекой на асфальте и не шевелясь, он разглядывал его поверхность и обнаружил вокруг множество мелких остреньких камушков. «Откуда только они берутся, кругом ведь один ровный асфальт. С неба, что ли, падают? Где-то я слышал, что бывает каменный дождь, когда вулканы извергаются, но здесь ведь нет никаких вулканов… Да-а-а, если бы я лежал на гладком асфальте, было бы удобней». Тут Тиллима осенило, что мыслительный процесс затруднен как раз из-за неудобств, причиняемых его бедной голове этими острыми камнями, принесенными откуда-нибудь легкомысленным ветром: «Они же впились мне в висок. Да, город наш засоряется природой, оттого и на асфальте лежать неудобно. Знал бы я об этом раньше, ни за что бы здесь не валялся. Надо выяснить, почему я тут лежу…»

Когда все стихло и казалось, что людей в масках поблизости уже нет, Папалексиев попытался поднять голову. Увидев в двух шагах от себя людей в штатском, дружелюбно разговаривавших с омоновцем, он попытался было спросить их, что происходит, но те, предупредив его, прорычали: «Лежи!» Тиллим сделал вывод, что раз штатские на короткой ноге с милиционерами, значит, «наши». Это его несколько успокоило, и тогда он задумался о своем будущем. Ему было интересно дальнейшее развитие событий. Рядом раздался возмущенный крик Показуева:

— Собственно, что происходит? Произвол какой-то. Разве введено чрезвычайное положение, чтобы прохожих обыскивать? Да по какому праву?! Я директор этого заведения, а все документы в моем заведении, я требую…

— Разберемся, ноги шире, руки на стену! Стоять так! — резко оборвал чей-то командный голос.

Папалексиев опять почувствовал душевный дискомфорт, в то же время ощутил острый приступ любви к свободе, и ему нестерпимо захотелось домой. «Если на этот раз все устроится нормально, ни с какими сумасшедшими бабками и их внучками больше связываться не буду, а может, вообще уйду из мирской жизни в монастырь», — загадал Папалексиев. По причине сильного сотрясения при ударе оземь или просто из-за стрессовой ситуации в голове Тиллима установился порядок, мысли его обрели стройность. У него одна за другой стали рождаться идеи спасения: «Попробовать притвориться мертвым? Что они тогда будут делать? Если станут бить, буду кричать, а если буду кричать, поймут, что я еще живой. Значит, это не подходит… Физически с ними не справиться — они вооружены. Жаль. А ведь был бы каким-нибудь мастером боевых искусств, я бы тут же их раскидал и освободился. — И он на мгновение представил, как крушит этих мордоворотов в масках, кладет их штабелями. — Но что же придумать, как освободиться? А если испугать их припадком паранойи, глаза закатить, задергаться, пену изо рта пустить? Нет, не выйдет: все равно будут бить, они такие… А может, им добро сделать?»

Неизвестно, сколько бы еще Тиллим пролежал так, в печальных раздумьях, если бы мощная рука не подняла его за шиворот и он не услышал грубый приказ:

— Руки на стену! Ноги шире! Выше руки!

При этом на Тиллима обрушился очередной удар. Оглянувшись, он увидел глаза, смотревшие на него через маску. «Добрые глаза, — подумал Тиллим, — но бьет жестоко». Расставив задержанных в самых замысловатых позах, драчун в маске с особым рвением, следуя основному своему предназначению наводить порядок любыми методами всегда и везде, отконвоировал Тиллима к месту сбора всех задержанных. Здесь мордоворот подвел многострадального Папалексиева к лестничному подъему перед входом в «Глобус» и поставил в садистски неудобную позицию. Одна нога истязуемого опиралась на нижнюю ступеньку, другая была утверждена на предпоследней, при этом взгляд его упирался в серую, безупречно отштукатуренную поверхность стены, еще не отмеченную надписями из хрестоматии дворового фольклора. Кроме того, что Тиллиму было неудобно и скучно стоять, над его ухом не смолкал наглый баритон:

— Шире ноги, я сказал! На стену, на стену руки!

Упиваясь собственной значимостью, верзила подошел к нему, потребовал документы и стал повторно обыскивать Тиллима, который беспомощно оправдывался:

— Вы знаете, я стал вчера жертвой карманника. У меня вытащили бумажник, а в нем деньги и документы.

— Молчать! — рявкнул омоновец, державший в руках два дорогих кожаных портмоне, которые он только что извлек из Тиллимовых карманов. — Бумажники твои?

— Нет, что вы! Я их в первый раз вижу. Нет, не мои! — замахал руками Папалексиев.

В одном из портмоне оказался паспорт. Омоновец раскрыл его, и Тиллим, взглянув на фотографию, с ужасом узнал брюнета-кидалу. «А второй бумажник наверняка его сообщника!» — сообразил он, втягивая голову в плечи. Тиллиму было ясно, что вместе с головной болью он унаследовал не только цветистый лексикон кидал, но и их умение виртуозно чистить карманы. «Теперь все! Я настоящий вор, и меня посадят», — дрожа от страха, заключил Тиллим. Милиционер, обрадованный поимкой очередного преступника, удовлетворенно хмыкнул и произнес:

— Понятно — эти вещи не твои. Теперь ясно, чем ты промышляешь, хотя ты, конечно, скажешь, что кто-то тебе подкинул два бумажника, набитых деньгами, в качестве компенсации за твой. В общем, плохо твое дело, парень.

Обратившись к напарнику, милиционер сказал:

— Этой птичке от тюрьмы не отвертеться. Клади все обратно в карман, зови следователя с понятыми.

— А ты стой, не дергайся! — добавил напарник, исполняя приказание.

«Что же произошло? — недоумевал Папалексиев. — Стать почти знаменитым, так подняться и загреметь за решетку!» Страшное слово «тюрьма», равнодушно произнесенное омоновцем, словно что-то обрубило в сознании Тиллима, в один миг переведя прожитую жизнь в категорию безвозвратно потерянного прошлого. Он закусил губу до крови: «Значит, это не сон!» Ничего не соображая, Тиллим сорвался с места и побежал, инстинктивно пригибаясь, словно бы над головой у него свистели пули, но далеко убежать не удалось: верзила догнал его, нанес несколько тяжелых ударов и, прижав к стене, надел наручники. Внезапно осмелев, Папалексиев отпрянул от серой стены и преспокойно уселся на ступеньку на глазах у опешившего от такой наглости бойца отряда милиции особого назначения. Обращаясь к маске, Тиллим промолвил примиряющим тоном:

— Захар! Разве так встречаются старые друзья после долгой разлуки? Насколько я помню, у нас не было традиции бить морду при встрече. Или крутой стал? Признавать не хочешь? Разглавнелся тут! Это, брат, не по-нашему!

Неожиданное опознание озадачило бойца, он подхватил незнакомого знакомца за шиворот и, приподняв его над землей, пристально вгляделся в наглую физиономию, пытаясь вспомнить, откуда этот блатарь мог узнать замаскированного сотрудника ОМОНа. Он подозревал в задержанном некоего заговорщика и диверсанта, что вызвало у него благородную ярость. Однако тот продолжал глаголать:

— Ты вот что, Захар, руки-то не больно распускай, а то ведь я тоже огорчить могу! Разошелся здесь. Так сгоряча можно и своих зацепить. Разве нас с тобой учили своим руки заламывать?

От подобной дерзости Захар и вовсе потерял способность к решительным действиям и стоял как вкопанный, не зная, что делать со своей добычей.

— Да это же я, Никита Иванов! Теперь узнаешь, шурави? — вещал Тиллим, блистая открытой улыбкой.

Жесткое соприкосновение с омоновцем лишило его собственной памяти, взамен же дало память о годах, пережитых Захаром, от армейских потех лихой юности, десантной учебки и горячих боевых будней до сегодняшнего дня. Подобно опытному психологу, Папалексиев открыл для себя тончайшую структуру суровой души афганского ветерана Захара. Лишь затронув ее, можно было проложить путь к огрубевшему в боях и потасовках сердцу опытного воина, честно служившего Родине среди афганских долин и горных перевалов, где он потерял своего лучшего друга, армейского братка Никиту. Это потом уже Захар поступил бойцом в омоновскую группу захвата, а сегодня вот, пожалуй, впервые в жизни, полной стольких невзгод и утрат, идеальный герой-стоик, солдат Фортуны, по-настоящему растерялся, увидев перед собой человека, назвавшегося именем убитого друга.

— Какой Никита? — обескураженно переспросил он.

— Да я, я, Иванов Никита! — И Тиллим изрек любимое выражение погибшего десантника: — Спокойно, молодой человек! Поаккуратней, поаккуратней! Не надо так ручонками-то размахивать. Ну? Вспомнил?

— Ты знаешь Никиту Иванова? — пытался постичь происходящее омоновец.

— Ну даешь, Захар! Видно, богатым буду! Это я Никита, я!

— Так. Погоди. — Сбитый с толку Захар все никак не мог понять, кто же перед ним стоит. — Какой Никита?

— Да ты, брат, по второму кругу пошел… Да-а-а. Ну что, не верится? Не похож я на Никиту? — продолжал Папалексиев, честным, открытым взглядом глядя в глаза омоновцу, блестевшие недоверчивым огнем на фоне черной маски. Задержанные, не изменяя позы, стали с любопытством коситься на странную пару.

— Ты не Никита! — убежденно заключил Захар и приготовился уже наказать наглеца за столь жестокую и бестактную шутку, но Тиллим гнул свою линию:

— Очнись, брат! Мы же вместе под пули ходили, «кирзуху» с тобой из одного котелка хавали! Вспомни!

— Этого не может быть! Это нехорошо, зачем же так… Я не позволю так по святому! Мы с ним как братья были, пойми ты… Он грузом «двести» на дембель ушел… Из Афгана… А ты кто такой? Где ты был, когда мы с ним… Самозванец! Такими вещами не шутят! Откуда про Никиту знаешь? Говори, душу выну! — захлебываясь от ярости, ревел Захар и медленно надвигался на Тиллима.

— Из меня, братуха, духи душу не вынули, так что, если ты теперь вынешь, глупо будет, правда? А ведь я тогда без вести пропал, до груза «двести», брат, не дошло, как видишь, — самозабвенно играл Тиллим.

— Не гони! Никита был здоровый и высокий — под два метра, а ты? Шибздик полуторадюймовый! — с разоблачающим видом выпалил Захар.

— Что ты меня живого хоронишь? — возмутился Папалексиев. — Все тебе объяснять надо, недоверчивый стал! Раньше-то, когда старшина байки травил, кто его с открытым ртом слушал? То-то, брат! Был я здоровый, а теперь… Был герой, воин-интернационалист, а кто я теперь? Маленький человек, безработный — не нужен стал Родине. Да что говорить, от теперешней жизни еще меньше можно стать… Вот ты в ОМОН подался, ты знаешь, кому служишь? А я не желаю служить неизвестно кому! Мы ведь Союзу присягу давали, вспомни! Маленький я сейчас, верно, но, когда надо будет, вырасту. Увидишь еще прежнего Никиту!

— Слезу из меня выжать хочешь? Да Никита был такой… Сразу пять кирпичей мог сломать! Да у него… — продолжал разоблачение упрямый омоновец.

— Уж я-то помню, как мы с тобой их ломали, мне об этом рассказывать не надо. Если их сварить хорошенько, а потом просушить, можно и десяток сломать. Нашел ведь кому лапшу на уши вешать! Слушай, а ты не забыл, как нас с тобой деды к духовским позициям с ведром за гильзами посылали? Ведь ползали же тогда, а пули по песку чирк-чирк, ну как воробьи. А Сашку Ильченко помнишь из третьего взвода, который в плен раненый попал, а потом убежал да еще барана с собой прихватил? Такого вкусного плова я потом не ел никогда!

— И я! — неожиданно для себя признался Захар, но тут же с недоверием переспросил: — Стоп! Если ты Никита, скажи, в какой провинции мы воевали?

— Под Кандагаром, а потом нас перебросили в Баграм, — без запинки отрапортовал Тиллим и добавил: — Теперь веришь?

Этого было уже вполне достаточно, чтобы задеть Захара за живое и окончательно убедить в том, что он говорит со своим афганским братком, самым отчаянным парнем в их разведроте, вернувшимся с того света. В порыве дружеских чувств, ошалевший теперь уже от радости, он сорвал маску, и Тиллим увидел разрумянившееся от волнения лицо, слезы в глазах здоровенного детины, прошедшего огонь и воду. Захар кинулся к тому, кого еще несколько минут назад считал своим врагом, обхватил ручищами и, задыхаясь от избытка рвущихся наружу чувств, запричитал:

— Никита, Никитушка, живой, черт! Я же тебя по всем провинциям искал, ты бы хоть весточку какую за эти годы… Братишка, живой! Ты прости, не узнал… Что же с тобой сталось-то? Колючий какой, небритый…

Вжившийся в роль Тиллим уже не мог остановиться и продолжал предаваться «воспоминаниям»:

— А помнишь узбека, ну, который в Кандагаре сразу после учебки вместо команды «боевая тревога» стал орать «беда»? А когда прыгали с «Ила», помнишь, инструктор нам говорил, что за один такой прыжок янки получают пятьсот баксов, и ты перед выбросом сморозил: мол, дайте мне такие деньги, я и без парашюта сейчас сигану?

Он «вспоминал» смешные подробности армейского быта, лишний раз подтверждая житейскую мудрость, гласящую, что память сохраняет только хорошее. Двое взрослых мужчин хохотали, усиливая любопытство окружающих, с недоумением наблюдавших за их действиями, начисто лишенными какой-либо логики. Со стороны картина эта выглядела полнейшим абсурдом: сначала боец в маске обошелся со своей жертвой жестоко, а потом, после каких-то таинственных атакующих изречений задержанного, содрал с себя маску и со слезами на глазах стал душить его в объятьях. Слезы жертвы вполне можно было бы понять, но слезы нападающего… Зато Папалексиев теперь уже не сомневался, что Захар не сделает ему зла и задерживать не станет, однако у него был еще один козырь, который он не преминул использовать.

— Слушай, а как Наталья? — осторожно спросил мнимый Никита. У настоящего Никиты Иванова в Ленинграде была невеста, которую Захар тоже знал и безнадежно любил.

— Где же ты был-то столько времени? — мучительно вздохнув, после короткого молчания выдавил из себя помрачневший омоновец. — Она тебя долго ждала, а теперь, понимаешь… Сын у нас. Никитой назвали…

— Все нормально, брат. Жизнь! У тебя же семья, пацан, это же счастье, а ты плачешь. Все нормально! — успокаивал Тиллим расчувствовавшегося Захара.

— Да хватит обо мне, ты-то как? — спохватился тот, снимая с друга наручники. — Правда, что ли, без работы? Да я сегодня же…

— Не надо, Захар. Я же сказал: придет время и ты меня прежнего еще увидишь! Я сам тебя разыщу. А теперь все, идти мне пора. Счастья тебе, братуха! — И Тиллим быстрым шагом направился в сторону от несчастливого места. Пройдя несколько шагов, он вернулся и отдал Захару бумажники:

— Проверь этого, по паспорту. Пошарьте у него в квартире, может, найдете чего.

Омоновец машинально спрятал портмоне в карман и долго смотрел вослед боевому другу, не зная, что теперь действительно видит его в последний раз.

XXVIII

Еле держась на ногах от усталости, Тиллим Папалексиев поймал такси и, удобно устроившись на заднем сиденье, предался раздумьям. «А все-таки здорово быть десантником! — представляя насыщенную походами и героическими эпизодами жизнь, мыслил Папалексиев. Ему было жаль себя за то, что он не принадлежит к числу доблестных ребят в тельниках и голубых беретах. — Будь у меня еще одна жизнь, обязательно пошел бы служить десантником. Пал бы смертью храбрых, как Никита. Классный, наверное, парень был! Пал бы я на поле боя и стал бы настоящим героем, без всяких бабкиных выкрутасов и шарлатанства. А ведь не будь Авдотьиной бабки, не узнал бы я ни об афганских братках, которые горой друг за друга, ни о Захаре! Жаль, обманул парня…»

Внезапно раздумья Папалексиева прервал грубый голос шофера:

— Вылезай, приехали!

За стеклом «Волги» Тиллим увидел какой-то унылый пустырь:

— Вы куда меня завезли? Где мой дом?

В ответ плечистый таксист бесцеремонно вытолкал сбитого с толку пассажира из машины. Тиллим и опомниться не успел, а серой «Волги» как не бывало! Он огляделся по сторонам: зрелище, открывшееся взору, было поистине страшно. Среди растрескавшейся черной пустыни без конца и края одиноко стояла обугленная цитадель Петропавловской крепости, похожая на руины древности, пережившие нашествие не одной дикой орды. Наклоненный шпиль собора, лишенный Ангела, заржавленной иглой впивался в небо, столь же черное, как и земля. Горизонт в этой апокалиптической картине вообще отсутствовал, и от этого невозможно было определить, где кончается земная пустыня и начинается небесный свод. Только над крепостью каким-то лихорадочным пламенем горело солнце, стоявшее в зените. Но это было странное солнце — одинокий фонарь, освещающий картину всемирной катастрофы. Излучаемый им свет вырывал из мрака контуры крепости, и только шпиль собора, несмотря на свой жалкий, запущенный вид, сам светился, распространяя вокруг себя золотистую ауру, и было непонятно, почему среди глобального краха теплится еще этот узенький просвет надежды. Тут до слуха Папалексиева донесся мерный цокот копыт. Сначала он возник где-то далеко, на периферии сознания, едва уловимой ритмической дробью, потом стал усиливаться, расти и в какой-то момент превратился в грохочущую поступь зловещей силы, готовой уничтожить все на своем пути. Наконец громоподобный стук копыт приблизился вплотную к Тиллиму. В ужасе он оглянулся и увидел за спиной оскаленные морды мчащихся кобылиц, их огромные ноздри, дышащие ему в лицо горячим паром. Смертельный ужас охватил Тиллима, в единый миг вся жизнь промелькнула перед его глазами, от разговора с бессердечным таксистом до первого крика, которым он когда-то известил мир о своем рождении. Душа его, казалось, вот-вот покинет тело, но разве может человек до конца постичь промысл Высших сил? Внезапно Тиллим сообразил, что уже стоит на гигантской колеснице, подобной той, которая венчает арку Главного штаба, и держит в руках тяжелые вожжи, а роскошные кобылицы с неистовым ржанием бьют копытами землю, потряхивая гривами. Тут же он был оглушен грозными звуками женского голоса:

— Ты добьешься всего, о чем мечтаешь!

Прежде чем бешеные лошади сорвались с места, Тиллим успел обозреть окружающее пространство с высоты колесницы. Отсюда открывалась картина еще более ужасающая: величественной панорамы невских берегов не было, не было и самой Невы, в беспредельные дали простиралась выжженная земля без каких-либо признаков жизни. Адмиралтейства, Исаакия, Стрелки с античным храмом Биржи в обрамлении Ростральных маяков — всего этого словно никогда не существовало, и даже там, где глаз петербуржца привык видеть двухсотлетнюю резиденцию Русских Императоров, лежала все та же растрескавшаяся пустыня, обжигаемая безжалостным ветром, несущим пепел и зловоние. Тиллим не читал Апокалипсис Иоанна Богослова, не был знаком с Дантовым «Адом», о существовании мрачных полотен Босха даже не подозревал, но в голове его родилось страшное убеждение: «Это конец света. Земля превратилась в ад, а всему виной я, „героический Тиллим Папалексиев“!»

Лошади опять понесли. Поднимая клубы пыли, колесница летела не разбирая дороги вокруг обрушившихся крепостных стен по маршруту ежедневных Тиллимовых пробежек, только в обратном направлении. «Ты добьешься всего, о чем мечтаешь!» — стучало в мозгу у Папалексиева. Взгляд его упал вниз, на дорогу, попираемую копытами взмыленных кобылиц: впереди, на самом пути мчащейся колесницы, точно попадая в колею, показались два ряда странных шарообразных препятствий, с расстояния напоминающих бородавки на человеческом теле, разросшиеся до размера небольшой тыквы. Они должны были вот-вот попасть под колеса, и у Тиллима мелькнула мысль: «Надо бы их объехать!» Он попытался натянуть вожжи и свернуть в сторону от опасной колеи, но в этот миг услышал жалобный детский голос:

— Дядь, а дядь! Оставьте половинку гамбургера — я очень голоден!

Пораженный Тиллим, не зная, что и думать, присмотрелся к дороге, и сердце его ушло в пятки: возвышаясь над землей ровными рядами на небольшом расстоянии друг от друга, на Папалексиева глазели его собственные головы с одинаковым выражением лиц, причем детский голос, несомненно, принадлежал первой, располагавшейся ближе всех к смертоносной колеснице, остановить которую Тиллим не мог, как ни бился. «Господи!» — только и успел подумать он, а в ушах уже стоял омерзительный хруст черепа, лопнувшего под колесом, похожий на треск раздавленной тыквы. Кровавые брызги попали прямо в лицо Тиллиму, и он чуть было не выпустил вожжи. Следующая голова незамедлительно отреагировала на эту ужасающую подробность убийства:

— Умный любит ясное, а дурак красное! — И ее тут же постигла участь первой.

В этом кромешном аду Папалексиев уже ничего не соображал: он в ужасе давил свою голову, вернее, головы, и в то же время голова его наблюдала за этой изощренной казнью!

— Куй железо, пока горячо! — отчаянно заявила очередная буйная головушка перед тем, как навсегда умолкнуть под колесом.

— Моисей Соломонович говорил мне, что… — не успела поделиться важной информацией другая.

— Как есть хочется, а Марья там пельмешки готовит… — мечтала вслух еще одна голова, обладателю которой не суждено уже было отведать Марьиных пельмешек.

— А вам нравится Джойс? — вопрошала очень умная голова, не утратившая профессионального любопытства даже в столь прискорбный миг.

— А мы, между прочим, с почтенным батюшкой вашим, Василием Ивановичем, коллеги, — укоряла своего убийцу голова не менее интеллигентная.

— Дорогой мой, да я тебя к себе в Эмираты заберу, хочешь? — заискивала по-арабски заморская голова, надеясь избежать участи своих предшественниц.

Торчащие из-под земли хрупкие вместилища человеческого разума лепетали на разных языках — по-французски, немецки, даже по-японски. Каждая голова прощалась с жизнью по-своему: одна с истинно христианским смирением, другая юродствовала, третья взывала о пощаде. Какая-то отпетая башка разразилась угрозой в адрес возницы:

— Сейчас твои чи-чи на телевизор разорву!

Садистская гонка за собственными головами, в ход которой Тиллим даже не мог вмешаться, была невыносима. Он зажмурился, но слух его продолжали терзать неуместные реплики обезумевших черепных коробок, а в мозгу с новой силой пульсировало издевательское: «Ты добьешься всего, о чем мечтаешь!» Сколько Тиллим терпел эту пытку, неизвестно, но когда открыл глаза, то пожалел, что не ослеп от увиденного до сих пор. Он оказался закопанным по шею в раскаленную землю, но самым страшным был даже не адский жар, охвативший все тело, не то, что было невозможно пошевелить ни единым членом, а нависшие над ним кованые лошадиные копыта и колесо исполинской колесницы, испачканное кровью и человеческим мозгом и прокладывающее колею смерти всего в каких-нибудь трех метрах прямо напротив его головы.

— Знай же: я ем много мяса, я и тебя съем! — раздался громовой бас откуда-то с высоты.

Тиллим безысходно поднял глаза, увидел, что смертоносной колесницей управляет его двойник, и весь жалкий остаток папалексиевских сил вылился в отчаянный вопль:

— Беда-а-а-а! Беда-а-а-а! Авдотья, не надо!

— Очнись, парень! Приехали! — приговаривал плечистый таксист, тормоша Папалексиева, метавшегося в бреду на заднем сиденье «Волги». — Вставай, говорю!

— Где я? — открыв глаза, испуганным голосом спросил Тиллим.

— Приехали уже, — отвечал водитель. — Забавный ты парень! Что снилось-то?

— Экзамен по вождению сдавал, препятствия объезжал! — придя в себя, юродствовал Папалексиев.

— И как — сдал?

В ответ пассажир безнадежно махнул рукой и, щедро расплатившись, выскочил из машины.

XXIX

Утром на Чапыгина, 6, разыгрывалась почти гоголевская ситуация: туда нагрянули ревизоры из налоговой полиции. Это были солидные мужчины с цепким взглядом и хищной хваткой. Дорогие костюмы выдавали в них деловых людей, следящих за модой и прилежной оплатой налогов. Вооруженные линзами в тонких золотых оправах, дымя хорошим табаком, они склонились над ворохом бумаг — контрактов, балансов и невесть каких документов. Напряженная тишина, изредка нарушаемая еле слышным разговором, царила в помещении редакции рекламных программ, директор которой, небезызвестный г-н Гладилов, порозовевший, будто от загара, заметно волновался и истекал желчью. Приближенная его помрачневшей персоны и, по совместительству, его законная жена Авдотья Каталова, распространяя запах французских духов, парила в облаках сигаретного дыма, изрыгаемого из ее ярко накрашенных милых губок. Она то бледнела, когда инспектор касался новой папки с бумагами, то заливалась краской, когда тот вглядывался в физиономию директора после очередного ознакомления с документами. Так прошло несколько бесконечно долгих часов. Один из уполномоченных инспекторов, подсев к Гладилову, молвил:

— Проведя предварительный оперативный розыск по факту сокрытия денежных средств, причитающихся в бюджет телевидения, мы обнаружили и неуплату налогов. Так как мы вскрыли факт двойного учета по бухгалтерии, нам хотелось бы услышать разъяснения по этому поводу.

Но Гладилов, которого ревизия застала врасплох, отмалчивался и строил планы прорыва, инспектор же, не дождавшись ответа, продолжал атаковать:

— У нас имеется список фирм, заказывавших вам рекламу, в договорах с ними вы выставляли суммы обычных тарифов, но по приходным ордерам, выписанным вами в бухгалтерии, обозначены суммы по заниженным тарифам. Взгляните сюда: печати и подписи ваши. При этом разница договоров и приходных денег составляет порядка пятидесяти процентов. Если вы не дадите четких пояснений по факту сокрытия доходов, мы будем вынуждены передать дело в прокуратуру.

Ничего вразумительного на сей счет г-н Гладилов ответить не мог, он лишь, широко открывая рот, делал большие вдохи и упрямо молчал, наливаясь пурпуром. В этот трагический момент, когда директор балансировал на грани свободы и тюремного пайка, в помещение с хохотом влетел ликующий Тиллим Папалексиев. Прежде чем примчаться на телевидение, он не один час бегал вокруг Петропавловки, дабы хорошенько зарядиться и творить разоблачение во всеоружии, а еще для того, чтобы убедиться в нерушимости вековой твердыни Петербурга. Он кричал на всю редакцию:

— Это я все устроил! Я про них все знаю!

Торжествующе подскочив к г-ну Гладилову, Тиллим осыпал его насмешками:

— Да вы понимаете, кто вы такой? Вы преступник! Что вы из себя представляете? Астролог доморощенный.

Обратясь к представителям налоговой полиции, он осклабился и тут же разоблачающим тоном заявил:

— И это еще не все, господа! Сейчас такое про него расскажу! Тако-ое!!!

Положив руку на плечо своего бывшего шефа, Тиллим поспешил продолжить:

— Я теперь все про него знаю.

Однако узнать все о г-не Гладилове ему не удавалось: уникальной способностью улавливать мысли ближнего Тиллим уже не обладал. Сам г-н Гладилов сидел неподвижно, не выказывая никаких чувств, как загипнотизированный. Отвлеченные инспектора с удивлением оглядывали непрошеного гостя, предлагающего им свою помощь, подозревая в появлении его персоны тонко спланированный подвох нарушителей налогового законодательства.

— Кто это? — послышался чей-то вопрос.

— Не знаю. Ворвался, кричит… Подозрительный тип!

— Похоже, представление разыгрывают, а это — их человек.

Папалексиев же продолжал бесцеремонно щупать г-на Гладилова за плечи, спину, руки, что со стороны весьма напоминало процедуру обыска. Наконец Тиллим залез к директору под рубашку, но, ничего не ощущая, так и остался без информации. Потеря телепатического дара не столько расстроила Тиллима, сколько озадачила — он еще не мог понять, почему утренняя пробежка не дала результата, однако за неимением большего Тиллим положился на изворотливые качества, присущие ему от рождения. Чтобы создать видимость собственной значимости и тем самым избежать полного фиаско, он схватил со стола Гладилова первую попавшуюся книгу и, открыв страницу, заложенную закладкой, стал излагать вслух подчеркнутое красным карандашом:

— Если вы родились под знаком Близнецов…

Тиллим долго, с выражением, читал всевозможные гороскопы, кропотливо собираемые директором рекламной редакции телевидения, среди них, между прочим, он нашел и собственный гороскоп-досье, педантично составленный доморощенным астрологом. Ревизоры очень скоро утратили всякий интерес к Тиллиму, решив в конце концов, что это местный чудак — существо совершенно безобидное, и углубились в изучение финансовой документации. Г-н Гладилов Тиллимова чтения не слышал, так как столь неожиданных потрясений вынести не смог и пребывал в глубоком обмороке. Рядом беспомощно суетилась растрепанная, с лицом, вымазанным расплывшейся тушью для ресниц, Авдотья Каталова. «Несравненная Авдотья Каталова!» — подумал Тиллим, ухмыляясь. На телевидении ему было уже решительно нечего делать.

