Наталья Павлищева

Дом Счастья. Дети Роксоланы и Сулеймана Великолепного

Хуррем-хаджах…

Она часто вспоминала свой хадж в Мекку. Если уж мусульманка, значит, должна совершить.

Конечно, при жизни валиде такое было бы невозможно, но после ее смерти словно сама себе стала хозяйка, Сулейман не сильно ограничивал, к тому же она законная жена, не просто наложница.

Султан, услышав просьбу, чуть задумался:

– Подожди, расправлюсь с Тахмаспом, вместе совершим.

– Не стоит, Повелитель, не хочу вас обременять.

Наедине они говорили проще, называли друг дружку по именам, но Хуррем умела блюсти внешние правила, стоило рядом оказаться хоть одному евнуху, обращалась, словно он и не обнимал ее почти каждую ночь на зеленых простынях своего ложа, их общего ложа.

Она сама себе не признавалась в тайной причине своего желания отправиться одной, Сулейман все понял без признаний и объяснений, усмехнулся:

– В Иерусалим зайди на обратном пути, времени мало осталось, к нужному дню в Мекку не успеешь. Если ты, конечно, туда стремишься, а не…

Он не договорил, но Хуррем вспыхнула, словно сухой валежник от поднесенного факела.

– Куда же я еще могу? А в Иерусалим зачем?

– Святым местам поклониться.

Смотрел испытующе, внимательно, словно намеревался взглядом выковырять у нее из души то, что сама от себя старательно прятала.

Казалось, она должна бы испугаться, а стало почему-то легко, вдруг поняла, что нет больше внутри сомнений. Бог един. Для всех един. А уж как его назовут и какие при этом станут молитвы возносить – это людской выбор. Но если принял на себя то или иное крещение, то пока не перекрестился, исполняй тот обряд, что должен.

Она приняла когда-то, чтобы спасти будущее своего первенца Мехмеда, чтобы не назвали будущего ребенка (еще и не знала, кто именно будет) сыном гяурки, решилась погубить свою душу ради его жизни. Но душа не погибла и даже не почернела.

Поняла, что душе все равно, как уста назовут Бога, какие обряды станут выполнять, какие слова молитвы произносить. Бог един для всех, и видит, что у кого в душе, а не на словах. И Он простит, что называть стала иначе.

Но если уж решилась, то должна соблюдать те правила, которые на себя приняла. Потому честно соблюдала пост, щедро подавала милостыню в праздники, старалась совершать положенные намазы… И хадж… не ради славы хаджах или признания своей святости, не ради доказательства того, что правоверная, а для себя, для очищения души.

– Я не думала в Иерусалим заходить.

Кивнул:

– Хорошо, спрошу, когда большой караван.

– Я могу с малым, так даже лучше.

– Почему?

– Не хочу, чтобы сказали, что нарочно ради славы еду. Пусть будет тихо и незаметно. Для души, а не для славы. Пусть как можно меньше людей знает.

– Хуррем, зачем тебе хадж?

Она чуть помолчала, словно подбирая слова, потом тихо-тихо, едва сама расслышала, произнесла:

– Столько грехов и дурных мыслей за все годы накопилось, столько грязи в душе… Очиститься хочу…

Теперь уже помолчал он, потом так же тихо попросил:

– Помолись и за меня.

Человек может совершить хадж сам, но если ему не позволяют сделать это здоровье или, как у султана, страшная занятость, он поручает совершить хадж другому. Это очень почетно – совершить хадж за Повелителя Двух миров, любой бы согласился, но Сулейман понимал, что от этого человека будет зависеть сама жизнь Хуррем, потому подошел к отбору строго.

Долго беседовал с имамом, которого посылал с этим караваном, все не решаясь сказать, кого отправляет в хадж. Но сказать пришлось, Сулейман хотел, чтобы имам правильно понял поручение:

– Не хочу, чтобы Хасеки совершила ошибку, которая ей будет дорого стоить.

Имя у имама подходящее – Мухлиси, то есть Преданный, кивнул, едва чалма с головы не упала:

– Пусть Повелитель не беспокоится, всему научу в Мекке, чтобы Хасеки Хуррем Султан не сделала неверный шаг.

Мухлиси сам хаджа, правила знает, но Сулейман выбрал его не из-за этого.

– Не о мнении людей думаю. Хадж не просто поездка, а Хасеки не всегда была правоверной.

И снова имам правильно понял заботу падишаха:

– Если Повелитель позволит, во время поездки я буду вести беседы с госпожой, чтобы она поняла задачу хаджа, – и, не выдержав, поинтересовался: – Кто подсказал Хасеки Хуррем намерение совершить хадж?

– Сама.

– Значит, госпожа душой готова.

– Вот это вы и посмотрите, прежде чем входить в Мекку.

– Да, Повелитель…

Время шло, а разрешения на выезд от султана все не было. В Мекку нужно попасть к определенному времени, еще немного, и придется не ехать, а плыть до самой Хайфы. Но у Роксоланы с морем связаны только неприятные воспоминания, да и боялась она моря.

А потом о предстоящем хадже невестки узнала Хатидже Султан, встрепенулась:

– Повелитель, разрешите и мне тоже?

Тот плечами пожал:

– У тебя муж есть, его разрешения спрашивай.

Но Хатидже приболела, а больной куда двигаться? Еще два дня потеряли, пока стало ясно, что не сможет ехать.

А потом, как гром с безоблачного неба:

– Ибрагима больше нет! Довольна?!

И на следующий день:

– Отправляйся в хадж!

Не так уходить мечтала, но отбросила все дурные мысли, все сомнения, все, что могло помешать.

– Бисмиллах ве рахмоне рахим: во имя Аллаха, милосердного и сострадательного…

Все нехорошее следовало оставить позади, все, что могло помешать думать только о хадже. К Богу не идут с мелочными думами, с недовольством или злобой. Уже сам путь до любой святыни целителен для души, она начинает очищаться в преддверии поклонения.

Но от мыслей о том, что произошло, удалось отрешиться нескоро, они пошли через Анкару и Аксарай, горы хорошо успокаивают. Сумела отрешиться от мыслей об Ибрагиме, но, главное, перестала страдать по оставленным детям.

С каждым шагом, с каждым новым поворотом дороги, с каждой ночевкой становилась все спокойней. Ежевечерне беседовали с имамом Мухлиси, тот объяснял, если чего-то не понимала, толковал Коран, рассказывал о святых людях и местах, но более всего о самой Мекке и о том, что такое хадж и для чего он.

Когда от Османие пошли берегом моря и вокруг раскинулись благословенные места, Роксолана уже была спокойна. Сулейман просил помолиться за него, обязательно помолится, даже сначала за него, потом за себя.

Дорожные трудности начались, когда от Газы свернули к Элату и до самой Джидды двигались берегом Красного моря. Здесь все было не похоже на Средиземное море, вокруг песок и песок, от моря ни прохлады, ни влаги, слева на горизонте горы, такие же пустынные, покрытые невысоким кустарником, а то и вовсе голые.

Горячее дыхание пустыни, необходимость экономить воду по каплям… К тому времени, когда добрались до Джидды, Роксолане хотелось только одного – в хамам!

Но одновременно обнаружился удивительный факт: подобный пейзаж сильно успокаивает. Здесь никто не знал, что она султанша, супруга одного из самых сильных правителей мира, не было приветственных встреч, не было ненужных речей… Только песок и мерное покачивание на спине верблюда. Зато прекрасно думалось.

Обратно возвращалась просветленной, решив все же заехать в Иерусалим. Совершавшие вместе с ней хадж четыре женщины возмутились:

– Госпожа хочет после хаджа идти в город со святынями неверных?!

– В город, где мечеть Омара и откуда вознесся пророк Мухаммед. Разве нет?

Смутились, заелозили…

– Но, госпожа, правоверным мусульманкам опасно появляться в таком месте… Там много христиан и иудеев.

– А ехать по землям иудеев не опасно? Оставайтесь здесь, я сама поклонюсь.

С ней решились идти двое и, конечно, имам Мухлиси. Остальные встали за городом.

Иерусалим ее ужаснул – крепостные стены развалены, повсюду грязь, стены обоих мечетей в плачевном состоянии, даже со следами камней. Свинцовые пластины куполов и Аль-Акса, и «Купола скалы» местами отстали, внутри хоть и чисто, но уж очень бедно.

– Негоже мусульманскому властелину, под рукой которой находится сейчас город, вот так пренебрегать настоящей святыней.

Мухлиси смотрел на султаншу, в сердцах произнесшую эту фразу, с испугом. Лицо закрыто, в прорези яшмака только глаза, но они опущены. Что в них?

От Роксоланы не укрылось настороженное внимание имама, тот, конечно, ждал, отправится ли к храму Гроба Господня, вспомнит ли об этой святыне?

Вспомнила, но не отправилась.

Глядя с высоты Храмовой горы на раскинувшийся перед ней город, Роксолана задумчиво произнесла:

– Три религии сошлись, святое место для всех, а такое запущенное. Здесь бы примириться…

На краю большой площади, что перед мечетями, появилась группа людей. Султаншу с имамом и женщинами мгновенно окружили воины охраны. Мухлиси потянул обратно в мечеть «Купола скалы»:

– Госпожа, нам лучше скрыться там.

Он уже жалел, что согласился на поход на Храмовую гору и на поездку вообще. Если что-то случится с султаншей, спросят с него. Вернее, и спрашивать не будут, просто нарежут полосками и скормят собакам. Имам не член султанской семьи, чтобы душить шелковым шнурком.

Роксолана спокойно покачала головой:

– Это не разбойники, смотрите, это почтенные жители города и священники.

Следующий час имам обливался потом от страха, потому что упрямая султанша не только не стала прятаться в мечети, но и приняла представителей города. Они приветствовали Хасеки Хуррем Султан (и как только вызнали, что это она и как султаншу зовут?), предлагали удобно расположиться на ночь, звали на пир в ее честь…

Роксолана благодарила, но отказывалась, объясняя, что сразу после намаза отправится дальше. А потом поинтересовалась, почему город в столь плачевном состоянии.

Сразу стало ясно, что не ради простого приветствия Хасеки пришли на Храмовую гору иерусалимцы. Заговорили, перебивая друг друга, потом видно опомнились, предоставили слово самому старшему. Седой старик с большими умными глазами, в которых умещалась вся скорбь мира, со вздохом объяснил, что положение города просто ужасно. Из него бегут все, кто только может.

– Почему? Это святые места для всех!

– Да, госпожа, но в этом святом городе попросту нет воды, разрушен водовод. И городских стен тоже нет, каждая банда, которая следует мимо, норовит пограбить. Даже зная, что брать нечего, все равно берут. И храмы грабят, независимо от того, чьи они. И паломников грабят. Мы выслали защиту вашим людям, оставшимся вне города…

Многое услышала Роксолана о том, как трудно горожанам, как нелегко паломникам, сколь беззащитен город перед грабителями… Просили заступиться перед султаном за несчастный Иерусалим.

Обещала.

Среди просивших увидела христианского священника. Все же дрогнуло сердце:

– Святой отец, а паломников к Гробу Господню много? Не убывают? Не мешают ли им?

– Нет, госпожа, не убывают. Только трудно место найти, спят под открытым небом и питаются крохами, а как налетит очередная шайка, так и остаются голыми на голой земле.

Сняла с пальцев один за другим два перстня с огромными камнями:

– Возьмите, святой отец. Пусть построят приют и столовую для паломников. Я потом еще деньги пришлю, чтобы кормили нуждающихся бесплатно.

Сообразила как-то вдруг, слова священника подсказали первоочередное.

Остальным обещала попросить Повелителя Двух миров обратить свое благосклонное внимание на Иерусалим.

Имаму Мухлиси добавила, что обе мечети нужно основательно подремонтировать и тоже организовать приют для тех, кто будет совершать хадж по этому пути.

Тот испуганно помотал головой:

– Кто же пойдет в чужой город?

– Какой он чужой, если сюда Пророк был чудесно перенесен и отсюда вознесся?!

Смутился имам, закивал, что права султанша.

Роксолана сдержала свое слово во всем – и султана попросила, и деньги на столовую отправила, и приюты построила – один в Иерусалиме, второй в Мекке. Те, кто проделал дальний путь, чтобы поклониться святыням, обратиться к Богу в таких местах, не должны спать на голой земле под открытым небом.

Бесплатная столовая и приют в Иерусалиме действовали три столетия…

И Сулейман тоже верно поступил, послушал совет своей необычной жены. По его велению уже на следующий год вовсю шло строительство новой крепостной стены и пятерых ворот, ставших самыми известными в городе – Яффских, Дамасских, Львиных, Сионских и Мусорных, а также нового водовода. И стены мечетей Аль-Акса и «Купола скалы» тоже привели в порядок. У «Купола скалы» их покрыли синими и зелеными изразцами, отчего мечеть стало видно отовсюду, словно бирюзовый мираж вырастал над Иерусалимом.

Четыре года строили, не обошлось и без трагедий. Обнаружив, что могила царя Соломона на горе Сион осталась вне крепостных стен города. Сулейман в гневе вызвал архитекторов. Те, заикаясь, объяснили, что Соломон иудейский царь, а потому для мусульман едва ли свят.

– Сулейман свят для всех, – сквозь зубы процедил султан, – и я поручил заботиться обо всех жителях, независимо от веры!

Расправа Сулеймана была скорой, две безымянные могилы на века остались подле Яффских ворот…

Иерусалим не забыл султана Сулеймана и его Хасеки Хуррем тоже не забыл, и то, что ею сделано, помнит. А вот Стамбул забыл, хотя со следующего года строительство приютов (имаретов), бесплатных столовых, больниц, школ и мечетей на средства, выделенные Хасеки Хуррем и собранные ею, началось и в столице, и во многих других городах империи – Эдирне, Андриаполе, Анкаре…

Она вернулась из хаджа иной, Сулейман смотрел в непостижимые зеленые глаза и пытался понять:

– Что ты там увидела и узнала?

– Мир един, Бог един, надо быть мудрей и добрей.

– Мир не един, в нем много враждующих сторон.

– В Мекке не было разницы между суннитами и шиитами, между турками и персами, между арабами и жителями совсем далеких стран. И о помощи Иерусалиму пришли просить люди разных вер.

– Бог един, но всем открыта истина.

Она снова возражала:

– Разве можно казнить или обижать за то, что кто-то крещен правоверным, кто-то христианином, а кто-то иудей? Разве Пророк говорил убивать тех, кто еще не пришел сердцем к Аллаху? Дай время прийти, пусть живут в своей вере.

– Ты стала мудрей…

– Да, Повелитель, когда прикасаешься к святыням, душа становится иной, понимаешь, что остальное суетно и мелочно. Ничто не имеет цены, кроме веры и жизни.

– Если бы все так думали, мир был бы полон святых, а это скучно.

– Я не святая. И хадж мне не зачтется.

– Это почему?!

Роксолана со вздохом опустила голову:

– Там… я думала о вас и мечтала о встрече с вами.

– Хуррем… и правда, не зачтется.

Она улыбнулась:

– Пусть, совершу еще… Вы обещали совершить вместе, – глаза блеснули лукавством, – тогда мне не придется думать греховно… А вы меня вспоминали?

– Нет.

Роксолана вскинула глаза в растерянности:

– Нет?

– Вспоминают тех, кого забывают. Как можно вспоминать о том, о ком не перестаешь думать?

Ее губы тронула улыбка, прижалась всем телом, уже совершенно не думая, греховно или нет. Сулейман обнял любимую, чувствуя, как она дрожит, усмехнулся: тридцать лет уже, а как девочка…

Никто не стал ее звать Хуррем-хаджах, как положено женщину, совершившую хадж. Роксолана сама не считала свой хадж полноценным, во-первых, и правда, не всегда думала, что положено, на обратном пути не только посетила мусульманские мечети Иерусалима, но и встречалась с неверными, в-третьих, и уезжала-то наспех…

Оставалась надежда: вот отправимся в хадж вместе с Сулейманом, он ведь обещал…

Но это путешествие по святым местам действительно сильно изменило женщину, она перестала обращать внимание на завистниц и недоброжелательниц, зато больше интересовалась благотворительностью. Именно после хаджа Роксолана организовала свой знаменитый Фонд, внесла в него огромную сумму скопленных денег, получила у Сулеймана разрешение и участок для строительства имарета своего имени, куда вошли мечеть, медресе, школа Корана, приют, бесплатные столовая, больница, фонтан и хаммамы для мужчин и для женщин.