Машина «скорой помощи» отъезжала от телевидения и увозила г-на Гладилова с подозрением на инфаркт, а в это время неугомонный Папалексиев, окончательно воспрянув духом, помчался в «Глобус». Он наконец-то понял, что после кошмарного сна к нему уже никогда не вернутся обременительные феноменальные способности и мистические силы теперь оставят его в покое. Все, чего он хотел, — напоследок хоть как-то повлиять на события и выйти из этой дьявольски закрученной игры достойно, доказав своим недоброжелателям, что он, Тиллим Папалексиев, сам по себе чего-то стоит и способен на многое без всякого сомнительного покровительства. В «Глобусе» Тиллим заглянул в бар, где, быстро сориентировавшись, получил у Малыша вчерашний дипломат с деньгами. Операция прошла без каких бы то ни было эксцессов и заняла всего пару минут. Тиллим не затратил на это даже малой доли особенных личных качеств — он лишь воспользовался казуистической схемой действий, рожденной в ушлых мозгах представителей криминального мира. Теперь ему предстояло проникнуть в банкетный зал центра фирменной торговли. У входа в мерцании разноцветных огней стоял внушительный швейцар и никого не пускал, поясняя, что в зале назначен банкет. Присмотревшись повнимательнее, Папалексиев обнаружил знакомые лица охранников, накануне несправедливо обошедшихся с ним, и решил, что внутрь его не пропустят ни под каким видом, а если и пропустят, то только для того, чтобы вызвать милицию и на этот раз уже наверняка отправить в места не столь отдаленные. Затаив злобу и в то же время лелея зыбкую надежду на лучшее, Тиллим томился у входа в «Глобус». Вдруг к центру фирменной торговли подъехал пестро размалеванный автобус-иномарка, и из него выпорхнула стая весело щебечущих женщин Востока. Затем из подкатившего лимузина в окружении свиты вышел важный арабский шейх, в котором Тиллим сразу же узнал драгоценнейшего Мухаммеда Аль-Сабаха. Сегодня банкетный зал принадлежал ему. Сверкнув глазами при виде одиноко стоявшего русского чудо-сыщика, нефтяной магнат рассыпался в приветствиях и заключил его в дружеские объятия. Тут же последовало приглашение на банкет, который шейх давал по поводу благополучного завершения своего вояжа и заключения выгодных контрактов. Важная процессия, в центр которой затесался Тиллим, направилась в зал, оставив позади грозных вышибал. Пристроившись к Мухаммеду Аль-Сабаху, Тиллим обратился к нему через переводчика, выражая недоумение:

— Я удивляюсь тому, что такой богатый и уважаемый человек, как вы, решил посетить подобное заведение.

— Почему? — спросили Папалексиева.

— Да потому, что здесь небезопасно! — ответил он с наигранным беспокойством, изображая мучительные поиски подходящего тона в общении со столь важной персоной. — Место, конечно, красивое, но здесь ведь неопрятно, антисанитария, знаете, всякая живность…

Однако предупреждение осталось без внимания, а переводчик, подмигнув, заверил:

— Сегодня здесь все будет в порядке!

Оказавшись во владениях Показуева, Тиллим приступил к решительным действиям. Он учинил диверсию, к которой подготовился заранее, прихватив из дома обычный спичечный коробок, впрочем, не совсем обычный: вместо хозяйственных спичек коробок был наполнен… мухами. Омерзительных мух Папалексиев наловил в кухне своей коммуналки и аккуратно поместил в этот самый коробок, любезно предоставленный Левой, сопровождавшим экзотическую охоту угрюмыми рассуждениями:

— Розы завяли, вот мухи опять и завелись. Не видать нам отдельных квартир…

Однажды Тиллим уже учинил похожее испытание с насекомыми: набрав у знакомого, жившего в жуткой общаге, тараканов-прусаков, он запустил их под дверь в Левину комнату, даже потрудился запихать парочку в замочную скважину, но в результате тараканы все же прижились в его собственной комнате, вероятно, не желали покидать нового хозяина. «С мухами такого не произойдет — им все равно, где паразитировать», — думал Тиллим, незаметно открывая коробок и выпуская на волю легкокрылых грязнуль.

Он с удовольствием наблюдал, как микробоносители заполонили пространство зала и, перелетая с блюда на блюдо, кружась у самых глаз и ушей недоумевавших посетителей, будоражили горячую южную кровь. Какая-то озорная муха даже решилась на отчаянный шаг: она залетела в нос самой непослушной, но любимой жене шейха Зульфии и тут же была безжалостно лишена своей и без того короткой мушиной жизни.

В общем, скандал разразился невероятный. Разгневанный Мухаммед Аль-Сабах обещал придать делу международный размах, чтобы проходимцы и вымогатели типа Показуева не заманивали в свои злачные заведения, где царит полная антисанитария, приличных людей. Выразительно заламывая руки и загибая пальцы, Мухаммед Аль-Сабах вспомнил заодно и другие злоключения, пережитые им в России. По залу сновали официанты, спешно отлавливая мух, а Показуев, втянув в плечи голову, сверкая багровой, словно закат в пампасах, лысиной, выслушивал неудовольствие иностранных гостей, понимая, что теперь его действительно ждут неприятности, масштаб которых было страшно представить.

Тиллим возвратился домой выжатый как лимон, но весьма удовлетворенный состоявшимся прощанием со своими недругами. Он с трудом добрался до телефона и машинально набрал номер Авдотьи Троеполовой. Спроси его кто-нибудь в этот момент, зачем он ей звонит, Тиллим вряд ли смог бы ответить. На том конце телефонной линии трубку никто не снимал. «Вообще-то способность угадывать чужие мысли могла бы мне еще пригодиться!» — с некоторым сожалением подумал Тиллим, но звонить Авдотье во второй раз не стал — одолели лень и усталость. С трудом передвигая ноги, он добрался до своей комнаты, кое-как запер за собой дверь, до сих пор толком не навешенную и державшуюся на одной петле, затем сел за стол и, бессильно уронив отяжелевшую голову на руки, погрузился в глубокий сон.

СОН ПАПАЛЕКСИЕВА

— Что такое Шернишня? — спрашивал юный француз с тонкими, красивыми чертами лица, выдававшими страстную натуру, своего отца — украшенного благородными сединами боевого генерала с орденом Почетного легиона в петлице.

Шли вторые сутки, как дивизия, которой он командовал, расположилась возле небольшой деревушки, затерянной в бескрайних просторах России — этой дикой, поражавшей своей патриархальностью полуазиатской страны, где каждый крестьянин смотрит волком на французских солдат, дарующих ему свободу от средневекового гнета, где дворяне изъясняются между собой на языке Расина и выглядят истыми европейцами, однако считают постыдным не участвовать в боевых действиях против армии, готовой наконец-то сделать их Родину частью великой Европейской Империи. Себастьяни — так звали наполеоновского генерала — решительно не понимал и не желал понимать этот упрямый, жестокий народ, все его здесь раздражало, и уж конечно, ему было невдомек, почему деревушка на берегу тихой речки — место их бивуака — носит название, напоминающее о каком-нибудь селении в родном Провансе, но он не мог ответить на вопрос любимого сына, к тому же не желал уронить авторитет старшего по званию в глазах юного офицера.

— Видишь ли, Жюль, слово «шернишня» у русских обозначает мрак, темноту. Не правда ли, такое название очень точно характеризует здешние нравы? — наконец ответил Себастьяни, довольный оригинальной лингвистической версией, неожиданно пришедшей на ум.

— Ну раз русские дают такие печальные названия своим деревням, то Фортуна вряд ли будет благосклонна к ним на полях сражений, — сострил Жюль, которого ответ отца вполне устраивал.

— Дай Бог, чтобы ты оказался прав, мой мальчик! — задумчиво произнес боевой генерал. Перед его глазами проносились картины сожженного Смоленска, кровавая баталия у Бородина, и всюду — бесчисленные трупы солдат, героев, которых он водил в итальянский и австрийский походы, на усмирение строптивой Испании, неустрашимых бойцов, подавлявших сопротивление любого, самого сильного врага и сложивших головы здесь, за тысячу миль от родных очагов.

«Так ли уж невнимательна, неблагосклонна к русским судьба, если каждая победа над ними требует в жертву жизни стольких отборных бойцов? Неужто Господь и Пресвятая Дева склонны покровительствовать им, о чем твердит всякий пленный казак, а не нам, правоверным чадам всемогущей Католической Церкви?» — размышлял Себастьяни. В такие минуты самообладание предательски покидало его, наступало уныние, которое он, впрочем, отгонял, молитвенно перебирая четки, ибо знал, что чувство это — самый коварный враг военачальника, чей долг — в любой момент двинуть в бой верные полки во имя Императора и Франции и непременно победить.

Однако сейчас усилий воли и упований на Творца генералу явно недоставало — он не мог отогнать печальные мысли: «Бедный мальчик, неужели ему тоже не суждено вернуться во Францию, услышать приветственные крики парижан, неужели ему не придется принять лавры победителя вместе с боевыми товарищами? А милая Франсуаза — неужто она не обнимет больше единственного сына и материнская рука никогда уже не растреплет кудри маленькою Жюля? Наша семья не вынесет подобного удара: такое даже страшно вообразить!»

Забота о сыне постоянно владела всем существом Себастьяни. Генерал являл собой пример счастливого главы семейства. Красавица жена, дама света, урожденная Шантильи, хозяйка столичного литературного салона, подарила ему одну за другой трех очаровательных дочерей, неожиданно расцветших молоденьких барышень, но отец, конечно же, мечтал о наследнике, который приумножил бы боевые заслуги доблестного рыцарского рода и вступил во владение старым поместьем близ Авиньона. Господь, надо полагать, благоволил роду Себастьяни и внял молитвам супругов: сына назвали Жюлем. Он сразу стал любимцем большого семейства, его баловали и нежили. Начиная с трехлетнего возраста будущий генерал воспитывал в сыне качества, необходимые солдату Империи: выносливость, выдержку, умение повиноваться. При этом Себастьяни считал своим долгом дать маленькому Жюлю воспитание, достойное дворянина, выраженное в старом рыцарском девизе: «Душу — Богу, жизнь — Королю, сердце — Даме». Когда же пришло время похода на Восток, генерал не смог отказать сыну, выпускнику кавалерийской школы, в просьбе взять его с собой. Прошение назначить семнадцатилетнего Жюля своим адъютантом, поданное на Высочайшее имя, было удовлетворено, и вот уже несколько месяцев он неотлучно находился при Себастьяни.

В последнее время тот все больше тревожился за его судьбу, потому что видел, как армия все глубже увязает в проклятом русском болоте, и победоносный исход кампании уже не казался ему неизбежным. Себастьяни понимал, как тяжело юноше переносить неизбежные трудности походной жизни, замечал, какая недетская усталость порой сквозит в его взгляде, хоть тот и старался выглядеть молодцом. Куда уж ему тягаться с бывалыми вояками вроде полковника Дюрвиля! Этот Дюрвиль был неприятен Себастьяни, все в нем бросало вызов окружающим: показное геройство, манера держаться независимо, не признавать авторитетов и постоянно затевать словесные дуэли со старшими по званию. Правда, следовало отдать ему должное: воин он действительно был опытный, отчаянной храбрости человек, недаром сам Мюрат признавал в нем одного из лучших своих командиров и не раз докладывал Императору о доблести кавалериста.

Драгунский полковник Гюстав Дюрвиль участвовал, казалось, во всех знаменитых сражениях еще со времен Республики. Он помнил осаду Тулона, Аркольский мост, египетские пески, лихо рубил вражескую пехоту при Аустерлице. Ужасный синий рубец пересекал его широкоскулое лицо наискось от брови до подбородка — память об ударе казачьей шашки все при том же Аустерлице, нижняя челюсть сильно выдавалась вперед, как у большинства людей, обладающих непреклонной волей; эту определяющую черту характера в сочетании с гордыней старого легионера подчеркивал и массивный римский нос, разделенный шрамом пополам. В облике Дюрвиля чувствовалась здоровая простота бургундского крестьянина, каковым он и являлся, чего, впрочем, никогда не скрывал. Здоровье и физическая сила были теми достоинствами, которые угрюмый драгун ценил превыше всего в окружающих, однако в его полку было мало таких, кто мог бы сравниться с ним по этой части. Приятными манерами Дюрвиль не отличался — откуда им было взяться, а привычки человека из народа, наоборот, всячески культивировал: ел много и по преимуществу грубую пищу, из вин выше всего ставил портвейн — за крепость, а в России пристрастился и к водке: был большой охотник до женских прелестей, предпочитал пышногрудых пейзанок.

Себастьяни, конечно же, не мог быть симпатичен подобный тип. Он считал Дюрвиля закоренелым мужланом и старался общаться с ним лишь в границах служебного этикета: да строптивый офицер и сам не стремился сблизиться с чопорным генералом.

«И что мне за дело до этого парвеню? Почему в самые ответственные часы голова всегда забита какой-то чушью?» — негодовал Себастьяни, выходя из палатки на воздух с явным намерением проверить посты. Завтра его доблестному корпусу предстояло неожиданно атаковать русский арьергард — таков приказ маршала. Мюрат возлагает на кавалеристов Себастьяни большие надежды, и тот не мог подвести старого боевого товарища.

Надвигалась сырая осенняя ночь, какие нередки в средней полосе России. Поле, на краю которого был разбит бивуак, постепенно погружалось во тьму, ближний лес заволокло туманом, неприятно пахло дымом костров. Отовсюду слышались какие-то таинственные шорохи, пронзительные крики неведомых птиц, тревожное ржание лошадей. Чужая природа в этот вечер казалась Себастьяни особенно неприветливой, даже луна смотрела на французский лагерь враждебно, то и дело воровато прячась за тучи. Дома Шернишни, видневшиеся невдалеке, напоминали генералу огромных черных медведей, которые настороженно следят за непрошеными гостями, нарушающими их покой своим присутствием, и в любой момент готовы растерзать чужаков.

Суеверному провансальцу стало не по себе, и он поспешил к кострам, чтобы отвлечься от неприятных ассоциаций и убедиться в стойкости боевого духа своих солдат накануне сражения. Из разговора с подчиненными Себастьяни уяснил только то, что люди страшно устали от многодневного непрерывного следования по пятам за противником и единственное, что им сейчас необходимо, — хотя бы несколько часов здорового сна. Даже не проводя вечернего построения, генерал отдал соответствующее распоряжение дежурному офицеру, горнисты протрубили отбой, и за считаные минуты французы чудесным образом перекочевали из неприветливого Русского Царства в царство сладостных сновидений.

Гюстав Дюрвиль крепко спал, оглашая окрестность могучим храпом. Ему снилось нечто удивительное. Ничего подобного раньше он не видел ни во сне, ни тем более наяву. Вот он идет по какой-то жуткой, безотрадной пустыне. Вокруг ни травинки, только черная сухая земля до горизонта, а над головой бескрайнее багровое небо без единого облачка. Кажется, в природе нет больше других красок — только аспидный цвет земли и кровавый — неба. Какая-то нечеловеческая сила все гонит и гонит его вперед, а он спотыкается, падает, но снова поднимается и упорно идет к горизонту, сознавая, что в этом нет никакой необходимости, и в то же время влекомый мистическим предчувствием чего-то необыкновенного. Это предчувствие завладевает всем существом Гюстава, превращает великана-силача в своего покорного раба, стремящегося только скорее достичь неведомого чуда. Наконец он начинает терять силы и в изнеможении опускается на землю, но внезапно слышит властный женский голос, зовущий призывно-маняще:

— Встань, Гюстав. Я давно уже жду тебя.

Пораженный француз поднимает голову, и взору его открывается картина сколь волнующая, столь и приятная. Прямо перед ним на небольшом подиуме восседает женщина такой исключительной красоты, что мужское естество Дюрвиля не в силах противостоять ее чарам. Будь Дюрвиль добрым католиком, он, возможно, вспомнил бы дьяволицу, искушавшую святого Антония, будь он знатоком живописи, несомненно, решил бы, что прекрасная незнакомка сошла с полотен Рубенса, однако и без того обворожительница соответствовала идеалу возлюбленной в представлении простоватого бургундца. Это была дородная, поражавшая воображение своими формами красавица, роскошные рыжие волосы которой развевались на ветру огненными языками, а взгляд изумрудно-зеленых глаз говорил так много сердцу мужчины, что, находясь на месте Гюстава, любой из его сослуживцев давно уже пил бы нектар страсти из жарко пылающих влажных уст красавицы. Но полковник Дюрвиль не чета записным ловеласам, готовым волочиться за любой юбкой. Уж кто-кто, а он знает женское коварство — поверь только этим бестиям! — и еще ни одна из дочерей Евы за всю его полную приключений жизнь не доводила Гюстава до любовного безумства, еще ни одной чертовке он не позволял поставить себя в положение ничтожного раба. И сейчас он из последних сил старается избежать искушения, призывая на помощь остаток воли, в непреклонности которой еще несколько мгновений назад и не думал сомневаться. Неизвестно, сколько времени он еще мог бы находиться в подобном двусмысленном положении, если бы опять не прозвучал роковой голос:

— Чего же ты ждешь, Гюстав? Иди ко мне.

В этих словах Дюрвилю не слышится ни нотки раздражения, он лишь чувствует в них источник той нечеловеческой силы, которая гнала его по пустыне, и понимает, что этого приказа уже не ослушается. Тем временем красавица протягивает ему большой хрустальный бокал с напитком кроваво-красного цвета; в другой руке она держит прекрасную розу, словно пропитанную кровью. Глаза Гюстава начинают привыкать к чудесному зрелищу, и он видит, что подиум, на котором покоится женщина, представляет собой большой круг, обтянутый грубой кожей, вывернутой наизнанку, изборожденный какими-то морщинами и рубцами, покрытый бурыми пятнами, поразительно напоминающими опять же запекшуюся кровь.

Гюставу трудно оторваться от созерцания этого странного круга, но рука его уже тянется к бокалу. Одним богатырским глотком полковник осушает его содержимое, пытаясь сравнить вкус питья с каким-нибудь знакомым вином, но понимает, что ни одно самое старое вино несопоставимо с этим божественным нектаром, собравшим в своем букете достоинства, кажется, всех известных ему изысканных напитков! Еще ни одно вино не радовало так душу Дюрвиля, еще ни одна женщина не подносила ему подобное питье.

Великолепная истома охватила все его члены, сложное чувство благодарности в сочетании с доселе неведомой нежностью к этой чародейке владело всем его существом. Завороженный Гюстав не замечает, как в руке его оказалась роза, но вот он сжал стебель, и кровь капает из пальца — разве бывают розы без шипов? Ах этот укол! Словно в самое сердце поразил легионера розовый шип, и в тот же миг страстный порыв наконец бросает его на ложе любви. Вот он уже в объятиях неотразимой обольстительницы.

В эти блаженно долгие, трагически быстротечные часы всепоглощающего неземного наслаждения перед взором Дюрвиля вереницей чудесных видений проносятся самые сокровенные, самые несбыточные мечты: вот он со своими верными драгунами врезается в боевые порядки русской кавалерии, рубит направо и налево, враг обращен в бегство, но везде его настигают легионеры Дюрвиля. И вот уже сам Кутузов слезно умоляет полковника не лишать его жизни и передать Императору, что русская армия готова капитулировать: вот он уже не полковник, а маршал Франции, и сам Наполеон вручает ему полководческий жезл за заслуги перед Отечеством; вот он, убеленный сединами старик, сидит в плетеном кресле во дворе своего уютного дома, а вокруг носится неугомонная стайка внуков, и он, счастливый, не нарадуется их веселым забавам, а вот и мраморная плита на старом кладбище с надписью: «Здесь покоится маршал Дюрвиль, верный сын Франции. Мир праху твоему!» И одна мысль служит фоном этому шествию образов в сознании Гюстава: «Вот оно, единственное, подлинное счастье! Вот оно, высшее блаженство!» А в ушах покровительственный победный шепот Всемогущей Госпожи: «Я отдам тебе все, все счастье твоей жизни сразу!» И словно все его силы, мощь здорового мужского тела перетекают в нее, выжатые по капле. Лаская прекрасную колдунью, Гюстав чувствует, что та отдается без любви, словно богатая куртизанка, предлагающая себя новому любовнику в надежде испытать доселе неведомые оттенки ощущений, получить очередную порцию плотского наслаждения, но все это только распаляет и без того бурно разыгравшееся воображение темпераментного француза…

Дюрвиль проснулся так же внезапно, как уснул. Крик петуха, донесшийся из деревни, иглами впился в уши, и страшная догадка вмиг пронзила мозг: «А ведь это мой первый проигранный бой!» Такой мысли было достаточно, чтобы окончательно пробудить полковника. С губ его сорвалась молитва: «Боже, силою Святого Креста отведи от меня дьявольское наваждение!» Рука сама собой поднялась для крестного знамения, и вдруг Гюстав увидел застывшую на пальце капельку крови. С этого часа душа его была безнадежно отравлена предчувствием: сегодняшний бой будет для него последним.

С утра Себастьяни ощущал прекрасное расположение духа. Он был уверен в удачном исходе предстоящего сражения и совершенно избавился от гнетущих мыслей о судьбе сына. Будущее старинного рыцарского рода уже не беспокоило его: он знал, что Провидение не оставит семью Себастьяни.

Причиной столь скорой перемены настроения был вещий сон, который генерал увидел ночью. Ему снилась прекрасная дева, вызывавшая в памяти образы античных богинь и даже на какое-то мгновение показавшаяся ему знакомой. Эта Венера Каллипига откровенно домогалась его ласк и призывала сойти к ней на ложе, поразительно напоминавшее знатоку древностей варварский щит, виденный им в коллекции известного парижского мецената. Коварная искусительница протягивала ему бокал амброзии, словно приготовленной из лепестков изумительной пурпурной розы, которую дама готова была предложить ему вкупе с вином страсти. Как знать, устоял бы Себастьяни перед бесовскими чарами, не произойди следующее: пальцы, державшие хрустальный фиал, разжались еще до того, как генерал успел оценить пикантность положения. Таинственный напиток пролился на землю, а француз, словно подгоняемый неведомой силой, собрал осколки и спрятал их в шелковый фуляр. На этом сон и закончился, но, пробудившись, Себастьяни еще некоторое время был погружен в размышления об увиденном.

Посетившие его в ночи образы он истолковал в самом выгодном для себя смысле и этим весьма потешил собственную гордыню. Падение бокала он расценил как решительный отказ шевалье от позорного прелюбодеяния и, хотя, конечно, знал за собой проделки, достойные самого Дон Жуана, предпочел счесть такой отказ указанием свыше на его подлинную сущность — священное благоговение перед супружескими узами, скрепленными самой Матерью Церковью, в сочетании с благородным презрением ко всякому намеку на адюльтер. А то, что осталось от бокала, было собрано, конечно же, в память о блестящей победе, одержанной им — генералом доблестной французской армии — над воплощением самого врага рода человеческого, — в этом христианский воин был убежден совершенно.

Ни минуты не сомневаясь, что сон в руку, вдохновленный Себастьяни уже предвкушал близящийся сокрушительный разгром русского медведя. Он гарцевал на любимом Баярде перед пестрым строем императорской кавалерии в окружении верных офицеров, ощущая на себе восторженный взгляд сына, и в его голове рождались слова приветственной речи к солдатам.

Он не успел и рта раскрыть, чтобы произнести первую фразу, как услышал у себя над ухом непривычно взволнованный голос Гюстава Дюрвиля:

— Mon général, я обязан поставить вас в известность о некоторых обстоятельствах сегодняшней ночи, которые, по моему убеждению, могут повлиять на исход сражения.

Себастьяни удивленно вскинул глаза: в первое мгновение он хотел было отчитать Дюрвиля за то, что тот бесцеремонно нарушил ход его мыслей и таким образом испортил блестящий экспромт, но, выслушав обращение, он вдруг почувствовал, что легионер поведает сейчас еще о каком-нибудь предзнаменовании, и жестом дал понять, чтобы тот продолжал. Дюрвиль пересказал свой сон. Генерал еще никогда не видел обычно даже излишне уверенного в себе командира драгун в таком подавленном состоянии духа: рассказывал он сбивчиво, мускулы изуродованного лица то и дело подергивались, глаза горели каким-то нездоровым, потусторонним светом. Под конец с фатальной обреченностью в голосе он произнес:

— Monsieur, до сих пор я не проиграл ни одной схватки, а сегодня познал на себе действие самой страшной в этом грешном мире силы — женской страсти, и теперь я знаю наверняка, что пришел мой конец. Я чувствую — скоро прольется много, очень много французской крови. Господь сегодня не с нами.

Генерал с трудом сдерживал чувства, овладевшие им во время рассказа. Он недоумевал: «Как понимать происшедшее? Полковник не мог этого выдумать, в противном случае следовало бы поверить, что он подсмотрел мой сон. Нам снилось почти одно и то же, а смысл увиденного прямо противоположный! Каким же в действительности будет исход боя? Во всяком случае, мой сон не предвещает поражения, и почему я должен доверять предчувствиям какого-то суеверного мужлана, а не тому, что видел сам? Господи, укрепи меня в Святой вере!» Однако вера Себастьяни в будущий успех была уже поколеблена. Откровения Дюрвиля буквально лишили его покоя, и ему едва хватило воли дать фаталисту достойный ответ. Прозвучала напыщенная фраза следующего содержания:

— Полковник! Прекратите панику, возьмите себя в руки. Вы хоть и не благородных кровей, однако и вам никто не давал права пятнать честь французского офицера. Ваши солдаты смотрят на вас, и, уж если суждено умереть, имейте мужество сделать это так, чтобы им не было стыдно за своего командира. Извольте быть готовым принять бой. И еще. Можете мне не верить, но я тоже видел сегодня подобный сон, и он не дал мне повода распускаться, ибо, в отличие от вас, даже во сне я не забываю о своей репутации.

Слова генерала задели Дюрвиля за живое, но он молча отдал честь и рысью поскакал к строю драгун, оставшись наедине со своим страшным роком.

Себастьяни окинул взглядом шеренги кавалерии, застывшие перед полководцем в ожидании приказа. Здесь были испытанные в сражениях ветераны египетского похода, покорители Европы, были и те, кто незадолго до перехода русской границы впервые отпустил усы; стремительные уланы, лихие гусары, бравые кирасиры, грозные драгуны и егеря — словом, вся дивизия в любой момент могла смертоносной лавиной хлынуть на врага, сметая любые преграды на пути.

Но что это? Еще полчаса назад генерал готов был ручаться за стойкость духа любого из кавалеристов, а сейчас, вглядываясь в их лица, он не узнавал своих солдат. В облике каждого ему чудилось нечто от злополучного полковника, чью исповедь он только что имел «удовольствие» выслушать: те же губы, искаженные нервной улыбкой, та же игра желваков на скулах и самое неприятное — та же отрешенность в глазах, взиравших на командующего и словно не видевших его.

Себастьяни казалось, что он присутствует на смотре в царстве теней и перед ним не живые люди, а какие-то скудельные сосуды, плотские оболочки уже отлетевших душ. Он понимал, что непременно должен подбодрить воинов в такую трудную минуту, сказать слова, с которыми им будет легче умирать в этой неприветливой стране за своего Императора и которых, может быть, не нашли бы даже полковые капелланы, искушенные в общении с Богом, но не ведавшие чувств мужчины, идущего на смерть.

В сердце Себастьяни еще теплилась зыбкая отчаянная надежда, что ему удастся поднять дух людей и рассеять злые козни, но вот взгляд его упал на руку стоящего перед ним солдата, и он с ужасом заметил наскоро перевязанный указательный палец. Вместо того чтобы произнести вдохновляющую речь, Себастьяни стал искать глазами кисти рук других воинов: у многих, очень у многих пальцы были перебинтованы, а если у кого-то и нет, это еще не значило, что ночью он не укололся. Генерал, казалось, теряет рассудок, в голове всплыла безумная мысль: «А ведь если собрать все розы, которые они держали несколько часов назад, получится огромный цветник. Вот бы увидеть такую красоту!»

В другое время Себастьяни немедленно отдал бы полковника Дюрвиля под трибунал — de jure за пораженчество, de facto за тот страх, который приходится сейчас испытывать старому бойцу, и за то, что это настроение подобно заразе охватило весь личный состав корпуса; теперь же ничего не оставалось, как отдать наконец боевой приказ этой деморализованной массе, что генерал и сделал незамедлительно.

По иронии судьбы главная миссия возлагалась как раз на полк Дюрвиля: драгуны броском обгоняют русский арьергард, находящийся сейчас совсем рядом (об этом не раз докладывали передовые разъезды), завязывают с ним бой, а в это время основные силы дивизии под предводительством самого Себастьяни атакуют русских сзади.

Все было заранее просчитано, и следовательно, логика была на его стороне: внезапность лобовой атаки драгун обеспечена, сокрушительный удар с тыла вообще должен морально обезоружить русских, тем более что налицо многократный численный перевес солдат Себастьяни перед несколькими казачьими сотнями.

Но там, где умудренный опытом генерал предполагал, — как всегда, располагала другая, Высшая сила, от века вершившая судьбы грешного мира, и этой силе было угодно направить ход событий по своему усмотрению.

Бой действительно начался внезапно, но не для противника, а для французов. Полк Дюрвиля давно уже выдвинулся вперед, а главные силы дивизии все еще не могли выйти в тыл к русским. И вдруг с близлежащих холмов хлынула казачья лава. Донесения разведчиков никак не соответствовали ужасающей картине, представшей взору онемевших французов: бурые склоны были сплошь усыпаны всадниками, и эта грозная, движимая одной жаждой горячей схватки красно-синяя туча, с гиканьем и свистом несущаяся по полю, готова была через считаные мгновения обрушиться на них силой тысяч пик и острых как бритва черкесских шашек. Только орудийные ядра могли бы теперь остановить казаков, рассеять их, но растерянные артиллеристы потеряли всякую расторопность, да и какие неустрашимые бомбардиры смогли бы развернуть пушки и произвести залп, находясь всего-то в сотне метров от атакующей конницы врага? Казаки на полном скаку вломились в скопище людей и лошадей, не успевших даже построиться в боевые порядки, остервенело коля и рубя направо и налево, желая уничтожить как можно больше незваных гостей.

Раздались первые стоны, проклятия, ржание обезумевших коней; лица всадников искажала злоба, над головами сверкали клинки. Французы дрались вяло, видно было, что моральный дух галльских петушков сломлен и смерть уже занесла над ними свою острую косу.

Себастьяни, из-за неразберихи оказавшийся в самой гуще боя, с трудом успевал отражать удары наседавших на него бородатых чудовищ в нелепых меховых колпаках. Ему некогда было наблюдать за тем, как рядом сражаются соотечественники, даже сына он потерял из виду, однако взгляд его выхватывал из окружающего хаоса то лицо смертельно раненного старого друга, отмеченное неуместной счастливой улыбкой, то беспомощно раскинутые в воздухе руки, из которых выбили оружие, и снова перебинтованные пальцы! В шуме битвы Себастьяни различал слова предсмертных молитв, среди которых ему чудились признания в любви неведомым женщинам!

Вообще, творившееся вокруг представлялось ему какой-то жуткой гекатомбой: французы вели себя так, будто заранее приготовились отдать себя в жертву. Они с радостью бросались в объятья смерти, словно эти объятья сулили им ласки неземной любви, русские же, убивая их, казалось, свершали завораживающий обряд, творимый из века в век перед алтарем ненасытного идола. Воображению генерала представлялись события баснословной древности: гибель тысяч достойнейших мужей у ног прекрасной гречанки, запутавшейся в лабиринте роковых страстей; крушение славного Илиона, навлекшего на себя гнев строптивых богинь. «Гнев какой кровожадной дьяволицы обрушился на нас? Что же помрачило рассудок вчера еще вполне уверенных в себе, не желавших дешево отдавать свои жизни мужчин? Откуда взялась эта бестия, лишившая нас покоя? И Господь остается безучастным к нашим бедам!» — все эти вопросы, атаковавшие мозг Себастьяни, оставались без ответа. Он не мог одновременно решать мистические шарады и достойно парировать сабельные удары, сыпавшиеся на него со всех сторон. В пылу схватки генерал не замечал, что сопротивление его солдат практически подавлено, что большинству бойцов уже никогда не быть в седле и их мертвые тела лежат в пыли, попираемые копытами разъяренных лошадей, что многие уже пустились в бегство, преследуемые свежими силами русских, а та горстка отважных, которые еще не выронили из рук палашей, редеет с каждой минутой и вот-вот будет позорно пленена или изрублена. Только встреча с Жюлем вернула Себастьяни реальное представление о происходящем вокруг. Увидев сына возле бесполезной, не выстрелившей ни разу за весь бой пушки, неуклюже лежавшим на ящике с ядрами с неестественно свесившейся правой рукой, судорожно хватавшей пожухлую осеннюю траву, генерал пожалел, что до сих пор не убит. Он понял: его мальчику осталось жить считаные минуты, но это была только часть трагедии — на указательном пальце Жюля зловеще белела повязка.

Себастьяни соскочил с коня, рискуя тут же быть заколотым пикой какого-нибудь безжалостного донца, и склонился над тяжелораненым. Грудь юноши была прострелена ружейной пулей навылет, синее сукно мундира пропиталось кровью, он бредил.

— Жюль, mon enfant, это я, твой отец! — Себастьяни безуспешно взывал к сыну: тот уже ничего не понимал, находясь во власти предсмертных видений. Его мутнеющий взгляд был устремлен в серое сентябрьское небо. «Он не видит и не слышит меня. Неужели ему уже ничем нельзя помочь?» — Генерал в отчаянии ломал пальцы.

Запекшиеся губы Жюля неожиданно зашевелились:

— Наступают холода! Она погубила меня навсегда, навсегда… Я выпил свое счастье до дна… Я твой. Я снова взойду на щит, возьми же меня отсюда скорее в чертоги небесного блаженства!

Не желая верить своим ушам, генерал хотел было обнять единственного наследника, вырвать из цепких объятий смерти-искусительницы, и, когда тот из последних сил отстранил руки отца, он буквально заревел:

— Будь же мужчиной, Жюль! Вспомни о том, что ты солдат Франции! Ранения только украшают воина — сейчас придут санитары, отправят тебя в лазарет, и ты будешь на ногах всего через какую-нибудь неделю. Не смей распускаться! Русские уже выдохлись, и сзади их теснят наши драгуны! Они вот-вот пробьются сюда, и тогда этим грязным мужикам конец!

Себастьяни кричал что-то еще, пытаясь вывести несчастного из шока, но тщетно. Он опустился на колени — генерал до сих пор не позволил себе этого ни разу в жизни, даже в обществе любимой женщины, — и захныкал как ребенок:

— Жюль, mon enfant, не уходи! Что я скажу твоей матери, твоим сестрам, если вернусь один? Не покидай нас, не уходи, не будь так жесток к своему бедному отцу! Ты должен жить!

Он уже разуверился в Божьей помощи, но почему-то еще надеялся на то, что сын услышит его мольбы, придет в сознание и в нем проснется воля к жизни. Желание родителя отвести страшную беду от своей плоти и крови готово хвататься за любую соломинку, любые признаки скорого спасения, в другой момент кажущиеся совершенно нелепыми. Себастьяни не помнил, чтобы его Жюль в чем-нибудь ему перечил, так разве сейчас он может ослушаться отца и не спросясь уйти из жизни?

Как бы в подтверждение этих мыслей, умирающий приподнялся на локтях, в глазах появился лихорадочный блеск, он снова зашептал:

— Подмоги уже не будет, она возьмет всех к себе… Господи, да это старина Дюрвиль восходит на щит! Вот и он повержен к ее ногам. А это весельчак Перье — соблюдай очередь, старый остряк, — кто теперь вспомнит твои сальности? Бедняге Карсаку больше не видеть родной Тулузы — он следующий, а за ним-то выстроился весь полк! Добро пожаловать в обитель сладких нег — всех успокоит Госпожа. Прими и мою душу, несравненная!

По лицу юноши пробежала счастливая улыбка, он словно бы хотел оторваться от земли, но кровь хлынула горлом, по телу пробежала судорога, и душа Себастьяни-младшего отлетела на зов той, которая сегодня ночью сделала его мужчиной, посвятив навеки в рядовые армии поверженных любовников, армии без числа. Сколько еще искушенных покорителей женских сердец и безусых юнцов, не ведавших плотских утех, призовет в ряды этого печального потустороннего воинства одним мановением царственной руки, протягивающей очередной своей жертве роковой бокал, самая обворожительная, самая коварная из жен, прожившая тысячи жизней и тысячи раз умиравшая, не рождавшаяся никогда и существовавшая всегда?

Себастьяни-старший являл собой жалкое зрелище: он сидел на земле, взрыхленной тысячами конских копыт, в окружении мертвецов, у ног того, кто еще несколько секунд назад был единственным наследником его состояния и самым дорогим сокровищем, дарованным ему Творцом за годы семейной жизни. На глазах отца разбился драгоценный сосуд, в который он изо дня в день с трепетом переливал все лучшее, что, подобно изысканному вину, десятилетиями зрело в заветных тайниках его одаренной натуры.

Случившееся настолько потрясло генерала, что, казалось, прояснило его помутневшее было сознание: события последних месяцев проносились перед его взором с бешеной скоростью, раскрывая свою дотоле сокровенную суть, у него словно бы открылось внутреннее зрение, в свете которого явственно проступили невероятные факты, ранее ускользавшие от обыденного восприятия. Иногда, видя удивительный сон, мы не можем наутро вспомнить его содержания, хотя знаем, что оно очень важно для нас, а потом, когда с нами происходит нечто неожиданное, недавнее сновидение всплывает в памяти, поражая воображение своим пророческим смыслом. Так Себастьяни, представив всех убитых в этой проклятой стране боевых друзей, ужаснулся откровению из глубин подсознания: он присутствовал немым наблюдателем в роковых снах людей, на следующий день погибавших в бою.

Содержание всех этих сновидений в той или иной мере напоминало злополучный поединок, виденный им сегодняшней ночью. Искусительница являлась в разных обличьях в соответствии с идеалом женских достоинств очередной жертвы. Дворянину грезилась придворная дама или примадонна столичной оперы; крестьянину — простая пастушка: седого генерала она вводила в соблазн в образе римской матроны; юному офицеру представлялась девственной Хлоей; непритязательный солдат счастлив был видеть дебелую трактирщицу, однако Себастьяни угадывал под разными личинами одну и ту же ненасытную львицу. Никто не отказывался принять из рук коварной напиток страсти и колючую розу, чем и обрекал себя на верную погибель, Себастьяни же разбил дьявольски и бокал, как он делал всегда, когда рисковал превратиться в раба той или иной особы вовсе не слабого женского пола.

Теперь ему стало ясно: эта женщина из женщин, неотразимая сирена, Цирцея современности служила истинной причиной гибели на полях сражений великого множества достойнейших мужей. Вражьи пули были направлены в их сердце той же прелестной ручкой, что незадолго до этого манила на щит наслаждений. «И одной из жертв этой взбесившейся самки стал бедный маленький Жюль! Она не пожалела моего мальчика, не остановилась перед его неопытностью, невинностью, не позволила сделать и первых шагов в жизни мужчины. Впрочем, один шаг он все-таки сделал, но и тот — в пропасть. А все эта слепая месть! Где же предел мщению оскорбленной женщины?» Себастьяни наконец вспомнил виновницу разыгравшейся трагедии; он знал ее имя, даже догадывался, откуда распространяются ее дьявольские чары. Но какая разница, что творится в возбужденном сознании убитого горем человека, стоящего посреди поля брани с мертвым телом любимого сына на руках?

— Ишь ты, кажись, енерал!

Русская речь заставила Себастьяни поднять голову, он не понял ни слова, но приготовился к самому худшему: казаки, окружившие его, с угрюмым любопытством разглядывали важную птицу. Здоровый черноусый детина, видимо старший, обратился к французу:

— Эй, мусью, ты покойника-то клади жеребцу на круп, а сам давай в седло, коли способен, — теперя ты вроде как в плену. Да ты на нас не зыркай, мы тя не боимся — не таких петухов ощипывали! А что мальца-то етого жизни решили — упокой, Господи, душу грешную! — так пеняй на себя: вашего Бонапартия в Расею не звали; сами пришли — ваш и грех.

Он сказал еще что-то молодому казаку, тот соскочил с лошади и связал пленному руки. Себастьяни было уже все равно, отведут к офицеру или расстреляют прямо здесь, — лишь бы скорее встретиться с Жюлем. Однако оказалось, что казаки вовсе не собираются его убивать, а везут, видимо, к своему начальству.

Он мерно покачивался в седле верного Баярда, которого вел под уздцы один из конвоиров. Смеркалось, в небе уже показались звезды, вечернюю тишину то и дело нарушала неторопливая русская речь. Генерал почувствовал страшную усталость, веки слипались. Он сам не заметил, как прямо в седле уснул.

* * *

Дули холодные, пронизывающие ветры. Ночами морозило, а поутру пар шел изо рта. В воздухе пахло опавшей листвой, осенней сыростью. Сентябрь был на исходе. Русская земля томилась ожиданием того дня, когда сама Заступница рода христианского укроет ее своим белым платом от чужеземной напасти.

В самый канун Покрова по опустошенной Москве медленно двигались двое верховых. Один — в форме генерала французской кавалерии, налегке, на прекрасном вороном жеребце, другой — по всем признакам денщик, по сторонам седла — тюки с поклажей. В мирное время эта пара надолго приковала бы к себе взгляд любого прохожего — настолько истерзанный, измученный вид имели оба всадника, а теперь если кто и попадался им навстречу, то лишь соотечественники, рыскавшие в поисках какой-нибудь поживы и внешне мало чем от них отличавшиеся. Впрочем, даже старый сослуживец вряд ли узнал бы в пожилом мужчине с непокрытой головой, с седыми нечесаными космами, развевавшимися во все стороны, с выражением неизбывной скорби на обветренном лице, в грязном истрепанном мундире, — человеке, более всего напоминавшем несчастного Лира, — доблестного командира кавалерийской дивизии генерала Себастьяни.

В русском плену с ним обошлись на удивление благородно, как обходились бы с пленным его ранга в армиях просвещенных европейских государств. Ему даже готовы были обеспечить общение: офицеры противника без труда могли беседовать по-французски, но Себастьяни был совершенно подавлен морально и ни с кем не желал разговаривать.

Генерал видел, какой страшный урон понесла дивизия. Полк Дюрвиля, на помощь которого он так надеялся до последних минут боя, был целиком порублен. Себастьяни с ужасом лицезрел целое поле свежих крестов на могилах своих солдат, вспоминая предсмертные слова Жюля. Его мальчика похоронили здесь же. Жизнь потеряла смысл, и возможно, генерал свел бы с ней счеты, не прояви к нему участие важный чин русских. Этот великодушный человек нашел в нем побежденного противника и безутешного отца, он увидел перед собой достойного жалости старика (несчастный состарился в одночасье), раздавленного горем, уже не представлявшего какой-либо опасности для могучей русской армии, и распорядился вернуть ему свободу действий.

Таким образом, Себастьяни пробыл в плену всего три дня да еще на прощание получил от «врага» необходимые в дороге вещи и даже денщика из пленных солдат. Внезапно обретенная свобода вывела генерала из оцепенения: конечно, в нем не было уже прежнего боевого духа, но зато он, как ему казалось, придумал гениальный способ прекращения войны.

«Я найду эту бестию, виновницу всех наших поражений, убийцу бедного Жюля и лучших подданных Императора, — мыслил Себастьяни. — Я во что бы то ни стало разыщу ее в Москве и буду судить за эти чудовищные преступления. Я покараю ее вот этой рукой, и с гибелью ведьмы закончится и бессмысленная война». Обуреваемый благородной жаждой мщения, он сжимал эфес палаша — орудия неотвратимого возмездия.

Однако путь до Москвы оказался совсем не легким. Полтораста миль в седле по осенней распутице, частые остановки и блуждание по лесам в обход деревень из опасения быть заколотым вилами разъяренных крестьян, ночи, проведенные у костров под непрекращающимся дождем, постоянный озноб и чувство голода довели французов до полного истощения. Однажды, уже неподалеку от русской столицы, выбравшись на тракт, они имели неосторожность встретиться с партизанским дозором. Ражие мужички скрутили их веревками и повезли в соседнее село вершить свой недолгий суд. Хорошо еще, что их предводитель, местный помещик в чине гусарского ротмистра, оказался вполне просвещенным молодым человеком приятных манер и велел отпустить Себастьяни со спутником к месту следования. Кто знает, как бы он поступил с пленными оккупантами, не окажись у них сопроводительной бумаги за подписью самого Платова.

Так или иначе, претерпевший множество лишений, но не оставивший намерения разыскать злодейку, Себастьяни, сопровождаемый денщиком, ехал по Большой Калужской улице. Двенадцать лет назад генерал уже был в России и по долгу службы посетил только Петербург, но — странное дело! — внутренний голос настойчиво внушал ему, что он непременно должен побывать в Москве, где произойдет что-то необыкновенное, что-то чрезвычайно важное не для одного только Себастьяни, но для всех людей. Ему часто снилось, будто с какой-то возвышенности он смотрит на огромный город, раскинувшийся внизу, в ожерелье древних монастырей, поражающий воображение своими бесчисленными церквями, осененный тысячами золотых крестов, сверкающих на солнце, словно от них исходит неземное сияние, и кажется, что сам город окружен ореолом святости, как Божественный Лик на русской иконе. А в небе над всем этим великолепием стоит непрерывный густой колокольный звон. Вот генерал спускается вниз, долго бродит по извилистым, горбатым улицам, но в конце концов останавливается в каком-то отдаленном предместье среди покосившихся заборов и кладбищ перед ничем не примечательным деревянным домом. На этом сон обычно заканчивался.

Теперь Себастьяни оказался в Москве наяву, но картина, представшая его взору, совсем не радовала глаз. Панорама, открывшаяся еще с Воробьевых гор, заставила генерала ужаснуться: он увидел бескрайнее пепелище, лишь кое-где уцелели каменные дома, Божии храмы вздымали закопченные стены над грудами углей, да вдалеке чернела нерушимая твердыня Кремля.

«И это все, что осталось от великого города! А ведь русские называли Москву белокаменной, как же теперь будут называть? Непостижимый народ: сжечь свою столицу, превратить в пепел родные очаги! Только великая нация, истово уверовавшая в нерушимость своих святынь, или орда диких варваров может сотворить такое! Моим парижским знакомым и не снилась роскошь московских дворцов. Их здесь было несколько сотен, и все в них было устроено для утонченнейших наслаждений. Изящнейшая лепнина, китайский и майсенский фарфор, полотна великих живописцев, лучшая мебель английских мастеров, роскошные кровати и диваны — всюду величайший комфорт! И вот теперь этот земной рай, где проживала тысяча господ с годовым доходом от пятисот тысяч до полутора миллионов ливров, лежит во прахе, уничтоженный собственными жителями! Какой бес вселился в губернатора, отдавшего приказ поджигать все вокруг? А ведь известно, что этот изуверский приказ не касался его прекрасного дворца! Невероятно! Чудовищно!» — размышлял генерал, проезжая по вымершему Замоскворечью.

Притихший денщик ехал рядом; по всему было видно, что ему тоже не по себе. Время от времени под копыта лошадей бросались одичавшие собаки; отчаянно лая, они пятились к обочинам и замирали, ощерившись и злобно рыча. Иногда встречались обезумевшие женщины, бредущие куда глаза глядят. Ближе к центру города стали все чаще попадаться группы оборванных, голодных солдат. Они грелись у костров, сложенных из разграбленной мебели, магазинных вывесок, чудом уцелевших бревен. Себастьяни даже видел, как один вольтижер бросал в огонь иконы, с удовольствием потирая руки в надежде, что старые, сухие доски дадут добрый жар. Тут же его товарищ тащил откуда-то целую кипу книг в дорогих переплетах, собираясь тоже использовать их в дело. Себастьяни бросились в глаза золотые буквы на тисненом корешке: «Rousseau».

Бесполезно было останавливать вандалов — в этом хаосе командный окрик мало что значил, и обидно было бы получить удар штыком от своих. Ко всему прочему, из подвешенного над костром медного котла, в котором булькало адское варево, видимо готовившееся на обед, исходил такой жуткий смрад, что генералу оставалось только зажать нос и немедленно ретироваться. Отвратительное зрелище напомнило ему то место в «Макбете», где ведьмы варят колдовское зелье.

«И я еще мог думать о варварстве русских? Да, Европа называет их азиатами, но разве эти представители моей просвещенной родины не похожи сейчас на гуннов? И кто же все-таки варвары — народ, не желающий оставлять иноземным гостям достояние нации и при этом способный оценить творения французских гениев, читать их в оригинале и иметь в своей библиотеке, или же „гости“, готовые при необходимости использовать в качестве дров не то что изображения чужих святых, но даже сочинения Руссо? А кто бы мог подумать, что гурман-француз может употреблять в пищу такую гадость, от запаха которой русскому крестьянину наверняка стало бы дурно!»

Себастьяни все еще преследовал тошнотворный чад, разносимый ветром по московским кварталам. Ему все чудились шекспировские колдуньи, а в голове крутилась памятная с отроческих лет реплика Гекаты:

Хвалю за труд. Спасибо вам!

Я каждой за него воздам…[2]

«Геката, древняя богиня Луны, зловещая наперсница зла и душ умерших! Это она помрачила рассудок сынов Франции, опоила их ядом страсти и сделала пленниками своих чар. И вот обреченные влекутся по дорогам Европы, в порыве вожделения разоряют все на своем пути и жаждут только одного — смерти-избавительницы, которая откроет им путь на ложе возлюбленной. А развратная фурия в образе омерзительной старухи сидит здесь в каком-нибудь старом особняке, раскладывает пасьянсы и мерзко хохочет, наблюдая за разворачивающейся по ее сценарию трагедией, однако только дьяволу ведомо, как найти ее логово!» — Рассуждая в таком духе, генерал не заметил, как вдвоем с молчаливым спутником они пересекли Москву и оказались в другом конце города. Только взволнованный голос денщика, который за весь день впервые открыл рот, прервал раздумья Себастьяни:

— Mon général! Позвольте узнать, сколько мы еще будем плутать по этому проклятому городу? Я смею предположить, что вы тоже не знаете, где мы находимся, а ведь нужно еще как-то устроиться. Вы наверняка голодны, уже давно пора что-нибудь съесть. Что прикажете делать?

— Ну, если ты сильно проголодался, возвращайся назад: может быть, соотечественники угостят тебя аппетитным луковым супом из общего котла, если, конечно, ты сам захочешь, — съязвил Себастьяни, озираясь вокруг с таким видом, будто он мог определить, куда же их занесло.

Унылая картина открылась его взору. Слева виднелись угрюмые стены древнего монастыря, справа — ветхая кладбищенская ограда и голые кроны деревьев над склепами. Каменных домов здесь не было, а деревянные уничтожил пожар, и только неказистый ампирный особняк в один этаж, но с обязательным четырехколонным портиком, непонятно каким образом избежавший участи соседей, нелепо возвышался посреди обгорелых развалин, прямо перед заблудившимися иностранцами.

К удивлению своего слуги, генерал вдруг перекрестился и торопливо зашептал «Pater noster».

Волнение его было настолько заметно, что даже неустрашимый Баярд, бывавший с ним не в одной переделке, тревожно заржал. Себастьяни сразу узнал таинственный дом: тот же фасад, то же светящееся венецианское окно в центре, то же крыльцо сбоку под навесом — словом, все как во сне. Генерал торопливо соскочил на землю и, оставив оторопевшего денщика дожидаться на улице, взошел на крыльцо. В этот миг целая стая ворон с кладбищенских деревьев поднялась в воздух и закружила над домом, прегадко каркая. Себастьяни набожно приложил ладонь к медальону с изображением Notre Dame, всегда висевшему у него на шее, и, решительно толкнув дверь, оказавшуюся незапертой, шагнул внутрь, в полумрак сеней.

Еще на пороге он ощутил целую гамму запахов, доносившихся из глубины жилища, ни с чем не сравнимый букет, настаивавшийся годами уединенной, размеренной жизни вдали от шумного света под сенью воспоминаний о прошедшем: благоухание ладана сочеталось в нем с печальным амбре старинной парфюмерии и давно увядших цветов, вековой дух антикварных книг — с тонким ароматом красного дерева. Чувства Себастьяни были подобны трепету, охватывающему подлинного знатока, когда он откупорит бутылку благородного вина. Через темную прихожую крадущейся походкой генерал пробрался к приоткрытой двустворчатой двери. Он рывком отодвинул тяжелую бархатную штору и вошел в небольшую уютную залу. Полдюжины свечей, жарко горевших в бронзовых шандалах, бросали причудливый отсвет на стены, обитые темно-красным штофом с орнаментом, составленным из атрибутов театра — трагических и комедийных масок, козлиных голов, кифар, флейт Пана, нотных свитков. Тут же висело множество портретов знатных господ в старомодных камзолах и напудренных париках и придворных дам с пышными прическами отошедшей эпохи Екатерины, потолок украшал плафон рококо, трактовавший в духе Буше пикантную сцену ухаживания молодого ловеласа за прелестной пастушкой. Зала была обставлена изящной мебелью карельской березы, инкрустированной бронзой. На туалетном столике маркетри теснились вазы разных размеров с засушенными букетами. Деревянную тумбу в углу, исполненную в виде ионической колонны, венчал мраморный бюст Вольтера. Другой угол занимал резной напольный киот. Огонек серебряной лампады освещал темные лики святых за стеклом. В центре залы, за массивным бюро со стопками пухлых томов, в глубоком кресле, закутавшись в шаль, сидела сама хозяйка и что-то увлеченно писала, то и дело макая перо в чернильницу. От ее фигуры исходил пронизывающий холод.

Себастьяни сразу узнал ее, вернее, почувствовал, что перед ним та самая сумасбродная особа, которую он столь упорно искал. Воспоминания роем проносились в его мозгу, негодование переполняло существо. Сгруппировавшись как тигр перед прыжком, призвав на помощь весь запас красноречия, темпераментный француз обрушил на женщину потоки гнева:

— Вы, конечно, не ждали меня сегодня вечером, m-le Troepoloff? Слишком долго вы куражились над моими несчастными соотечественниками, желая принести в жертву своей ущемленной гордыне всю мужскую половину Франции, слишком далеко зашли ваши чудовищные планы, и вот я здесь, в вашем логове, чтобы вершить страшный, но справедливый суд над исчадием преисподней, коим вы, несомненно, являетесь! Eudoxie, я полагал, что ты образумишься, надеялся, что выкинешь меня из своей памяти, — Бог судья мне за то, что я не сдержал данное обещание, — но в порыве отвратительного вожделения, ослепленная обидой, ты вовсе потеряла рассудок и продала душу князю тьмы за возможность сломать мою жизнь и жизни тысяч других мужчин. Как ты могла, безжалостная Геката, лишить меня единственного сына, моего Жюля? Молись же, преступница! Видит Бог, настал твой последний час, отправляйся туда, откуда пришла, — в самое жерло ада.

Вдохновенно выкрикнув последние слова, генерал выхватил из ножен тяжелый палаш и занес его над головой ненавистной старухи, но тут произошло то, что он должен был предвидеть. Женщина, сидевшая все это время спиной к Себастьяни, невозмутимо выслушавшая все обвинения и угрозы в свой адрес, медленно поднялась и повернула лицо к неиствовавшему гостю.

На Себастьяни глядела голубоглазая красавица лет двадцати. Он не верил своим глазам: годы сделали властительницу мужских сердец еще моложе и прекрасней. «Господи, да ведь это ее дочь!» — решил было генерал, но его vis-a-vis заговорила сама:

— А, вот наконец ты и пришел. Долго же мне пришлось ждать, однако дождалась. Да ты, я вижу, несколько удивлен? Ожидал увидеть мерзкую старушонку, а перед тобой молодая, прелестная дама. Да, здесь ты ошибся, дорогой, — и почему вы, мужчины, всегда считаете женщин глупее себя? Кто вас в этом убедил? Не правда ли, я стала еще обворожительней, еще неотразимее? Пойми ты это вовремя, как мы были бы счастливы! За эти годы я загубила души многих мужчин: они, как доверчивые мотыльки на огонь, летели в сети моей красоты: ты знаешь, мне не составит труда сделать любого мужчину своим безропотным слугой — упиваясь властью, я с наслаждением нанизывала новые и новые сердца на розовые шипы, а все из-за того, что ты когда-то отверг мои чувства… Только однажды я испытала чувство жалости — ведя на смерть твоего сына, но, увы, я не знала иного способа пробудить твою совесть… Но теперь ты осознал свою вину и пришел сюда, чтобы просить прощения, и я несказанно рада, ведь, как у нас говорят, лучше поздно, чем никогда. Я рада, что наконец-то завершится дуэль достойнейших мужей Франции и России, о подлинных причинах которой никто из них не догадывается. Да, дорогой, сегодня мы с тобой подпишем мирный договор, и, вот увидишь, поток невинной крови остановится в своем течении!

Себастьяни был всего более удивлен тем, что хитрая искусительница говорила с ним так, будто и не слышала гневной речи, не чувствовала его решительного настроя. Проявив небывалое самообладание, а может быть, просто лишний раз намекнув на неуязвимость собственной персоны, она так ловко обратила диалог в нужное ей русло, что генерал не знал, как ей возразить. Тем более что коварная, как всегда, использовала в игре свой главный козырь — женскую красоту, завораживая генерала взглядом, полным нежной страсти. Он готов был пойти на любые условия, только бы прекратить бойню, и хотел уже спросить, что должен для этого сделать, но дама словно угадала его намерения:

— А теперь, mon ami, приступим к главному. Наша размолвка слишком затянулась, и в знак примирения мы изопьем кубок божественной влаги!

Услышав эти слова, Себастьяни понял, что станет сейчас добычей хищницы, но на этот раз ничего не оставалось, как принять правила игры. А Цирцея тем временем уже пригубила питье и протягивала ему пенящийся бокал с алой розой в придачу. И бокал, и цветок взялись непонятно откуда, но Себастьяни уже ничем нельзя было удивить. Он отважно выпил содержимое кубка. Последнее, что он запомнил, — старый кожаный щит в дальнем углу залы…

* * *

Прошла всего лишь неделя после необыкновенных событий, а предсказания московской затворницы уже начали сбываться. Седьмого октября Император Бонапарт отдал приказ армии оставить русскую столицу. Огромная колонна дрожащих от холода, закутанных в экзотические одеяния французов с нелепым обозом трофеев уходила из непокоренного города через Калужскую заставу. Очевидец этих событий вспоминал: «Можно было подумать, что двигалась не великая армия, а караван кочевников или полчище древних времен, возвращавшееся после набега с рабами и добычей». Генерал Себастьяни покидал Москву уже знакомым ему путем, только теперь его сопровождал не флегматичный денщик, а сто пять тысяч войска.

С самого Покрова продолжались непрерывные снегопады. В тот день стихия особенно бушевала: снег валил хлопьями, вьюга заметала дороги.

Жарким июльским утром 1824 года по проселочной дороге одной из волостей Калужской губернии, поднимая клубы пыли, следовал щегольской экипаж. В здешней глуши подобной роскоши не видели с незапамятных времен, когда местный барин развлекался в столицах и имел собственный выезд. Золоченая карета неслась по деревням, распугивая домашнюю живность и вызывая неописуемый восторг крестьянских ребятишек, которых грозный форейтор норовил достать кнутом, чтобы не лезли под колеса.

На мягких сиденьях внутри сидела пожилая чета: важный седой старик в строгом черном сюртуке безупречного покроя с лентой ордена Почетного легиона в петлице, голубом шелковом платке вокруг шеи, охваченной белоснежным крахмальным воротничком, и величественная дама со следами былой красоты в чертах благородного лица, одетая подчеркнуто скромно, но со вкусом, выдававшим в ней особу высшего света.

Пассажиры оживленно беседовали по-французски, постоянно упоминая какого-то «бедного Жюля», причем старик не отрывался от окна, словно что-то искал, а его супруга не выпускала из рук гранатовые четки. Наконец господин, в котором выправка выдавала отставного офицера высшего ранга, сильно взволнованный, попросил возницу остановить экипаж, вышел на дорогу и долго озирался по сторонам, силясь что-то вспомнить; потом он спросил форейтора на ломаном русском, не знает ли тот поблизости кладбища французских солдат, погибших в войну с Наполеоном, но возница отвечал, что сам из другого уезда и о таком кладбище никогда не слыхал.