А еще получила в свое распоряжение лучшего архитектора Османской империи того времени – Мемара Синана. Синану пришлась по вкусу задумка Хасеки, он с удовольствием выстроил этот комплекс и еще многие другие по велению своей госпожи.

Мало кто знал о совершенном хадже, немногие помнили о том, что столовые (а со временем их только в Стамбуле появилось шесть), где сотни бедняков ежедневно получали сытный обед из четырех блюд, и больница, где лечили и лекарства выдавали бесплатно, и школа, где учили, и еще многое другое построены и действуют на деньги и по распоряжению «ведьмы» Хуррем, и что на закрытии невольничьих рынков настояла тоже она…

Зато помнили, что захватила сердце султана «обманом» и уселась рядом с ним на трон проклятая роксоланка!

Народ не всегда способен отдать предпочтение благодарности перед сплетнями и слухами. И чем они нелепей и грязней, тем легче захватывают людские души. Испачкать кого-то легче, чем отмыть, а уж испачкать память особенно. Иерусалим помнит щедрость Хуррем, Стамбул нет.

В Стамбуле переполох. Вернее, переполох начался в Диване и заварил кашу сам Лютфи-паша – Великий визирь, муж султанской сестры Шах-Хубан Султан. Лютфи-паша, которого султан сделал Великим визирем после смерти от чумы многодетного Аяза-паши летом 1539 года, за дело взялся рьяно. Он серьезно занялся финансами столицы, да и всей империи, принялся экономить на всем подряд, кроме того нашел множество недочетов в распределении пенсий и благ чиновникам в Стамбуле.

Пока новый Великий визирь занимался финансами и ворчал на заседаниях Дивана, Сулейман терпел. Его мало трогали постоянные стычки визирей, презиравших друг друга из-за их родословных. Лютфи-паша, который был настоящим османом знатного рода, ненавидел Рустема-пашу, считая того безродным выскочкой и простым конюхом, и не упускал случая это подчеркнуть. Рустем-паша, ставший третьим визирем и тоже зятем Повелителя (он женился на Михримах Султан), отвечал взаимностью.

У Лютфи-паши было больше власти, у Рустема-паши острей язык, оба султанские зятья – один женат на сестре Повелителя Шах-Хурбан, второй на любимой дочери Сулеймана принцессе Михримах. Между двумя зятьями в Диване стоял второй визирь Хадим Сулейман-паша, но что он мог, если сам Повелитель молча наблюдал за стычками своих визирей?

Но сгубило Лютфи-пашу не противостояние с мужем Михримах, а излишнее рвение в вопросах нравственности.

После экономических задач Великий визирь озаботился соблюдением законов шариата в столице и с ужасом выяснил, что жители, причем не только гяуры, но и правоверные нарушают эти законы на каждом шагу! Они пьянствовали и прелюбодействовали, жены изменяли мужьям, а мужья пользовались услугами продажных женщин! Невиданное святотатство!

Великий визирь занялся выкорчевыванием, буквально выжиганием скверны.

Жители Стамбула смотрели, как горят в море суда, привезшие в трюмах лучшие вина, причем горели вместе с экипажами, словно моряки были виноваты в том, что их зафрахтовали именно для такой перевозки. Самим пьяницам вместо вина заливали в их жадные глотки расплавленный свинец.

Неверных супругов преследовали еще жестче, мужчин кастрировали прямо на улицах, а женщин зашивали в кожаный мешок и отправляли на дно Босфора.

Стамбул захлебнулся в криках боли и ужаса, люди стали бояться выйти вечерами на улицу, опасаясь быть обвиненными в прелюбодеянии, в гости больше не ходили, чтобы не получить порцию свинца в горло, трупы казненных без суда валялись на улицах неделями, распространяя страшное зловоние.

Сначала остряки посмеивались, что Лютфи-паша просто мстит другим за то, что сам ничего не может. Действительно, у них с Шах-Хурбан за пятнадцать лет брака родились всего две дочери, гарема султанскому зятю не полагалось. А у предыдущего Великого визиря старого Аяза-паши люльки гарема всегда были полны, тот оставил после себя более ста двадцати отпрысков, султан даже забирать в казну его состояние после смерти не стал, как делали обычно, все оставил наследникам…

И вино Лютфи-паша тоже не пил из-за болезни желудка.

Но довольно скоро Стамбул возмутился. Конечно, законы шариата правоверные должны соблюдать неукоснительно, но не так же расправляться с нарушителями, наказание действительно было расправой, а не наказанием.

Неизвестно, чем бы все закончилось, возможно, бунтом, но Лютфи-паша переусердствовал не только с расплавленным свинцом и кожаными мешками. В порыве особого рвения он поспешил доложить султану о проделанной работе и к подробному описанию приложил длинный список местных проституток, которых советовал Повелителю попросту уничтожить.

От немедленного уничтожения самого пашу спасло только то, что доложил не сам, да и дома, куда взъяренный Сулейман примчался к нему лично, визиря не оказалось. Перепуганная Шах-Хурбан не знала, что и подумать.

Сулейман лишь прошипел сестре в лицо:

– Угомони своего мужа!

Когда деятельный супруг появился дома, Шах-Хурбан это же прошипела ему в лицо:

– Угомонись!

Султанская сестра не просто женщина, единственный мужчина, на которого она не посмела бы повысить голос, – сам Повелитель, остальные были ниже ее по положению. Потому визирь должен был смиренно выслушать совет супруги, даже данный таким тоном, и обещать поступить, как сказано. Но Лютфи-паша, только что лично приказавший отправить в Босфор трех женщин, посмевших ему перечить, забыл, кто перед ним, и попросту накинулся на жену с кулаками, крича, что все женщины одинаковы и все они исчадье ада.

На крики Шах-Хурбан сбежались слуги, которым с трудом удалось оттащить взбесившегося защитника чистоты поведения правоверных от его супруги. Евнухи не верили своим глазам: визирь поднял руку на сестру Повелителя?! Да, Повелитель относился к Шах-Хурбан не так тепло, как к Хатидже Султан, но и сама Шах не такова, она мужа не простит.

Шах-Хурбан бросилась к брату в слезах, прозвучало слово «развод».

Повелитель разрешил оскорбленной женщине вернуться в гарем и развестись с ненормальным мужем. Ему и самому надоела излишняя старательность Лютфи-паши. Как бы ни был тот умен, его ум не подсказал границы приемлемого поведения. К чему такой Великий визирь султану Османской империи?

Шах-Хурбан рыдала в отведенных ей комнатах, служанки бегали взад-вперед, принося то розовую воду, то соли, то сладости, чтобы успокоить госпожу. Первый час султанская сестра плакала просто от обиды, что какой мужлан посмел поднять на нее руку, потом от того, что об этом знают все. Из-за мерзкого дурака теперь каждая рабыня в гареме сможет пусть не сказать, но подумать, глядя ей вслед: «Вот женщина, которую побил муж».

Потом она задумалась о том, как жить после развода. По правилам сестра султана должна вернуться в гарем. Вот тут Шах-Хурбан пожалела о том, что погорячилась. В гареме она невольно попала под начало ненавистной ей Хуррем. Шах была сама себе хозяйка и никак не думала, что ей придется кому-то пусть не подчиняться, но хотя бы прислушиваться. Где жить, в каких комнатах? Сама Роксолана к тому времени уже перебралась в Новый дворец, а Старый стоял полупустой и не очень ухоженный. Но чтобы получить комнаты и там, нужно спросить у Хуррем.

Конечно, султанша ни в чем не смогла бы отказать, но просить у той, которую презираешь?!.. Да и прозябать в Старом дворце, когда проклятая ведьма живет в Топкапы? Пощечина Лютфи-паши была минутным оскорблением, а это оскорбление на всю жизнь. Сидеть в пропахшем гарью после пожара дворце вместе с отставными одалисками словно старухе? О, нет! И замуж снова не выйдешь, ей уже тридцать второй год, да и не за кого.

Кто станет новым Великим визирем? Наверняка противный босняк-выскочка, угодивший из конюхов в султанские зятья.

Как же она не сдержалась? Могла пожаловаться на мужа брату, потребовать приструнить его, отставить с поста, но не разводиться, чтобы не выставлять себя посмешищем, особенно перед этой ведьмой.

Слезы закончились, наступило время хорошенько подумать, причем подумать быстро. Шах-Хурбан могла быть гневной, даже бешеной, при желании могла сама исцарапать Лютфи-паше лицо и наставить синяков, но сейчас синяк расплывался у нее под глазом. Жизнь казалась конченной.

Что ее ждет после развода, которого теперь не избежать? Постылая жизнь старухи в гареме да еще и под рукой Хуррем? Только не это! Вернуться к мужу? Но это значило позволить смеяться над собой всем. Разведясь же, Шах поневоле будет жить у брата, потому что в их доме останется бывший муж. Попросить Повелителя казнить супруга? Но тогда для нее, как для вдовы, возможны два пути – действительно жить в Старом дворце с состарившимися одалисками или снова выйти замуж.

Шах-Хурбан хороша, и ее тридцать два года только добавили женской прелести, но кто рискнет просить руки султанской сестры, зная, что может последовать за предыдущим мужем? Можно, конечно, приказать какому-нибудь паше жениться, но в любом случае это будет визирь, стоящий в Диване ниже выскочки Рустема-паши, а сознавать, что ты замужем за простым пашой, когда даже Михримах за визирем, несносно.

Сестра султана знала, что сумеет вытащить на вершину власти любого, сумела же сделать это с Лютфи-пашой, но для этого требовалось время, а сейчас-то что делать? Шах не из тех, кто сидит и ждет развития событий, если нужно, она могла бы и унизиться, правда, не перед роксоланкой. Унижаться перед рабыней, даже ставшей султаншей, значило потерять уважение к самой себе. И она решилась…

Роксолана почувствовала даже злорадное удовольствие от того, что надменной Шах-Хурбан придется хотя бы просто обратиться к ней, не к Повелителю же пойдет? Но Шах пошла к брату, надеясь получить не просто место в гареме, а главное место. По неписаным правилам гаремом управляла сестра султана, если она была не замужем, а валиде уже умерла. Шах-Хурбан решила отнять это место у Хуррем. Хуррем ни к чему гарем? Ну и пусть живет в Топкапы, гарем-то остался в Старом дворце. И сестра султана, став главной женщиной гарема, сумеет вдохнуть в него жизнь.

Вовсе не заботы о самом гареме двигали Шах-Хурбан, и не сострадание к не нужным никому одалискам, которым оставалось скучать и злословить. Она хотела стать главной, да и по неписаному закону именно ей полагалось возглавить Старый дворец, потому что Хатидже Султан, которая была старше, уже умерла, а ставить во главе женского сообщества жену неприлично.

Но и не ради репутации султана и даже не ради помощи ему в трудном вопросе жаждала власти Шах, эта власть могла дать ей не только деньги и возможность командовать огромным штатом прислуги и одалисок, но покупать новых красавиц для султана. После смерти валиде гарем заброшен, нерешительная Хатидже, еще и сраженная казнью своего мужа, не смогла противостоять Хуррем, и отдала власть без боя.

Шах-Хурбан взять эту власть после смерти матери просто не могла, она была замужем и имела свой дом. А теперь? Неважно, будет ли казнен Лютфи-паша или его просто пожурят, но Повелитель обязательно согласится на их развод, значит, Шах-Хурбан сможет вернуться в гарем. Зря Хуррем надеется, что она придет просить милостиво разрешить занять какие-то комнаты или взять на содержание своих слуг. Нет, Шах придет хозяйкой, как положено сестра Повелителя!

Хуррем постаралась перебраться в Топкапы ближе к султану, надеясь, что Старый дворец захиреет сам по себе? Зря надеется, сестра султана вернет ему былой блеск, позаботится о том, чтобы гарем пополнялся новыми красавицами, достойными ложа Повелителя, воспитает новую Хуррем, но только послушную ей самой. Имея под рукой умную красавицу, сместить Хуррем будет нетрудно, проклятая роксоланка уже в возрасте, она на четыре года старше самой Шах.

При мысли об открывающихся возможностях Шах-Хурбан повеселела и решила, что ссора с мужем и его пощечина весьма вовремя и кстати.

– Мы еще посмотрим, Хуррем, кто кого будет просить о милости!

Поняв, что натворил, Лютфи-паша бросился в гарем за супругой, но его не пустили.

Но теперь предстоял разговор с братом. Убежав от разъяренного мужа, сама не менее разъяренная Шах попросила защиты у султана, но лишь на время. Теперь предстояло доказать, что жить с жестоким Лютфи-пашой невозможно, пусть казнит его, но, главное, пусть поставит сестру во главе гарема в Старом дворце. Лютфи-паша уже вовсе не интересовал сестру Повелителя. Если этот неблагодарный посмел поднять руку на ту, что привела его к такой власти, пусть гниет в могиле! Шах была уверена, что брат прикажет казнить зятя, если уже не приказал.

Меньше всего Сулейману хотелось заниматься женскими склоками, но Шах-Хурбан не простая одалиска, она сестра и после смерти Хатидже единственная (о Бейхан Султан, мужа которой казнил еще в первый год своего правления и которая явилась в траурной одежде, объявив, что надеется вскоре надеть траур и по нему самому, Сулейман старался не вспоминать; еще одна сестра Фатьма Султан замужем за санджакбеем Мустафой-пашой и в Стамбуле бывает редко).

И все же он не представлял, что делать с сестрой и зятем. Это зависело от того, что станет просить Шах. Она младшая из сестер, она, как и Бейхан, внешне похожа на мать, а нравом в отца – султана Селима. Хатидже, наоборот, молчалива, как брат, и сдержанна, как Хафса Айше. Сулейману частенько не хватало Хатидже Султан, просто ее присутствия, корил себя за казнь не только друга, но и мужа сестры. Хатидже была живым укором Сулейману, но она прощала Ибрагиму-паше все, даже предательство ее самой, значит, простила бы и попытку встать выше самого султана.

С первых слов стало ясно, что Шах-Хурбан не намерена прощать супруга. Она старательно поворачивалась к брату левой стороной лица, чтобы он лучше разглядел расплывающийся от удара крепкой руки Великого визиря синяк.

– Ты хочешь развод или чтобы я его казнил?

На мгновение Шах-Хурбан задумалась, чего она действительно хочет. Злость на мужа уже прошла, а хотела она одного: встать во главе гарема, но как сказать об этом султану?

– Позвольте мне вернуться в гарем под Вашу защиту.

Сулейман все понял сам. Ну, уж нет! Война в гареме ему совсем не нужна. Он прекрасно знал, как относятся к Хуррем его сестры, и как отвечает султанша, сводить в гареме двух сильных женщин, каждая из которых имеет право этот гарем возглавлять, не просто опасно, означает превращать их жизнь в сплошную битву.

– Шах-Хурбан, ты боишься своего мужа?

– Да, Повелитель, он способен поднять на меня руку.

– Не бойся, он завтра же уедет в Дидимотику, – мгновение понаблюдал, как вытягивается лицо сестры, и добавил: – Навсегда. Дом останется тебе, и не будет необходимости жить в Старом, пропахшем гарью дворце.

Что ей оставалось? Только целовать руки брата, благодаря за заботу и избавление от мужа-драчуна.

Что у Шах-Хурбан имелось? Был муж. Пусть и странный, но Великий визирь, заботившийся о доме, было положение сестры султана и супруги Великого визиря.

Что осталось? Большой дом и необходимость теперь самой о нем заботиться и положение не то вдовы, не то разведенки.