Карета снова понеслась по проселкам, каким-то холмам, перелескам. Господа были сильно удручены, по их виду можно было заключить, что такого поворота событий они никак не ожидали. Внезапно старик, который все это время продолжал следить за ландшафтом, мелькавшим за окном, вскочил как ужаленный. Глаза его были полны благоговейного ужаса. Дама, не понимавшая, что происходит, бросилась к мужу и тоже прильнула к стеклу. Картина, открывшаяся ее взору, была удивительна: от дороги до самого горизонта тянулось огромное поле роз, алых как кровь. Откуда в суровой северной стране взяться такому чуду? Как могли вырасти здесь эти нежные, прихотливые цветы?

Наивной француженке и в голову не пришло, что это ведомо ее супругу, душа которого, отделившись от тела, парила над бескрайним розовым морем под божественные звуки нежнейшей мелодии, знакомой ему целую вечность.

XXX

— Летим, летим, летим! — доносился до слуха Папалексиева манящий женский голос, и нежная завораживающая мелодия плыла, увлекая за собой.

— Тиллим, Тиллим, Тиллим! — упрямо барабанит Лева в запертую изнутри дверь комнаты соседа.

Прошло уже три дня с того момента, как Папалексиев последний раз переступил порог своей комнаты, заперся на ключ и с тех пор не выходил из нее. Лева, отчаянно переживая Тиллимово отсутствие, то и дело порывался проникнуть в его комнату, но выломать дверь без ведома хозяина не решался. Иногда он подкрадывался к ней и стоял возле нее, как на боевом посту, напрягая слух, но даже тонкий слух музыканта не улавливал по ту сторону двери ничего, кроме равномерного дыхания и храпа.

Разобрав наконец сквозь сон собственное имя и упрямый стук в дверь, Тиллим открыл глаза и увидел… старую, истертую кожу. Он поднял голову, и тогда ему стало ясно, что сидит он за столом в собственной комнате, а перед ним большой круг, обтянутый дубленой кожей, с чеканными металлическими украшениями и основой из сплетенных ивовых прутьев. Тиллим сразу узнал эту древнюю реликвию, служившую ему изголовьем во время сна. Он поднялся со стула и пошел открывать дверь Леве. Испуганный Лева засыпал Тиллима вопросами:

— Как это ты смог проспать трое суток? Ты знаешь, что я весь изволновался, уже не знал, что и думать? Даже твои продукты в холодильнике испортились!

— Выкинул бы, — равнодушно заявил Тиллим, не приглашая Леву в комнату.

— Знаешь, я их лучше себе оставлю. Ладно? — попросил Лева. — Я в них нахожу своеобразный вкус. В этом что-то есть: слегка подпорченные продукты, с запашком, ну там колбаска, сырок, дают такой волнующий контраст во вкусе по сравнению со свежими. Говорят, гурманы такое любят, а меня старые жильцы к этому приучили. Интеллигентнейшие, между прочим, были люди! Ну что, можно оставить?

Тиллим тяжело вздохнул и произнес:

— Лева, Лева! Ты, может, и гурман, но не генерал. Нет, не генерал…

С этими словами он захлопнул дверь прямо перед носом пианиста Левы, а тот еще подавал голос из коридора:

— Что это ты нос задрал? Думал, квартиру хорошую дадут? Теперь не дадут — роз больше нет, помойку скоро снесут, а на ее месте собираются фонтан строить!

Упоминание о розах окончательно пробудило Тиллима к жизни. Он надел «костюм для бедных», взял в руку дипломат с бандитскими деньгами и, забыв об утренней пробежке, впрочем во многом утратившей смысл, отправился скупать по всему городу прекрасные цветы с острыми шипами. Не стесненный в материальных средствах, Тиллим нанял автобус и посетил все рынки и цветочные магазины города. Он также старался не пропустить ни одного маленького киоска, где можно было приобрести букеты колючих красавиц. Вскоре уже весь салон автобуса был заполнен цветами: они лежали на сиденьях, стояли на полу в ведрах и банках, торчали из открытых окон, привлекая внимание пешеходов, с радостным недоумением встречавших на своем пути этот передвижной цветник.

— Ну а теперь куда? — спросил утомленный водитель, с любопытством глядя на радостно возбужденного Тиллима.

— В загс! — игриво заявил заказчик.

— А! — понимающе улыбнулся шофер, будто знал, в какой именно загс нужно Тиллиму, подмигнув, спросил: — Невеста ждет? — и, не дожидаясь ответа, прибавил скорость. Автобус он остановил у самого Авдотьиного Дворца бракосочетаний.

Тиллим нисколько этому не удивился и, окрыленный, понесся в зал свадебных церемоний, где когда-то повстречал Авдотью. Под звуки мендельсоновского «Марша», словно он и вправду был женихом, Тиллим подлетел к даме, регистрирующей браки. Это была миловидная, очень приятная дама, но не Авдотья. С извинениями, лучась улыбкой, Папалексиев обратился к ней, прервав оформление отношений какой-то благополучной парочки:

— Мне нужна Авдотья Троеполова! Пожалуйста, помогите ее найти!

— А вы, собственно, кто? — парировала дама, ошарашенная такой бесцеремонностью.

— Я — жених, — не моргнув глазом отчеканил Тиллим.

Дамочка смягчилась и, проявляя заботу к рассеянному посетителю, тут же свела его с администратором и взвалила решение вопроса на его широкие плечи:

— Молодой человек потерял невесту. Помогите гражданину осчастливить женщину. Необходимо найти ее.

— Да! — сказал Папалексиев. — Я был бы очень счастлив, при вашем участии. Дело в том, что женщина, которую я ищу, ваша сотрудница.

— Как ее зовут? — поинтересовался доброжелательный администратор.

— Авдотья Троеполова. Ее зовут Авдотья Троеполова.

— Но у нас нет сотрудницы с таким именем и никогда не было.

— Как не было? Вы же сами давали мне ее домашний адрес, и совсем недавно! Да я даже запомнил вас!

Администратор достал журнал с перечнем сотрудников загса и Дворца бракосочетаний. Внимательно просмотрев записи, он вынужден был огорчить Тиллима:

— Я же говорил! Нет и никогда не было. Что-то вы путаете, молодой человек. Я всех сотрудников поименно знаю, представьте, даже помню, когда у кого день рождения.

Собравшиеся вокруг сотрудники в один голос твердили, что ими Авдотьи Троеполовой им незнакомо, и Тиллиму ничего не оставалось, как ехать на Миллионную, хотя в душу уже заползло неприятное предчувствие.

Найдя дом тридцать восемь на прежнем месте, он несколько воспрянул духом, шестая квартира тоже по-прежнему находилась на третьем этаже. «Еще не все потеряно!» — подумал он и нажал кнопку звонка. Дверь открыл мужчина в халате, с волосатой грудью, державший в руках кофейник. Папалексиев побагровел и ворвался в квартиру с угрожающим воплем:

— Не понял!

Мужчина с кофейником чудом успел отскочить в сторону. Разъяренный Тиллим остановился посреди коридора, не узнавая еще недавно такого уютного дома. Все здесь изменилось, сам коридор стал другой — какой-то узкий, заставленный старой, но не представляющей ценности мебелью. Запах большой коммунальной квартиры главенствовал над всеми другими. Планировка квартиры совершенно изменилась в сравнении с той, что он видел раньше. Тиллим беспомощно озирался по сторонам, находясь в состоянии, близком к обморочному. Несколько мгновений он ничего не слышал и не видел, когда же очнулся, то, отказываясь верить глазам, обратился к соседям, уже выползавшим из своих нор:

— Я, наверно, ошибся? Это дом тридцать восемь? Квартира шесть?

— Совершенно верно, — подтвердил кто-то.

— Что за манеры? Врываетесь бесцеремонно, чуть с ног не сбиваете! А кого вам, собственно, надо? — проговорил обиженный мужик в халате.

— Мне нужна Авдотья Троеполова.

— Интересное дело… Расхаживают по квартирам, ищут неизвестно кого… Таких не знаем. Слыхом не слыхивали, видом не видывали.

— Ась? Кого хотят? — проскрипела ветхая бабуля, полуглухая, высунувшая голову из-за приоткрывшейся в коридор двери.

— Троерохнову какую-то спрашивают, баба Шура, — пояснил мужик с кофейником. — Не слыхали?

— Не слыхала, сынок; не слыхала. Шестьдесят лет здесь живу, а такой не знаю.

— Может, этажом выше? — отозвался кто-то заботливый, а бабка прошамкала, улыбаясь одними глазами:

— Да куда уж выше — наш самый последний. Да нет здесь таких.

— Не Троерохнову, а Троеполову, — раздраженно поправил Тиллим, но это не произвело ни на кого ни малейшего впечатления.

Он вышел на площадку и на всякий случай позвонил в соседнюю квартиру. В дверях появился молодой человек с собакой, которая держала в зубах тапочки.

— Извините, милейший, — ласково произнес Тиллим, — тут у вас жила такая красивая дама, в квартире номер шесть, Авдотья Троеполова. Она что, квартиру поменяла?

— Не знаю. Не видел. Не слышал, — лениво промямлил молодой человек и пояснил: — Да здесь ведь всегда была коммуналка.

Тиллиму все было ясно. Выйдя на улицу, он побрел, не глядя под ноги, а за ним, невзирая на правила уличного движения, ехал украшенный цветами автобус. Тиллиму было одиноко и досадно, что встреча с Авдотьей не состоялась и, судя по всему, никогда не состоится.

А жизнь его стала постепенно окрашиваться в тусклые тона. Автобус проезжал через Троицкий мост. Взгляд Тиллима отрешенно пробежал по Петропавловке и застыл на соборном шпиле: в небесной вышине на фоне белоснежных облаков парил золотой Ангел с Крестом. Тиллим четко видел лик двукрылого Архангела, устремившего взор в бездонную синеву. Он не ожидал такого доброго знака, и на душе его как-то сразу стало легко, словно бы он сам парил над городом, рассекая воздух выросшими за спиной крыльями. Подъехав к дому на Монетной, шофер усмехаясь спросил:

— Ну что, приехали? Что с розами-то делать?

— Вываливай во двор! — решительно махнув рукой, приказал Тиллим. Это был поистине генеральский жест.

Помрачневший было двор в какие-то полчаса опять расцвел розами. Розы окрасили в алый цвет помойку, они стояли вокруг бачков в корзинах, в вазах, в банках и прочих емкостях. В ход пошла вся подходящая посуда, пожертвованная обрадованными жильцами. Они пытались продлить жизнь прелестных лепестков и листочков, появление которых всколыхнуло в них самые трепетные чувства. Добрые на глазах стали еще добрее, а привередливые и обычно всем недовольные вдруг круто изменились и уже являли собой тип, противоположный прежнему. Предупредительность и вежливость царили в эти часы среди аборигенов двора. Со слезами на глазах они опрыскивали цветы распылителями и поливали из леек, пытаясь как можно дольше продлить срок жизни алых красавиц, словно надеясь, что их двор все же станет оазисом.

Дома Тиллим был радостно встречен Левой, который его с нетерпением дожидался. Как бывалый фельдъегерь, он вручил Папалексиеву три письма из различных ведомств. Первое письмо в конверте с гербовой печатью, на двух языках, от бургомистра города Веймара, в котором он лично приглашал господина Папалексиева преподавать архитектуру в веймарской «Баухаузшуле», а также извещал о присвоении Тиллиму звания Почетного гражданина его города. Перед Тиллимом открывались невероятные для простого смертного возможности: стать теоретиком архитектуры международного масштаба, не имея таланта и специального образования. Второе письмо было послано из мэрии Санкт-Петербурга. В нем, наряду с выражением восторга по поводу выступления Тиллима на открытии центра фирменной торговли «Глобус», сообщалось о внимательном изучении вопроса чрезвычайной важности, поставленного Тиллимом, и о принятом в мэрии решении в срочном порядке демонтировать башню. На мероприятие, которое было намечено провести в ближайшие дни, Тиллим Папалексиев приглашался с содокладом, в коем, как надеялись представители исполнительной власти, дал бы объективную оценку деятельности городских властей на благо петербуржцев. Третье письмо было из редакции и содержало краткое изложение отзывов о романе «Непосредственное желание страдать от любви нечеловеческой»: читатели признавались, что наряду с простотой и доходчивостью текста, расширяющего их литературные познания, роман способствует укреплению нравственного и физического здоровья общества. Сообщалось также, что народ заучивает наизусть творение Папалексиева и практикует его регулярное чтение, отчего в семьи возвращаются заблудшие мужья и жены, а вот незарегистрированные в официальном браке возлюбленные практически не поддаются на вразумления и повторения текста романа их партнерами, иначе говоря, холостым почти не помогает. Статистические исследования, проведенные инициативной группой в редакции, показали, что чтение и цитирование романа способствует сокращению числа табакокурильщиков, прогульщиков, лжецов и авантюристов. По сути, сообщалось о невероятном успехе романа и всеобщем почтении к личности автора, кроме того, высказывались пожелания и просьбы увидеть на страницах газеты серию романов. Сообщалось к тому же, что редакция намерена за свой счет продолжать печатать сочинения господина Папалексиева с предварительной выдачей гонорара автору.

Отложив последнее письмо, Тиллим многозначительно вздохнул и уставился на древний щит, надеясь сосредоточиться и осмыслить сложившуюся ситуацию. В этот ответственный момент в комнату Папалексиева бесшумно вошел пронырливый агент по недвижимости. Поднеся к самому лицу хозяина расписку, он просил вернуть полученные им когда-то деньги. Не давая Тиллиму сказать что-либо в ответ, агент тут же ознакомил его с вескими аргументами в пользу возврата денег:

— На основании решения, согласно которому дом больше не считается музейным объектом и редкостным образцом зодчества эпохи модерна, прошу вернуть переданный вам денежный залог с возвращением нашей фирмой расписки, согласно которой вы обязуетесь возвратить…

Тиллим вышел из-за стола, не дослушав обращение агента, и, скрестив на груди руки, уставился в окно. Ничего не понимающий агент тоже подошел к окну, желая понять, что могло так заинтересовать хозяина комнаты в этом теперь уже ничем не примечательном, унылом дворе. Он брезгливо взглянул во двор через плечо Папалексиева и удивленно воскликнул:

— Как? Разве они не погибли? Неужели кто-то распространил дезинформацию? Конкуренты решили нас разорить! Я все понял!

Агент выскочил из квартиры, а Тиллим опять подошел к столу. Не успела захлопнуться дверь за одним нарушителем спокойствия, а в комнату уже влетел другой. Им был обезумевший от радости Лева, убежденный, что он будет первым, кто принес Тиллиму счастливую весть:

— Розы!!! Розы!!! Весь двор в розах! Помойка опять расцвела! У нас будут отдельные квартиры! Слышишь, Тиллимушка?!

— Слышу… — спокойно ответствовал Тиллим, погруженный в изучение деталей отделки Авдотьиного щита.

Лева сообразил, что добрым вестником ему стать не удалось и что он потревожил соседа не вовремя, однако он все же осмелился спросить:

— Ты потерял эту женщину?

В ответ Лева услышал нечто весьма странное:

— Я сегодня сэкономил денег… Купил сигареты, а там вместо десяти оказалось двадцать штук… В два раза сэкономил. — В подтверждение своих слов Тиллим повертел перед носом соседа пачкой.

— Сколько лет курю, и всегда в пачке было двадцать сигарет, — удивился Лева и озадаченно почесал в затылке. — Может, я и не замечал раньше…

— Да… — рассеянно проговорил Тиллим, — судьба подарила мне эту женщину, а я ее потерял…

— Не грусти! — произнес сердобольный Лева таким тоном, будто он был виноват в потере возлюбленной Папалексиева.

Тиллим же положил локти на таинственный щит, подперев подбородок руками, устремил взгляд в бесконечность и мечтательно произнес:

— Хочется кофе, сигарету, тишины и права на собственную грусть…

В этот многозначительный миг в коридоре пронзительно зазвонил телефон. Папалексиев болезненно сморщился и все же поспешил снять трубку. Звонили из редакции. Хотели узнать, когда восходящее литературное светило осчастливит их своим новым творением.

— Извольте, — невозмутимо ответствовал Тиллим и продиктовал следующее заявление:

Дорогой читатель! Примите мои искренние пожелания, которые, как мне кажется, невозможно воспринимать без возмущения. И тем не менее, припадая на левое колено и нежно целуя шлейф ваших размышлений, я прошу прощения за мой самонадеянный порыв и лживые излияния, которыми окропил страницы этой чудесной некогда газеты. Все, что я тут написал, есть бредовый вымысел и плод моего больного воображения, а может быть, невинная шутка, над которой вы утратили самое дорогое и ценное, что есть у человека, — время.

В ответ, после восторженного вздоха, в трубке прозвучала следующая фраза:

— Господин Папалексиев, скажите, пожалуйста, а сколько раз надо повторять текст?

1995

Нео-Буратино

(Святочная быль)

Посвящается

моему другу с детства Олегу Седову,

при котором моя невеселая жизнь веселела.

Перед Новым годом, как водится, наступила у артиста Гвидона черная полоса в жизни — образовался в материальном благосостоянии зияющий вакуум. Все деньги, которые день от дня, год от года, отказывая себе во многом, копил на комнату, пропали в одночасье. Сколько унижений претерпел служитель Мельпомены, зарабатывая нужную сумму. Приходилось откровенно торговать собой в пошлейшей рекламе (Гвидону не довелось рекламировать разве что интимные женские товары — возраст и пол не соответствовали, а то бы…); периодически вечерами артист стоял у стойки, изображая собой бармена в заведении на Петроградской, принадлежавшем известному кинозвезде Безрукову, который, впрочем, давно уже не снимался, но работал рекламным режиссером и клипмейкером (сам Безруков долго учился произносить это слово, ибо был косноязычен) и иногда исполнял третьестепенные роли в Академическом театре. Вместе с Гвидоном за «упоительной чашкой вина» они грустно шутили, вспоминая незабвенного героя Островского: «Место артиста в буфете!»

Покупка комнаты! Сколько мечтал о ней Гвидон наяву, играя обладателей родовых замков и вилл. Он видел свою комнату во сне: не очень большую, но вполне приличную, с любимыми книгами на полке, импортным телевизором непременно с дистанционным управлением. Ему снилось, что, лежа в постели, небрежным жестом левой руки он перебирает кнопки на пульте, а правая покоится на обнаженном плече нежной, души в нем не чающей супруги. Наяву не было и супруги. Была возлюбленная — Зиночка (суфлерша родного театра). Душой и всем остальным Зина была искренне расположена к Гвидону, но, как следовало из ее объяснений, меркантильные родственники запрещали ей выходить замуж за артиста, не имевшего надежного пристанища и — о ужас! — даже петербургской прописки. Комната в коммуналке на птичьих правах постояльца не могла быть приданым и не давала Гвидону права претендовать на спокойную семейную жизнь, а он, как обыкновенный, в сущности, одинокий мужчина на четвертом десятке, хоть и с творческим «сдвигом по фазе», о семейном очаге мечтал и лез на стенки своей съемной клетушки. Он уже терял уважение к самому себе: «Ну кто я такой? В тридцать пять ни хрена не имею, бьюсь как рыба об лед на своих работах и халтурах, а какой-нибудь молокосос-отморозок уже в двадцать получает от жизни всё!!! Зачем меня мама родила, чистоплюя с возвышенной душой и пустым карманом? Знало бы их поколение, выпестованное государством и ведомое по жизни за ручку, какие ломки ожидают их чад в „цивилизованном обществе“!» Ничего не оставалось Гвидону — только «крутиться», накапливая понемногу на самостоятельную жизнь в собственной комнате, хотя бы в коммуналке. Зина согласна была пойти «под венец» в загс, покажи ей Гвидон в паспорте штамп о прописке в любой комнате любой петербургской квартиры. Еще не накопив нужное количество «зеленых», Гвидон уже примерял на себя разные варианты, а когда наконец и денег оказалось достаточно, все пошло прахом из-за совета соседа по коммуналке — безвозмездного доброхота.

За стенкой у Гвидона жил Бяня — абориген Петроградской стороны, как он сам хвастался, петербуржец в десятом поколении.

— Я тебе зуб даю, руку на отсечение и вообще не сойти мне с этого места, если я, благородный человек, тебя обманываю: мой прапрапра… в общем, какой-то далекий дед дворянин недорослем был зачислен капралом в Павловский полк. Император Павел, убиенный, — ну, ты историю знаешь — вызвал его в Петербург, и этот самый мой пращур служил чуть ли не с шестнадцати лет в охране Инженерного замка… Хотя его потом Инженерным назвали, ну ты знаешь… И вот этот предок после заварухи с убийством царя попал в опалу, но в конце концов все-таки дослужился в гвардии до полного генерала. Вояка был знатный — Абдулов-Лейпцигский. Это ему за «Битву народов» вторую часть фамилии дали. Не слыхал? Странно — ты ж вроде интеллигент, историю знать должен… Ну да ладно. Вот он-то и был первым петербуржцем в нашем роду. Дворец имели на Французской набережной, к Кутузовым — соседям — визиты делали, а потом… Что было, то было — можешь, конечно, не верить, но это чистая правда.

Лицо Бяни приобретало страдальческое выражение.

— А сейчас я — усохший отпрыск славного рода. Вот, сижу тут в квартире, которая, между прочим, когда-то моим деду с бабкой принадлежала, невостребованный, водку дешевую с тобой пью. Цени!

Гвидон ценил Бяню, служившего в театре разнорабочим на подхвате, понимающе хлопал его по плечу:

— Жизнь все расставит по своим местам… И всех…

— Эт точно! — приободрялся Бяня. — Пришло время собирать камни, как сказано в Книге Книг, только вот «камни» все замшелые да почерневшие! — И он смотрелся в зеркало, разглядывая набухавшие под глазами мешки и неухоженную седеющую бороду, начинал корчить себе рожи. — Бя-я-ня, Бя-я-ня! Бяня и есть… Все ясно, как простая гамма.

Однажды «абориген» Бяня предложил артисту-«лимитчику» купить комнату у одной старушенции, да не просто так, а путем прописки на лишнюю жилплощадь — бабушка занимала слишком большой метраж для своей скромной персоны. А владела она ни много ни мало двумя комнатами в 12 и аж 32 (!!!) метра в знаменитом доме Бенуа — шедевре неоклассического модерна начала века. Этот огромный домище строился на деньги Первого Российского Страхового общества перед Германской войной, имел массу дворов, парадных и обычных — «колодцев» и выходил разными своими фасадами сразу на три улицы: Каменноостровский, Кронверкскую и Пушкарскую. При Советах въехала сюда разнообразная пролетарская и «сочувствующая» публика от самого «Мироныча» Кирова, не пощадившего стоявшую рядом старинную Матвеевскую церковь, до великого Шостаковича, который, впрочем, тоже вряд ли сочувствовал осиротевшим местным прихожанам. Интересовавшей Гвидона бабульке, а тогда еще молодой совторгслужащей, и ее семейству досталась жилплощадь в корпусе по Пушкарской. С годами она осталась одна в своих бескрайних двух комнатах: муж погиб на фронте, младшие дети не пережили блокаду, а старшая дочь тоже давно умерла от непонятной болезни, едва выскочив замуж и даже не оставив внуков. По словам Бяни выходило, что на «лишнюю площадь» можно было прописать любого человека с улицы — все умещалось в рамки закона, а хозяйка совсем не была против добавить к своим «гробовым» конвертируемую валюту.

Настал день, когда Гвидон решился наконец посетить бабушку и договориться о сделке. Гвидону старушка сразу понравилась: «Видно, добрая бабуля. Торговаться не станет, и разных маразматических заморочек с ней, похоже, не будет». Юркая, вполне еще крепкая и жизнерадостная, хозяйка сразу засуетилась, захлопотала на общей кухне. Угощая измученного жизнью артиста, с гордостью «по секрету» поведала, что ей вот-вот стукнет девяносто восемь и она мечтает отметить столетний юбилей. «Вот это я понимаю! — восхитился Гвидон. — Такое впечатление, что из их поколения — тех, кто до революции родились, — редко кто не дожил до девяноста. Нам бы до шестидесяти протянуть… Нет — хотя бы до семидесяти пяти, а то уже сейчас память хреновая и башка трещит ко всякой перемене погоды». Правда, он тут же вспомнил, сколько таких, как эта бабулька, лежит на Пискаревке или где-нибудь в бескрайних сибирских просторах, устыдился и подумал: «Кто-то из великих сказал: пока человек не потерял чувства стыда, он остается человеком. Значит, у меня еще не все так плохо». Хозяйка-долгожительница сочувственно выслушала Гвидонов рассказ о мытарствах артиста без прописки и тут же согласилась на его предложение — сумма в 2500 долларов казалась ей целым богатством. Гвидон тут же безропотно отдал деньги и решил, что дело в шляпе.

Он сразу отнес документы на выписку из театрального общежития (где, как уже известно читателю, давно не проживал, а лишь изредка «отмечался») и устроил по этому поводу бурный мальчишник.

Радостный, он заявился в паспортный стол с большой коробкой шоколадных конфет оформлять прописку в доме Бенуа. Конфеты паспортистка взяла без колебаний, но тут же заявила, что прописать Гвидона на данную площадь не представляется возможным, так как у проживающей по данному адресу гражданки — ответственной квартиросъемщицы имеется зять, давно прописанный по этому же адресу. У старушки-то с памятью оказалось не все в порядке, и она забыла о зяте, да и попросту не сообразила, что для прописки нового жильца необходимо согласие всех домочадцев.

С горя Гвидон забрел в ближайшее заведение, где продавали «в розлив», и выпил сто пятьдесят. Потом взял еще… Несколько дней он не мог осознать случившегося, а главное, почему именно с ним постоянно происходят подобные конфузы и недоразумения. Когда же он понял, что все произошло вполне реально и нужно что-то предпринимать, бросился на Пушкарскую. Бедная бабушка была расстроена и напугана не меньше, чем несостоявшийся жилец. Она заплакала и призналась, что денег отдать не может, потому что сразу же потратила их на цветной телевизор, трехкамерный холодильник и щенка бультерьера, о котором давно мечтала. Она предложила Гвидону переезжать в комнату и жить в ней бесплатно, сколько тот пожелает, кроме того, он может забрать все приобретенное на его деньги, а вот щенка отдавать не собиралась, потому что успела привязаться к собачке всей душой, и друг без друга они «помрут в один день». Злосчастного зятя старушка и вспоминать добрым словом не хотела:

— Ах он стервец такой! Наследничек нашелся — всегда был хам и пьянчужка, даже Машеньку мою, жену его законную, не хоронил — шлялся где-то. — Она утирала старческие слезы рукавом заплатанного халатика. — Говорила я Машеньке, не выходи за него — у него ветер в голове и глаза бесстыжие!

Гвидон утешал бабушку, а сам думал, что житье без прописки, хотя бы и в отдельной квартире, никак его не устроит, ибо дорога к личному семейному счастью окончательно закроется. Хозяйку вожделенной комнаты он осторожно спросил:

— А зять-то ваш как? Думаете, будет против моей прописки?

— А бес его знает! Он, зараза, даже не навестит старуху — не видела я его уже лет двадцать, и по мне, провалился бы он сквозь землю… Да ты, милок, сходи к нему, узнай все сам. Он недалеко тут — на Кронверкском живет.

Бабушка без труда вспомнила адрес. «С испугу, наверное», — решил Гвидон и рванул из квартиры.

— Да ты не спеши так — его, может, и дома-то нет, и запомни, что зовут его Дима! — кричала бабуля вслед убегающему.

— Я тебе, гад, пропишусь на моей жилплощади! Молокосос! Вражина! Да мы таких дезертиров-космополитов давили, как клопов! — орал «Дима» — крепкий пенсионер лет за семьдесят в свежеподшитом военном френче эпохи культа личности. Дмитрий Сергеевич оказался ветераном НКВД, служил в войну в СМЕРШе[3], а после — охранником по различным тюрьмам и лагерям. Спуская с лестницы новоявленного претендента на наследство, он успел поведать тому о своем боевом пути и пригрозил:

— Я тебя, сынок, живо в «Кресты» пропишу! Диму ему позовите!

С обвинениями в членовредительстве Гвидон благополучно скатился вниз — обошлось, как ни странно, без синяков и переломов, зато в душе артиста саднило, словно воткнули нож под сердце. Было ясно, что ветеран невидимого фронта ждет не дождется смерти зажившейся тещи, готов идти в свой последний и решительный бой. Но последним он вполне может оказаться для беспомощного Гвидона, который вообще был создан «для высоких чувств», а не для схватки. «И зачем ему, старику, такое наследство? В своей коммуналке не живется? Ведь привык же к суровой жизни по уставу, по принципу „жила бы страна родная“. Не понимаю, — ломал голову бывший комсомолец Гвидон, в принципе с пониманием относившийся к племени „сталинских соколов“. — А в „Кресты“ он меня по блату без труда определит? Там, небось, остались старые друзья».

Вечером за стойкой бара Гвидон по телефону рассказал Зине, что случилось, выложил всю боль души, как всегда надеясь хотя бы на женское сострадание, и, как всегда, получил в ответ от «невесты» упреки в своей несостоятельности, неприспособленности к жизни и даже в эгоизме. Зиночка назвала его «вечным неудачником» и чистоплюем, не желающим жить «как все», идти на «разумные компромиссы» и т. д. и т. п. В очередной раз заявила, что больше не желает его видеть, а тем более связывать с ним свою судьбу законными узами:

— В тебе же нет ничего мужского, ничего солидного: даже ботинки у тебя бутафорские! — бросила она напоследок.

— Зато ты — само воплощение женской природы, — с тихой грустью констатировал Гвидон, а душу захлестывала волна обиды. «Ну что за существа эти бабы? Сдались ей эти ботинки! Вполне приличные, — не к чему больше придраться! А могла бы обогреть, приласкать… Жилье накрылось, а она про ботинки! „О женщины, вам имя вероломство!“[4]» Решив, что этого унижения он терпеть не должен, Гвидон поддался чувству банальной мстительности и заявил бессердечной, что новое тысячелетие встречать с ней не станет, а все приготовленные для нее подарки отдаст тележурналистке Светиной, которая не терзает ему душу (в свое время Зина проиграла Светиной конкурс на место ведущей «Криминальной хроники»), Светина была его другом, безо всякого интима. Гвидон помогал писать ей тексты репортажей, а она, бывало, сопровождала его в компаниях, изображая роль его подруги. Сейчас же самолюбие артиста было ущемлено настолько, что Зиночка показалась ему вдруг недостойной порядочного мужчины. Во всяком случае, следовало проучить ее за бестактность. «Сам ч… ногу сломит в этой женитьбе. — Гвидон почувствовал, что запутался в трех соснах. — А Новый год буду лучше встречать один».

Гвидон действительно готов был встретить Новый год в одиночестве. Гость, однако, нашелся сам по старой восточной пословице о Магомете и горе: чтобы сгладить свою вину, к нему пожаловал Бяня, да не с пустыми руками — откуда-то раздобыл целых два ящика водки, и это при том, что с деньгами у Бяни всегда была «засада». Со словами: «Можно я примкну к компании, из исключительной тяги к коллективу, как говорится „за компанию и еврей повесится“» — он видно, решил доказать соседу, что друзья познаются в беде, а беду, как водится, заливают чем-нибудь горячительным. Несколько приободрившись, Гвидон прикинул: в спектакле играть пятого числа, значит, до третьего можно лечить душу водкой, а четвертого — спокойно опохмеляться пивом. Словом, пятого он будет как огурчик, и возможно, его ожидает триумф на академической сцене. Ночь «миллениума» была бурной: по телеку бесновались счастливые до идиотизма звезды, с улицы то и дело слышались дикие крики обывательского восторга и грохот всевозможной пиротехники. Возбужденный праздничной обстановкой, пьяный Гвидон обзвонил всех знакомых и оповестил, что женится на Светиной, а в Германии будто бы грядет «модерновая» постановка с его участием про… Буратино.

Проснувшись, он первым делом с ужасом увидел на столе афиши, что для актера плохая примета. По приметам, афиши, во избежание неожиданных неприятностей, всегда должны находиться под кроватью. Зачем лишний раз привлекать внимание окружающих созерцанием своей фамилии, напечатанной, честно говоря, не столь уж крупными буквами ближе к концу списка занятых в спектакле? Гвидон понял, что с пьяных глаз опять хвастался перед кем-то своим профессиональным статусом: «Все теперь будут считать меня неудачником с манией величия». У соседки Клавки, перманентно бранившейся с Бяней, Гвидону все же удалось выяснить, что уже седьмое января, пять часов вечера. Значит, пятого он в театре не был, спектакль не играл и вдобавок пропустил уже две репетиции!

— О ужас! Это полное Ватерлоо! — причитал он, второпях путаясь в рукавах пальто и одновременно распекая Бяню. — Что я натворил! Осталось только повеситься в туалете… Меня же теперь вышвырнут из театра и будут правы!

— Слушай, открой окно, а то душнота. Я сам только что очухался — жрать потянуло, — лениво позевывая, выдавливал из себя Бяня.

— Господи, как от меня перегаром несет! Дохнул на зеркало, а оттуда как пахнёт, словно из отражения… Дай хоть денег на такси, что ли.

Опустившийся «дворянин» был невозмутим:

— Пощелкай семечек, мы ими вчера закусывали. Да ты все равно не помнишь… Пощелкай, перегар как рукой снимет. Перекрестись — только не на зеркало! — и казаться не будет всякая чушь. А с деньгами — ты же в курсе — у меня полный голяк.

— Спасибо, всегда утешишь в нужный момент.

Гвидон схватил семечки, перекрестился на астрологический календарь из одного лишь суеверия, потом спохватился по той же причине: «На сцене щелкать семечки — спектакля не будет. Вон в балете тоже ножницы из рук в руки не передают, чтобы ноги не переломать, — тоже плохая примета». Еще одна мысль залетела в его безбожную голову невесть откуда: «Надо бы иконку купить, что ли?»

На улице Гвидон просочился в битком набитый автобус сорок шестого маршрута. Передняя дверь в автобусе не закрывалась — пневматика отказала, а жаждущие доехать до своей остановки висели на ступеньках, упрямо хватаясь за чужие пальто и «обливные» дубленки. «Граждане, зачем вы плющитесь у проходных отверстий — продвигайтесь в салон!» — увещевал водитель. Наконец, не вытерпев, он остановил автобус и, поигрывая мускулами, решительно направился трамбовать пассажиров.

— Не хотите, мать вашу, как люди ехать — поедете у меня, как шпроты в банке!

Гвидон тоже нервничал:

— Имейте совесть — уплотнитесь, пожалуйста! У вас праздник, а я на работу опаздываю.

— Это не повод, — философски заметил парень в наушниках и с плеером на груди, судя по всему, уже успевший попраздновать.

Водитель настолько увлекся процедурой прессования живой массы, что сам не заметил, как, проталкивая в салон полную женщину, добился того, что она оттеснила его внутрь мощным торсом, сама того не желая, навалилась всем телом на двери, и при помощи услужливого толчка доброхота-прохожего створки захлопнулись. Водитель рванулся было назад, проклиная завоевания демократии и резонно напоминая пассажирам, что нужно теперь открыть дверь, а пока он, водитель, не окажется опять в кабине, автобус с места не сдвинется, но некоторые философы из толпы отвечали ему: «Все мы здесь водители — и стоим. И ты стой и молчи». Гвидон давно заметил, что сорок шестой автобус остановился именно в том месте, где постоянно происходили аварии, причем с жертвами. «Ч…тово место!»

Ворвавшись в театр, дрожащий Гвидон с пристрастием изучил все объявления, ожидая найти сообщение о выговоре за срыв спектакля или что-нибудь подобное (о том, что его спокойно могут уволить, он и подумать боялся). Роковой акт на глаза не попадался. «Приказ, видимо, еще на подписи у директора. Подпишет как пить дать!» Встречные здоровались с Гвидоном как ни в чем не бывало. «Сохраняют корректность! Расстраивать не хотят раньше времени. Как будто я сам ни о чем не догадываюсь!» Гвидон, у которого голова шла кругом, чуть не столкнулся с Яном Капником — настоящим другом, который соврать просто не мог. Сердце выскакивало:

— Ян, так что было пятого числа?

— Как что? В театре всегда одно и то же: спектакль был, разумеется. С Рождеством, кстати!

— А кто вместо меня-то играл? — Гвидон словно не расслышал поздравления.

— Свидетельствую громогласно: ты сам и играл. Еще спрашивает! На комплимент нарываешься?! Нормально играл, как всегда.

— Да я ничего, просто гнетут смутные сомнения… Хотел узнать твое мнение. — А у самого камень от сердца отвалился: «Вот это да! На автопилоте сыграл и не помню ничего. Значит, профессионалом становишься, Гвидон!»

Шло завершающее действие проходной мелодрамы из «западной» жизни. В диалоге с Джоном (эта роль досталась Яну) Гвидон забыл слова. «Профессионал хренов! Монахов[5] новоявленный! — злился он. — Возомнил о себе Бог знает что! Так мне и надо, профессиональному склеротику». Как следует поступать в таких случаях артисту с провалами в памяти, он повернулся к суфлерской будке и сделал рукой красноречивый жест, дескать, выручай, все забыл. Оттуда на него злорадно взирала Зина. Текст, который она произнесла, был таков: «Ну что, Гвидоша, какой раз спектакль играешь? Со Светиной небось все позабыл? Пусть она тебе и напоминает: с Новым годом, милый! Ты коновал и шарлатан, мужик и неуч». Зиночка захлопнула книгу и ушла.

Ян растерянно наблюдал за происходящим. Выдержав длиннющую мхатовскую паузу, он сам произнес слова Гвидона. У того в ухе что-то щелкнуло, в мозгу вмиг просветлело — Гвидон прекрасно помнил свой текст! Хорошо еще, он не вздумал произнести реплику вторично, в доказательство того, что с ним не все еще так плохо. Из партера слышался ропот, свидетельствовавший о том, что зрители начали волноваться.

Тут на подмостки вышел артист Поморцев и, обалдев от услышанного, вместо фразы: «Дружище Джон! Я никогда не забуду вашей любезности! Когда последний раз я был в тюрьме, вы нашли свободные нары, где я мог спокойно переночевать!» изрек: «Я никогда не забуду! Когда я в последний раз попал в тюрьму, мы любезно переночевали с вами на ваших нарах!»

Зал взорвался: это был даже не гомерический хохот, это был настоящий гогот. Вероятно, многие из обладателей самых «блатных» мест вспомнили свое блатное прошлое.

За кулисами актерская братия сильно напилась: еще бы — так опозориться, и на Рождество! Капа пытался утешить Гвидона:

— С кем не бывает! Монахов забывал, чего уж о тебе говорить…

— Спасибо, — поблагодарил Гвидон, подпирая тяжеленную голову обеими руками. — Настоящий друг не соврет, по крайней мере.

Ему тут же вспомнился единственный до сих пор конфуз, когда из-за него сорвалась премьера. Гвидону пришлось играть партизана, который должен был ворваться на сцену с криком: «Танки! Немцы!», а вместо этого у него вышло: «Танцы! Немки!» Сам главный режиссер еще долго потом напоминал ему: «У кого что болит, тот о том и говорит».

У Гвидона на глаза слезы навернулись:

— Не утешай меня, Капа, — это черная полоса. Хотел на Зиночке жениться — облом! Деньги на комнату пять лет копил, вот ведь недавно еще были — и нету! Судьба играет человеком!

— Да! — Гвидон с видом человека, решившегося на крайнее средство в достижении цели, отчаянно заявил: — Завтра же пойду в церковь и буду просить Бога, чтобы вернул мне деньги и мою Зину!

Ян тряхнул головой в знак согласия:

— Точно — иди! Тебя наверняка сглазили. Я знаю средство от сглаза. Короче, утром идешь в церковь — это важно, чтобы утром. Ну, в общем, чтобы к панихиде успеть. Перед панихидой напишешь записку на упокой всем своим врагам и завистникам… Обязательно семь имен! Купишь свечку, возьмешь черную шерстяную нитку и привяжешь на треть — запомнишь? — на треть снизу свечи, не перепутай! И чтоб никто этого не видел! Затем подойдешь к иконе Иоанна-воина, поставишь свечку в самую ближнюю к образу ячейку в подсвечнике — и читай молитву: «Мученик Иоанн, ты покорил множество сердец, покори же сердца врагов моих, раба Божьего Гвидона, всех недоброжелателей…» Постой: по-моему, не «покорил», а «укротил», да — «укротил»! И не «на упокой», а «об упокоении». Хитрая штука, молитвы эти, — половину слов не понять, а ошибиться тоже нельзя. Да, «аминь» не забудь в конце сказать! Молитву надо повторить семь раз с земным поклоном и потом к образу приложиться, ну то есть поцеловать. После всего этого потуши свечу, вынь огарок и брось через левое плечо через ограду церкви. Все запомнил? Только ничего не перепутай, а то все насмарку! Это ты правильно решил попробовать в церковь сходить. Там кто-то есть, это точно! — И Ян указал на потолок, имея в виду небо.

— А ты сам-то в церковь ходишь? — осторожно спросил Гвидон.

— Нет, рано еще. После крещения все старые грехи смываются, и я так думаю: лучше еще погрешу, а потом разом все смою. — И он подмигнул другу, чтобы ответ не показался слишком циничным.

Гвидон внимательно выслушал все, проглотив и последнее откровение, но при этом подумал: «Резкое приобщение к религии чревато печальными последствиями для психики». Ведь он был прирожденный атеист — дитя времени, когда «наука неопровержимо доказала несостоятельность религиозных мифов». В церковь, конечно, не ходил, разве что иногда, как в музей, но крещен был (родители сделали это, уступив бабушкиной «блажи»). Сейчас же, когда приспичило, он был готов на все: «К Богу так к Богу — а вдруг!» Последовательность священнодействий Гвидон аккуратно записал на контрамарке.

Уходя, он не забыл забрать подаренный было Яну экземпляр журнала, в котором, к большой неожиданности всех знакомых, напечатали Гвидонов опус, пьесу «Паратино, или Нео-Буратино»:

— Я заберу журнал, ладно? У меня уже все кончились — раздал кому попало, а тебе он все равно не нужен — ты читать не станешь, я знаю.

— А зачем мне читать? — осведомился Ян с хитринкой в голосе. — Вот когда поставят, посмотрю, что ты там насочинял. Кстати, если не будешь возражать, может, я даже сыграю, скажем, запечного сверчка.

Гвидон понял, что не все так просто: друг пьесу прочитал, иначе откуда бы ему знать, что говорящий сверчок — один из главных персонажей, как мыслил сам Гвидон, «знаковая» фигура. На самом деле знаковой фигурой в этом предприятии был директор кафе Безруков, сделавший Гвидону протекцию в редакции в обмен на соавторство. Бывшей кинозвезде это нужно было для того, чтобы реанимировать свою популярность и получить приглашение в новую картину, а непробивному Гвидону выбирать не приходилось.

Напоследок Ян поинтересовался:

— Ты только признайся, чья все же идея?

— Ну не Безрукова же! Я, я выстрадал эту идею! — оживился Гвидон. — Он, может, и не понял толком, к чему я его сделал причастным, к какому нетленному творению. Вот так вот. Одни сеют доброе и вечное, наблюдая при этом, как другие собирают щедрый урожай. Вопиющая несправедливость. Ну ничего, время все расставит по местам! Я сам писал, конечно. А этот культуртрегер загорелся моей идеей и мечтает теперь переделать все известные ему произведения. Он даже в живопись залез, представляешь? Васнецова конъюнктурщиком обозвал! Говорит: «В наше время он наверняка работал бы татуировщиком». Ты не думай, я не спьяну: правда так говорил!

Новоявленный драматург уже не мог остановиться: он должен был изложить другу авторскую трактовку произведения, ибо она казалась Гвидону новаторским прочтением старого сюжета:

— Почему, ты думаешь, Паратино? Один мой знакомый филолог, конечно книжный червь, рылся в своих словарях и обнаружил, что фамилия Буратино, которую, как признается у Толстого папа Карло, носила семья его старых друзей, восходит к греческому корню «παρατινο». Смысл этого корня мне лингвист так и не разъяснил, потому что сам не понял. Получается, что у этого деревянного болвана даже имя не разбери поймешь! В общем, у меня Буратино-Паратино представлен паразитом, люмпеном-неучем, тупицей, который продал за деньги азбуку — символ культуры, стал нигилистом и устроил революцию в Тарабарском королевстве. В конце пьесы, кстати, он сделает себе пластическую операцию. Папа Карло — подозрительный тип без роду-племени, идеолог, мозговой центр, злой гений революции. Джузеппе — под стать ему, алкаш и столяр-халтурщик, но он, правда, предупреждает Карло, что сынок его бессовестный и неблагодарный гомункул, от которого ничего хорошего не дождешься. И наоборот, Карабас-Барабас — меценат-антрепренер, деятель культуры, преданный своему делу, несущий искусство в массы, простому обывателю (он даже на трубе играет — душа есть у человека!). Дуремар — слуга Царю, ученый-натуралист, естествоиспытатель, бывший профессор и вообще светило медицины, который впоследствии был лишен всех званий. У него в конце концов соратники Буратино конфискуют пиявок и медицинский спирт, ну и напоследок репрессируют и расстреляют — из песни слова не выкинешь. Дуремар — образ как бы собирательный, пытливый зритель узнает в нем и Павлова, и Вавилова, а наиболее продвинутые вспомнят о деле врачей. Кто там еще? Лиса Алиса и кот Базилио — обездоленные бомжи, жертвы переворота, готовые на все ради куска хлеба. Их тоже можно понять и пожалеть. Вот кого трудно было раскусить, так это Тортиллу, но и здесь я нашел выход! Черепаха — престарелая масонка-антропософка, «заболоченная», выжившая из ума, но не забывшая главной тайны своих сестер и братьев. Все не случайно взаимосвязано, все зарифмовано. Ее прообраз — Блаватская! Она успевает передать люмпену Буратино святыню Ордена — Золотой Ключик, посвятив Буратино в тайны секты. Понимаешь, это такой же зловещий масонский символ, как Серп и Молот, Мастерок или Циркуль! И заметь, как только на сцене появляется золото — у всех героев начинает ехать крыша! В золоте-то всё и зло! А очаг, куда потом попадают эти уроды во главе с Паратино-Буратино, чем-то напоминает ад, правда? Кстати, у меня в пьесе есть даже герой-пророк — это говорящий сверчок, который сразу раскусил мальчишку из чурбана: «За твою жизнь я не дам и дохлой сухой мухи… у тебя глупая деревянная голова». Я сам все это переработал.

Гвидон перевел дух:

— Ну, что скажешь, Капа?

Ян молча почесал в затылке, потом выдал вердикт:

— Вообще-то, занятная вещь, но чернуха еще та… Что ж ты сделал с нашим братом, Пьеро? А? В смысле, «трактуешь» ты его немилосердно.

— Пьеро? А что Пьеро? — робея, засуетился Гвидон. — Декадент, депрессант. Кокаинист и даже гей — богема!

— Ловко ты нас… — грустно улыбнулся Ян. — Постмодернизм выходит чистой воды. Такое теперь точно поставят, а я вот, пожалуй, подумаю насчет роли.

— Еще неизвестно, — безапелляционно заявил Гвидон, — приглашу ли я тебя в спектакль! Думаешь, мне легко было вживаться в образ главного героя? Я ведь все привык по методу Станиславского… Вспоминал, как третировал в школе нашу литераторшу, продал все свои книги. — Гвидон поник головой.

— Нет, я все, конечно, понимаю… Неплохая вещь, в материальном смысле очень даже конъюнктурная. Главное — идея. Если она есть, на ней всегда можно заработать, а у тебя она как раз присутствует. Только ты тоже пойми, идея сама по себе — это еще далеко не все. Вот, к примеру, в Америке — каждый, кто придумал хоть какую-то идею, понимает, что на ней можно и нужно заработать.

— Ну и как бы ты на моем месте заработал? — заинтересованно спросил Гвидон, невольно намекая на таланты друга, явно приобретенные еще до рождения — на генетическом уровне.

— Твоей идее нужно придать необходимый масштаб! — назидательно, с азартом продолжал Ян. — Пойми, ведь это ж настоящая золотая жила! Во-первых, книга у тебя должна быть толстая, внушительная, хорошо оформленная, чтобы в руки было приятно взять и на полке смотрелась как надо. Во-вторых, главное — это презентация. Чтобы такая была победно-фанфарная, с газетчиками, с трансляцией по телевизору! Вот, например, ты правильно сделал, что этого актеришку Безрукова взял в соавторы. Ну молодец просто! Можно сказать, ход конем. У тебя, между прочим, евреев в роду не было?

Гвидон растерянно пожал плечами:

— Не могу понять твоего восхищения. Что я такого сделал? А евреи, если и были (ничего такого не слыхал), то разве что между прочим.

— Да не прикидывайся ты дурачком! Сам все знаешь. Эту тему надо продолжать развивать дальше. Словом, ты на правильном пути.

— В смысле?

— В смысле, мысли у тебя правильные. Будем откровенны: автор ты неизвестный, будь ты хоть трижды Достоевский, покупать тебя не будут. И издавать тоже. А с именем Безрукова все двери перед тобой откроются! Люди захотят и издавать, и еще деньги в рекламу вкладывать станут. Безруков ведь кем у нас был? Смекаешь? Верно, первым киношным героем-любовником по всему Союзу. Половина женского населения страны до сих пор его обожает. О чем я и говорю: есть же официальный клуб поклонниц Безрукова — вот тебе и готовая референтная аудитория! Ты только прикинь: если каждая из этих восторженных дамочек купит по экземпляру твоей книги, что будет? Я о масштабе говорю, — продолжил Ян, солидно кивая головой и потрясая в воздухе руками.

— Ты же сможешь без проблем купить себе квартиру хоть на Фурштатской, хоть на Миллионной. Да что там — хоть на Манхэттене! Вот пусть Безруков и выступит по телевидению, сделает ненавязчивую рекламу вашей книге. И это только начало! Разогрел аудиторию — сразу начинаешь второй том, продолжение. А вслед за этим — «Месть Нью-Буратино», «Возвращение Нью-Буратино», «Мемуары Тортиллы» и так далее… Такого же, заметь, внушительного формата, весом не меньше кирпича. И чтобы эти книги уже ждали, заказывали задолго до того, как они будут закончены. И разумеется, каждый раз презентацию — такую, чтобы все о ней говорили. Какой-нибудь скандальчик затеять тоже не помешает. Пускай Безруков в прямом эфире книги подписывает. А чтобы поддержать интерес, по своей книге сделай сценарий: пускай по нему снимут сериал. В принципе, можно и комиксы на тот же сюжет нарисовать. Вот это я и называю — правильно преподнести идею. Есть идея — делай на ней деньги, греби лопатой, пока возможно! Правильно поданная идея — залог финансового успеха. А пока у тебя что получилось — «Мурзилка» какая-то. Тьфу! Повестушка в журнале, о которой через месяц никто даже и не вспомнит… Ты знаешь, что говорил по этому поводу мой дядя Семен Капа? Если бы женщины не сопротивлялись, «Камасутра» была бы совсем тоненькой.

— Это твой израильский дядюшка-миллионер?

— А ты не смейся. Дядя свои миллионы не по наследству получил и не из чужих карманов извлек. Он туда вообще приехал с пустыми карманами. Единственный капитал, который он привез с собой, была идея! Про что я тебе тут битый час толкую: идеи конвертируемы. Знаешь, на чем мой дядя Сема сделал свои первые деньги в Израиле? О! Кстати, можешь вставить эту историю в свое произведение, будет очень смешно. Итак, моего дядю, как многих мальчиков из… приличных семей, насильно обучали музыке. Он был вынужден целыми часами просиживать за пианино, в то время как его одноклассники гоняли мяч во дворе. И вот однажды он в сердцах воскликнул. Тихонько, чтобы не услышали старшие.

— Что же он такое сказал? — Гвидон навострил ухо.

— Имел я эту поганую музыку, сказал он! Да-да, именно так дядя Сема и заявил в десять лет! И перестал мучить инструмент. Но так как мой дядя с юных лет отличался наследственно практическим складом ума, то, попав в Израиль и размышляя над поиском, как теперь говорят, темы, или, как я говорю — идеи, он вспомнил о своей, если можно так выразиться, неосуществленной мечте. Он так и назвал свое произведение — «дирижерская палочка». Речь идет о презервативах, том предмете, который при социализме стыдливо именовался «изделием номер два». Но дядя придумал музыкальные презервативы! Они с виду самые обыкновенные, если не считать мощного микрофона, вмонтированного у этого самого… ну у самого главного места. В чем вся суть этого механизма не знаю, тем более что Моссад его сразу засекретил (представляешь, как все серьезно?). Главное, что во время интимного процесса включается музыка, причем чем интенсивнее фрикц… ну, словом, движения, тем быстрее она играет! Получается эффект «сам себе дирижер».

— Что только не придумают в образе дирижерской палочки. Прости, Господи, бред какой! Такое только евреи и могли изобрести, — смущенно захихикал Гвидон.

— Это совсем не смешно. И знаешь, мне кажется иногда, что все дельное изобрели евреи. Но сейчас дело не в этом… Короче, дядя сразу же оформил патент на свое изобретение. Шутки шутками, а первая же пробная партия ушла на ура. Представляешь себе — приходишь в секс-шоп, а тебе предлагают толстенный каталог музыкальных презервативов — от Чайковского до Фредди Меркьюри! Можно даже заказать любимую мелодию, которой нет в каталоге. А знаешь, какая разновидность пользуется наибольшим успехом? Ты не поверишь — хор кубанских казаков! Постоянный хит продаж.

Гвидон задумчиво почесал в затылке:

— Выходит, «Казачок»! Кстати, помнишь группу нашей юности «Чингиз-хан», — во всех дискотеках этот «Казачок» крутили. Так вот, в «Чингиз-хане», говорят, все были евреи… Надо же, я подумал, бред, а оказывается… Я раньше за тобой не замечал, а теперь вижу, что ты тоже унаследовал главную идею с генами.

Капа посмотрел на него сочувственно и, пожалуй, несколько обиженно:

— И я не замечал у тебя интереса к генетике… Деньги-то на комнату ты случайно не на поле чудес закопал, голова садовая?

Перед уходом из театра Гвидон не сдержался и выпил на посошок, что для него было уже явно лишним. Едва поймал машину — кому захочется везти пьяного? Кое-как устроившись на заднем сиденье, он обшарил карманы в поисках денег. Обнаружилось всего десять рублей, заерзал на месте — чем расплачиваться? Предложил первое, что приходит в голову артисту в подобном случае:

— Слушай, старик! Деньги у меня, оказывается, кончились. Давай я тебе дам контрамарку — я артист. Сходишь в Академический театр, пригласишь даму… А?

Гвидон с надеждой посмотрел на водителя, но тут же вспомнил, что на контрамарке записана молитва и Капины советы. Водитель тоже начинал нервничать. Подгулявший артист нашелся:

— Тебе, брат, повезло — я ведь еще известный драматург! Расплачусь с тобой покруче. — Он протянул шоферу журнал «Театр», открыл на нужной странице, ткнул пальцем в заголовок пьесы. — Вот — моя работа! Я и паспорт могу показать, если не веришь. А соавтор — Безруков, тот самый, из сериалов.

Водитель махнул рукой:

— Да ладно, верю! Думаешь, я первого писателя подвожу? И певцов подвозил, и диджеев. Случалось. Ты лучше возьми скрепку, прикрепи к обложке десятку и прямо на ней распишись — люблю автографы.

На червонце Гвидон нетвердой рукой вывел: «Я, ведущий артист БДТ, Мельников Гвидон Иванович, рад видеть Вас и Вашу спутницу на любом спектакле с моим участием. Надеюсь оставить у Вас неизгладимые впечатления».

Дома его встретил возбужденный Бяня, который стремился поведать ему «что-то архиважное». Засыпая на ходу, Гвидон мысленно выругался: «Опять этот хрен со своими идеями! Вечно у него что-нибудь, а мне расхлебывать».

Сосед вещал:

— Я вижу, что ты «хорош», — премьеру обмывали? Ну ладно, дело в следующем. Так как я наблюдаю у тебя полное отсутствие какой-либо изобретательности, а меня все время мучает чувство вины перед тобой, я придумал, как ее загладить. Все гениальное просто: женись на бабке! Пропишут, никуда не денутся: я все узнал.

Опрокинув стакан, он с удовольствием продолжил инструктаж:

— Значит, так. Необходимы только справки, что вы дееспособные: бабушка и ты. Ты должен эти справки взять в психдиспансере, где подтвердят, что на учете вы не состоите. — Бяня оценивающе посмотрел на Гвидона. — Ты ведь не псих?

— Наверное, нет, хотя при нашей профессии…

— В общем, не парься! В дурке не лечился, значит, не псих. Бабка тоже не производит впечатления шизофренички. В общем, скажешь в диспансере, что вам на работу надо устроиться, но не вздумай про женитьбу сболтнуть — тогда сразу поставят на учет, а то еще упакуют и запрячут в Скворечник[6]. А когда будете документы подавать, оба должны уверять всех в любви до гроба. Будь всегда изобретательным, скрывай свою скованность, в этом и есть известное изящество.

Гвидон заглянул в полученный в качестве залога бабушкин паспорт и, узнав дату рождения, поморщился:

— Какая любовь?! У нас же разница шестьдесят четыре года и три месяца!

— Да кого это волнует. Слушай меня! Ты должен сначала ее уговорить (думаю, долго не придется), в загсе стоять на своем и требовать, чтобы вас расписали. Придумай, что она твоя няня и ты любишь ее с детства, наплети там что угодно. В конце концов, я обеспечу свое скромное участие, моральную поддержку. С вами пойду. Ну скажи, к примеру, что она гениальная поэтесса, как Анна Ахматова, что ей нужен молодой друг для ухода и вдохновения. А лучше, если она сама это скажет. Поженитесь, и переезжай к ней. Бабка долго не протянет, а там ты — законный наследник — женишься на своей Зиночке. Видишь, какой я избрал спасительный исход? Учись, артист! Только пьяным в загс не заявись.

— Да что я, алкоголик?! Как артист я водку применяю исключительно в качестве метода психологической реабилитации, освобождая свое подсознание, — обиделся Гвидон.

— Я этого не говорил. Просто упреждаю, чтобы накануне не пил. Все ясно?

Гвидону было ясно, что интрига выходит на новый виток, и Бог знает, какие мытарства ждут на этом пути, быть может, придется сменить один набор трудностей на другой, но отступи он сейчас, и деньги, большую часть из которых помогла накопить Зина, придется отдавать назад. Такая перспектива Гвидона вовсе не устраивала, и он принял новый план.

Бабушку долго уговаривать не пришлось: на предложение расписаться она согласилась сразу. Сомнительно, чтобы она поверила, что околдовала Гвидона своими женскими чарами, но ей, конечно, было лестно, что артист, которому всего ничего — немного за тридцать, предложил ей «руку и сердце», к тому же прежнее воспитание подсказывало старушке, что она в долгу перед этим «порядочным» человеком. И зря Бяня с опасением напутствовал «молодых»: «Запомните дни рождения друг друга, а то не поверят, что вы влюбленные». По крайней мере, «невеста» прекрасно запомнила все, что касалось жениха.

Подавать заявление «молодые» направились не в загс, а во Дворец бракосочетания. Бабуля извлекла из глубин допотопного комода платье по моде тридцатых годов — память свадьбы со своим «бедным» Леонидом, в мирное время изготавливавшем памятники на Смоленском кладбище, а в сорок втором сгинувшем под Мясным Бором без погребения, — и, как ее ни отговаривали Гвидон с Бяней, отправилась именно в этом экстравагантном наряде. Гвидон был в единственном выходном костюме, заготовленном для свадьбы с Зиной, а «контролирующий обстановку» Бяня, по обыкновению, в чем-то старом, замызганном — чуть ли не в спецовке, зато «освежеванный» — и свежевымытый, и свежевыбритый, как настояла Клава. В этот день во Дворце бракосочетания была торжественная суета, точно там собрался весь Петербург. Множество юных пар стремились поскорее скрепить узы законного брака, на странную чету никто не обращал внимания. Естественно, когда очередь дошла до Гвидона со Светланой Анатольевной (так звали фиктивную невесту), девушка, регистрирующая новые семьи, только сделала большие глаза и, фыркнув, металлическим голосом произнесла:

— Так, граждане, не до шуток! Следующие.