Действительно развестись? Но кто возьмет ее замуж в таком возрасте и опасаясь судьбы Лютфи-паши? К тому же и брат не вечен, ему сорок седьмой год, скоро уступать место Мустафе, это понимают все. Мустафе… Вдруг Шах-Хурбан поняла, что нужно делать! Она вернет опального супруга на должность Великого визиря, и уж тогда он будет шелковым, не только руку, глаза не посмеет поднять на нее без разрешения! И бредни по поводу кожаного мешка и Босфора для блудной жены выбросит из головы навсегда. Правильно, Дидимотика ему в самый раз, чтобы подумал, прочувствовал, на кого поднял руку.

Когда приехала домой, Лютфи-паши не было, евнух шепнул, что тот на заседании Дивана.

Лютфи-паша действительно был на заседании Дивана, где у него отобрали печать и передали второму визирю бывшему евнуху Сулейману-паше. Разозленный паша заскрипел зубами:

– Раб нами уже правил, теперь будет евнух.

Рустем-паша не сдержался, сдерзил, благо султана не было видно (хотя понимали, что он может сидеть, спрятавшись за решеткой):

– Что делать, если именитые умеют только драться…

Несчастный бывший визирь, к лишению должности получивший еще и приказ немедленно отбыть в Дидимотику в ссылку, вернулся домой, повесив нос. Увидел Шах-Хурбан, на мгновение заколебался, не попросить ли у нее прощения, вдруг все вернут? Но тут же вскинул голову: он не станет никого ни о чем просить, лучше в Дидимотике спокойно писать историю Османов, как давно хотел, чем выкорчевывать в столице прелюбодеяние и пьянство и препираться с бывшим конюхом, ставшим султанским зятем. А еще заглядывать в глаза давно опостылевшей жене. Не казнили и ладно, остальное переживаемо.

Но Шах-Хурбан вместо того, чтобы ерничать из-за падения виноватого супруга, вдруг заявила:

– Отправляйся в Дидимотику и сиди там тихо. Твое время еще придет.

Лютфи-паша воспрянул духом:

– Это Повелитель сказал?

– Это я тебе говорю! И не вздумай говорить дурно о шехзаде Мустафе, не то пострадаешь не только из-за длинных рук, но и из-за языка.

Мгновенно осознав, откуда ветер дует и что это за ветер, Лютфи-паша поспешил унести ноги подальше от возможных неприятностей в тот же день. С собой захватил только заготовки для будущей книги, которую он действительно написал, и весьма толково.

А вот в Стамбул и к жене не вернулся, предоставив ей полную свободу действий. Говорили, что они развелись официально, но, возможно, это были только слухи, которые так любил огромный Стамбул, вздохнувший после отставки Великого визиря и мужа-неудачника свободно.

Свободней вздохнула и Роксолана, потому что отпала угроза получить в гарем такую змею, как Шах-Хурбан. С сестрами султана лучше дружить на расстоянии, особенно если претендуешь на одно и то же – власть в гареме.

Чтобы больше никто на такую власть не претендовал, выход был один – ликвидировать сам гарем.

Как же Роксолане удалось отдалиться от гарема и сделать его неважным в жизни Повелителя?

Гарем не нужен

Уже несколько лет не было на свете валиде Хафсы, отошла от дел верная ей хезнедар-уста Самира, Роксолана все взяла в свои руки и вполне достойно справлялась.

Но ее все больше тяготило огромное ненужное хозяйство. К чему держать столько девушек, если султан большинство и в глаза не видел? Зачем нужны десятки, а то и сотни капризных, ленивых бездельниц, которые от этого самого безделья занимаются лишь интригами?

Роксолана знала жизнь гарема изнутри, знала то, о чем и не догадывался Сулейман, она лучше самого Повелителя понимала, что гарем лишь обуза. Но разве можно его уничтожить? Гарем это показатель богатства, состоятельности правителя, султан просто обязан содержать сотни лентяек и щедро одаривать их, тратя сумасшедшие деньги на приобретение безделушек и нарядов, на евнухов, еду, прислугу, охрану… на лекарей, массажисток, парикмахеров, швей, истопниц…

Зачем?! Султан Тень Аллаха на Земле, Повелитель двух миров, но разве при этом он не человек, не может жить, как другие люди, довольствуясь одной женщиной? Разве не может по-настоящему любить, хранить верность, разве обязательно окружать себя этими сотнями женщин, большинство из которых несчастны, потому что живут весталками.

Порядки в гареме жестче монастырских, иначе нельзя, иначе свары, склоки, интриги погубят все. И мужчин, кроме Повелителя, нет, большинство одалисок довольствуются друг другом, евнухами или просто мечтами. А они красивы и умны, часто талантливы, могли бы рожать таких же красивых детей…

Роксолана жалела и боялась гарема. Не того, что не сумеет справиться, а ненависти, зависти, злобы, которые способны отравить жизнь. Мечтала вырваться, жить с Сулейманом где-нибудь вне этих стен, пусть и закутанной с ног до головы. Что золото и шелка, что самые изысканные яства, что дорогие каменья и опытные массажистки, толпа служанок и прекраснейшие сады, если за всем может стоять гибель.

Отравленная еда, змея в траве, заговоренный камень, шелк с тысячей мельчайших осколков стекла, чтобы впились с кожу и превратили жизнь в ад, даже массажистки, которые могли нажать на позвонок и оставить в неподвижности навсегда, погубив даже ценой собственной жизни…

Скольких опасностей она избежала сама, сколько увидела! В этом мире, где улыбаясь, прятали глаза, клялись в верности, ненавидя, из-за каждого угла можно ждать удар, а от самых верных людей еще и в спину, выжить трудно. Еще трудней остаться человечной, не ожесточиться, не возненавидеть в ответ, не презирать.

Конечно, Роксолану занимал не столько вопрос стоимости содержания гарема, сколько угроза, что среди красоток может оказаться новая Хуррем и занять место в сердце султана, которое пока принадлежало ей самой.

Но как заставить Сулеймана не просто твердить, что любит лишь ее, а распустить гарем и не покупать новых красавиц?

Второе оказалось легче. Сулейман сам не ходил по рынку, выискивая новых красивых девственниц, новеньких либо преподносили в дар, либо покупали валиде и кизляр-ага. Став главной женщиной гарема, Роксолана прекратила покупать новых рабынь, мотивируя это экономией и тем, что их и без того достаточно.

Слово «экономия» прижимистый Сулейман очень любил. Даже при полной казне он вовсе не жаждал разбрасывать деньги без толку.

Дарить красавиц тоже быстро перестали, стоило Роксолане дать понять, что она не приветствует такие подарки, вернее, крайне ими недовольна. Если дарить, то только толковых умелиц, которые пригодятся в хозяйстве, а таких среди юных красоток обычно не бывает.

Но одно дело прекратить пополнять гарем одалисками, приобретая только служанок-мастериц, и совсем иное ликвидировать гарем совсем. Не выставишь же ничего не умеющих и не желающих делать одалисок за ворота погибать с голода?

И все же она нашла выход…

Сулейман был постоянно занят, государственные дела требовали столько времени, что на простое созерцание воды в ручье их не оставалось. Особенно после того, как казнил Ибрагима-пашу, державшего в своих руках большую часть империи, и всеми проблемами пришлось заниматься самому.

Султан не жаловался, так было даже лучше, он понимал, что именно делается в государстве, потому что отдавал приказы и принимал решения сам. Османская империя после казни Ибрагима-паши не рухнула, не стала слабей, Сулейман прекрасно справился один там, где прежде они справлялись вдвоем с визирем.

А когда умерла валиде и управление огромным хозяйством гарема взяла в свои руки Хуррем, оказалось, что и она способна справиться, даже без помощи опытной хезнедар-уста Самиры.

Эти двое вполне стоили друг друга, они работали так, словно правили не огромным государством, а всего лишь собственным хозяйством. Получалось.

Сулейман и раньше не любил вмешиваться в дела гарема, а теперь тем более. Если какие-то вопросы может решить Хуррем, пусть решает, никому от этого не хуже.

Конечно, положение облегчило то, что в гареме не было кадин, а Хуррем единственная жена. Все остальные по положению гораздо ниже и просто обязаны подчиняться, но Сулейман прекрасно понимал, что подчиняться, сцепив зубы и улыбаясь под пристальным взглядом, вовсе не значит не строить козней за спиной. Он не ломал голову, куда девать столько ненужных красавиц, но временами над этим задумывался, сам себе не сознаваясь, что ждет решения Хуррем. Пусть бы уж она придумала, она же женщина, хитрая женщина…

Хитрая женщина придумала…

– Повелитель, Аяз-паша заслуживает вашего внимания и поощрения. Он так толково говорил на заседании Дивана вчера.

– Но я не обижаю невниманием Аяз-пашу…

– Я о другом. Подарите ему красивую девушку.

Сулейман морщился:

– Ты думаешь? Скажи кизляру-аге, чтобы купил какую-нибудь красавицу.

В тот же день кизляр-ага выслушивал странное предложение Роксоланы:

– Повелитель хочет подарить Аяз-паше красивую девушку. Но к чему тратить деньги и покупать, мы можем найти достойную среди своих.

Кизляр-ага приходил в ужас:

– Но если Повелитель поймет, что мы отдали Аяз-паше его рабыню?

– Хорошо, я спрошу разрешения.

Кизляр-ага тоже любил слово «экономия», а потому когда Роксолана объявляла, что султан разрешил подарить очередную Гюль или Юлдуз, с радостью соглашался.

Согласия Сулеймана Роксолана добивалась легко. Улучив подходящую минутку, она мурлыкала, что Аяз-паше, оказывается, очень нравятся светловолосые красавицы, к тому же чтобы ростом были не выше и не ниже «нашей Гюль», но таких, как на грех, на рынке днем с огнем не сыскать.

– Может, мы могли бы осчастливить Гюль?

Сулейман понятия не имел, как выглядит Гюль, и не желал задумываться, почему она должна быть счастлива, перейдя в гарем Аяз-паши.

Какая-то проблема легко разрешается подарком Гюль Аяз-паше? Хорошо, подари.

Паши бывали немало удивлены, получив в гарем красавицу бесплатно. Частенько радовались и сами красавицы, потому что в султанском гареме прекратилось движение вверх по «лестнице счастья», больше не было возможности стать икбал и подняться до кадины, всех заменила одна, остальным оставалось только работать.

Султан никого не брал на ложе, никого не выделял, никого не одаривал. Все должны были заниматься рукоделием или еще чем-то полезным, а делать это далеко не все не только умели, но и хотели. Лучше бездельничать в гареме Аяз-паши или еще кого-то, чем усердно трудиться под присмотром Хасеки Хуррем.

Гарем таял на глазах, но продолжал существовать.

Роксолана не урезала деньги на содержание одалисок, но у нее сердце обливалось кровью, когда приходилось выделять огромные суммы на бесполезные побрякушки для девушек гарема.

Куда лучше потратить эти суммы на строительство в Стамбуле нужных зданий. Это было особым занятием – следить за строительством. Она экономила каждый акче, чтобы вложить в дело.

Началось все просто, во время праздника, когда шла привычная раздача милостыни, Роксолана оказалась невольной свидетельницей прискорбного случая. Мелкие монеты горстями бросали в толпу, за ними со всех сторон бросались люди, не обращая внимания на то, что кого-то толкают. Главное успеть схватить монетку или подобрать ее в пыли.

Унизительно, когда люди рылись в пыли под ногами друг у дружки, рискуя отдавить пальцы. Но еще хуже, когда слабого старика, которому никак не удавалось опередить более сильных и молодых соперников и поймать хоть одну монетку, вообще сбили с ног. Это получилось невольно, в толпе бывает всякое, но бедолага не мог не только поймать монетку, но и просто встать, чтобы не быть затоптанным.

Такого не должно быть, но как избежать, не давать милостыню совсем? Как сделать так, чтобы она доставалась не самым сильным, крепким, вертким, а тем, кому действительно нужней всего – больным, слабым, бедным?

Размышляя над этим, Роксолана пришла к выводу, что раздавать надо не деньги, а, например, еду. Но не бросать в толпу, а просто кормить тех, кому совсем нечего кушать.

Попробовала поделиться своими мыслями с Сулейманом. Тот изумленно вскинул на Хасеки глаза:

– Такое существует в Европе. Но как ты сможешь это сделать? Не раздавать же хлеб на улицах? Валиде так делала, но она маджуну раздавала в Манисе.

– Я слышала, раздавали конфеты у мечети в праздник. Но это праздник, а нужно каждый день, чтобы тот, у кого нет денег и на кусок хлеба, мог не протягивать за ним руку, нищенствуя, а просто прийти и съесть свой обед.

– Но ты же не можешь устраивать бесплатные столовые?

– Почему не могу? Я готова жертвовать деньги на то, чтобы кормить бедных. Можно построить столовую, чтобы туда приходили поесть те, для кого кусок хлеба дороже драгоценного перстня.

– А если станут ходить те, кто просто не желает работать? Удобно так жить…

Она смеялась:

– Стамбул велик, но не бесконечен, очень скоро такие примелькаются и выявят себя. Лучше работать, чем опозориться на весь город.

Рассказала о затоптанном толпой старике. Сулейман вздохнул:

– Хуррем, каждого не приласкаешь, всех не одаришь милостью, это может только Аллах. Аллаху известны людские нужды, и о том старике тоже.

Зеленые глаза заблестели:

– Так Аллах потому и дает нам возможность одаривать, кормить, поддерживать!

– Строй.

– Что?

– Свою столовую. Но если там не будет порядка…

– Будет, Повелитель, обязательно будет! И не только в столовой…

Сулейман притворно нахмурился, по-настоящему не получалось, с этой женщиной просто невозможно разговаривать, хмурясь.

– Что еще задумала?

Она потупилась:

– Я не придумывала, вы сами подсказали. Надо еще школу построить, чтобы все могли Коран учить, а не только те, кому посчастливилось.

– Зачем?

– Зачем учить Коран? Зачем знать молитвы и правильно соблюдать посты?

– Нет, зачем тебе школа?

– Не мне. Девочкам. А еще больницу, чтобы лечить самых бедных, и мечеть, чтобы женщины могли приходить почаще, не стесняясь мужчин. Повелитель, а еще…

– Лучше возьми весь Стамбул на содержание. Только казны не хватит.

– Нет, в Стамбуле много богатых, их надо заставить тоже давать деньги на помощь бедным.

Сулейман вздохнул:

– И зачем я согласился на этот разговор? Я не буду вводить новый налог на содержание бедных.

Роксолана повеселела:

– И не надо! Можно, я все сделаю сама?

– Как?!

– Разве сможет супруга кадия отказать в пожертвовании, если ее попросит султанша? А кадины Аяза-паши? А женщины из гарема Ахмеда-паши? – Глаза блеснули лукавством. – Особенно если сам Повелитель вскользь скажет, что поощряет такие пожертвования?

Теперь смеялся уже султан:

– Хитрая лисица… Что ты там еще хотела построить?

– Имарет – богадельню. Как в Иерусалиме, чтобы те, кому некуда деться, могли прийти и спокойно дожить остаток жизни.

– Про Иерусалим молчи, обвинят в том, что по-прежнему гяурка. А имарет строй.

До гарема ли им было?

Почти каждый день султанша ездила на строительство, которое вел Мимар Синан – архитектор, ставший основателем знаменитого османского стиля с тонкими иглами минаретов у мечетей и округлыми куполами многочисленных гражданских зданий.

Счастливо соединились воля султана, активность Хасеки, деньги, отданные ею самой и собранные в качестве пожертвований, и строительный гений Синана. За три года вырос комплекс Хасеки Хуррем Султан, включающий мечеть, медресе, начальную школу Корана и ту самую столовую. Потом жизнь закрутила другими делами и бедами, и больницу, фонтан и хаммамы для мужчин и для женщин построили позже.

Комплексы, подобные этому, столовые, больницы, мечети и общественные бани Роксолана строила по всей империи. Знали, что это дар от Хасеки, пользовались, но все равно считали ведьмой.

Правда, это не мешало сотням человек ежедневно приходить не за куском хлеба, а за полным обедом из нескольких блюд, если собственное положение не позволяло есть дома.