— Какие еще шутки? — возмутился подскочивший к столу Бяня. — Два взрослых человека столько лет взвешивали все, так сказать, pro et contra и вот наконец-то изъявили желание объединить свои судьбы, а вы…

— Вот что. Вы пока посидите, а я скоро… — И чиновница удалилась из зала.

Девушка за соседним столиком стала толкать в бок другую регистраторшу: «Смотри, смотри!» Молодожены, стоявшие в очереди, раззадорились. Какой-то жених похлопал Гвидона по плечу:

— Вперед и с песней! Ни шагу назад! В этом есть известное изящество.

Бяня успокаивал бабушку, которая не могла взять в толк, почему не хотят удовлетворить их с Гвидоном законную просьбу.

Наконец вернулась «брачующая» девушка, ведя за собой благообразную матрону, видимо, заведующую дворцом. Заведующая села за столик, заглянула в документы новобрачных и укоряюще потрясла перед самым лицом Гвидона его паспортом, раскрытым на странице четырнадцать:

— И не стыдно вам, мужчина, нигде не проживающий? Думали втереться в доверие к пожилой женщине и обмануть государство?!

Гвидон, собрав остаток моральных сил и наглости, выпалил:

— Ни к кому я не втирался! Я ее люблю, и мы все равно поженимся, хотя бы через суд. Я личность творческая, давно с ней живу, и только она понимает мое искусство. А в подобном стиле я не могу с вами разговаривать. Вы мне плюнули в душу. Регистрируйте! Есть у вас чувство долга? Не имеете права отказать! Мы давно живем с ней! У нас даже свидетель есть! — И Гвидон обернулся в сторону Бяни. Бяня, краснея, обернулся тоже, делая вид, что ищет свидетеля за спиной.

Заведующая потупила взор и предупредила, что имеет право потребовать справки из диспансера. Гвидон невозмутимо предъявил бумаги.

Наконец заведующая вынесла вердикт:

— Отказать я вам действительно не имею права. Как писал поэт, двухсотлетие которого недавно отмечала вся страна: «Любви все возрасты покорны», но отложить бракосочетание на три месяца для проверки ваших чувств я правомочна.

Гвидон чуть было не наговорил лишнего: что она все-таки не «правомочна», что они с «невестой» ждут ребенка, Бог знает, что он наговорил бы еще, если бы не заметил Бяню, который жестами объяснял: нужно согласиться и уходить.

После того как троица вышла из дворца, Бяня заклинающе произнес:

— Все в порядке: не заметишь, как пройдут три месяца. Сейчас главное — поскорее занять площадь. Вот и бабушка не против.

— Я согласна, конечно! — заверила старушка. — Только верните мне, пожалуйста, паспорт, а то мне завтра пенсию принесут.

Паспорт вернули тут же — какие могли быть препирательства?

На следующий день Гвидон позвонил бабушке с работы (из кафе) и предупредил, что вечером перевезет часть своих вещей в комнату. Светлана Анатольевна посетовала, что ему не привезти сразу весь скарб. А потом сообщила, что у нее «несчастье» (при этих словах Гвидон чуть трубку не выронил): пенсию ей не выдали, потому что она вчера где-то, видимо возле Дворца бракосочетания, паспорт выронила и теперь не знает, как быть, но самое неприятное было в том, что аппаратом завладел непонятно откуда взявшийся «Дима». Он был уже в курсе всех дел, знал о предстоящем бракосочетании и, конечно, пообещал «обнаглевшему вконец молокососу» физически с ним расправиться и отправить на сей раз уже не в «Кресты», а в солнечный Магадан.

Гвидон задрожал как осиновый лист: «Что же делать? Вешаться? Жить как хочется! Ч… бы его побрал, этого сталинского сокола, старого сквалыгу! Может, он тоже жениться собрался на какой-нибудь ветеранше или скорее… Ну конечно, на вертихвостке-лимитчице, желающей провести старика». Здесь Гвидон устыдился: «А сам-то я чем лучше? Аферист! Пропал я…» Он тут же раскрыл душу первому попавшемуся клиенту-отморозку, заказавшему «Jonny Walker» безо льда.

— Совета хочешь? — осведомился бритый верзила, порядочно отхлебнув из стакана.

Гвидон кивнул.

— За разборку базара нет, баксать тебе нечем, а то бы я с братками стукнул этого Димона. Да-а-а… Короче, смотри сюда! — Он достал какую-то газету, ткнул жирным пальцем в рекламу. — Есть один шоп навороченный, разными железками торгуют. Купи, короче, и качайся, а потом сам быка этого поучишь.

Гвидон почти ничего не понял из «базара», но из рекламы следовало, что по такому-то адресу имеется магазин спортивных принадлежностей, где можно приобрести тренажеры, штанги, гантели и прочий спортинвентарь для занятий атлетизмом. Он набрал указанный номер телефона и воспроизвел подсказку клиента, дескать, нужны «железки, чтобы быка одного проучить». Вежливый голос ответил, что таким баранам товар отпускают только по справке из отделения милиции по месту жительства, после чего трубку бросили. «Я бы все равно не стал заниматься, и штангу мне не выжать», — заключил ленивый и худосочный Гвидон.

Двери в бар внезапно раскрылись нараспашку. В полусвете низких ламп-подвесов над столиками мрачно расплылись широкоплечие тени, зазвучали грубые голоса вошедших и подобострастный — бухгалтера. Это пришел снимать поборы местный рэкет. Гвидон забыл о своем физическом бессилии и решил вступиться за бухгалтера:

— Да ладно, мужики. Нельзя ли не ругаться? Вы оскверняете мой слух и свои уста. Зачем скандалить — разберемся как люди. Посидите лучше, расслабьтесь.

Суровый голос из мрака погасил душевные порывы бармена:

— Ты, что ли, нас сажать задумал? Короче, я всегда добрый, но иногда бываю беспощадный. Егохни, барыга!

— Ах, так!

Обиженный Гвидон, явно демонстрируя намерение подраться, с выражением решимости на лице удалился в подсобку, но, скрывшись из виду, убежал через черный ход. На улице он увидел несколько иномарок с тонированными стеклами, сам же сел в старенький «москвич», обслуживавший кафе. Машина заводилась без ключа путем простого соединения проводов. «Надо срочно в милицию ехать», — подумал Гвидон, соединяя провода и дергая рычаги. Выжав газ до отказа, он выскочил на Пушкарку и рванул в сторону ближайшего отделения на Чкаловском. Бедолага не заметил, что за соседними машинами затаились гаишники с радаром. Один из инспекторов выскочил, чтобы остановить Гвидона, но поскользнулся и упал прямо под колеса «москвича». Гвидон сделал невообразимый, виртуозный вираж, объехав милиционера, но покорно остановился. Когда нарушитель вышел из машины, вся гибэдэдэшная братия накинулась на него. «Дело труба. Машину сейчас отберут», — сообразил Гвидон, вспомнив, что права хоть и при нем, и даже техпаспорт в бардачке, да вот нет доверенности и справки о техосмотре.

— Ну что, мартышка к старости слаба глазами стала? Ты что, каскадер х…в, совсем с головой не дружишь? Чуть инспектора при исполнении не задавил! — завопили милиционеры.

— Да нет, товарищи, господа… К чему весь вздор? — от волнения Гвидон не мог подобрать нужное слово. — Граждане, я как раз к вам и ехал за помощью, на меня напали бандиты — скверный случай!

— Чего он там несет? Бандиты какие-то… — говорил старший, проверявший документацию. — Техосмотра нет, доверенности нет. Скорость как превысил — сами видели! Еще и нетрезв, похоже, и, наверное, имеет дерзкий замысел. Проверьте-ка, что у него в багажнике!

Багажник был забит продуктами для кафе, которые привез напарник Гвидона по стойке. Продукты приобретались в соседнем супермаркете по дешевке, потому что срок их годности давно истек.

У Гвидона порылись в карманах и, не найдя денег, заявили:

— Прошлого у тебя уже нет, а будущего может и не быть. Вообще никогда. Ну, что с тобой делать, кудесник? Да, вот так и распускают себя в бесстыдстве… — А сами принялись бесстыдно перетаскивать продукты в свой «форд».

Гвидон засуетился, пытаясь хоть что-то уладить:

— Не надо, граждане милиционеры! Это чудовищно! Это же не мои продукты! На нас бандиты напали, и вы должны помочь, а вы… И что мне теперь делать?

Он чуть не заплакал, а инспектора заржали:

— И продукты тоже не его! С этим мужиком нужно серьезно разбираться — тут уголовная статья!

— Да нет! Это продукты для кафе, а я барменом там подрабатываю, и сейчас, как назло, рэкет налетел. А вообще-то я артист.

Старший наконец сжалился, оставив часть пакетов у Гвидона в машине:

— Конечно, весьма неуклюже с вашей стороны. Поезжайте.

— А может, вы вообще продукты забирать не будете — зачем они вам, несвежие? Я ведь вас не задавил, вы даже палочкой махнуть не успели, — не переставал причитать Гвидон.

Лейтенант посмотрел сначала на него — уже как на шута горохового, потом на пакеты с хлебом, задумчиво кинул в багажник упаковку какого-то размякшего полуфабриката и брезгливо махнул рукой:

— Ехай, Райкин!

Натерпевшийся Гвидон свернул по Большому проспекту в сторону Князь-Владимирского собора, рядом с которым он жил. Ему было стыдно за свою трусость, за то, что сбежал, оставив товарищей наедине с бандитами, но в последний момент почему-то пропало желание просить помощи у милиции. «Лучше уж Бога попросить — может, прав Капа, что Он есть», — решил Гвидон. В собор зашел, опасливо озираясь, было не по себе — церковь у него ассоциировалась со смертью и похоронами. От невежества перекрестился слева направо, когда понял, устыдился своей ошибки. Понуро опустив голову, Гвидон встал в очередь к лавке: денег наскреб на одну самую дешевую свечку. Со свечницей разговаривал новый русский в кожанке «Hugo Boss», с «ролексом» на золотом браслете:

— Мамаша, с Рождеством тебя Христовым! Мне десять свечек за упокой и десять за здравие. И конкретно, к какой иконе лучше свечку ставить, чтобы всё по-человечьи?

Молодая свечница в черном платке от неожиданности изменилась в лице и почти прошептала:

— И вас с Великим Праздником. Пожалуйста, потише говорите. У нас в храме чтимый Чудотворный список Казанской Божией Матери. Многие исцеляются…

— Не! Ты неправильно поняла, — оборвал «браток», оживленно жестикулируя, — мы не «казанские», у нас своя команда. Здесь, говорят, какая-то «Скоропослушница» есть? Короче, как ее найти?

Свечница побледнела и еще тише ответила:

— Слева от Царских Врат перед Иконостасом. Увидите — она в серебряной ризе, в золотых крестиках, многие к ней жертвуют. А свечи все одинаковые, только об упокоении их обычно ставят на канун, но в такой праздник можно к любой иконе.

«Прихожанин» просветлел:

— О! Это то, что надо! — и стал совать служке зеленую бумажку.

Девушка отмахнулась, как от заразы:

— Опустите в кружку. Спаси Господи! — и облегченно перекрестилась, когда бандит ушел.

Через минуту он вернулся, на ходу разговаривая по сотовому телефону:

— Как-как? Мадонна? Понял, отбой… Слушай, мамаша, — он доверительно нагнулся к прилавку, — тут расклад такой, у главного беда, собака сдохла, любимая, Мадонна. Надо бы отпеть, как полагается, по православным понятиям. Деньги — не проблема. С кем поговорить?

Теперь уже терпеливую послушницу затрясло от гнева:

— Уходите, ради Христа! Собаку отпевать вздумали — вы соображаете, о чем просите?! Креста на вас нет! Тварь бездушную Мадонной назвали! Уходите, пока батюшка вас не попросил.

Бандит попятился:

— Тише, мамаша, тише! Я с отцом сам пообщаюсь.

Тут из алтаря, словно бы по заказу, появился строгого вида батюшка, и браток заспешил к нему:

— Святой отец, надо бы собачку отпеть женского полу. За бобы договоримся — ни о чем. Забашляем сколько надо.

Батюшка невозмутимо обернулся:

— А собака крещеная?

Тот обалдел:

— Не-а!

— Где ж ты видел, чтоб некрещеных отпевали? — ответил священник и заспешил обратно в алтарь.

Свечница догнала его у самых дьяконских дверей и запричитала:

— Зачем вы ему это сказали? Они ж теперь щенков крестить вздумают!

Батюшка улыбнулся:

— Иди, милая, очередь уж за свечками!

Гвидон и не подумал о «Великом Празднике», зато отыскал образ Иоанна-воина, облик которого, как ему показалось, напоминал Яна Капника, достал контрамарку с молитвой от сглаза и выполнил все строго по инструкции. С души вроде отлегло: «Авось поможет!»

Рядом заметил все того же верзилу, который теперь говорил по сотовому телефону:

— Слушай, Колян, короче, я «Скоропослушницу» нашел, попросил, чтобы у нас все было торчком… Еще, это: книжку тут нашел, «Молитвослов православных воинов»… На всю братву взять? Как скажешь… А то! Я соображаю, че делаю.

В трубке послышалось: «Они сюда не приедут — забили стрелку тебе недалеко от храма. Понял?»

Браток закачал головой, будто пахан его видит:

— Не, к церкви пусть не едут. Тут засада полная. Я с попом базарил конкретно про Мадонну, баксы, говорю, не проблема, а он ни в какую. Значит, и разруливать нас не будет. С этим, короче, дохляк!

Только теперь Гвидон узнал в говорящем одного из нападавших на бар и пулей вылетел из собора. Возле своего дома ему причудились печально знакомые иномарки, а в коридоре коммуналки произошло и вовсе поразительное: годовалый соседский малыш, едва начавший ходить, до сих пор не произнесший и слова, вдруг огорошил его мудрым пастырским наставлением: «Молись и кайся!» Крестясь и не веря своим ушам, озадаченный Гвидон попятился на лестницу, тут же решив, что ему лучше переночевать у бабушки. Там он, переварив услышанное, машинально наварил пельменей, оставленных сжалившимся гаишником. Поедая слипшееся месиво из теста и условного мяса, артист наконец почувствовал себя вне опасности, а когда старушка, заботливо приговаривая: «Здесь теперь твой дом, отдыхай, милок, спи на здоровье! С Рождеством Христовым!» — выделила ему подушку и старенькое, зато пуховое, одеяло из своих запасов, даже вспомнил, что такое уют, как его собственная бабушка укладывала в кроватку маленького Гвидошу, шепча ласковые слова и украдкой крестя. Подумалось: «Не был на могиле столько лет уже! Каюсь: прости, бабуля! Простите меня, непутевого, все, и вы, Светлана Анатольевна, тоже! Наверное, такую и надо иметь жену — спокойную, мудрую, без претензий… Будь вы помоложе лет на шестьдесят, я бы, пожалуй, всерьез на вас женился…» С этими благостными мыслями Гвидон уснул.

Ночную идиллию нарушил разболевшийся живот. Гвидону вспомнилась услышанная на какой-то пирушке песня: «А в животе снуют пельмени, а как шары бильярдные…» Он едва успел добежать до туалета и расположиться поудобнее (в туалете крючок был сорван и не было света).

Резко распахнулась дверь, в проеме образовался силуэт «Димы» — Дмитрия Сергеевича.

— Здрасте! А Светлана Анатольевна дома? — вырвалось у Гвидона.

На что Дима, среагировав автоматически, позвал тещу:

— Светлана Анатольевна, к вам пришли.

Наконец наследственный зять сообразил, что к чему и кто перед ним. Воцарилась тишина.

Гвидон убедился, что сейчас состоится мужской разговор. «Я с ним договорюсь. Еще можно цивилизованно решить проблему — мудрое слово имеет великую силу. Человек такую жизнь прожил, значит, должен меня понять».

А Дмитрий Сергеевич уже набрал нужный ему телефонный номер и вопил в трубку:

— Милиция?! А-а-а! Помогите! Меня убивают на дому! Адрес? Сейчас вспомню…

Гвидону трубку пришлось вырвать — ветеран, кстати, оказался не таким уж крепким. Артист взмолился, пытаясь отменить вызов:

— Тут пенсионер шутит. Старость не радость — понимаете, склероз и разные сопутствующие явления. Не приезжайте!

— Я тебе покажу «сопутствующие явления»! — бесновался неугомонный наследник, скача вокруг аппарата.

Строгий голос в телефоне потребовал: «Немедленно отдайте потерпевшему трубку. Прекратите безобразие, пока не произошло непоправимое, — ответите по всей строгости закона!»

«Потерпевший», снова став хозяином положения, требовал, чтобы срочно выслали наряд:

— Я сам честно трудился в органах, а меня какой-то вражина избивает!

Добившись вызова, настырный Дима вытер рукавом вспотевшую рожу и злорадно воззрился на Гвидона:

— Ну, говорил же я, что тебя засажу? Дождался? Кто ты против меня — заслуженного работника НКВД и МВД?! Есть у меня еще друзья в органах, связи остались. — И презрительно добавил: — Сынок!

Вскоре раздался требовательный звонок в дверь. Дима сам побежал открывать, ворча: «Сломают еще — знаю я наших…» Гвидон молча сидел на табуретке, ожидая своей участи: «Зачем я во все это впутался? Бодался теленок с дубом!» Ворвавшиеся блюстители порядка первым делом увидели топор, который хитрый старик предусмотрительно успел положить у самых Гвидоновых ног. Дима сразу ткнул лейтенанту ветеранское удостоверение МВД, и Гвидона немедленно поставили к стене, ткнув ствол в затылок «во избежание сопротивления». Наряд обрыскал всю квартиру в поисках свидетелей. Соседей разбудили и предлагали дать «правдивые» показания в пользу обиженного пенсионера. Они хотели спать, связываться со следственными органами побаивались и просили оставить их в покое. Одна любившая скандалы соседка не выдержала настойчивых уговоров и вызвалась «все рассказать». Ее, Дмитрия Сергеевича и бедолагу Гвидона препроводили в отделение. Там-то и выяснилось, почему соседка не отказалась давать показание: муж ее сидел в тюрьме, и у нее были основания не любить бывшего «мента», к тому же она была давней «жилицей» и подругой детства безвременно ушедшей из жизни дочери Светланы Анатольевны.

— Да вы посмотрите на этого палача! — возмущалась соседка. — При нем по «Ленинградскому делу» половину этого дома пересажали — офицером тогда был, «охранял» их, пес цепной! Он и Маню-то, одноклассницу мою, в могилу свел. Его еще при Хрущеве из органов поперли, а он до сих пор прошлым хвастает! Не верьте ему, пьянчужке!

Соседку вежливо остановили. Стажер-следователь оказался «перестройщиком и реформатором»:

— Значит, вы, папаша, надсмотрщиком в тюрьме были при сталинском режиме?

Ветеран обиженно отвернулся, бурча:

— Я и сейчас готов «за Родину, за Сталина» хоть куда… Шпионов развелось, на вас бы вождя!

— Но-но! — Милицейский чин стукнул по столу. — Мы строим новую Россию, без шпионов и лагерей.

Он нагнулся к Диме и пригрозил:

— А ты сам у меня в КПЗ посидишь, там таких, как ты, только и ждут, чтоб рылом парашу чистить.

Бывший «сокол» сник и даже всплакнул от беспомощности и злости на перевернувшийся мир. Стажер все аккуратно записал и спрятал в папку. Гвидону стало даже жалко старика: «Он жил в ногу со временем, выполнял приказы как „маленький человек“. Наверное, не такую уж большую пенсию получает… Попробуй-ка, согласись на старости лет, что жизнь прожита бесполезно!» Проверить стажера спустился начальник отдела дознания и узнал в Гвидоне артиста «из телевизора»:

— Какие люди! Это же звезда рекламы!

Гвидон покраснел: он стеснялся своей халтуры, да и съемки-то ему доставались почему-то только в рекламе бытовой химии.

— Я тоже вспомнил! — подтвердил помощник дежурного. — Этот парень чем-то чистил унитазы по РТР!

Начальник дознания одним глазом пробежал протокол, время от времени пряча усмешку в холеные усы, и увел Гвидона в кабинет, где до утра отпаивал его конфискованным у уличных торговцев пивом.

Сбитого с толку Диму посадили на 15 суток: отдавший всю трудовую жизнь охране «социально опасных элементов», он сам вдруг оказался в шкуре заключенного под стражу.

Вернувшись домой, Гвидон обнаружил заплаканную Зиночку. Она билась в истерике, капризно выкрикивая:

— Ты женишься на Светиной! Ты не имеешь права! Ты должен, ты обещал жениться на мне! Я заставлю тебя жениться!

«Если бы она знала, с кем я подал заявление! — Гвидон внутренне возликовал. — Я тебя проучу: будешь знать, как годами разрывать оголенное сердце артиста! Помучайся — тебе пойдет на пользу». Он сохранял невозмутимое выражение лица, хотя это стоило немалых сил, и коротко объяснил:

— Видишь ли, Светина пообещала прописать меня к себе, в свою квартиру. У нее отдельная, трехкомнатная, — на двоих места хватит.

У обманутой суфлерши глаза поначалу округлились, но тут же скептически сузились, и она прошипела:

— Всему театру известно, что Светина влюблена в своего директора и даже живет у него! Ты еще и лгун!

Что было делать? Мозги у Гвидона задымились, лицо пошло пятнами. При этом он достал из кармана брюк приглашение в загс и небрежно повертел им в некотором отдалении от лица Зины. Дрожащими руками он демонстративно разорвал заявление (впрочем, сделал он это не просто, а с умыслом — актерская смекалка не подвела). Один кусок он отдал Зине для ознакомления, другой изорвал в клочки и разбросал по комнате. Зина жадно схватила обрывок и прочитала кусок слова: «Свет…» (все, что осталось от «Светланы Анатольевны»). Дальше она разбирать не стала:

— Значит, это правда? Вы со Светиной подали заявление в загс?! С этой авантюристкой-телевизионщицей? И ты хотел жениться на папарацци?!

— Был грех, — повинился Гвидон, пряча глаза. — Но теперь будет все по-настоящему — только с тобой!

«Слава Богу, что Светина ничего не знает о бабушке и ее не нужно ни о чем предупреждать», — обрадовался Гвидон и опять ощутил твердую почву под ногами. Зина растроганно прижалась к его тщедушной груди:

— Теперь никому тебя не отдам!

Гвидон почувствовал, что камень в груди тает и по телу разливается тепло жизни.

Выходной они провели с Зиной: гуляли по Островам, он читал стихи великих лириков, ужинали в недорогом, но приличном тихом кафе, затерянном среди линий Васильевского. Гвидон даже проговорился о возможной постановке своей «постмодерновой» пьесы. Зина осталась у него ночевать, а утром вместе поехали на работу в театр. Вечером Гвидон отвез машину в кафе. Открыв багажник, он увидел милицейскую крагу, битком набитую деньгами (незадачливые гибэдэдэшники забыли ее вместе со всеми «праздничными» откупными автолюбителей), — она лежала на самом дне. Гвидон слышал, что в Европе подарки на Рождество кладут в вязаный носок и прячут под елку: «Ничего себе сюрприз — сейчас ведь, кажется, самый разгар Святок!»

Дома его позвали к телефону: бабушка радостно сообщала, что паспорт нашелся на комоде.

— На самом видном месте лежал все это время, а я, старая дура, не видела. Ведь точно помню — на комоде смотрела!

Наконец до Гвидона дошло: свечка начала действовать, хоть он второпях и забыл ее задуть. Он впервые в жизни сознательно перекрестился.

В театре Гвидона вызвал к себе директор. Дрожа, артист вошел в кабинет, «на ковер». В руках директора был номер «Театра», заложенный десяткой с Гвидоновым автографом, и актер понял, что сейчас начнется неприятный разговор.

— Ну что, ведущий артист БДТ? — ехидничал художественный руководитель, обмахиваясь журналом. — Сообразил, что это я вас до дома довозил? Допились до заслуженного. Подшить вас всех, что ли?

Гвидон стоял перед шефом по струнке, готовый к любому удару.

— Прочитал я ваш опус… что ж, талантливо написано, не спорю. У меня появилась одна идея: вы не против постановки пьесы в Молодежном театре?

Шеф воздел глаза к небу в безмолвной мольбе о даровании памяти и, чеканя цифры, мгновенно набрал номер:

— Мое почтение! Будьте добры Криворучко. Кто беспокоит? Криволапов!

Он долго разговаривал с предполагаемым постановщиком, и физиономия его все более преображалась, расплываясь в благостной улыбке.

— Ну, вот и ладушки! Я всегда на тебя рассчитывал. Значит, договорились: в главной роли автор и, кстати, актер блестящий. До встречи!

Счастью Гвидона не было предела. «Главное, чтобы свеча не потухла!» — уповал он в ликовании.

В кафе Гвидон застал Безрукова, обихаживающего какого-то иностранца. Актер-«трактирщик» недавно вернулся из Германии, где привык общаться с «западниками» по делу и просто так. Гвидону захотелось похвастать предстоящей постановкой, но соавтор, насупив брови, буркнул:

— Иди за стойку. Потом отчитаешься за пропажу продуктов.

За стойкой бара начинающего драматурга заменяла уборщица Марфа. Он привычно занял свое место, закружился с бутылками и бокалами и даже не заметил, как в кафе опять наведались рэкетиры взимать дань.

— Господа, но я же уже заплатил за два последних месяца! — оправдывался напуганный хозяин.

— Само собой, но нас это не греет. Власть поменялась, понял? Короче, с тебя по новой, — объяснил главный, иллюстрируя свою речь профессиональной распальцовкой.

— Ах, так! — воскликнул Гвидон и побежал по направлению к подсобке.

Бандиты переглянулись: «В курсах. Он уже не придет!»

Но осмелевший Гвидон решил, что это уже полный беспредел, и, прихватив две настоящие шпаги, висевшие на бутафорских латах рыцаря в холле, выскочил в центр зала. Такого расклада братки не предвидели. Артист, подобно какому-нибудь Фанфану-Тюльпану, бросил один клинок самому крупному (чего-чего, а фехтовать Гвидона в театральном институте научили виртуозно):

— Ну вы, пальцатые, защищайтесь!

Амбал едва поймал клинок и неуклюже ухватил обеими ручищами. Он явно не знал, что делать дальше, а Гвидон, приняв позу, начал устрашающе размахивать шпагой. Гвидон явно провоцировал непрошеного гостя на поединок, подзадоривая его на контрасте репликами в духе Гольдони, сдобренными забористым отечественным словцом:

— Я вас вычеркиваю из списка приглашенных на Рождество! Ну, давайте, сударь, смелее! Смелее, мать твою!

Широкоплечий напрягся со шпагой в руках.

Кто-то из братков посоветовал своему корешу:

— Да брось ты, Секач: не видишь, он отморозок. Валить надо отсюда. Пускай отдыхает, а то распрыгался тут, Д’Артаньян хренов… Я его сам потом машиной перееду.

Бандиты организованно ретировались, причем Секач осторожно пятился к дверям, не выпуская из рук шпаги, — бросил ее у самого выхода.

Безруков восхитился:

— У вас такой неустрашимый вид, и в теле чудится такая сила[7]. Ну, Гвидоша, ты выдал номер! Какую мизансцену отмочил!

Узнав, что возможна постановка пьесы в «Молодежном», Безруков сделал небрежный жест рукой:

— Успокойся ты с этой постановкой. Про «Молодежный» вообще забудь: старый друг все уже для тебя сделал… Вот скажи, разве я тебе не друг закадычный?

— П-поожалуй… Конечно! — проговорил Гвидон, еще не понимая, что на уме у Безрукова.

— Разве мы не сокурсники? Помнишь, как в общаге портвейн на брудершафт глушили?! На твои, кстати!

— Да неважно на чьи… — Гвидон засмущался.

— Как это? Очень даже важно! А теперь ты меня в соавторы взял — я твой должник. И не скромничай. Честно говоря, ты мне всегда напоминал талантливого Карандаша из «Веселых картинок». Помнишь такой детский журнал? Вот и сейчас у нас творческий тандем: я — Самоделкин, ты — Карандаш. В общем, я еще в Германии договорился насчет пьесы. Там заинтересовались ею серьезнейшие люди и будут ставить. Правда, в Москве — для начала. Этот вот господин как раз и будет — он такими глазами на тебя смотрел, когда ты здесь фехтовал, и теперь хочет с тобой поговорить. Понял?

— Ну, спасибо, дружище! — вырвалось у благодарного артиста.

Гвидон немецкого не знал, но оказалось, что немец свободно владеет русским, так что беседа состоялась. Барон фон Хорн оказался известным на Западе драматургом и театральным продюсером и искал как раз такой типаж для масштабной постановки в Москве.

— Ваше незнание немецкого меня не волнует: у вас будет маленькая, но очень значительная роль в грандиозной московской постановке. Я бы сказал, вы будете играть сверчка — пророка!

«Надо же! Мои мысли читает!» — удивился новоиспеченный Эсхил — Гвидон.

Выяснилось, что герой произносит на протяжении спектакля всего одну фразу, зато двадцать(!!!) раз: «Чу, я слышу гром раската!» Хорн произнес ее по-немецки:

— Horch! Ich höre Rollen Donner!

Гвидон, обладавший абсолютным слухом, повторил слово в слово, но на всякий случай заметил:

— По-русски это неправильно — бессмыслица. Нужно говорить наоборот, герр Хорн. Да у меня в пьесе вроде и реплики такой нет.

— По-немецки тоже неправильно, — хихикнул Хорн и пояснил: — А мне как раз и надо наоборот и «неправильно»: в этом, как у вас говорят молодые, «весь прикол»! И позвольте, я уж кое-что от себя добавлю — как режиссер.

«С гонораром не обманул бы, приколист», — заволновался Гвидон.

— Конечно, домысливайте — это очень интересно!

Устный контракт закрепили, выпив по приличной стопке водки под канапе с черной икрой. Господин Хорн признался, что преклоняется перед русской кухней, а также увлечен культурой Серебряного века:

— А ваша пьеса — смелый пример авангардного переосмысления старого сюжета. Как драматург, я боготворю вашего Чехова. Андреев? Талантливо, но скучно. Более всего мне любопытен Евреинов — у вас, к сожалению, его почти забыли. Я мечтаю поставить его пьесу «Самое главное».

Гвидон привык играть то, что предлагают, а фамилия Евреинова только была на слуху: в институте лектор упоминал ее в курсе русской драматургии.

— Конечно, Евреинов — это драматургия будущего, — поддакнул артист-бармен.

Немец довольно заулыбался, и Гвидон понял, что за устным контрактом последует письменный. Хорн признался, что изучает русскую бранную лексику, и его заинтересовала последняя фраза, брошенная Гвидоном рэкетирам. Гвидону тоже было интересно узнать, как ругаются немцы. Долго два представителя великих этносов обменивались друг с другом отборной руганью, записывая услышанное в блокноты. Наконец режиссер предложил Гвидону через два дня приехать в Москву.

— Приезжайте с супругой, номера будут заказаны и оплачены вперед.

Гвидон попросил господина режиссера пригласить в Москву Зину, свою будущую супругу, лично. Фон Хорн не отказал:

— Как говорили в прежней России: с превеликим удовольствием!

Когда немец удалился, Безруков подскочил к Гвидону:

— Что бы ты без меня делал, дурик!

Затем он стал усердно инструктировать Гвидона на предмет поведения в Москве:

— Ты, я знаю, личность неустойчивая, а немцы — народ жадный, разгуляться особо не дадут. Смотри не спусти все командировочные в первые же дни. Требуй чеки за все расходы и сохраняй, а лучше доверь это дело Зине. Живи, конечно, как человек; можешь питаться в дорогих заведениях, но всю эту документальную макулатуру сохраняй обязательно — себе дороже. Бундесы будут потом всё проверять — это у них в правилах, лишнего пфеннига просто так не заплатят. Этот барон, когда ему давали сдачи, каждую копейку подсчитал на калькуляторе. Ты и сам сейчас видел, что он за каждую салфетку чеки берет.

Напоследок он достал несколько стодолларовых бумажек и, торжественно вручив их Гвидону, пояснил:

— Это тебе в дорогу — мне этот фриц кое-что уже заплатил. Потом отдашь!

Гвидон дрожащими руками взял невиданные деньги.

Ночь перед отъездом выдалась мучительная. Сначала не мог дозвониться до Зины, трезвонил часов до двух, пока не убедился, что Хорн выполнил обещание, персонально пригласив ее. Долго Гвидон не мог заснуть — терзали всякие опасения, а когда наконец задремал, ему привиделось нечто: до самого утра однорогий старый черт лопотал что-то по-немецки и, корча страшные рожи, дразнил его пачкой марок, к тому же внешностью он кого-то подозрительно напоминал, да вдобавок вещий малыш из комнаты, что возле кухни, все повторял вкрадчиво: «Молись и кайся, молись и кайся…» Проснувшись под утро в холодном поту, Гвидон вспомнил: у черта была физиономия Димы!

Чтобы отвлечься от кошмара и настроиться на предстоящий судьбоносный вояж, Гвидон поспешил встретиться с Капой. Конечно, был и еще повод для встречи: новоявленного драматурга распирало от желания попросту похвастаться перед мудрым другом столь лестным ангажементом. Через полчаса два амбициозных артиста уже потягивали «из горла» вполне приличное питерское пивко на скамейке возле Петропавловки. Мороза не было, но пар шел изо рта. Узнав о предложении фон Хорна и договоренности с Безруковым, Ян сначала был поражен, но вскоре, не теряя достоинства, нашелся что сказать:

— А в тебя-таки капелька нашей крови каким-то образом пролилась — я всегда это предполагал! А кто тебе советовал воспользоваться Безруковым? То-то — Ян Капник тебе дурную идею не предложит. Настоящую идею не убьешь!

Гвидон был уже вполне доволен произведенным на Капу впечатлением, предчувствие после ночного бреда у него как рукой сняло. Теперь душа его по-прежнему ликовала:

— А хочешь, расскажу один конфуз, который я наблюдал с одним новым русским в церкви — ну просто умора…

И Гвидон рассказал ту самую историю, свидетелем которой недавно оказался: когда браток решил устроить отпевание в церкви собачки своего шефа и как священник из этого выкрутился.

— Да ну их, этих новых русских. От них одни заморочки! Хотя смешная история. Между прочим, у нас, у евреев, по этому поводу давно есть один анекдот. Ты слушай лучше анекдот про старого еврея. Так вот. Приходит старый еврей в синагогу и зовет ребе. «Что тебе нужно, Абрам?» — спрашивает ребе. «Таки деликатный вопрос — издохла собачка моей покойной Сары, и хочу, как положено, отпеть ее». Ребе разгневался: «Какой же ты еврей, Абрам?! Как ты мог придумать такую мерзость! Уходи домой. Какой ужас!» Абрам не отстает, ребе готов уже выйти из себя: «Иди с миром, пока я не проклял тебя!» Тогда Абрам разворачивается и, перед тем как уйти, между прочим бросает: «Ну таки ладно. Пойду в церковь: русский поп не откажется отпеть собачку, ведь моя Сара завещала обязательно сделать это, а тому, кто это сделает, велела заплатить целый миллион…» Тут бедный ребе мигом меняется в лице и, расплываясь в улыбке, хватает Абрама за фалды: «Вэй! Неси же скорее усопшую. Что же ты сразу не сказал, что собака — истинная иудейка»!

Гвидон чуть не захлебнулся пивом от хохота. Комментировать что-либо он воздержался, да Капа вряд ли и поверил бы. Он как раз предложил выпить еще по бутылочке за счастливое осуществление проекта, но в этот момент откуда-то послышался голос запыхавшегося Бяни. Униженный жизнью дворянин с Петроградки, совершавший ежеутреннюю пробежку вокруг бастионов в компании вполне себе счастливо выглядевшего типа, мурлыкавшего под нос что-то вроде «тилим-летим», предлагал Гвидону присоединиться к здоровому моциону, но тот только отмахнулся:

— Не видишь, мы с другом обсуждаем серьезное дело. Пожелай мне ни пуха…

— Да ну тебя… — И Бяня, как водится, ответил.

— А что это за кадр там с тобой? — вполголоса полюбопытствовал Гвидон.

— О! Это не просто кадр, это настоящий уникум! Мой друг Тиллим Папалексиев, испытавший от женщины бездну страданий и через них все-таки достигший счастья.

Озадаченный Гвидон не понял ровным счетом ничего, зато, посмотрев на часы, заторопился — ему нужно было лететь на вокзал, навстречу славе.

Гвидон взял билет на «скорый». У Зины был спектакль, и она должна была прилететь самолетом на следующий день. Экспресс перебрался через Обводный, плавно миновал петербургские задворки, спальные районы, где-то за Колпином или Тосно вырвался наконец из урбанистического котла и развил подобающую своему названию скорость.

За окном тянулся припорошенный снежком плакучей постпетербургской зимы смешанный лес вперемешку с раскисшими болотами. Артист пребывал «в буфете». На столике стояли бутылка «Синопской», казенная рюмка с золоченым ободком да тарелка селедки с картошкой. «Как все это неожиданно: постановка „Паратино“ в Москве, роль! Это же неминуемый успех, признание: вот как бывает! Улыбнулась судьба, и можно считать, я уже известный на весь мир драматург, за первой постановкой придет следующая… А деньги-то просто с неба посыплются! Ну, я человек скромный, да и Зина тоже: дворцов нам не надо, а уж бабкину квартиру непременно целиком выкуплю, отремонтирую, стеклопакеты вставлю… Соседей расселю так, чтобы никто в обиде не остался. Бабуле отдельную квартиру куплю — душевный человек Светлана Анатольевна! Повезло так повезло… С одной стороны повезло, а с другой… Откуда вообще принесло этого немца? Раньше Безруков ничего о нем не говорил… И все-таки свечку-то надо было потушить, и вообще сделать все, как Капа велел, а я испугался одного облика бритого, дурак!»

Сон с Димой все никак не выходил из Гвидоновой головы: «Попробуй-ка его забудь! Сидит старпер, небось, сейчас у тещи, подмасливает ее или стращает своими связями. Не к добру все это, Гвидоша, неспроста: сон этот… Сказано ж было: молись и кайся! Или почудилось?» Мысли пошли по кругу, и Гвидон стал вышибать их репликой из немецкой пьесы. Это походило на медитацию кришнаитов, которых он часто встречал на Невском приплясывающими под бесконечно повторяемые мантры. «Нормально, — успокаивал себя артист. — Это разновидность психотерапии». «Медитация» помогла — он спокойно заснул за столиком. Когда наконец Гвидон открыл глаза, то спросонья посмотрел по сторонам: напротив него сидел человек с курчавившейся бородой и рыжеватыми усами, в свитере грубой вязки с воротом, словно сросшимся с растительностью на лице. Проникновенные карие глаза по своему выражению позволяли безошибочно определить: мужчина находится на том сложном жизненном этапе, что называют возрастом Христа. Он вполголоса напевал праздничный Рождественский тропарь. Гвидон спросил, еще не вполне сориентировавшись в пространстве и времени:

— А где я? Где это мы?

— Скоро уже! Зеленоград проезжаем, а там и Златоглавая.

Артист увидел, что за окном мелькают типовые шестнадцатиэтажки среди редких сосен. Попутчик удивил его своим видом, ласковым названием столицы:

— Вы что, монах?

Тот решительно замотал головой в знак отрицания:

— Нет, что вы! Я, фигурально выражаясь, инженер человеческих душ, литератор.

Гвидон обрадовался, хотел было признаться, из тщеславия, что он сам модный драматург и едет на премьеру своей пьесы, известной на весь мир, но его вдруг словно отрезвило:

— Так мы почти коллеги! Я артист: вы пишете, я на сцене воплощаю.

— Что-то в этом роде… — Литератор опустил глаза, затем встрепенулся, внимательно посмотрел на Гвидона. — А вы знаете, чем писатель отличается от графомана?

Гвидон никогда об этом не задумывался. Попутчик, грустно улыбаясь, сам ответил на свой вопрос:

— Графоман, которого издают, — писатель, но зато писатель, которого не издают, — графоман. Так принято считать в мире сем!

— Вы, наверное, москвич? У вас больше верующих, — поинтересовался артист.

Бородач посмотрел на Гвидона оценивающе:

— Да нет, не угадали: коренной петербуржец. А вы, наверное, думаете, в Северной столице православных мало, а Москву никто всерьез не воспринимает?

Гвидон был склонен пооткровенничать:

— Все мои знакомые питерцы такие: в Бога верят, но в церковь не ходят. Я сам такой, хоть и провинциал по рождению. А в Москву, если не секрет, по каким делам?

Тот расправил бороду, не спеша проговорил:

— Давно, знаете, не был. А в Святки не был никогда. Хочу Иверской поклониться, в храмы заглянуть, побродить по старым дворам…

— Какие ж в Москве старые дворы — там сплошные небоскребы да сталинки. Шум, гам — не люблю! — Гвидон решительно резанул ладонью воздух.

— Не любите, потому что не знаете! Многое сохранилось. Погуляйте по Остоженке, по Бронным, Меньшикову башню отыщите, поплутайте в Замоскворечье, в Донской загляните, в конце концов… Может, поймете меня.

Артист призадумался: «Интересный мужик. Одухотворенный, одним словом. Другие в столицу по коммерции, а этот…»

— Вы в Сергиевой лавре наверняка не были? — продолжал православный литератор. — Там такая благодать! А я вот к Троице тоже съездить намерен, к Преподобному: при наших с вами профессиях нужно постоянно очищать душу, и где, как не в храме… Вы же воплощаете на сцене литературные образы, а Чехова когда в последний раз читали, признайтесь?

Гвидон смутился:

— Да я многое наизусть помню, роли ведь когда-то учил… Честно-то говоря, детективы больше люблю читать, триллеры всякие, правда, понимаю, что это макулатура…

— Ну так в чем же дело? Прочитайте Шмелева, Зайцева, Лескова. Гоголя и Достоевского наверняка плохо знаете? Артист должен поэзией упиваться: откройте Пушкина, Блока! Имена Рильке и Рембо вам, наверное, мало что говорят.

— Я Есенина люблю! — радостно выпалил Гвидон.

— Тоже неплохо, — вздохнув, согласился писатель. — Только кончил скверно, но не нам его судить.

Артист пожаловался:

— Жизнь сейчас такая пошла: то роли учишь, то подрабатываешь. «Или куришь натощак, или пьешь с похмелья». Все как попало, не до чтения. Информация и так захлестывает.

Попутчик подобрел:

— Высоцкого цитируете — тоже трагичнейшая личность, метался все… — Он развел руками. — А читать все-таки необходимо, музыку слушать классическую. Пути Господни неисповедимы. Я вот к Богу через «Сайгон» пришел, через «систему»: рок, мир, любовь. Теперь, правда, и любовь иначе воспринимаю, а от юношеского пацифизма, надеюсь, следа не осталось. Зло часто искореняется только силой — увы!

Он посмотрел в окно.

— Да мы приехали, кажется, господин… Извините, не спросил имени?

— Гвидон!

— Как это Гвидон?! Свечку за кого ставить?

Артист вдруг понял, что у него даже имени нет, и по спине струйками побежал холодный пот:

— Поставьте за Бяню… Нет, лучше за Зину, за Зинаиду!

Литератор ошарашенно кивнул и, встав из-за стола, попятился к выходу:

— Очень приятно было… познакомиться…. Как же вы без небесного покровителя? Нельзя так! Ну, спаси Господи!

Он уже был в тамбуре, когда Гвидон опомнился:

— Есть покровитель! Я крещеный!!! Но имени не помню… А вас как зовут?

Но человек в возрасте Христа уже канул в московскую толпу.

Площадь трех вокзалов, она же Каланчевская, она же еще совсем недавно Комсомольская, обрушила на бедного Гвидона весь тот московский шум и гам, который он так не любил. Впрочем, в последнее время и Северная столица, хоть и стала называться «культурной», все больше стала напоминать Гвидону неприветливую и полную контрастов Москву, где все будто бы стало больше, импозантнее, но и уродливее за счет этой гигантомании. Он ехал в такси в пятизвездочную гостиницу, где немец должен был предварительно заказать ему номер, и глазел по сторонам, едва ориентируясь в изменившейся, европеизированной столице. Взяв машину, он небрежно, вживаясь в роль человека состоятельного, бросил:

— Отвези-ка меня, любезный, в отель «Марриотт»!

Шеф угрюмо осведомился:

— Знаю «Марриотт» — у нас в Москве теперь такого добра пооткрывалось немерено. Значит, «Марриотт Гранд»?

Скуднейшие познания в английском все же позволили Гвидону оценить выбор Хорна: «„Гранд“ — это, конечно, звучит внушительно. Немец, наверно, не поскупился и заказал мне действительно королевские апартаменты».

— В «Гранд», брат, в «Гранд»! Думаю, именно там меня и ждут!

«Волга» нырнула в какой-то переулок и стала пробираться задворками центра. Гвидон с интересом разглядывал соседствующие со сталинскими громадами двух- и одноэтажные особнячки еще пушкинской Москвы, затейливые древние церквушки и шикарные образцы модерна: «А попутчик был прав: кое-что и здесь уцелело. Будет время — поброжу, может, башню эту отыщу».

— А ты, шеф, не знаешь, где здесь Меньшикова башня?

Таксист словно подавился:

— Честно говоря, впервые о такой слышу. Может, вам Останкинская нужна? Там ресторан был, «Седьмое небо», оно, правда, недавно сгорело… Может, в «Яр» хотите? Недавно открыли, многие любят там погулять…

Машина прошмыгнула в очередной проезд, миновала нарядную многоглавую церквушку с колокольней и наконец, упершись в оживленную улицу, припарковалась возле импозантного здания в современной подсветке. Гвидон понял, что приехали. «Круто! Не обманул фриц — все на высшем уровне».

«Гранд» был образчиком респектабельного постмодерна. Бросались в глаза пилястры, бронзовые картуши с веночками посередине фасада, орнамент из рыжеватой плитки и бирюзового цвета колонки на ярко освещенном верхнем этаже, устремленном в вышину московского неба. Цокольный этаж был здесь отделан серым гранитом и горел неземным светом. Гвидон не без содрогания толкнул стеклянные двери-вертушку, миновал швейцара и сразу оказался в шикарном баре. Благородный седой пианист исполнял что-то страшно знакомое из классического джаза. «Похоже, Гершвин!» — смекнул Гвидон, неуверенно приближаясь к золотившейся на стекле надписи «Reception» — месту регистрации гостей. Он поздоровался с миловидной девушкой-портье, протянул ей паспорт, объяснив, что для него здесь заказан номер. Девушка заулыбалась и стала что-то искать в компьютере. Затем она обратила к Гвидону лицо. Во взгляде читалось недоумение:

— Знаете, вашей фамилии в компьютере нет. Может быть, вы ошиблись?

У Гвидона голова закружилась, но он нашел в себе силы на робкий вопрос:

— Дело в том… Я не знаю… А есть еще какой-нибудь «Марриотт»? Я, наверно, что-нибудь перепутал…

— Возможно, — произнесла девушка с заметной иронией.

«Нужно связаться с Хорном», — сообразил Гвидон и узнал, нельзя ли воспользоваться телефоном. Портье молча протянула ему трубку.

Дрожащей рукой Гвидон набрал номер сотового телефона, залепетал:

— Господин Хорн, здравствуйте! Не узнаете? Это артист Гвидон звонит, из Петербурга…

Недовольный голос ответил:

— У меня прекрасная память на голоса. Так вы все еще в Петербурге?!

— Нет, вы не так поняли. Я в Москве, в «Марриотте», но здесь не заказан номер на мое имя!

Хорн отрезал:

— Это невозможно. Я распорядился, чтобы забронировали, и сам проверял. Вам морочат голову.

— Говорят, нет в компьютере! — чуть не плакал Гвидон.

Хорн выругался по-немецки и по-русски добавил:

— Вот что. Держите себя в руках. Снимите номер на ночь, а завтра в тринадцать ноль-ноль жду вас в холле и лично во всем разберусь.

Это были последние слова немца — он отключил свой телефон.

«А как же с оплатой?» — успел спросить Гвидон, но Хорн уже повесил трубку. В бумажнике оставались несколько сотен долларов, одолженных Безруковым, но такого конфуза артист предвидеть не мог. Портье уставилась на него с укором.

— Да-а-а… Непредвиденная ситуация. Я могу сейчас заказать номер?

Девушка заулыбалась как ни в чем не бывало:

— Пожалуйста! Вам, как я понимаю, одноместный?

Гость кивнул. Она подсчитала на калькуляторе, сколько это будет стоить, и назвала сумму, которой Гвидон располагал. Вытирая вспотевший лоб, он покорно отсчитал деньги. Девушка нагнулась к нему и сказала:

— Не волнуйтесь. У нас вам будет хорошо. — И добавила в доверительном тоне: — Только имейте в виду, что за завтрак и за пользование телефоном плата дополнительная!

— Я не буду завтракать! — отрезал Гвидон.

Он уже хотел идти, но портье окликнула:

— Чуть не забыла! Заполните анкету, молодой человек!

Артист машинально заполнил какую-то бумагу, изложив свои паспортные данные, и вернул ее на «Reception». Служащая ознакомилась с анкетой:

— Теперь всё. Вот ваш ключ, молодой человек! У нас пользуются электронным ключом, в лифте в том числе. — И она протянула Гвидону пластиковую карту в обложке-конверте. — Ваш номер «566».

— Спасибо, — выдохнул запуганный артист и стал искать глазами лифт.

Гвидон, повернув за колонну, увидел две прозрачные шахты, в которых, как челноки, ходили кабины лифта, сквозь них было видно гостиничный двор — какие-то стеклянные колпаки над рестораном в нижнем этаже. «Попал прямо в Голливуд: даже не верится! И денег вроде еще осталось прилично». Артист нажал кнопку лифта — стеклянный челнок бесшумно, плавно спустился к нему. Он тут же почувствовал, что вживается в роль респектабельного шоумена, звезды и Бог еще знает кого. В лифте уже были какие-то иностранцы — целая семья, родители и малолетнее чадо. Не успел Гвидон сунуть ключ-карту в соответствующую щель, как отец семейства уже нажал кнопку с цифрой, обозначающей этаж. Гвидону показалось, что это была цифра «5», и он решил продемонстрировать знание английского (его лексикон насчитывал десяток слов):

— This is five?

— Five, five![8] — радостно закивали интуристы.

Выходил из лифта Гвидон с гордо поднятой головой: его наверняка приняли за своего. Дальше он профланировал по идеально чистому коридору, блестевшему бронзовыми ручками одинаковых дверей и латунным цифрами. Вот и номер «566». Гвидон вдруг сообразил: окажись этажом выше, пришлось бы отказаться от номера. Стало неприятно, тем более что электронный замок, «встретившись» с ключом, ответил красным огоньком и открываться не пожелал. Гость повторил процедуру с картой вторично, но результат был все тот же. Чертыхаясь, Гвидон отправился на поиски консьержки. В конце длиннющего коридора нашелся только полотер. Он оставил свое занятие и согласился помочь. Полотеру замок повиновался: зажигался зеленый огонек, и дверь спокойно открывалась.

— Все в порядке. Попробуйте теперь сами.

Гвидона замок не желал слушаться.

Полотер хмыкнул:

— Да вы очень быстро выдергиваете карту. Не волнуйтесь, повторите.

— Я и не думаю волноваться! — Гвидон последовал совету и спокойно открыл дверь. — Спасибо! — кивнул он служителю, тот улыбнулся и после короткого замешательства пошел к своему рабочему агрегату.

«Хотел, наверное, чаевых. Ничего — им и так здесь хорошо должны платить. И вообще, пусть с иностранцев берет».

Войдя в номер, Гвидон был сразу впечатлен помещением, где ему предстояло провести ближайшую ночь. Светлая просторная комната была обставлена мебелью под орех, а может, и настоящего орехового дерева — Гвидон плохо в этом разбирался. Он только понял, что все стильно: «Кажется, это называется ампир». Широченная роскошная кровать с тремя подушками в ряд («трехспальная, что ли?») с двумя бра, ночной тумбочкой и низким столиком по бокам. Шаловливая мысль посетила артиста: «Эх, жаль, что с Зиной сейчас не связаться!» Изучая номер дальше, любознательный гость с удовольствием отметил, что в нем есть еще мягкий диван в шотландскую клетку, торшер, а под ним стеклянный столик с круглой коробкой под кожу и три бокала (большой и два поменьше). «King room»! — так назывались его апартаменты в проспекте, выданном портье. Он развалился на диване и стал листать проспект. В предлагаемом спектре услуг его цепкий взгляд сразу выхватил строчку: «Мини-бар». Душа Гвидона запела, будто он уже согрелся изнутри. «Так можно жить. Где-то здесь, в номере, должен быть мини-бар. Перед душем самое время выпить чего-нибудь». Он потер вспотевшие ладони, предвкушая хороший джин или виски. «Можно и водки, на худой конец!» — И он принялся за поиски. Найденный объект открываться не хотел. В очередной раз потревоженный Гвидоном полотер пояснил, что бар оплачивается отдельно, и указал в проспекте отеля сноску мелким курсивом. Гвидон взъерошил волосы и подошел к письменному столу с разнообразной рекламной продукцией. Его внимание привлекла большая фирменная папка с изображением голубого яйца Фаберже в серебряной оправе (такое же, только меньших размеров, было на конвертике для ключа). «Догадались ведь эмблему выбрать! Держат стиль!» Внутри папки оказалось меню аж трех ресторанов и бара, предлагавших заказ в номер круглые сутки. Гвидон решился: «Хорн все оплатит — отведу душу!» Полистав меню, изобиловавшее различными кулинарными изысками, он, не глядя на цены, решил, что неплохо бы выпить бутылочку водки, закусить «традиционным русским борщом» (Гвидон всегда думал, что борщ — блюдо украинское, впрочем, особой разницы между русским и украинским он никогда не находил), лесными грибами под соусом «Мадера» «со взбитыми сливками, хрустящей слойкой и петрушкой», «пельменями из свинины со сметаной и савойской капустой», а также икрой черной «с блинами, сметаной, зеленью, нарезанным луком и яйцом и хлебными злаками в ассортименте». От одного прочтения списка выбранных блюд Гвидон истек желудочным соком и, глотая слюнки, побежал к телефону, которых в комнате оказалось два. По указанному номеру он без труда заказал все вышеперечисленное, кроме водки. Последней, как крепкого напитка, в меню почему-то не было, но за дополнительную плату недоразумение готовы были уладить, да еще Гвидону подсластили пилюлю бутылкой шампанского в качестве рождественского подарка. Он, в свою очередь, сообщил, что готовится принять душ, и пусть за это время накроют стол. На том и порешили.

Забравшись в ванну, ослепленный белым кафелем стен и пола, Гвидон долго перебирал маленькие флакончики на раковине, пытаясь прочитать, в каком же из них шампунь. Наконец нашел и «shampoo», и «conditioner». Он собрался было включить душ, но здесь его подстерегала очередная неожиданность: с краном горячей и холодной воды он еще кое-как разобрался, а вот извивающуюся металлическую змею «приручить» не мог. Вертел, как крыловская мартышка, и так и сяк, но нигде не было подобия переключателя с крана на душ, и это Гвидона разозлило: «Как же они там пользуются душем на „диком“ Западе? Такое впечатление, что смеситель с распылителем никак не связаны, — маразм!» В итоге все-таки пришлось набрать ванну и мыться в ней. Гвидон запахнулся в халат и решил посушить волосы феном. Он воткнул вилку в розетку, посмотрелся в зеркало и, взяв фен правой рукой, щелкнул переключателем — эффект был нулевой! Дальше возиться не стал — повесил фен на крючок. «Что немцу хорошо, то русскому смерть», — перефразировал Гвидон старинную пословицу и в изнеможении опустился на импортный унитаз. Осторожно проверил, работает ли слив, — мало ли что еще выдумала лишенная тормозов западная мысль? Слив был привычный, как дома. Гвидон блаженно расслабился, и тут взгляд его упал на телефонную трубку прямо над левым плечом на стене. Он набрал номер квартиры на Пушкарской, чтобы узнать, как дела с дележом жилплощади и вообще что новенького. В Питере трубку сняла сама бабушка Светлана Анатольевна. Узнав Гвидона по голосу, она, всхлипывая, сообщила ему сногсшибательную новость:

— Ди-Ди… му-му… Диму задавила машина…

Гвидон и не знал, что сказать в ответ:

— Как задавила?!

— Насмерть… — И опять в трубке захлюпало.

Старушка искренне оплакивала погибшего зятя.

— Сосед пошел за лопатой. Сейчас пойдем хоронить во дворе.

Соображая, что у бабушки, видимо, не все в порядке с головой, Гвидон нашел в себе силы сказать:

— Ничего пока не предпринимайте. Я сам разберусь. Будьте на месте.

В трубке раздались короткие гудки. Счастью Гвидона не было предела: «Вот это, что называется, поперло. Умер, тюремщик несчастный! Нет, Бог определенно есть где-то! Правда, если бабушка свихнулась, то справка о дееспособности становится недействительной, и нельзя будет оформить брак… Но жениться-то вроде теперь и не надо: я единственный наследник! А если и старушка скоро умрет (не до ста лет же она, действительно, проживет?), то обе комнаты мои!!! Да что там — вся квартира моя будет!» Откуда ни возьмись, у робкого артиста появилось упрямство, и он позвонил еще в одно место: знакомому милиционеру в отделение, узнать, давно ли выпустили Диму. Знакомый сказал, что его день продержали в КПЗ, а затем освободили, взяв с него подписку, что он обязуется не шантажировать Гвидона.

— Все складывается в твою пользу, — радостно поведал мент.

Гвидон, пошатываясь, выбрался в прихожую, прошел в комнату. Стол был накрыт по его заказу, бутылка шампанского стояла в круглой коробке, которая оказалась своеобразным ведерком для льда. «Теперь есть повод пировать!» — возликовал Гвидон и отметил очередную удачу.

Утром Гвидон протер глаза, и взгляд его сразу упал на гравюру под XIX век, изображавшую, как он понял, Тверскую пушкинской эпохи. Это была довольно милая с виду провинциальная улица с каланчой вдалеке. По тротуарам фланировала публика в сюртуках и декольтированных платьях, в цилиндрах и чепцах. По булыжной мостовой катил гужевой транспорт. Артист попытался мысленно сопоставить современную Москву с прежней — выходило с большим трудом. Наконец он вскочил, прогоняя остатки сна, и с удовлетворением отметил, что не «переспал»: таймер показывал 10:00. Гвидон хлебнул замороженного шампанского из горлышка: единственное, что оставалось на убранном расторопной консьержкой столике от вчерашней трапезы — початая бутылка вина, но лед в ведерке был заменен, словно не растаял накануне. Гость открыл настежь окно и перегнулся через перила своеобразного балкончика, хватая ртом свежий воздух (загазованная Тверская шумела внизу, как бы в ином измерении). Гвидон рассчитал, что до встречи с Хорном еще вполне успеет позавтракать (теперь как-нибудь выкручусь!) и заодно посмотреть на театр, где предстоит играть, находящийся, как объяснял немец, поблизости от отеля.

Приведя себя в порядок, Гвидон спустился в вестибюль и, поздоровавшись с новой портье, спросил, где он может позавтракать. Повторяя приемы своей сменщицы, девица тем же голоском проворковала:

— Завтраки в ресторане «Самобранка».