И все-таки гарем висел на ногах камнем. Не потому, что ревновала, уже давно ревновать не к кому, не потому, что завидовала юности некоторых красавиц, хотя бывало и такое, просто хотелось видеться каждый день. Обоим хотелось, пусть не держать друг друга в объятьях, просто посидеть молча, даже поработать рядом, чувствуя присутствие любимого человека.

Это было не просто странно, для Стамбула, для империи слишком странно – мужчина желал видеть женщину не ради того, чтобы любоваться ее красотой, а чтобы сидеть, уткнувшись в бумаги, пока она рядышком также изучает свои.

Бывало, султан приносил свои бумаги в гарем, они устраивались в спальне и прекрасно трудились долгими часами, проверяя счета, деятельность каждый своих чиновников. И вот это простое молчаливое общение было дорого не меньше, чем последующие объятья. Они были вместе не только на ложе, но и во всей жизни. Разве могла какая-то другая сравниться с Хуррем? Для Сулеймана существовала только она.

Однако его место для работы с бесконечными бумагами находилось в Топкапы, ее место жизни – в Старом дворце, в котором почти никого не осталось, лишь сама Роксолана, ее прислуга, та прислуга, что жила со времен валиде, и несколько постаревших одалисок…

Но места в Топкапы для султанши не было, гарем и Диван не совместимы, Сулейману даже в голову не приходило объединить эти два понятия. Роксолане приходило, но она не знала, как хотя бы подступить к решению этой проблемы.

Есть такая поговорка: без несчастья и счастью не бывать. Помог случай.

Повелитель приходил в гарем не каждый вечер. Старый дворец не самое уютное место, его давно пора ремонтировать, но куда деть на это время обитательниц?

Кроме того, Сулейман часто засиживался допоздна и пробираться среди ночи в свою спальню в гареме было как-то не по себе. Видеть Хуррем и слышать ее серебряный голосок и разумные речи хотелось чаще, но делать это не удавалось.

В тот вечер его в гареме не было.

Снился кошмар – горела степь, едкий дым заволакивал все вокруг и только с одной стороны оставался проход. Роксолана бросилась туда, но услышала почему-то голос кизляра-аги:

– Туда нельзя.

Отшвырнула евнуха в сторону, не желая сгорать и задыхаться в дыму, рванулась вперед и увидела большое, залитое солнцем поле со стоящим вдалеке Сулейманом. Потянулась к нему, а позади кто-то кричал:

– Пожар!

От этого крика проснулась.

Действительно пахло дымом и раздавались беспокойные крики. Стамбул горел.

Это происходило не так уж редко, города того времени горели по всей Европе. Чья-то небрежность, чей-то злой умысел превращали их в груды головешек.

На сей раз горело совсем близко от Старого Дворца.

– Ой-ой, так и сгореть недолго…

Женщин отвели подальше от того места, где огнем прихватило кровлю дворца, все бостанджии, все евнухи и еще множество присланных султаном янычар боролись с огнем. В Стамбуле вообще тушение пожара – обязанность янычар, которые тушили обычно редко, предпочитая просто не давать огню распространяться. Но тут тушили так, словно горел их собственный дом, оставляя на произвол судьбы другие дома города.

Бегали с водой, кричали, заливали, но при этом с любопытством косили глазами на темные стайки от макушки до пяток закутанных во множество тканей султанских женщин. Было темно, разглядеть никого и ничто невозможно, но все равно спотыкались янычары, пытаясь хоть силуэты краем глаза узреть.

Сами женщины попискивали от страха из-за пожара, а еще больше от присутствия, пусть дальнего, чужих мужчин. То и дело слышались ахи и охи: вдруг янычар, бегущий с ведром воды, нечаянно увидит отдельный силуэт, больше похожий на кокон, сбивались в кучу, стараясь оказаться внутри, словно тем, то оставался с краю, грозила какая-то опасность.

Роксолане надоело, она прикрикнула, чтобы замолчали. На минутку притихли, потом завизжали снова, потому что какой-то янычар оказался чуть ближе остальных.

Тушить было, в общем-то, нечего, больше залили водой во время тушения и закоптило сажей от пожара за пределами дворца, но когда опасность миновала, жилые покои оказались в плачевном состоянии. Роксолана, оглядев свои владения, вздохнула:

– Да после этой ночи не только из волос, из всего дворца месяц запах гари не вымоешь.

Зеленые глаза в прорези яшмака сверкнули:

– Всем прекратить плакать и причитать! Все берутся за работу, чтобы к концу дня ни от гари, ни от луж следа не осталось!

Она заставила работать всех, даже тех, кто считал себя на особом положении, будучи когда-то давно отмеченной Повелителем.

К султанше подошла одна из наложниц, купленных еще при валиде:

– Я не служанка, я икбал и не намерена отмывать эту грязь!

Видно, необходимость работать рядом со слугами задела сильно, если решилась вот так потребовать свое.

Роксолана откинула с лица яшмак, царственно повернула к ней свою небольшую головку, была строптивице чуть выше плеча, но смотрела так, словно стояла на голову выше:

– Ты забыла сказать «госпожа».

И выжидала, глядя прямо. Та смутилась:

– Простите, госпожа, но я не служанка, я ик-бал.

Зеленые глаза смотрели все так же пронзительно:

– И давно ты бывала на ложе у султана?

Черные глаза тоже глянули с вызовом:

– Но мое положение никто не отменял!

Понимала, что сейчас его лишится? Конечно, ее выпад всего лишь жест отчаянья.

– На особом положении только я – султанша – и дети Повелителя. Остальные рабы, ты об этом забыла? Иди, работай, и если мне скажут, что ты отмывала грязь плохо, пойдешь топить печи в хаммаме.

И отвернулась, словно бунтарки не существовало.

Приехала Михримах, бросилась к Роксолане:

– Матушка, я так боялась за вас! У вас все хорошо?

Роксолана рассмеялась:

– Все янычары тушили кровлю здесь, как при этом не сгорел остальной Стамбул?

– Я не о том. – Михримах кивнула на все еще бестолково толпившихся в стороне женщин, видно также считавших себя на особом положении и не намеренных заниматься делом. – В такой суматохе вам рядом с ними опасно.

Роксолана вспомнила, что творилось ночью, и поняла, что дочь права – решись кто-то воспользоваться неразберихой, гибель султанши могли и не заметить, а тех, кто ее ненавидел, в гареме еще полно. Наверняка у многих, считающих себя обиженными, сейчас роились такие мысли в голове. Жалели, что не сообразили ночью.

Усталая спина выпрямилась, Роксолана шагнула к женщинам.

– Кто еще хочет в истопницы? Идите работать!

Михримах тихонько предложила:

– Матушка, вы устали, может, переедете ко мне в дом, пока здесь все не приведут в порядок?

Да, ей очень хотелось уйти, чтобы не видеть спешно опущенных вниз взглядов, полных ненависти, не слышать за спиной шепот сожаления: «Жаль, не сообразили ночью…» Кивнула:

– Только распоряжусь.

Скоро не получилось, Роксолана и впрямь еще с час отдавала распоряжения, отбирала то, что осталось не испорченным в ее собственных покоях, беседовала с кальфами… От султана пришел посланец с вопросом какая нужна помощь и не пострадал ли кто. Роксолана передала через него, что все целы, сгорела всего лишь кровля, хотя многое испорчено водой и гарью. А еще просила разрешения перебраться в дом к дочери, пока Старый дворец не приведут в порядок.

Не дожидаясь разрешения, уехала к Михримах, это тоже вызвало поток желчи и причитаний:

– Сама уехала отдыхать, а нас заставляет работать! Ведьма!

Но и гарем разделился на тех, кто радовался, что и вчерашних бездельниц заставили испачкать ручки в грязи, и этих самых бездельниц, хоть на несколько дней потерявших свое привилегированное положение. Толку от вторых было немного, больше мешали, да и вообще дворец привели в порядок быстро, однако там по-прежнему пахло гарью, этим запахом пропитались все ковры, все занавеси, одежда, никакие благовония не помогали, никаким сквознякам не удавалось выветрить.

Роксолана очень устала после суматошной ночи и беспокойного утра. Но заснуть не удавалось. Сначала она отправилась в хаммам, чем скорее вымоешь мерзкий запах из волос, тем лучше, чтобы не впитался, как и в кожу тоже.

Михримах сопровождала ее. Сопровождали и служанки, которых султанша взяла с собой.

– Матушка, какая вы стройная! Хотела бы я оставаться такой же в вашем возрасте…

Комплимент и пощечина одновременно – Михримах похвалила фигурку Роксоланы, которая действительно осталась почти девичьей, но тут же подчеркнула ее возраст. Скажи это кто-то другой, получилось бы обидно, но Михримах прощалось многое.

Роксолана рассмеялась своим серебряным смехом, но рассмеялась невесело:

– Для этого держи спину прямо и плечи развернутыми. А еще не ешь много сладостей и побольше стой, от сидения жир откладывается на боках. – Она вдруг задумчиво вздохнула. – Знаешь, Михримах, на моей родине сидят на стульях, не подворачивая ноги под себя.

– Как французы?

– Откуда ты знаешь, как сидят французы?

– Рустем рассказывал. И на его родине сидят на стульях. Мы устроили одну комнату так, хотите посмотреть?

– Хочу.

Позже сидела за столом на обычном стуле и пыталась понять, удобно ли.

Но жить в доме Михримах долго нельзя, у нее есть свой… Сулейман приезжал к дочери уже дважды, чтобы повидаться с женой, долго так может продолжаться? Они вместе ездили во дворец, убедились, что гарь выветрится нескоро.

Роксолана кусала губы, проклятый пожар совершил то, что не смогли сделать все завистницы и ненавистницы вместе взятые – разлучил их с Сулейманом.

Ну уж нет! Она найдет выход, что-нибудь придумает.

Отправилась вместе с султаном на охоту, но не далеко в Эдирну, а всего на два дня в ближнее имение в Орманлик. Ночевали вместе, там и родилась мысль:

– Повелитель, приютите бедную сиротку в своих покоях?

– Где? – Сулейман перебирал золотистые волосы Роксоланы, ломая голову над тем же вопросом.

Несколько минут назад он, как и Михримах, восхищался стройной, нестареющей фигуркой возлюбленной, ласкал ее, наслаждался близостью, презрев все запреты и обычаи. Он любил это стройное тело, высокую, крепкую, несмотря на шестерых детей, грудь, эти золотистые волосы, эти зеленые глаза и серебристый голосок. И никто бы не смог доказать Сулейману, что есть женщины красивей и стройней. Для других – да, для него нет, для него навсегда только эта.

Ей уже много лет, но какая юность может заменить нежность и понимание? Какие красивые черты лица пересилят мудрость и нежность серебристого голоса? Кто лучше нее знает, когда нужно приласкать, а когда поддержать даже молча? Кому еще он мог написать стихи, какие писал ей. До сих пор писал, после двадцати лет жизни.

С первого дня, когда услышал голосок, словно серебряный колокольчик, читавший подруге стихи о возлюбленном, и до конца жизни (Сулейман был уверен в этом) он болен только ею. Даже когда брал на ложе других, а это неизбежно, все равно видел только ее.

Теперь уже и физическая близость не столь нужна, была бы рядом, напевала или просто молча разбирала свои бумаги, слушала его стихи, читала чьи-то (свои никогда ему вслух не читала), смеялась, даже плакала или гневалась – только была бы рядом.

Понимал, что этим своим выбором ее единственной навлек на нее же ненависть гарема и не только гарема, всеобщую ненависть. Однажды спросил, не жалеет ли? Хуррем сверкнула зеленым взглядом:

– Нет! Пусть все ненавидят, лишь бы вы любили одну меня!

Так и было, он любил, а еще дети, остальные ненавидели. И Сулейман понимал, что ей жить только пока жив он, что никто не сможет защитить Хуррем от ненависти того же Мустафы, когда тот перестанет быть шехзаде и назовет себя султаном. Но и решиться назвать наследником их сына Мехмеда тоже не мог. Пока не мог. Отправил его вместо Мустафы в Манису, но в остальном ничего не изменил.

Законы хорошо, мудрые законы еще лучше, но как же они иногда осложняют жизнь!

Бывали мгновенья, когда султан попросту завидовал самым простым своим подданным. Простой рыбак может каждую ночь ложиться спасть со своей женой, не будучи обязанным любить многих из гарема. Он вообще может иметь одну женщину. Султану такого не позволено… Н он пошел против обычаев и людской молвы, женившись на вчерашней рабыне и позабыв гарем.

А теперь? Куда от этого гарема денешься, хотя, что от него осталось? Дело не в пожаре, он почти ничего не повредил в Старом дворце, разве что ковры попортил, да гарью все пропитал. Но там почти не осталось самих одалисок. Хуррем зря думала, что он не замечает ее хитрости, когда постепенно уничтожала гарем, все Сулейман замечал. Его одалиски раздавались приближенным, новые не покупались и в дар не принимались, еще чуть и кроме самой Хасеки в гареме останутся только слуги. Может, она этого добивается? Молодец!

Хасеки просила приютить ее в его покоях… Правильно, не ездить же на охоту дважды в неделю? К тому же сам Сулейман не меньше тосковал по простому общению, по тихим вечерам у огня, таким же тихим разговорам или даже молчанию рядом.

– Где?

– Выделите мне пару комнат в Топкапы.

– Где?! Там нет гаремных помещений.

– Мне не нужны большие покои, я просто хочу быть рядом с вами.

Он вяло возражал, а в голове уже вертелась мысль, как это устроить. Мехмед Фатих, его предок, был мудр, когда запретил женщинам ночевать там, где проходят заседания Дивана, считая, что женский дух будет витать над этим местом еще долго, а это собьет пашей с мысли.

Хуррем, услышав такое, звонко смеялась:

– Неужели паши сбиваются с мысли, когда я сижу за решеткой, слушая заседания?

Да, так было, вернее, Хуррем частенько совала свой любопытный носик в мужские дела. Он сам показал Хасеки комнату с решеткой, отделявшей помещение Дивана, находясь за которой султан мог слушать, что происходит на заседаниях, и оставаться невидимым.

Пришлось признать, что присутствие женщины совсем рядом вовсе не мешало пашам.

– Повелитель, мне не нужно много комнат, я просто хочу быть рядом с вами. Если вы позволите поставить шатер под вашими окнами, буду счастлива.

Сулейман хохотал:

– Хорош я буду, если стану красться по ночам в твой шатер! Хорошо, я подумаю, где выделить тебе комнаты.

Позже скажут, что он приоткрыл ей щелочку, позволив недолго пожить в одной маленькой комнатке, пока отмывали Старый дворец от грязи, а она перетащила туда всех своих слуг.

Ненавистники забывали, что милые сердцу султана одалиски часто жили в покоях Топкапы, конечно, в отдалении от Дивана, но так, чтобы ради ночных удовольствий Повелителю не пришлось идти к ним в Старый дворец. Просто раньше такие счастливицы менялись, забеременев или просто надоев султану. Женщина возвращалась в гарем, а ей на смену приходила другая.

Сам Сулейман предпочитал совершать путь из одного дворца в другой, но и у него одалиски ночевали в Топкапы. Теперь туда могла переехать любимая женщина, разница только в том, что он не намерен менять ее на других.

– Там неудобные комнаты.

– Неважно, я сделаю их уютными.

– Переезжай.

– Со слугами?

– Только без гарема.

Понимали они, какой поток ненависти вызовет вот такое решение? Конечно, понимали, но к ненависти не привыкать, а срок земной жизни не бесконечен, стоило ли из-за чьей-то зависти лишать себя счастья быть вместе?

Гарем захлебывался в потоке желчи, впору снова устраивать большую уборку, чтобы эту желчь отмыть. Ненавистная Хасеки переезжала во дворец Топкапы со своими слугами, оставляя остальных здесь!

Роксолана наблюдала за суетой во дворе, стоя у окна. Внизу Михримах толково распоряжалась тем, что следует брать, а что оставить. К чему тащить в Топкапы безнадежно провонявшие гарью ковры? Пусть останутся, где лежали.

Поделить ковры, посуду и прочее не трудно, куда трудней разделить людей. Те, кого не возьмут с собой, будут считаться обделенными, это враги на всю жизнь, их ли жизнь, ее ли…

Роксолана решила, что возьмет с собой только самых необходимых слуг, и нескольких евнухов, содержание гарема при этом не только не урежет, но и увеличит, велит купить новые ковры, новые занавеси, новые вещи взамен тех, которые нельзя отмыть или выветрить. Понимала, что тем не купит благодарность, но и покупать не желала.

Она ненавидела гарем? Пожалуй. Но не весь, не любила и даже презирала бездельниц, только и способных сладко есть, долго спать и чесать языками, изливая потоки грязи на тех, кто для них недостижим. Кто мешал этим лентяйкам, большинство из которых за пару лет пребывания в гареме превращался из стройных девушек в толстых коров, заняться учебой? Им нашли бы учительниц, стоило только пожелать. Но одалиски даже Коран осваивали с трудом.

Кто мешал быть интересными Повелителю не только стройным станом или высокой грудью, привлекать не столько большими глазами или умениями на ложе, но и умом, способностью поддержать разговор, а не одни сплетни?

Иногда Сулеймана занимали и сплетни, он сам расспрашивал Роксолану, о чем болтают в гареме. Но с первых же дней она преподносила слухи со своими комментариями, которые нравились Повелителю куда больше даже самих слухов. Посмеяться над тем, как тоненькая Хуррем басит, пытаясь показать старую усатую повитуху, жившую в гареме, кажется, всегда, как она передразнивает кизляра-агу или важного бостанджия, под началом которого три старика-садовника…

Это превращалось в настоящий спектакль, случалось, султан, расшалившись, подыгрывал…

Кто еще видел Повелителя вот таким – шалившим? Никто, только она. Во всяком случае, Роксолана надеялась, что только она. Вот это простое человеческое счастье, например, возить на своей шее маленькую Михримах, которая при этом счастливо барабанит пятками по отцовскому телу с воплями «Но-о, мой конь!» или устроить игру с Мехмедом, прячась за занавесями и догоняя малыша… сближало их куда больше, чем любые ночные объятья.

Это могла дать только она, потому что остальные видели в нем Повелителя, которого надо ублажать. Другие ублажали, Хуррем просто любила. Конечно, она не забывала, что он Повелитель, не забывала кланяться, держать руки сложенными на животе впереди (чтобы были всегда на виду), не забывала опускать голову… Но это все перед другими, наедине они могли быть самими собой.

Нет, не так. Самой собой была она, Сулеймана пришлось долго приучать к этому. Он, выросший в жесткой системе гарема, привыкший к поклонам, к внешним проявлениям покорности, уважения, почитания, что не всегда соответствовало действительному отношению людей, привыкший ко лжи и ограничениям, смотрел на заразительно смеющуюся Хуррем с изумлением.

Сам оттаивал, осторожно выглядывал из скорлупы, словно не веря, что это возможно. Зато какое счастье испытывал, отдавшись хотя бы временному чувству свободы.

Сулейман очень не любил ее рассказы о том, как можно вольно скакать на коне в одиночестве. Ему это было недоступно совсем, а потому неприятно. Не любил воспоминаний о свободе на людях, о простой жизни в городе.

И все же Роксолане удавалось хоть ненадолго освобождать его от оков, помогать жить, а не существовать в рамках правил и строгих ограничений. За закрытой дверью, наедине с ней Сулейман все чаще становился тем, кем не был даже мальчишкой – он становился сам собой. Не подозрительным, всегда настороженным, замкнутым Повелителем, а веселым ребенком.

Об этом знали только его охранники, но рассказать никому не могли просто потому что были немы.

И за это счастье – хотя бы недолго быть человеком – он готов отдать своей Хуррем все сокровища мира. Хорошо, что она не требовала.

Со старшими детьми – Мехмедом и Михримах – они играли много и весело, когда родились следующие, стало уже не до игр. Может, потому именно старшие и стали самыми любимыми?

Шли годы, прежнего веселья уже не было, но душевная близость осталась, Сулейман знал, что есть женщина, перед которой он не должен выглядеть правителем, от которой может ничего не скрывать, которая поймет душой и не осудит, что бы ни сделал.

Конечно, и Повелителем был, и скрывал, и сердился, но знал, что может отогреться душой на высокой груди своей тоненькой Хасеки, и одно это знание делало его счастливым.

А теперь и беседы не всегда нужны, они уже понимали друг друга с полуслова, просто сидели рядом или разбирали каждый свои бумаги. Такая общность мыслей даже крепче любовных объятий. Вместе задумывали новое строительство, вместе решали какие-то вопросы жизни огромного Стамбула… обсуждали встречи с послами и даже отношения с другими странами. Вот когда Роксолане пригодились ее многочисленные знакомства с женами и возлюбленными послов и купцов.

Обсуждать с женщиной дипломатические проблемы? Была ли у него другая такая женщина? Даже у валиде был лишь гарем и назначения на чиновничьи посты. У Хуррем был сам султан, а значит, и все, чем он занимался.

Только в походы с ним не ходила и оружие в руках не держала.

А вот Михримах держала, и в походы ходила! Она воспитывалась вместе с братьями как мальчишка, скакала верхом, размахивала игрушечным мечом, решала математические задачки… Сначала это было забавно, потом все привыкли к тому, что беспокойная принцесса ни в чем не отстает от старшего брата Мехмеда, но пришло время и Михримах стала больше помогать матери. И все равно вытребовала согласие Сулеймана взять ее в поход.

Вот это единение с Хуррем и старшими детьми он ценил куда больше красоты и юности других наложниц. И лишаться его из-за недовольства гарема, да и всего мира не хотел!

Роксолана переехала в Топкапы со всеми своими слугами, оставив в Старом дворце только тех, кто служить не пожелал и кто и без того доживал бы свой век там.

Сначала прозвучало, что это только на время ремонта Старого дворца. Но вместо ремонта принялись достраивать помещения Топкапы, чтобы было где разместить многочисленных секретарей, парикмахеров, массажисток, портних, рукодельниц… строили хаммамы, чтобы было где помыться, кухни, чтобы потчевать обитателей хозяйства Хуррем…

А в Старом дворце всего лишь все отмыли. И возвращаться туда совсем не хотелось, да султан и не требовал. Султанша поселилась в Топкапы навсегда, отданная ей часть дворца превратилась в тот самый Дом счастья, о котором будет сложено столько легенд, пущено столько слухов, рассказано столько небылиц.

Султанша Хуррем жила там одна, других наложниц не было, ради своей любимой Сулейман снова нарушил все обычаи. Он был Кануни – Законником, потому писаные законы не переписывал и не нарушал даже ради себя, а вот неписаные и ради Хасеки сплошь и рядом. Так велела любовь, не та, что только на ночь на ложе, а та, что в душе и на всю жизнь.

Мустафа

Мустафа родился третьим, но тогда ничего не понимал, был мал и слаб. Нет, не телом или душой, просто слаб, потому что беззащитен. Случись что с отцом, его не стало бы в тот же день. Быть шехзаде вообще опасно, а не первым особенно.

Его отец Сулейман тогда не был султаном, сам ходил по краешку, потому что не было ничего опасней, как попасть под подозрение султану Селиму – Явузу, то есть Грозному. Селим вполне мог не пощадить и единственного наследника, и его детей, которых было трое – по сыну от каждой наложницы – Махмуд, Мурад и Мустафа.

Но судьба оказалась благосклонна к Сулейману и его потомству (сама ли судьба или ей кто помог?), султан Селим внезапно умер, болезнь прихватила его там же, где за восемь лет до того сгубила и его смещенного отца султана Баязида. Как и Баязид, Селим, промучившись несколько недель, умер. Новым падишахом стал Сулейман.

Отличие от прежнего состояло в том, что Сулейман был единственным наследником и ему, как предыдущим султанам, никого не пришлось уничтожать. Разве что на Родосе своего двоюродного дядю и его маленького сына, которые жили в крепости среди рыцарей. Но это уже чужаки, это не выросшие в гареме дети.

Сулейман стал султаном, а его сыновья шехзаде.

Восьмилетний Махмуд ходил важный, словно надутый индюк, понимал, что стал первым наследником. Пятилетний Мустафа еще ничего не понимал, только видел, как суетились вокруг взрослые, как переживала мать, как вдруг стали ему кланяться незнакомые люди, низко кланяться, почти до земли, словно он кто-то важный тоже.

Когда умерли вдруг один за другим от проклятой оспы братья, Мустафе было шесть, и он понимал, если не все, то многое. Видел, что теперь уже мать ходит, поглядывая на женщин свысока, голову склоняет только перед валиде и Хатидже-султан, понимал, что стал первым наследником, будущим султаном.

И не было никаких поводов думать иначе, но тут Хуррем родила маленького Мехмеда. Для Мустафы это забава, он не понимал значения появления еще одного наследника. К тому же братик такой крошечный и глупый…

Сам Мустафа ни за что не стал бы ненавидеть маленького Мехмеда, да и почему он должен ненавидеть? Но вокруг были взрослые, которые на каждом шагу подчеркивали: соперник, соперник… Какой соперник, если он на шесть лет младше, ничего не знает и не умеет, только таращит глазенки и улыбается беззубым ртом?

Но с рождением Мехмеда что-то изменилось, мать Мустафы Махидевран не любила мать Мехмеда Хуррем, а уж когда та родила еще и Михримах, ненависть стала откровенной.

Мальчика от передряг взрослых спасало то, что его собственная жизнь серьезно изменилась, он уже взрослый, пора учиться. Валиде сама нашла ему наставника, причем какого! Это был ага янычар Керим. Почему Хафса Айше выбрала жесткого и даже жестокого янычара в воспитатели внуку, осталось загадкой. Сулейману не до того, он ходил в походы и любил свою Хуррем, которая следом за Михримах родила еще одного сына – Абдуллу, а потом еще Селима и Баязида. Мустафа слышал, как говорили о Хуррем, что из нее ублюдки сыплются, как горох из прорванного мешка.

Валиде все рассчитала правильно, если кто и способен сбросить нынешнего Повелителя, так это янычары, они всегда султанов ставили и помогали сбросить тоже. Янычары воспитывали Мустафу как будущего султана, и случись что, возвели бы на престол его, а не ублюдка Хуррем. Бабушка Мустафы ненавидела Хуррем и ее детей не меньше, чем их ненавидела мать Мустафы.

Сам Мустафа не видел ничего плохого в существовании братиков, они были маленькие и забавные, и сестричка Михримах тоже. Потом Абдуллу забрала та же оспа, а у Хуррем родился Джихангир. Весь гарем говорил, что этот ублюдок и вовсе больной – горбатый. Мустафа горба не заметил, во всяком случае, такого, как у горбуна Ахмеда, что приносил янычарам какое-то зелье, от которого, как утверждали, растет мужская сила. Мустафа хотел и сам отведать этого зелья, да не позволили, сказали, что рано.

Братьев Мустафа видел редко, только когда приезжал в Стамбул, да сыновья Хуррем его и не интересовали, ведь он был наместником в далеком Карамане, а эта мелюзга все еще размахивала игрушечными мечами.

Но одну страшную истину он постепенно впитывал от матери и своих наставников янычар: главное препятствие на его пути – султан. Всех остальных он имеет право уничтожить, как только придет к власти, даже братиков.

Янычары ненавидели Хуррем даже сильней, чем ее ненавидели мать и бабушка.

После бунта янычар султан словно осознал, что те воспитывают наследника для себя, норовя поставить будущего султана в зависимость с детства. Понял и нашел выход – поручил заниматься Мустафой своему любимцу Ибрагиму-паше. Все бы прекрасно, лучшего наставника, чем умница, всезнайка и отличный воин (хотя и плохой полководец) Ибрагим не найти, однако янычары терпеть не могли грека, считая того выскочкой. Верно, Ибрагим стал пашой прямо из рабов.

Такое сочетание – янычары и Ибрагим – в воспитателях могло стать взрывоопасным, но Ибрагим оказался умней, он открыто объявил матери Мустафы Махидевран, что всецело на стороне ее сына и на ее стороне тоже. А янычары после подавления бунта заметно растеряли свою прыть.

Но Мустафа ревновал отца к Ибрагиму, считая, что султан уделяет слишком мало внимания ему самому и слишком много греку. Сулейману стоило труда убедить старшего сына, что Ибрагим получает свое по праву и на права шехзаде не претендует.

Все вокруг считали умного, сильного, красивого мальчика будущим султаном, ему и только ему прочили трон, невольно приучая Мустафу к мысли о скором наследовании. Проводя много времени у янычар или в беседах с Ибрагимом, которого все равно продолжал ревновать, но у которого все же учился, Мустафа не заметил, как подрастали братья, прежде всего Мехмед.

Между ними было шесть лет разницы, и когда Мехмед только родился, Мустафа уже начал свое обучение, Мехмеда учили вместе с Михримах и Селимом. Удивительно, но никто не был против, чтобы вместе с царевичами училась и их сестра. Михримах вообще все делала, как братья, вернее, как Мехмед.

Для «взрослого» Мустафы они были слишком малы, шехзаде воспринимал братьев скорее как забавные игрушки, которые потом за ненадобностью можно уничтожить. Сказывалось воспитание янычар, нет, наследник вовсе не был кровожадным, как и те, кто его воспитал, но янычары не ведали жалости к поверженным врагам, это недопустимо, невольно они внушали это же и Мустафе.

А потом вдруг выяснилось, что Мехмеда и Михримах научили многому из того, что не знал Мустафа. Не потому, что учителя были лучше, просто направленность иная.

– Ибрагим-паша, я тоже хочу учиться итальянскому языку, Мехмед и Михримах уже много знают и легко говорят.

Да, старшие дети Хуррем действительно владели итальянским благодаря ее рабыне-итальянке, которая по просьбе их матери разговаривала с детьми только на этом языке. В детстве обучение идет легче, особенно в игре, и учиться вдвоем, постоянно соперничая, как это делали брат и сестра, тоже легче. Мустафе пришлось догонять, а это было неприятно. Покровительственное отношение к младшему брату таяло на глазах.

А тут еще вражда между Махидевран и Ибрагимом с одной стороны и Хуррем с другой. Невольно у Мустафы зрела уверенность, что ему мешают братья и их мать, а что касается султана, так он на троне временно, пока сам Мустафа не научится всему, что необходимо для мудрого правителя и полководца.

Осознав, что со временем сядет на место отца, Мустафа принялся учиться с удвоенной энергией, в том числе и владению оружием. Янычары не могли нарадоваться.

Понимал ли Ибрагим, что играет с огнем, что научить будущего правителя владеть саблей далеко не все и вовсе не главное, что султан может вообще не держать саблю в руках (хотя для популярности у янычар это обязательно), главное, чтобы он умел толково руководить и назначать на ответственные посты людей.

О чем думал Ибрагим-паша, на что надеялся? Можно с уверенностью сказать, что думал о себе и надеялся удержаться на посту великого визиря и при следующем султане, считая таковым Мустафу.

После очередного унижения (и Махидевран, и сам Мустафа восприняли праздник обрезания, устроенный сразу трем сыновьям – Мустафе, Селиму и Баязиду – именно так), старший шехзаде отправился в качестве наместника в… Караман.

Вообще-то, наследники правили Манисой, благословенной, богатой Манисой. Там же сидел и сам Сулейман перед тем как стать султаном.

Это был удар и для Мустафы, уже привыкшего к мысли о своем будущем правлении, и для его матери Махидевран, и для янычар, и для Ибрагима, попросту терявшего влияние на будущего султана. Но Сулейман считал, что четырнадцатилетнему мальчишке, как бы тот ни был умен и развит, какие бы у него ни были разумные советчики, доверять главную провинцию, поставляющую султанов, рановато.

В ответ на недоумение валиде, коротко объяснил:

– Успеет еще. Пусть поучится в Карамане, чтобы потом показать себя в Манисе с лучшей стороны. Я не завтра умру, придет и его время.

Если в душе Мустафы и не было неприязни к отцу, то теперь она имела все основания возникнуть. Караман по сравнению с Манисой унижение, зря султан начал с этого. Но в действиях Сулеймана был свой резон, иметь под боком в Стамбуле наследника, еще не способного править, но уже способного сесть на трон, опасно. Пусть пока набирается опыта, и лучше, если он будет набираться опыта подальше.