На входе в ресторан иностранцы (русской речи Гвидон не слышал) называли по-английски свой гостиничный номер и проходили в зал. «Внешне я за иностранца сойду, а там — чем ч… не шутит!» — Гвидон шел на обман. Метрдотель вопросительно посмотрел на него. «Fifteen six. Six. Fifty… Five hundred…[9]», — процедил сквозь зубы «иностранец» что-то маловразумительное. «Перепил вчера», — решил видавший и не такое метрдотель и отвел посетителя к столику. Гвидон увидел на нем карточку с цифрой «156».

К столику наконец подошла чистенькая официантка и спросила (на этот раз по-русски), что он будет пить — чай или кофе? Гвидон изобразил мистера Твистера и, жестикулируя, произнес, ломая язык:

— О да! Конэчно, каффе! Каффе-экспрессо! Good!

Он упивался всем с завидным аппетитом, только с яйцом вышел конфуз: оно лопнуло у него на губах и желток испачкал выходной костюм. Гвидон сгорал от стыда, заметив, что интуристы, сидящие рядом, зашептались, едва удерживаясь от смеха. В кратком переводе было сказано следующее: «Ох уж эти русские! Мало того что притворился американцем, так еще не умеет есть вареные яйца. Он, кажется, страшно голоден, бедняга… Откуда тогда деньги на дорогой отель? Вот она, вечно непонятная, загадочная русская душа, господа!» Русский, и не подумав о счете, поспешно убежал в туалет, где кое-как замыл костюм, и, решив больше не вспоминать об этом приключении, вышел на улицу.

Дорогу к театру Гвидон примерно знал: нужно было свернуть в ближайший переулок и еще раз у церкви направо по первой же улице. За углом его чуть не сбил «мерседес», гордо ведомый звездой кино и театра (того самого, где ставили «Паратино»), блондинкой в серой норковой шубке, и «следопыт» понял, что на правильном пути. Гвидон остановился возле средних размеров здания, построенного, наверное, в начале века. Он сразу ощутил какой-то таировский дух классицистического модерна. Театр был окрашен в салатовый колер, а над окнами — белые театральные маски. Над двумя входами выразительные, с лукавинкой сатира, лепные лики. Гвидон без удовольствия отметил, что они напоминают самого Хорна: «Неприятные физиономии. Как я мог такому типу довериться?» Ознакомился с афишей: «Варвар и еретик», «Город миллионеров», «Мистификация — брат Чичиков» и все в том же духе. «Репертуар тенденциозный какой-то — черная мистика, — волновался Гвидон. — И почему нет афиши моей пьесы?» Он посмотрел на часы: оставалось еще время прогуляться по столичному центру, и гость решил спуститься к опекушинскому Пушкину — это место в Москве Гвидон особенно любил.

Выбравшись на простор Страстной площади (в памяти Гвидона она все еще оставалась «Пушкой»), он понял, что, пожалуй, зря его сюда понесло. Здесь все было ново, крикливо, резало глаз и ухо, и в какой-то момент Гвидон даже засомневался, не заблудился ли, но нет — Пушкин свысока взирал на толпу, правда, теперь уже с горьким сожалением, а не благодушно, как казалось раньше. Бедолаге Гвидону предстояло возвращаться в гостиницу по Тверской: очертя голову он окунулся в этот бешеный водоворот. Все фасады были залиты искусственным светом. Гвидону захотелось даже надеть темные очки. Больше всего ему не понравились бесконечные ряды ларьков с «fast food» а-ля рюсс: пирожками, расстегаями, блинами, среди которых, впрочем, попадались «интернациональные» хот-доги, гамбургеры и пиццы. Ну вот, наконец-то дом 26 — «Марриотт».

«Скорее в номер! Еще есть время до встречи с Хорном, чтобы отлежаться, отдохнуть от этого сумасшествия!» В номере Гвидона ожидал приятный сюрприз — на столике возле торшера стояла огромная коробка. Он осторожно поднял крышку и увидел мечту сластены — торт с меренгами, цукатами, взбитыми сливками, а главное — надписью кремом: «С днем рождения!» «Ну и чудеса! — У артиста дыхание перехватило. — Черная полоса в жизни прошла — вот она, белая! Может, у меня теперь каждый день будет с подарками? Посыплются как из рога изобилия!» Однако долго мечтать не пришлось: таймер на телевизоре показывал 13:05. Прихватив с собой торт, Гвидон помчался к лифту. Мозг незадачливого служителя Мельпомены пылал: «Опоздал!» Увидев запыхавшегося гостя из 566-го номера, портье поспешила его остановить:

— Только что вам звонил из «Марриотт Ройал» господин Хорн. Он ждал вас там. Вышла досадная ошибка — номер на ваше имя был заказан в другом отеле нашей системы.

— Так вот оно что! Есть еще «Марриотт»!

— Конечно, — девушка сконфузилась. — Моя сменщица вчера не догадалась позвонить в «Ройал», тогда все сразу решилось бы. Да вы не волнуйтесь: это недалеко, на Петровке, и господин Хорн сейчас за вами заедет. Очень жаль, что так вышло. Вот, кстати, не забудьте вашу анкету и расплатитесь за услуги.

Гвидон утонул в кожаном кресле и в ожидании немца стал читать анкету. Дойдя до графы «дата рождения», он хлопнул себя ладонью по лбу: «Я же от волнения вместо своего дня рождения сегодняшнее число поставил! День выписки в башке сидел! Значит, не было чуда — просто порядочный отель следует добрым традициям». Гвидону вдруг захотелось отнести торт обратно в номер, но тут из стеклянных дверей выплыл Хорн. Он вальяжно расстегивал на ходу длиннющее пальто черного кашемира, подобное какому-то средневековому плащу. Дорогой черный шарф развевался по ветру, так же как и седеющий хохолок на продолговатом черепе. «Инфернальный тип!» — подумалось актеру. Барон подошел к портье, та что-то сказала ему, а он, ни слова не говоря, протянул ей несколько купюр в валюте. Портье была удовлетворена. Сверкая глазами, Хорн сразу рассыпался в извинениях, затем перешел на деловой тон, но с губ его не сходила улыбка хитрована:

— Должен, кстати, заметить: вы неумеренны, друг мой, поэтому выпить вам не предлагаю. Документы-то не забыли от волнения? Реплику-то хоть помните?

— Конечно нет! То есть да, не забыл, конечно! — заверил Гвидон.

Отсчитывая аванс (надо сказать, весьма приличный), барон вещал:

— Сейчас я отвезу вас в «Ройал» — там все формальности уже улажены, — кстати, по дороге как раз заедем в театр, и я введу вас в курс постановки.

Гвидон мысленно улыбнулся: «Видел я ваш театр!»

— Вам останется только разместиться на новом месте, и до завтра вы свободны, но помните — в девятнадцать ноль-ноль спектакль! Вашу даму встретят в аэропорту, доставят прямо в отель — можете не волноваться.

На улице они сели в шикарный лимузин и уже через минуту были в театре. Персонал расступался перед Хорном, не обращая никакого внимания на его спутника. «Как же так?! Ведь я автор пьесы! Я написал „Паратино“!» — внутри Гвидона все кипело.

Барон заметил его состояние:

— Вас смутило, что нет анонса? Вечером будет афиша, но поверьте мне — вся культурная Москва в ожидании нашего спектакля.

Немец повел его на сцену, стал показывать декорации, объясняя:

— Я решил оформить все в духе русского авангарда двадцатых годов, в стилистике «Окон РОСТА», супрематизма Малевича. Вот видите — татлинская башня Третьего Интернационала, а каморка папы Карло, по моему замыслу, должна напоминать подвал Чека. На что, по-вашему, похож очаг?

Замороченный Гвидон только хлопал глазами.

— Напрягите воображение! — не отставал Хорн.

— Буржуйка какая-то, что ли…

Немец оживился:

— Смешное слово. Вы сказали «буржуйка»? Впервые слышу — русский язык все время преподносит сюрпризы. Но я-то задумывал очаг как паровозную топку.

Гвидон уловил смысл:

— «Наш паровоз, вперед лети?» Это как раз в духе моей пьесы!

Лимузин мгновенно оторвался от театра, потом свернул по бульвару на Петровку. Гвидон был поражен не столько видом «Ройала» — тоже московский постмодерн после евроремонта, в русском стиле с башенками по углам и красного полированного камня галереей первого этажа — сколько старинным монастырем. Гвидон успел полюбоваться древней монастырской колокольней и изображением неведомого ему святого над воротами, резаным в камне средневековым искусником. Окрыленный, он быстро заполнил анкету на «Reception», теперь уже сознательно сообщив в качестве даты рождения день премьеры (очень уж хотелось получить в этот день подарок, а в качестве места жительства квартиру на Пушкарской) — и отнес в номер вещи, попросив Хорна подождать, — тот даже предложил вернувшемуся вскоре Гвидону провезти его по Москве, но артист-драматург попросил лишь подкинуть до ЦУМа. Здесь Гвидон начал тратить аванс: купил себе дорогущие зимние ботинки. Потом он пешком добрался до отеля и переодел их, выставив в коридор старые, бутафорские. «Консьержка выбросит». Теперь душа его рвалась на прогулку, да и до приезда Зины оставалось, по его расчетам, еще пара часов. По Столешникову переулку Гвидон вышел на бывшую улицу Горького.

Тверская вдруг показалась Гвидону приветливее, а дорога короче: «И люди все прилично выглядят. Бомжей практически нет и „кислотной“ молодежи». Даже дышалось легче. На этой радостной волне Гвидон даже прогулялся до самой Манежной. Колпаки подземного универмага его не привлекли, зато сразу приглянулись увенчанные шатрами с золочеными орлами ворота: «Раньше я их здесь не видел. Наверное, восстановили давно снесенные — чудо какое!» Поравнявшись с этой диковинкой, он спросил благообразную москвичку неопределенного возраста, бившую земные поклоны, что это за «новая достопримечательность».

— Это Воскресенские ворота. Раньше вся Россия их знала, до большевиков и «Макдональдсов». А в них — Иверская часовня. Образ чудотворной Матушки Иверской Вратарницы — она Москву от всех бед и напастей веками оберегала. Вы-то, вижу, из провинции?

— Нет, — гордо возразил Гвидон. — Из Петербурга.

— Ну что там в Питере? Легче живется в культурной столице? — с явной иронией спросила богомолка.

Гвидон пожал плечами:

— Не знаю. Жить везде тяжело, если задумываться о жизни. А культура сейчас вообще в кризисе.

Тетушка закивала в знак согласия:

— Везде, верно! Сплошной кризис! А не задумываться Бог не велит… Ну, храни тебя Господь!

Гвидон поднялся по чугунной лесенке к часовне с голубым куполом в золотых звездах. С высоты купола на него строго взирал Архангел с мечом. Дверь в часовню распахнулась, и Гвидон увидел большой образ Божией Матери в окружении святых. Образ был весь увешан дарами прихожан: золотыми цепочками, крестиками, блестел драгоценными камнями. К иконе непрерывно подходили люди: женщины, дети, юноши и старики, прикладывались, крестились. «Вот еще целый мир. В „Марриотте“ чужой, на улице вроде свой, а здесь совсем особенный — иной, неземной! Может, и мне свечку поставить?» Что-то остановило Гвидона, да и часовня была заполнена народом до отказа. Другой бы подумал: грехи не пускают, но суеверный артист только перекрестился на всякий случай (уже входило в привычку) и неспешно повернул обратно в отель, а когда осенило: «Да как это я прошляпил? Ведь устами младенца глаголет истина: молись и кайся! Эх, мне бы сейчас…» — он, увы, уже стоял перед подсвеченным гостиничным порталом красного камня.

В новом «Марриотте» портье была миловиднее и приветливее, чем в «Гранде».

— С наступающим днем рождения! Приятного вам отдыха! — проворковала она с хитринкой в голосе.

В номере Гвидон снял пальто и, убаюканный вниманием, прямо в грязных ботинках, раскинув руки, завалился на постель. Так делали во всех западных сериалах, которые довелось видеть Гвидону. Он пролежал бы пластом до самого вечера, но телефонный звонок вывел его из нирваны. Прямо из холла звонила Зина.

— Привет, привет! Я сейчас к тебе спущусь, — отвечал Гвидон.

Нежно поцеловав отстранявшуюся в смущении Зиночку, Гвидон сразу пригласил ее наверх:

— Я так соскучился. Закажем обед прямо в номер, отдохнем.

— Да меня еще не пустят. Я ведь здесь не живу, — почему-то заартачилась Зина.

— Чепуха — как это не пустят? Как это не здесь? А с фрицем я разберусь — сообразил поселить мою невесту невесть куда! Он у меня вот где! — И в доказательство своих слов Гвидон показал скромных размеров кулак воображаемому немцу.

Гвидоновы апартаменты Зине понравились, однако в особый восторг она не пришла:

— Неплохо, конечно, но здесь скучно… — произнесла Зина, постукивая по столику хищными коготками. — Внизу, в ресторане, готовятся к какому-то банкету — что-то рождественское, наверное, — я видела через стекло. Может, сходим туда, отдохнем? Я была уверена, что ты приглашен как важный гость.

Самолюбие Гвидона взыграло:

— Умница! А я чуть не забыл, что мы должны быть сегодня на банкете. Разумеется, сейчас спустимся!

У входа в банкетный зал стояли два монументальных типа из секьюрити.

— Вы приглашены? — спросил один из них Гвидона тоном вежливым, всем своим видом, однако, выражая недоверие к незнакомой парочке.

Артист взял Зину под руку и простодушно соврал:

— Разумеется! А вот и господин Майер! — Он привычно разыграл встречу со старым знакомым, расплывшись в улыбке и подмигивая первому попавшемуся иностранцу в зале. Тот ответил вежливым кивком, как и подобало джентльмену.

Охраннику оставалось только уступить дорогу «приглашенным»:

— Пожалуйста, прошу вас!

Зал был полон иностранцев в смокингах и их подруг в вечерних платьях. Некоторые сидели за столиками, занятые поглощением экзотических русских кушаний, некоторые стояли группами в разных концах зала и обменивались московскими впечатлениями, потягивая коктейли из узких высоких стаканов.

— Нужно что-нибудь съесть, — вполголоса сообщила Гвидону Зина. — Я с утра ничего не ела.

«Опытный» в вопросах шведского стола Гвидон орлиным взглядом оглядел зал и вальяжной походкой светского льва двинулся к самому большому столу, почему-то стоявшему не в самом приметном месте, но зато полному всяческих изысканных блюд, — вполне во вкусе Гвидона.

— Мы должны сами выбрать себе что-нибудь, точнее, все, чего захочется, — сказал он, взяв со столика большую тарелку, на которой уже лежал бутерброд с карбонатом и маслинами. — Ты тоже выбирай!

Зиночка доверчиво стала накладывать себе на тарелку красную рыбу, зелень, какие-то копчености и прочие вкусности. Гвидон упорно искал спиртное, но все рюмки и фужеры на столе были почему-то пустые или полупустые. Он вдруг увидел, что все посетители наблюдают за подготовкой его с Зиночкой к трапезе. Сама Зиночка тоже заметила на себе любопытные взгляды. Зашипев, она так дернула своего спутника, что чуть не оторвала рукав его единственного выходного пиджака.

Гвидон обернулся: незаметная поначалу на краю стола табличка красноречиво свидетельствовала: «СТОЛ ДЛЯ ГРЯЗНОЙ ПОСУДЫ». Из ресторана оба выскочили как ошпаренные. Зина больше не желала видеть бывшего жениха:

— Ты полнейший болван, Мельников, и между нами все кончено! Твое место, оказывается, не просто в буфете, а возле помойного ведра!

Гвидон только и успел что раскрыть рот, — теперь он увидел самого Безрукова в смокинге, при бабочке, судя по всему, все это время ждавшего Зину в холле в компании московских звезд театра.

— Ну наконец-то, Зинуля! — произнес он нежно. — Вы уже устроились? Пора ехать!

— Т-ты, ты откуда здесь? Почему?! — Бедного Гвидона шатало.

— Я приехал на премьеру собственной пьесы — неужели доверять все тебе одному? — Безруков брезгливо отстранился от наседавшего «соавтора». — Смотри не нажрись теперь, а то завтра облажаешься. Это не в твоих интересах!

— Прощай! — презрительно бросила Зиночка, взяла «драматурга»-предпринимателя под локоть, и они тут же покинули отель.

Словно бы по предсказанию Безрукова, в тот вечер Гвидон вылакал все вина в мини-баре и отчаянно запил их водкой, закусив в довершение всего огромным тортом: он навсегда прощался с возлюбленной и лучшим другом. В пьяном угаре он, молясь и каясь, как умел, метался по номеру в поисках церковной свечи, чтобы вновь поставить ее перед воображаемой иконой Иоанна-воина. Наконец за полночь он, рухнув на постель, угомонился и продрал глаза только в половине шестого вечера на следующий день. Он с трудом сообразил, что опаздывает в театр. В первый момент после пробуждения даже подумалось: «А может, послать все к ч…? Какой теперь смысл? „А счастье было так возможно, так близко!“» Но потом все же решил: «Нет уж, я им сыграю на все сто!!!» Вскоре Гвидон уже шагал по Петровке в сторону Страстного бульвара, ничего не замечая, кроме хруста снега под подошвами новых ботинок.

К театру было не подойти: он был в осаде дорогих иномарок и лимузинов с правительственными номерами. Гвидон с трудом нашел служебный вход, но тот почему-то оказался закрыт, а через парадный артиста не пускали строгие билетерши: «Ничего не знаем — не было указаний!» Издевательски-таинственно взирала на Гвидона гипсовая «физиономия Хорна» с высоты портала.

— Я автор пьесы! Я в ней играю! Я сейчас должен играть в спектакле! — вопил он, доказывая администрации, что он не верблюд, а Сверчок.

Кто-то вызвал милицию. Пришлось предъявлять документы. Лейтенант милиции ткнул пальцем в афишу премьерного спектакля: в анонсе пьесы Безрукова «Паратино» фамилии Мельников не значилось даже среди исполнителей! Теряющего сознание Гвидона стали «вязать».

— Сейчас мы в отделении разберемся, что ты за «князь Гвидон»! — грозил «мент».

Оставалась последняя надежда, и артист жалобно завопил, надрывая глотку по-немецки:

— Horch, ich höre Laut der Donner!!!

Одна из билетерш так и подпрыгнула на месте:

— Так это вас все ищут? Это вы «гром раската»? Администратор перед первым действием весь избегался: из-за вас спектакль не могут начать!

Гвидона затрясло. Он одновременно негодовал и был готов заплакать:

— Это я, я — чу, я слышу гром раската!!! А я что тут вам доказываю целый час… вашу мать! Не узнаёте!

Теперь ему была зеленая улица. Пробежав под причудливыми фонарями-подвесами, Гвидон кинулся в гримерку. Навстречу бежал обрадованный представитель немецкой стороны, услышавший реплику:

— Ну наконец-то! Das ist wunderbar! Wir sind alle sehnsuhtig erwarten![10]

— Я сейчас вам устрою «erwarten», я такой «гром раската» устрою! — Далее Гвидон выдал длинную непереводимую тираду.

Охрана театра расступилась по приказу своего начальника: «Дайте дорогу грому раската!» В костюмерной и гримерке на Гвидона надели странный костюм: смесь рыцарских доспехов с камзолом серебристой парчи галантного XVIII века, только с длиннющими фалдами, как у фрака, и предупредили:

— Сразу на выход. Имейте в виду: в зале министр культуры Германии, посол и много важных персон с немецкой и нашей стороны. Ни пуха!

Гвидон от души послал всех к ч…у. Сцена казалась огромной. Подняли занавес. Огни софитов ослепили его, и в первый момент он только кожей актера почувствовал, что в театре аншлаг. Вскоре, однако, блаженный покой профессионала, очутившегося в своей тарелке, подбодрил Гвидона. «Гром раската» за спиной прогремел столь внезапно, что у актера появилась предательская слабость в коленях, в голове все смешалось в невероятное ассорти мыслей и образов, и вместо сакраментальной фразы сбитый влет Гвидон выдал целую тираду из страшных немецких ругательств, которым его за бутылкой научил сам постановщик. Тут глаза бедолаги, уже привыкшие к яркому освещению, увидели, как весь первый ряд партера, заполненный немецким дипкорпусом и отечественными вельможами, не сговариваясь, в полном составе покидает зал, хлопая сиденьями кресел. Заметил Гвидон и исполненное презрения лицо Зины, сидевшей тоже в первых рядах, и налившуюся кровью физиономию Безрукова. Мгновенно дали занавес. Чуть не бегом вернувшись в отель, опозоренный и опозорившийся Гвидон спешно собрал вещи и заказал в окошке «Reception» машину. Вскоре, получив информацию, красотка портье проворковала:

— Пожалуйста, пройдите к выходу. Машина ждет вас справа от подъезда. Апельсинового цвета.

Он вышел на улицу, немного прошелся взад-вперед. Ничего похожего на машину цвета апельсина не наблюдалось. У входа стояло двое грязно-белых жигулей и синяя иномарка. Он не спеша покурил, затем вернулся:

— Так когда будет машина?

— Она вас уже ждет, — недоуменно ответила девушка и повторила: — Машина апельсинового цвета у самого входа.

Гвидон молча кивнул и снова вышел на Петровку. Никакой машины экзотического цитрусового окраса он не наблюдал. Пришлось вернуться:

— Девушка, вы не перепутали цвет? Может быть, белая или желтая, возможно, бежевая?

Портье все с той же приклеенной улыбкой повторила, точно автомат:

— Апельсинового цвета.

Гвидон недовольно пожал плечами и опять выглянул на улицу. Ему махал рукой водитель, перед которым стоял синий опель. Артист вернулся в холл, уже сообразив, в чем дело, и собираясь сказать улыбчивой девице все, что об этом думает.

— Девушка, нужно говорить не «апельсинового цвета», а «опель синего цвета». Я поначалу подумал, что у вас, вероятно, дальтонизм… Эх, москвичи, москвичи! А вы слишком быстро говорите. Поэтому у вас «опельсинегоцвета» и превратился в машину апельсинового цвета. Надо говорить членораздельно. Вместо: «Вас ждет машина апельсинового цвета» — «опель синего цвета». Или просто: «синий автомобиль». А то…

— Я так и говорю, — ответила портье с еле заметным раздражением, но теперь уже не так быстро: «опель» синего цвета.

Гвидон побагровел:

— Подучите русское литературное произношение. Вашу подмосковную скороговорку, мадемуазель, можно разобрать только в замедленном воспроизведении. Желаю успехов!

Из Москвы раздавленный Гвидон ехал в «СВ» — с расстройства взял дорогущий билет (Хорн, как ни странно, аванс назад не потребовал). Всю дорогу он пил.

Дома артист первым делом осторожно постучал соседям, что жили рядом с кухней, и вполголоса обратился к приоткрывшему дверь отцу семейства:

— Доброе утро. Малыш ваш еще спит?

Папаша удивленно кивнул.

— Извините за любопытство, вы его уже крестили?

Сосед удивился еще больше:

— Не-а… Бабка вроде собиралась… А зачем?

Тут Гвидон набожным тоном поведал:

— Обязательно окрестите! Я тут за ним наблюдал: мальчик у вас необыкновенный — на нем Святое благословление. Представляете, он мне тут сказал: «Молись и кайся»!

Мужчина не смог сдержать смеха:

— Ха-ха! Ну вы даете! Артист, понятное дело… Да ведь он только лопотать начал, говорит, само собой, пока невнятно, а первые слова как раз были: «Малыш и Карлсон». Теперь понимаете? Это его любимый мультик.

Втянув голову в плечи, несостоявшийся драматург-неофит, тихо извиняясь, удалился, а сосед добродушно добавил ему вслед:

— А выходит, все-таки надо окрестить. Вот вас мы и пригласим крестным — кого ж теперь еще! Благословили, ха-ха!

Бяне о фиаско «международного масштаба» на театральных подмостках Гвидон рассказывать не стал: его голова теперь была целиком занята мыслями о скоропостижной смерти Димы. «Достукался, боец невидимого фронта! Нечего было ворошить старое: ушел бы от тещи и забыл о ее существовании, а то попер в атаку. Сердчишко-то и не выдержало… И вообще: не рой другому яму. Хоть и нехорошо о мертвых плохо вспоминать, но он злой был человек, просто монстр какой-то». Вот чем Гвидон поделился с Бяней. Тот вздохнул, почесал в затылке и в свойственном философу-разнорабочему тоне изрек:

— Смотри, чтоб бабуля не умерла, а то тебя не пропишут… Надо же, как в мире устроено: старухе уже под сто, а все скрипит, хоть и мужа похоронила, всех детей, теперь вот зятя… Крепкий дядька, говоришь, был? Что-то мне все это не нравится!

Затем, несмотря ни на что, Бяня отправился за бутылкой — на помин души незнакомого ему Димы, а озабоченный артист, взяв себя в руки, стал звонить в свою новую квартиру. Трубку сняла соседка Нина, засадившая покойного в КПЗ:

— Да нет Светланы Анатольевны. Вышла куда-то.

Вполголоса, словно его подслушивали, Гвидон спросил:

— А Диму когда будут хоронить?

Он мысленно представил себе последний салют над могилой строптивого ветерана.

— Как?! Все-таки он умер? — Похоже, для Нинки это тоже была новость и тоже приятная.

Как только бабушка вошла в квартиру, Нинка ликующим тоном объявила ей:

— Свершилось наконец-то! Зятек-то ваш дорогой, Светлана Анатольевна, коньки отбросил, пьянь…

У сердобольной долгожительницы тут же случился приступ стенокардии, но «скорая», к счастью, ее откачала. К этому времени как раз поспели Гвидон с Бяней. Дверь открыла все та же соседка Нинка и с порога сообщила:

— Тебе, артист, тут важную посылку принесли — коробка уж больно красивая… — и указала взглядом посылку, стоявшую на стуле прямо в прихожей. Гвидон увидел на упаковке изображение голубого яйца Фаберже, сразу понял, что к чему: «Вспомнили про мой день рождения. Бабке, что ли, торт отдать?» Он распаковал посылку и обнаружил там… оставленные на выброс ботинки. В прилагающемся послании значилось: «Уважаемый гость! Возвращаем забытую Вами обувь. Всегда рады видеть Вас в своем отеле. Администрация отеля „Марриотт Ройал“». Гвидон схватился за голову — она готова была оторваться и улететь из этой комнаты, дома, мира, где ему было плохо!

А из маленькой комнаты, видимо проснувшись от шума, вышел «к народу» живой здоровый Дмитрий Сергеевич!!!

— Ах вы живы! Как я рад! — успел произнести нетвердо стоявший на ногах Бяня.

Гоголевская пауза повисла в воздухе: старик страшным парализующим жертву взглядом удава уставился на обмершего «наследничка». Волосы Димы были всклокочены, на лбу была огромная багровая шишка, видимо заработанная в КПЗ и показавшаяся Гвидону настоящим рогом.

— Ну что, поминки по мне справлять приехали, заср…цы?!

Он обрушился на гостей целым потоком нецензурной брани, годами копившейся в его лексиконе.

Выяснилось, что погиб лелеемый бабушкой щенок, ее «внученька», пятимесячная бультерьерша Дина. Светлана Анатольевна, похоронив последнее дорогое существо, пошла поминать Дину к соседям, и только вернувшись, узнала о следующей «потере». «Это, наверное, сам Кащей Бессмертный», — обреченно решил Гвидон и, оставив в прихожей сбитых с толку Бяню и Нинку, не устраивая разборок, вышел из квартиры.

Гвидон побрел по Пушкарской вослед фонарям, подальше от разбитого корыта. Приближалась полночь, кончалось семнадцатое января. Когда проходил мимо отделения милиции, машинально посмотрел на окна: окна «ментовки» окрасили кусочек погруженного в ночную полутьму городского квартала молочной белизной ламп «дневного» света. По образовавшейся «лунной дорожке» степенно семенила типичная петербургская старушенция, ветхая, как Серебряный век, из тех, что и в 70-е уже редко встречались в Городе, с выношенной беличьей муфточкой, в немыслимой шляпке «искусственной шиншиллы» и с усохшей болонкой на тоненьком поводочке. Собачонка присела в круге света, сделав свое невинное дело. Старушка смиренно собрала в полиэтиленовый мешочек вторичный продукт собачьей жизнедеятельности (сними шляпу, современный хозяин ротвейлера!), и пожилая парочка спокойно последовала свой дорогой. Было слышно бормотанье хозяйки: «Вот и Святки кончились, дружочек». Этот факт тут же отразился в Гвидоновом потоке сознания: «Вот и свечка потухла. Аминь». Неприкаянный артист в унынии приближался к Князь-Владимирскому собору. Он понуро глядел под ноги и чуть было не сбил с ног какого-то подвыпившего бородача. Тот вывел его из самопогружения неожиданным приветствием:

— Мое почтение, Владимир Иванович! Негоже унывать-то, грех — Святое Крещение на пороге! — и свернул в проходной двор.

Гвидон застыл как вкопанный, будто свыше осенило его: «Бабушка крестила меня Владимиром! Я — Владимир!!!» По лицу его катились слезы, очищающие слезы. Он силился вспомнить, где раньше видел этого вещего прохожего с бородой, но тщетно. «Горит свеча… Горит, елки-палки!» — бормотал Володя, всхлипывая и одновременно расплываясь в улыбке.

2000

Примечания

1

Стихотворение Георгия Иванова (из «Дневника»).

2

У. Шекспир. «Макбет».

3

«Смерть шпионам» — организация, боровшаяся с дезертирами и диверсантами.

4

У. Шекспир. «Гамлет».

5

Знаменитый актер БДТ начала XX века.

6

Психиатрическая больница им. Скворцова-Степанова в С.-Петербурге.

7

Лопе де Вега. «Собака на сене». Пер. М. Лозинского.

8

Это пятый? Пятый, пятый! (англ.).

9

Пятнадцать шесть. Шесть. Пятьдесят… Пятьсот… (англ.).

10

Чудесно! Мы все заждались! (нем.).

Content

Владимир Корнев
НЕО-БУРАТИНО

О чем молчат французы…

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

Нео-Буратино (Святочная быль)

Примечания