За годы пребывания в Карамане Мустафа поверил в свои силы, освоился с положением наместника, привык к склоненным перед ним головам и опущенным взорам, привык, что он главный и его слово непререкаемо.

Конечно, советовался во всем, даже просто перепоручал дела, но именно положение наместника сделало Мустафу Мустафой – уверенным в себе, даже чуть надменным. Он твердо уверовал, что скоро станет султаном – правителем огромной империи, а пребывание в Карамане временная мера, чтобы научиться не смущаться перед теми, кто ниже, кто зависим.

Научился, в Караман с матерью и советниками уезжал мальчик, которому шел пятнадцатый год, через три года в Стамбул за новым назначением приехал взрослый мужчина. Пусть ему было всего восемнадцать, но Мустафа вполне достоин того восхищения, которым его встречали повсюду. Особенно радовались янычары, это был их султан, конечно, пока будущий, но ими воспитанный, обученный, выпестованный.

Сулейман тоже был поражен и растроган. Его старший сын вполне оправдывал ожидания, хороший наследник. В отцовских глазах Мустафа увидел радость и гордость и не смог заметить мелькнувшую, всего лишь мелькнувшую тревогу. Сулейман не хотел этой мысли, гнал ее от себя, но та упорно возвращалась: совсем скоро Мустафа сменит его на троне. Жизнь не просто быстро течет, она летит стрелой, посланной сильной рукой. Не у всех одинаково прямо, но у всех быстро.

Сменит… как? Новый султан обязательно означал смерть прежнего и всех родственников по мужской линии.

Сулейман сумел избавиться от этой мысли, Мустафе всего восемнадцать, а он сам еще крепок и достаточно молод, чтобы продолжать жить и править.

Мустафа не заметил отцовской тревожной реакции только потому, что сам был потрясен. Находясь в Карамане, он привык думать только о себе как о наследнике, «ублюдки Хуррем» были слишком малы и глупы, чтобы тягаться с ним, таким взрослым и сильным. Они, небось, еще в игрушки играют.

И вдруг…

Двенадцатилетний Мехмед вытянулся почти с отца ростом, смущен и больше помалкивал, потому что голос ломался, переходя с баса на петушиный крик, но откровенно хорош собой и силен какой-то изящной силой. Тонкий, как тростинка, гибкий, такими бывают отменные клинки – гнутся, но не ломаются и остры одновременно.

Поразила Мустафу сестра Михримах. Она очень похожа на ненавистную Хуррем, и явно отцовская любимица. Да и было за что любить – живая, острая на язычок умница. Училась вместе с братьями всему – и наукам, даже обгоняя во многом, и верховой езде, и владению оружием. Зачем девушке размахивать мечом, даже игрушечным, или тренировать руку и глаз, стреляя из лука?!

Брызнула зелеными искрами из-под ресниц, строптиво дернула плечиком:

– Я с Повелителем в походы ходить буду! Он обещал.

Селиму девять, и тот откровенный лентяй, предпочитал жить в свое удовольствие, а еще чтоб его не трогали. Баязиду восемь, он похож и не похож на брата одновременно. Так же себе на уме и не рвался к наукам, даже военным, но с Селимом словно кошка с собакой, дружбы никакой, да и соперничество странное.

Джихангир совсем маленький, с ним неинтересно, у Мустафы первенцу могло бы быть столько же, не скончайся тот совсем маленьким. Хилый, с огромными глазами, полными страдания… нет, этот братец был взрослому Мустафе вовсе неинтересен.

Если честно, его заинтересовали двое – Мехмед и Михримах.

С Мехмедом невольно соперничал еще в детстве, а сестрица… Чем-то Михримах задела сердце уверенного в себе Мустафы. У него была младшая сестра Разие, но та спокойная и тихая, как и полагается девушке. А Михримах живчик, и минуты на месте не сидит, даже когда читает, ногой притопывает.

А главное – зеленые глаза, что-то в них такое, от чего хотелось встречаться взглядом то и дело.

Будь рядом мать, валиде или Ибрагим, они заметили бы интерес старшего брата к сестре, а так некому. От Хуррем Мустафа держался подальше, а султан на такие мелочи, как переглядывание своих детей, внимания не обращал.

Мустафе самому хватило ума поторопиться в Манису.

Когда пришел к отцу прощаться (больше не с кем), застал там Михримах. Отец с дочерью отчаянно спорили о достоинствах одних шпор перед другими. Мелькнула мысль: она что, верхом ездит по-мужски со шпорами? Глянул снисходительно, а Михримах вдруг протянула старшему брату пару шпор:

– Мустафа, ну, скажи, какие по-твоему лучше?

Положение глупое, ввязываться в разговор с девушкой, да еще и младшей сестрой о шпорах ниже его достоинства да и непривычно, но отец смотрел насмешливо:

– Мустафа, какие тебе больше нравятся?

Чуть растерявшись, взял в руки, повертел, показал те, что подошли бы лично ему:

– Мне лучше вот эти.

– Я же говорила! Я говорила!

И объяснять не стоит, что выбрал те же, что и Михримах. Почему-то появилось раздражение, сестра так свободно общалась с отцом, как не могли себе позволить взрослые. Было ясно, что эти двое очень дружны, султан позволяет любимице многое и прощает тоже.

Зеленые глаза, казалось, рассыпали по комнате солнечные зайчики. Султан смеялся снисходительно и радостно. Они счастливы здесь… без него, Мустафы, счастливы… Почему-то стало горько, словно обнаружил, что не нужен, лишний, показалось, что только и ждут его отъезда.

С трудом сообразил, что отец о чем-то спрашивает.

– Повелитель, я уезжаю в Манису по вашему высочайшему распоряжению. Пришел проститься.

Сулейман перестал улыбаться, чуть раздраженно поморщился:

– Хорошо. Инш Аллах! Доброй дороги, Мустафа.

Что-то говорили еще, султан давал наставления, которые Мустафа не слушал, правда, отвечая и видно толково. Внутри билась мысль, что они вместе, а он отдельно. А еще любопытно сверкала зелеными глазами сестрица. Вздохнула:

– Как жаль, что я не мужчина, а женщина… Я бы ходила в походы и правила провинциями.

Султан рассмеялся.

Эти зеленые солнечные зайчики и звонкий, словно серебряный голосок, преследовали Мустафу долго, почти до самой Манисы. Но чем дальше отъезжал от Стамбула, тем сильней захлестывала обида за то, что они вместе, а он один.

Следующие дни пути это чувство росло, превращаясь почти в презрение. Кто они, эти ублюдки Хуррем? Никто! Даже Мехмед, даже эта зеленоглазая ведьма Михримах!

Околдовала? Не иначе, недаром про ее мать твердят, что та околдовала, опоила каким-то зельем султана. А султан слаб, поддался. Разве можно поддаваться женским чарам? Нет, женщины существуют, чтобы доставлять мужчине удовольствие на ложе, а не подчинять его своей власти. Он никогда не позволит ничьим глазам обрести власть над его сердцем и разумом, не унизится перед женщиной, даже самой красивой, не то что перед этой низкорослой ведьмой с зелеными глазами!

Чем дальше от Стамбула и ближе к Манисе, тем тверже становилось его решение отделить себя от детей Хуррем непробиваемой стеной. Ему не нужны ни братья, ни сестра. Отец попал под ведьмины чары? С Мустафой такого не случится, а султан не вечен, придет и его срок освобождать трон. Вот тогда и посмотрим…

Что посмотрим, не знал сам, но понимал, что-то касается зеленых глаз с искорками смешинок в них. Понимая, что просто так забыть их не сможет, злился:

– Девчонка ведь! Двенадцатый год только, а какая сила…

В Манису приехал странный, словно не в себе. Махидевран состояние сына уловила:

– Что случилось, Мустафа? С Повелителем не поссорился?

– Нет.

– А с братьями и сестрой как?

Тогда он произнес то, что определило его отношение к детям Роксоланы навсегда.

– Их нет.

– Как нет?! – рухнула на подушки Махидевран.

– Для меня они не существуют.

И впрямь не существовали, ни воспоминанием, ни единым словом больше не упомянул братьев и сестру. Не стало их для Мустафы, а после казни Ибрагима для него в Стамбуле и вовсе оставались только султан, время которого неумолимо двигалось к концу, и янычары, готовые внести своего любимца в Тронный Зал на руках или щитах.

Странная судьба была у его матери Махидевран. Вроде почти сбылась мечта – стала она матерью наследника, даже уехала с сыном, чтобы помочь править провинцией, но в Стамбуле оставалась ее ненавистная противница Хуррем со своими сыновьями, имевшая возможность влиять на решения султана, во всяком случае, шептать ему в уши противные Мустафе слова. А валиде была больна и уже не столь влиятельна, верно говорят: ночной соловей громче других птиц поет. Оставалась надежда на Ибрагима-пашу.

Но валиде Хафса сумела сделать любимому внуку последний подарок – настоять на его переводе в Манису. Так думали все, так думал и сам Мустафа. Махидевран никому не рассказала, что этому решению помогла ненавистная соперница Хуррем. Как не рассказала о своем обещании ничего не предпринимать против этой роксоланки и ее детей и постараться удержать сына от жестокости по отношению к братьям, когда тот станет султаном.

Махидевран тогда возвращалась из Стамбула, полная надежд на будущее, готовая помочь сыну во всем, в том числе и преодолеть свою неприязнь к братьям-соперникам.

Там, пока беседовала с мудрым Яхья-эфенди, молочным братом султана, все казалось простым и ясным. Закон Фатиха и не закон вовсе, а всего лишь рекомендация, если Мустафа не применит его, то и дети Хуррем не станут противиться его власти. Так советовал Яхья-эфенди, так они решили с Хуррем. В Стамбуле все казалось простым и ясным, но чем дальше уезжала от столицы Махидевран, тем лучше понимала, что ничего этого ей не удастся.

Не удастся не потому что Мустафа кровожаден и не любит братьев, не потому, что она сама рвется к власти валиде, а потому, что они не одни в этом мире.

Но когда из Стамбула вернулся сам Мустафа и объявил, что больше не признает никакого родства с Хуррем и ее детьми, в душе Махидевран что-то сжалось и отпустило. Сын сам решил все, она не будет мешать. Даже не пыталась узнать, что же там произошло, приняла как есть – Мустафа не считает сыновей Хуррем братьями, это его право.

Благословенная Маниса…

Здесь Махидевран было так хорошо, когда они с Сулейманом, еще шехзаде Сулейманом, любили друг дружку, когда зачали Мустафу, родился красивый малыш, ее солнышко, ее надежда, ее счастье…

Махидевран любила розы, и для нее Сулейман разбил большой розарий, ныне старые кусты разрослись, их плохо постригали, многие пора менять. И дворец за последние годы обветшал, нужно подновить краску, кое-что переделать…

Мать наместника окунулась в повседневные заботы и думать забыла об обещании, данном Хуррем. Но Мустафа же не собирался уничтожать братьев, напротив, сказал, что они не существуют. Это оправдывало бездействие Махидевран.

А потом султан казнил Ибрагима-пашу, своего ближайшего друга, которому стольким обязан. Кто мог быть в этом виноват, чье это предательство? Только Хуррем. А держать слово, данное предательнице, Махидевран и вовсе не собиралась.

Маниса благословенна своим спокойствием, она в стороне от военных походов, потрясений, от персидского шаха Тахмаспа, как юго-восточные и восточные провинции, далеко от Венгрии и европейских императоров. Все войны далеко, а в Манисе мир, потому благоденствие.

Махидевран привела в порядок дворец, наладила жизнь лучше той, что была при Хафсе, когда та жила в Манисе с сыном Сулейманом, будущим султаном Османской империи. Хафсу в городе помнили и вспоминали всегда добрым словом. Хорошая была женщина, мир праху ее!

Махидевран очень старалась заслужить такую же память.

Пусть ненавистная соперница живет в Стамбуле и действует там, закон на стороне Мустафы и его матери, именно он станет султаном, скоро станет, не вечен же Сулейман. Иного не позволят ни янычары, ни муфтии, ни мудрые улемы. Обходить закон не может даже всесильный падишах, Тень Аллаха на земле, Властелин Двух миров…

А Сулейман законник, он не нарушит многовековой обычай, трон будет у Мустафы, осталось только дождаться.

Этим и жили. Все привыкли к мысли, что Мустафа станет султаном. Прежде всего, привык он сам, иначе и быть не могло, он вполне достоин. А пока нужно научиться править так, чтобы его правление было более разумным, чем у отца, учесть все ошибки и оплошности Сулеймана.

Какие? Прежде всего, никакого женского влияния, даже материнского. У женщин есть гарем, им ни к чему не только совать нос в мужские дела, но и садиться на коня в мужское седло или брать оружие в руки.

Султан решил стать своим среди европейских королей? Зачем? Не лучше ли подружиться с персидским шахом, а если с европейцами, то не французами, а близкими, например, сербами, и вместе подчинить себе все Средиземноморье?

Мустафа признавал мудрость многих решений султана, но считал их заслугой Ибрагима-паши. На успехах и ошибках учился. Вдумчиво, сознательно, учился править. Интересовался экономикой, налогами, тем, как организована торговля… Ему бы в наставники Ибрагима… вместе горы бы свернули.

Но и здесь Мустафа решил быть осторожным, никаких Ибрагимов рядом, главный визирь будет только исполнять его волю, но никак не советовать и не диктовать никаких решений.

Училась и Махидевран. Она образцово организовала жизнь гарема, помня опыт валиде и ее мудрые наставления. Каждая женщина в гареме знала свое место и не пыталась занять чужое. Все только по воле хозяина – шехзаде Мустафы.

В Стамбуле соперница тоже управляла гаремом сама, причем, как сообщали, довольно толково. Но Хуррем Махидевран не указ, пусть себе, недолго ей радоваться. Время на пользу Махидевран, оно сокращало пребывание у власти роксоланки и приближало ее собственную власть.

Махидевран изменилась, сейчас мало кто узнал бы в этой строгой и степенной женщине и молоденькую влюбленную в своего повелителя девушку, счастливо ждущую в Манисе рождения первенца, и ленивую толстуху, в которую она превратилась за несколько лет безделья в султанском гареме после рождения Мустафы, и взъяренную фурию, царапающую лицо и таскающую за косы соперницу, и зареванную несчастную тень, изгнанную с глаз султана, и даже притихшую почитательницу Яхья-эфенди.

Теперь это была полная достоинства, мудрая, степенная красавица. Женщина успокоилась, а потому и красота стала иной, той самой, которая сохраняется надолго и поражает людей даже когда волосы красавицы уже седы. Из ее глаз исчез злой блеск, Махидевран никому не завидовала, потому что знала: у нее все лучшее впереди. Взор теперь был не властным, не яростным или надменным, а лучистым и понимающим, это взор мудрой женщины.

Оказалось, что жить вдали от стамбульской суеты и ни с кем не соперничать так легко и приятно… Оставалось просто ждать и радоваться внукам.

О Махидевран говорили, что она помолодела и похорошела с тех пор, как вернулась из Стамбула. Но кто видел?

Только служанки, готовые льстить и говорить комплименты даже когда стоит посочувствовать. Да еще она сама, глядя в зеркало.

Махидевран смотрелась в него и видела женщину, которую Сулейман ни за что не променял бы на эту ведьму Хуррем! Будь она в Стамбуле вот такой – спокойной и уверенной, никогда бы не потеряла любовь Повелителя. А она сгорала от злости, от сдерживаемой ярости, от ненависти. Вместо того чтобы бороться за сердце любимого человека, боролась с соперницей. Ненависть еще никого не украшала, обида не делала привлекательной, Махидевран потеряла приязнь султана и стала ему не нужна.

Потребовались несколько лет, чтобы прийти в себя, но это случилось. И теперь из волшебного стекла на Махидевран смотрела пусть постаревшая, но очень красивая и достойная женщина. И она не сомневалась, что увидев такую Махидевран, Сулейман не сможет не откликнуться сердцем. Да, он даровал ей свободу, а вернуть в гарем свободную женщину можно только женившись на ней. Но Махидевран не ждала этого, ей только очень хотелось увидеть заинтересованный блеск в глазах Сулеймана, почувствовать прикосновение его тонких сильных пальцев к своей щеке, самой провести по волосам или орлиному носу…

Несмотря на все произошедшее, Махидевран все еще любила Сулеймана, не как султана и своего господина, а просто как мужчину. Теперь даже любовь стала иной, за султана не нужно бороться, не нужно с тревогой следить за каждым словом, каждым взглядом, не нужно ревновать, страдать от бессилия… Теперь любовь стала односторонней, принадлежала только ей, а потому могла быть любой, в том числе и счастливой.

Удивительно, но даже любить Сулеймана на расстоянии получалось лучше и легче. В мыслях он был таким, каким Махидевран хотела его видеть – нежным, внимательным, заботливым. Сулейман таким и был, но там, в Стамбуле эта нежность принадлежала не ей, а сопернице, а здесь в мыслях, в воспоминаниях – только ей.

Махидевран согласилась с сыном – не вспоминать о проклятой сопернице и ее детях вообще, словно их и нет вовсе. А своего часа просто ждать, не теряя достоинства.

…Удалось не совсем. Все те годы шли, Мустафа взрослел, многое передумал, прежде всего о том, как будет править, многое хотел бы узнать. Но не от султана, а сразу от тех, кем готовился править.

Мустафе двадцать пять – возраст, в котором стал султаном его отец.

Возможно, шехзаде и не замышлял ничего плохого, он даже хотел как лучше, хотел просто посоветоваться с санджакбеями на местах о том, что следовало бы изменить, заодно спрашивал, не слишком ли много развелось в Стамбуле иностранцев, как относиться к иноверцам, с кем следовало бы воевать, куда направить бег османских коней – на запад или на восток, с кем из соседних правителей дружить, а с кем лучше воевать…

Хорошие вопросы, толковые, даже мудрые. Если бы только их задавал не наследник престола и не за спиной отца.

Немало санджакбеев, получив такие письма, почувствовали холодок в желудках.

Что делать? Ответить на вопросы честно, но дело не в самих вопросах, спросил бы султан – ответили бы без запинки, но спрашивал наследник. Ответишь – решат, что поддерживаешь его против правящего султана, не ответишь… а вдруг Мустафа завтра окажется у власти и припомнит обиду?

Ох, непростое положение было у санджак-беев, непростое. Большинство сделали вид, что никаких посланий не получали, мол, сгинул гонец где-то по дороге, сейчас немало бандитов развелось, готовых обобрать даже гонцов.

Но нашлись те, кто предпочел нынешнего султана (кто же знает, сколько он еще будет править?) или даже его зятя Рустема-пашу, за которого Сулейман отдал свою любимицу Михримах. Рустем-паша чем-то похож на Ибрагима, только власть не та. Босняк, попавший в столицу по девширме – набору мальчиков из провинций, успешно окончил дворцовую школу, успешно воевал, а потом управлял провинцией. И вот стал вторым визирем, а следом и зятем Повелителя.

Рустема-пашу побаивались за острый язык, способный высмеять кого угодно, только троих не задевал языкастый Рустем: самого султана, всемогущую свою тещу и жену Михримах. Впрочем, Михримах не задевал только на людях, наедине они друг дружке спуска не давали, послушать, так казалось, что смертельная вражда, а это была любовь.

Вот Рустему-паше и передали сначала одно письмо, потом второе, подсказали имена тех, кто получил такие же. Своя жизнь дороже жизни Мустафы, санджакбеи упираться не стали, тайно, но отдали одному то, что также тайно получили от другого.

Теперь голова заболела у Рустема-паши. Тайное обязательно становится явным, так или иначе, станет известно, кто именно показал Повелителю письма его старшего сына. И не показать тоже нельзя, найдутся и такие, кто пойдет в обход самого Рустема.

– Проклятый самоуверенный глупец! – ругал наследника Рустем. – Не сидится ему в Манисе спокойно!

В самих письмах ничего о свержении султана не было, но если наследник советуется о предстоящем правлении, значит, он к нему готовится. Ладно бы готовился у отца под присмотром и спрашивал вон на заседании Дивана вслух, так ведь письма отправлял тайно. Значит, и готовится тайно? К чему?

У Рустема-паши по спине полз противный холодок…

Посоветоваться решил даже не с женой, чего Михримах мужу не простила, а с тещей.

Роксолана умному босняку не просто благоволила, заметив симпатию дочери и Рустема-паши друг к дружке, сама предложила Сулейману этот брак и не ошиблась.

Она держала в руках письма, пытаясь понять, не подложные ли они. Печать Мустафы, но кто знает, о чем думал и ради чего писал эти письма шехзаде. Письма умные, толковые, самому султану пригодились бы заданные в них вопросы. Чувствовалось, что не ради бунта или свержения отца писал Мустафа, а чтобы действительно понять, с чего начать, чему уделить больше внимания, в какую сторону повернуть.

Серьезность заданных вопросов, их разумность убедили Роксолану, что это не подлог, ради подлога не стоило так стараться, достаточно простого упоминания о предстоящих переделках.

Умница. Но как мог этот умница так рисковать своей головой? И ведь не только своей.

– Покажи Повелителю, – вздохнула султанша.

– Может, лучше вы, госпожа?

– Боишься? – зеленые, как у Михримах, глаза сверкнули насмешкой. – Не бойся, даже с Мустафой Повелитель ничего не сделает. Не казнит.

– Почему вы так уверены?

Роксолана протянула листы Рустему-паше:

– Умно написано, очень умно. Это говорит о том, что Мустафа будет прекрасным султаном, не просто сядет на трон, а будет править.

– И о том, что готовится…

Она усмехнулась невесело, вот оно, началось…

– Да, готовится. Мустафе сколько, двадцать пять? Зря времени не теряет. Это не причина, чтобы казнить, Мустафа не призывает к удалению султана. Но Повелитель о таких размышлениях наследника знать должен. Покажи.

Это же Роксолана вечером повторила и Сулейману. Тот изумился:

– Ты знала?

– Да. Это я сказала Рустему-паше показать письма вам.

– Хочешь, чтобы я казнил Мустафу, как казнил Ибрагима?

Смотрели друг другу в глаза, не отрываясь, Роксолана бешеный взгляд Сулеймана выдержала, своих очей не отвела. Ответила все так же спокойно:

– Нет, не хочу. Ибрагим-паша себя уже султаном звал и чувствовал, и даже вел, а Мустафа только готовится. И размышляет умно, толково. Я была бы рада, если бы мои сыновья умели так рассуждать.

Сулейман хмыкнул:

– Ты умней, чем я думал.

– Потому что не потребовала казнить соперника своих сыновей? Я думаю не только о себе и о них, прежде всего о вас.

Звучало слишком красиво, чтобы быть правдой, но Роксолана не стала ничего добавлять, горячо убеждать султана в своей бескорыстности и заботе о нем и об империи. И Сулейман мысленно хмыкнул снова:

– А может и правда…

Все, кто знали о письмах, притихли, выжидая. Что будет, что решит султан?

Притих в Манисе и Мустафа. Ему тоже донесли о том, что письма попали к падишаху. Шехзаде не мог не понимать, какие это вызовет последствия. Но он готов оправдываться, ведь не желал ничего плохого, султан занят, ему не до учебы сына, вот сын и решил сам разобраться. Тем самым помочь отцу…

Объяснение с натяжкой, но что возразишь?

Потому, даже когда в Манису прибыл гонец, не слишком испугался, во всяком случае, испуга не показал, был готов ехать в Стамбул, только решил заранее дать знать янычарам, чтобы поддержали своего любимца. Где-то в глубине души очень надеялся, что эта поддержка станет первым этапом его восхождения к власти.

Двадцатипятилетний Мустафа был всем хорош – красив, силен, ловок, умен… Его обожали и воины, и женщины, любили те, кем он управлял, и те, кто ему советовал. Шехзаде советы выслушивал снисходительно, даже от старых и мудрых, потом говорил сам – также красиво и иногда пусто. Рустем-паша не удержался и съязвил по этому поводу:

– Какая разница, что говорит, главное – губы красиво шевелятся, смотришь и слушать забываешь.

Это было правдой, и Мустафа этим пользовался.

Он был готов приехать в Стамбул и говорить там перед Диваном, перед султаном, перед янычарами, заведомо зная, что сумеет оправдаться. Но час, когда султан проглотит эту обиду, станет началом его падения. Мустафа уже видел свой триумф, слышал восторженные крики янычар, хмыканье пашей в Диване, приветственный рев толпы, которая тоже будет его боготворить, в чем шехзаде не сомневался.

Люди любят победителей и тех, кого безвинно обвиняют. Мустафа считал себя первым и был готов выступить в роли второго, чтобы привлечь к себе внимание. В Стамбул так в Стамбул! Еще посмотрим, кому это пойдет на пользу. Даже если придется вернуться в Манису, все равно это будет победой, первой ее частью.

Но гонец привез странную весть: Повелитель не просто не желал слушать своего наследника, не давал ему возможности завладеть вниманием людей, он вообще не упоминал о письмах и не требовал оправданий. Султан… отправлял старшего сына вместо Манисы в Амасью!

– Куда? – ахнула Махидевран, услышав новость.

Мустафа поморщился, но ответить матери резко не посмел.

– В Амасью, матушка. Понимаю, что далеко, но приказы Повелителя нужно выполнять.

– А сюда кто?

Только тут Мустафа сообразил поинтересоваться, кто же сменит его в Манисе, благословенной, так любимой всеми Манисе.

Услышав имя Мехмеда, Махидевран ахнула:

– Что ты натворил, Мустафа? Что случилось, почему Повелитель назвал наследником сына Хуррем?

Хотел сказать, что ничего, но солгать матери тоже не смог, рассказал о письмах и о том, что они попали в руки Рустему-паше. По тому, как сильно испугалась Махидевран, понял, что стоял на самом краю. Но у Мустафы ощущения провала не было, хотя покидать ставшую за три года родной Манису не хотелось.

Но Махидевран торопила, она вдруг осознала, что может столкнуться с Хуррем, которая просто обязана приехать со своим сыном в Манису. Встречаться совсем не хотелось…

Мустафе тоже совсем не хотелось встречаться с Мехмедом, если тому придет в голову приехать быстро. Шехзаде оставался верен своему слову – он никогда ничего не говорил о братьях, словно те и не существовали. О султане говорил, хвалил правление и даже восхищался, но всегда как-то так, что оставалось ощущение: если бы Повелителю не мешали, он бы сделал лучше. Как? А вот как… и Мустафа рассказывал, как следовало бы поступить, чтобы результат получился еще весомей.

Слушатели убеждались, что наследник разумен и будет хорошим султаном, и о том, чтобы не мешали, тоже позаботится. Конечно, это Повелителя околдовала, опоила дурным зельем Хуррем, стал послушным женщине. С Мустафой такого не случится, он женщин держит только ради ложа, в свои дела не вмешивает и не слушает их советов. Разве только госпожи Махидевран, но на то она и мать.

В Манисе такие беседы убедили всех, что лучшего султана империи не сыскать, лучшего преемника султану Сулейману не найти. Это хорошо, тем трудней будет Мехмеду завоевать расположение тех, кто и без умных бесед отдает предпочтение старшему сыну падишаха.

Пришло время отъезда.

Махидевран бродила по опустевшим комнатам гарема, вспоминая счастливые дни, прожитые в этом дворце. Сюда ее юную, страшно перепуганную, завернув в шкуры по обычаю предков, привезли в жены наследнику османского престола. Это была великая честь, и братья всю дорогу внушали едва живой от страха сестре, что она должна быть счастлива.

Она была счастлива, но не по наказу братьев, а просто потому что стала наложницей Сулеймана. Не женой, именно наложницей, братья забыли объяснить Махидевран разницу и то, что османские султаны не женятся, а просто берут женщин на свое ложе.

Но ей было все равно, главное – Сулейман звал к себе каждую ночь. Едва не залюбил до смерти, но и тогда, едва живая, она все равно была счастлива. Позже опытная женщина объяснила Махидевран, что для зачатия ребенка не стоит так часто бывать на ложе, мужчина должен отдыхать, иначе детей не будет.

Когда родился Мустафа, счастью и вовсе не было предела. Не первенец, даже не наследник, потому что до него есть двое, но сын – мечта любой наложницы.

В Манисе они были по-настоящему счастливы. Махидевран плакала, когда из-за нежданного заморозка погибли несколько кустов ее любимых роз, Сулейман, утешая, «собирал» ее слезинки, а потом подарил роскошные украшения с горным хрусталем, так похожим на слезинки.

В этой комнате Мустафа делал свои первые шаги… здесь учился читать… здесь между ними впервые пробежала черная кошка обиды – в гареме появилась Гюльфем и Сулейман не позвал к себе Махидевран, предпочтя новенькую…

Зато Махидевран любила валиде Хафса, ее и рожденного ею Мустафу предпочитая остальным наложницам и внукам. Даже после того, как сама Махидевран в Стамбуле стремительно растолстела, а у Сулеймана появилась Хуррем… И Хафса в Манисе тоже была счастлива, ее поминали здесь добрым словом.

Махидевран было горько от сознания, что теперь это благословенное место достанется ненавистной сопернице, здесь все переделает по-своему Хуррем, начнет строить свои имареты, кормить нищих в столовых, чтобы рассказывали, какая она добрая и заботливая. Не помогает, не рассказывают.

Одна за другой мелькнули мысли испортить что-нибудь, чтобы не сразу обнаружилось, но доставило неприятности будущей хозяйке. Второй мыслью было, что султан в Стамбуле будет один, не под влиянием этой ведьмы, значит, надо находить поводы приезжать туда…

Это сознание – что Сулейман будет без Хуррем – заметно подняло настроение Махидевран.

Мустафа тоже прощался с дворцом, в котором родился и провел первые детские годы. Увидев мать, начала вознамерился уйти, чтобы не мешать ей лить слезы по былому, но заметил почти довольный вид Махидевран, стало интересно, подошел:

– Матушка, вы счастливы от того, что уезжаете?

– Нет, не потому. Я поняла, что вместе с Мехмедом сюда приедет Хуррем, значит, больше не будет ее влияния на Повелителя.

Мустафа даже замер, почему-то об этом не думалось. А ведь мать права, ради такого можно даже уступить Манису! Рассмеялся…

Это стало их секретом, переглядывались, произносили слово, и на лицах появлялась улыбка. Да, во всем можно найти хорошее, стоит только посмотреть с другой стороны.

Всю дорогу до Амасьи (а он отправился вперед, оставив позади медлительный гарем) Мустафа пытался понять, что же получилось. С одной стороны плохо – он в Амасье, а в Манисе, где обычно учатся правлению наследники, Мехмед.

С другой хорошо, потому что с Мехмедом отправится Хуррем – главный камень преткновения для всех подле султана. Если таким способом удастся избежать влияния роксоланки на Повелителя, то не жаль и Манисы, Мустафа не приукрашивал, когда говорил об этом матери.

То, что люди будут коситься на него, как на изгоя – плохо, но нужно просто делать вид, что так и задумано.

То, что многие прочитали его письма и обратили на них особое внимание, а значит, поняли, насколько разумен и способен к управлению – хорошо.

Но было еще что-то относительно именно Повелителя. Постепенно Мустафа понял, что удовлетворяет его, но о чем он даже не подумал. Такие письма и просьба наследника дать совет, как править, при живом султане сродни пощечине Сулейману.

До Амасьи добирались долго, разницу почувствовали сразу – вокруг горы, хотя и красиво, но холодно. Дворец неухожен, чувствовалось, что там не было хорошей хозяйки. У Махидевран появилось дело, в которое она окунулась с головой. На время отвлеклась от мыслей о Хуррем и даже Манисе. Ничего, она сумеет превратить в цветущий сад и Амасью.

– Надо поторопиться, мы здесь долго не пробудем…

– Вы о ком, матушка?

– Мустафа? Я не слышала, как ты подошел. Ты собираешься сидеть в Амасье долго?

– Нет.

– Вот и я тоже.

Но жить пришлось долго – целых двенадцать лет. Но если бы позже Махидевран спросили, готова ли она прожить там рядом с сыном и его женщинами и детьми еще столько же, она ответила бы, что вечность. Лучше в Амасье, где угодно, но только не то, что произошло позже!

Махидевран принялась обихаживать их новый уголок, снова твердой рукой навела порядок, с утра до позднего вечера занималась делами, распоряжалась, приказывала, суетилась… Поесть толком некогда, зато довольно быстро дворец приобрел подобающий для жизни наследника престола вид.

Мустафа тоже был занят, чтобы не выглядеть изгоем, он должен доказать всем, в том числе и султану, что способен поднять даже такую отдаленную провинцию. Амасья далеко в горах? Ничего, он справится…

Сын вернулся с охоты явно чем-то расстроенным. Не удалась? Охота в горах совсем не то, что на равнине, но выбирать не приходилось.

– Что-то не так?

По тому, что пришел к ней, даже не переодевшись, Махидевран уже поняла, что не в охоте дело. Жестом отослала служанок, кивнула евнуху, чтобы закрыл дверь.

Мустафа присел, некоторое время смотрел в пустоту, потом вздохнул:

– Роксоланка не поехала с Мехмедом в Манису.

Вот это новость! Как это мать не поедет с сыном к его месту правления? Такого пока не бывало. Махидевран тоже без большого восторга покидала Стамбул, отправляясь с Мустафой в Караман. Но есть ведь материнский долг, обычаи…

– Как же нужно околдовать Повелителя, чтобы он допустил такое?

– Может, Мехмед там ненадолго, потому?

От Махидевран не укрылось то, что глаза сына блеснули надеждой. В глубине души он верит, что султан скоро вернет опального сына обратно в Манису. Действительно, может, Мехмед ненадолго?

– Тем более мы должны здесь все успеть…

Мустафа больше не доверял письмам, вернее, не писал их тем, в ком не был совершенно уверен. А поскольку таких, кто не вызывал бы никаких подозрений, в мире слишком мало, не писал совсем.

Он отправил в Манису человека, в котором был уверен. Это надежней…

Мустафа и Махидевран уже два года жили в Амасье, а Мехмед правил в Манисе. Справлялся, хотя ему не было и двадцати двух. Хотя, что такое возраст? Для одних это обуза или недостаток, а для других неважен вообще, они мудры в двадцать и молоды в шестьдесят. Мехмед, видно, таков, Мустафе доносили, что молодость не мешает шехзаде принимать верные решения.

– Переметнулись… Стоило поманить, как продали!..

Никто никого не продавал, потому что сам Мустафа правил в Манисе совсем недолго, и если успел заслужить уважение, то не настолько сильное, чтобы его предпочитали не менее мудрому Мехмеду даже спустя несколько лет.

Посланнику было велено передать одну фразу:

– Я согласен.

С чем и почему, он не знал, не его дело.

Потянулись томительные недели ожидания…

Махидевран не знала ни об уехавшем куда-то посланнике, ни о том, что задумал сын. А если бы знала? Нет, Мустафа не желал советоваться даже с матерью. Уважал, ценил, но есть вещи, о которых не стоит говорить никому. Аллах сам знает мысли человека, а людям знать ни к чему.

Они снова неукоснительно соблюдали правило: ни Хуррем, ни ее потомства не существует. О Роксолане и ее детях не просто не говорилось, о них не вспоминали.

Повелителя Мустафа все чаще называл «тот, кто послушен женщине». Называл мельком, но это не ускользнуло от окружающих. Ему шел уже двадцать седьмой год – самая мужская сила и красота. И ум крепок, и тело прекрасно. Все было, кроме власти и уверенности в завтрашнем дне.

Вернее, и власть была, но такой мало, для его размаха и таланта слишком малая, а потому все не могло закончиться хорошо. Каждого нужно не только наказывать по заслугам, но и награждать тоже. А еще хуже, если способного человека держат, словно он ни на что не годен. Недооцененный человек может стать настоящим врагом…

Мехмед

Роксолана проснулась в холодном поту. Приснилось, что звал Мехмед. Самого сына не видела, но его голос, причем детский, слышала отчетливо:

– Мама!

Во сне Роксолана не пошла на голос, только откликнулась:

– Нет, сынок, нет!

До утра вспоминала, каким был Мехмед в детстве.

У шехзаде странное детство, было ли оно вообще? Сначала Сулейман много возился со старшими детьми – Мехмедом и Михримах, играл с ними, даже катая на загривке, интересовался учебой, потом закрутили дела и походы, стал общаться более степенно.

Султану некогда заниматься обычными делами, как простому чиновнику, например.

Из сорока шести лет правления ходил в походы тридцать раз. Не всегда удачно, но славу великого полководца себе снискал. Ему действительно удавались те походы, которые не получились у предков. Европа трепетала от имени Сулеймана Великолепного, король Фридрих Габсбург присылал униженные просьбы принять в свою семью и называть сыном. Флот Османской империи хозяйничал в Средиземном море по воле султана Сулеймана.

Он не просто расширил границы империи, а расширил их осмысленно, захватив все важные для империи и торговли, на которой та стояла, территории. Османская империя держала своей властной рукой торговлю между Востоком и Западом.

Постоянные походы требовали его отсутствия в Стамбуле.

Но плох тот правитель, чьи дела дома приходят в упадок, если он отсутствует. Султан Сулейман был прекрасным правителем, в империи царил нужный порядок, когда Повелитель уходил в поход, жизнь не замирала и не менялась.

Турки усвоили поговорку: «Что было, то и будет». Сулейман считал, что это самая надежная опора существования империи – незыблемость законов и налогов. Если человек ведает, что будет завтра, он может спокойно засевать свое поле, если точно знает, какой налог заплатит со своей земли, будет заботиться об урожае.

Приветствовалась любая полезная деятельность, будь то выращивание хлеба, выделывание шкур, торговля или переписка книг. Тот, кто занят делом, должен иметь деньги, чтобы жить, чем лучше работает, тем лучше должен жить.

Это касалось и чиновников, и пашей, и визирей тоже.

Не брали взятки? Конечно, брали, но преимущественно с иностранцев, с неверных (их не грех и обмануть). Султан даже поощрял такие взятки, тем более, что после смерти (или казни) чиновника его имущество переходило в казну. Богатый чиновник обогащал и султана.

При Сулеймане в Стамбуле и вообще в империи появилось много иностранцев, тех же евреев, изгнанных из Испании. Еще при его прадеде Мехмеде началось переселение, но Сулейман особенно приветствовал оборотистых, хватких евреев, не препятствовал их приверженности своей вере.

Вообще никакому вероисповеданию не препятствовал. В Османской империи каждый мог молиться своему богу. Все было просто – иноверцы платили больший налог, а еще, чтобы сделать какую-то карьеру, чиновник должен быть мусульманином. Все чиновники от простых писарей на местах до Великого визиря должны совершать намазы. Никто никого не заставлял принимать «нужную» веру, сами стремились.

Со всеми этими заботами – военными и государственными – у Сулеймана просто не оставалось достаточно времени для семьи.

Повзрослевший Мустафа уже отбыл в Караман, Мехмед, Селим и Баязид учились, с ними с самого начала рядом была отцовская любимица Михримах.

Мехмеда, как и Мустафу, всегда готовили к возможности правления империей. Только готовили их по-разному. Мустафу воспитывали янычары, настраивая на военные походы, за образованием Мехмеда следил сам султан, требуя больше внимания уделять делам внутри империи.

– Для руководства походами есть сераскер, а Повелитель должен знать, чем живет его государство.

Мехмед учился старательно, особенно это было заметно в сравнении с лентяем Селимом и беспокойным Баязидом. Селиму часто знания давались легко, безо всяких усилий, а то, что легко получено, легко и теряется. У Мехмеда все было прочно, то, что шехзаде запоминал, он запоминал навсегда.

Сулейман радовался успехам сына, но с каждым годом, с каждым днем все острей вставал вопрос: кто из двух достойнейших – Мустафа или Мехмед – будет править?

Султан перевел Мустафу в Манису после смерти валиде, здесь сложилось сразу все: и последняя просьба матери, и просьба Хуррем, и сознание, что недодал старшему сыну внимания.

Но Сулейман был еще полон сил, потому бояться нечего, еще успеет решить, кому править, а кому…

Годы не просто шли, они летели, причем чем дальше, тем скорей.

У человека вообще так, первые дни считаются по часам, потом недели измеряются днями, потом возраст меряется месяцами, годами и не успеет оглянуться, как годы переходят в десятилетия.

Сулейман находился в том возрасте, когда годы побежали, торопясь превратиться в десятилетия. Он вдруг понял, что сыновья выросли, когда оказалось, что у Мехмеда ломается голос. Они с Роксоланой смеялись над рослым сыном, который то басил, точно медведь, то пищал по-петушиному.

А потом вдруг обнаружилось, что Мустафа не просто учится в Манисе правлению, он советуется с санджакбеями, как править именно ему, что изменить в системе отца, что они будут приветствовать. Писал так, словно он будет султаном уже завтра.

Мустафе было столько лет, сколько самому Сулейману, когда он стал султаном, но ведь Сулейман не заявлял своих прав на власть отцу, не намекал всем вокруг, что пора бы и освободить трон, он просто жил в Манисе. Султан Селим умер, освободив трон наследнику, а не был смещен или убит.

Сулейман впервые почувствовал угрозу своей власти со стороны старшего сына и испугался. Нет, он не боялся Мустафу вообще, вполне мог просто приказать уничтожить зарвавшегося шехзаде, испугался того, что такое столкновение вообще возможно, что ему скоро придется противостоять сыну, а то и не одному.

Его отец султан Селим, придя к власти (устранив для этого собственного отца), казнил и двух заявивших свои права сыновей. Сулейман остался жив только потому, что ничего не заявлял. Он предпочел выжидать и учиться, а потому дождался своего срока.

А теперь вот сыновья…

Неужели обязательны столкновения между ними и между отцом и ними?

Сулейман не стал приказывать казнить Мустафу, казнить, в общем, было не за что – шехзаде учился, как мог, он осторожничал и пока нигде не писал, что вот-вот станет султаном, а в том, что станет когда-нибудь, не сомневался никто.

К тому же вопросы оказались очень толковыми, султан даже порадовался за сына.

Но радость не отменяла необходимости как-то отреагировать на наглость. Пусть это не заговор, не открытое противостояние, но наглец должен почувствовать, что султан сильней. Если этого не сделать, завтра Мустафа начнет писать совсем другие письма…

И Сулейман принял, как ему казалось, соломоново решение, он отправил старшего шехзаде в Амасью, посадив в Манисе Мехмеда.

Амасья не задворки империи, это большой город, в котором много умников, поэтов, философов, есть с кем общаться. Но это все равно ссылка. Мустафа и Махидевран должны это понять. Если не поймут, тогда придется расправляться жестче.

Казалось, поняли, о содержании писем, да и о самих письмах никто не узнал, шехзаде Мустафа правил в Амасье справедливо и толково, посланий больше не отправлял. Конечно, он прекрасно понимал, что отец устроил за ним жесткую слежку, но и сам утихомирился, не выражая никакого недовольства.

Словно чего-то ждал.

Это неприятное понимание – сын чего-то ждет, отравляло Сулейману жизнь. Чего ждет Мустафа, его смерти?

Мехмед тоже быстро освоился в Манисе. Вопреки обычаю Роксолана не поехала с сыном, как должна бы, чтобы организовать ему жизнь там. И гарем у Мехмеда был маленький, скорее для того чтобы просто считалось, что он есть.

Сулейман отправил с сыном очень толкового советчика – тоже Мехмеда Соколлу, тоже босняка, энергичного умницу. Роксолана – трех толковых кальф, чтобы наладили быт в гареме. Все словно временно. Тоже чего-то ждали?

Но шли месяц за месяцем, Мехмед правил Манисой, вопросов не возникало, как и сомнений в том, что шехзаде справляется.

Почему же ей тревожно?

Мехмед здоров, силен, у него хорошее окружение. Он никому не мешает.

А сердце все не давало покоя, и сон не шел из головы.

Едва дождалась утра, как только стало возможно, отправилась по своему ходу к Сулейману и обнаружила, что тот идет навстречу!

Почти кинулась к мужу:

– С Мехмедом что-то случилось. Я чувствую.

Сулейман не поморщился, не покачал укоризненно головой, как тогда, когда считал, что она зря волнуется и мешает ему заниматься делами. Напротив, мрачно кивнул:

– Да, я тоже чувствую. Уже отправил туда двух гонцов и следом лекаря.

Роксолана прижала пальцы к губам, чтобы не заголосить по-бабьи посреди дворца. Если уж беспокоится Сулейман, то дело плохо, султан редко выдает свои чувства. Сулеймана даже валиде укоряла в скрытности, правда, укоряла мягко и осторожно, чтобы не последовать за своими старшими дочерьми, умудрившимися поссориться с всесильным Повелителем и пропасть в безвестности.

…Гонец не успел добраться до Манисы и лекарь тоже. Навстречу им попался другой гонец, везший страшную весть: шехзаде Мехмед умер от оспы!

Оба родителя онемели, не в силах произнести ни звука. Мехмед умер?! Их надежда, их опора, их любимец Мехмед умер, как простой крестьянин?!

Рустем-паша догадался отправить распоряжение погрузить тело шехзаде в мед и везти не в Бурсу, где хоронили умерших принцев, а в Стамбул. По поводу первой части приказа в Манисе все сделали и сами, не боясь заразиться, тело забальзамировали и погрузили в колоду с медом.

Роксолана не желала никого видеть, даже ее любимица Михримах не могла пробиться к матери, на стук следовал ответ:

– Нет!

Роксолана не плакала, она даже не стонала, несчастная женщина оцепенела, оглохла, онемела. Не потому что любила Мехмеда больше других, просто это была ее единственная надежда. Только Мехмед мог противостоять Мустафе, только Мехмед мог, придя к власти, не казнить остальных братьев. Когда-то мать взяла с него такую клятву и постоянно внушала, что закон Фатиха можно отменить, как только станет султаном.

Это была их с сыном тайна.

Ни с кем другим, кроме Михримах, она не могла говорить на эту тему откровенно, Селим жесток в деда, в честь которого назван, Баязид слишком беспокоен и ненадежен, Джихангир и вовсе увечен…

Но Михримах женщина, хотя ее муж Рустем-паша и влиятелен, но не настолько, чтобы удержать будущего султана от страшной резни, да и не имел Рустем влияния на Мустафу. Только Мехмед мог спасти султанскую семью от резни, только он.

Но теперь Мехмеда, ее единственной надежды, не было, и это обрекало остальных на смерть.

Может, прав Селим, твердя, что надо жить, пока жив?

Они решили построить для Мехмеда усыпальницу в Стамбуле, словно он уже был султаном. Нарушение? Но оба родителя так переживали горе потери сына, что никто не посмел протестовать или хотя бы укорить за такое решение. Да и кто мог сказать что-то против Повелителя?

Отложив все остальное строительство, за дело взялся Мимар Синан.

Мечеть Шехзаде получилась такой легкой и ажурной внутри, что глазам с трудом верилось, что все это не соткано из кружева, а выполнено из камня, что простоит века, а не рухнет завтра.

Мимар Синан знал свое дело, он одинаково гениально строил мечети и мосты, больницы и дворцы, небольшие караван-сараи и огромные крытые рынки.

Но никакая красота усыпальницы не могла вернуть родителям умершего сына, никакое величие постройки уменьшить их горе.

Мало того, у Роксоланы сразу закралось сомнение, материнское сердце не поверило во внезапную гибель сильного, здорового сына. Конечно, по Стамбулу поползли гадкие слухи, что шехзаде неумеренно пил и ел, что он был слаб от рождения, потому что рожден проклятой ведьмой, что его и вовсе не стоило выпускать из-под материнского крылышка…

Но Роксолана-то знала, что со всеми детскими болезнями Мехмед справился, он крепче Михримах, родившейся недоношенной, но теперь славившейся крепким здоровьем. Да и просто не верила.

Попробовала разузнать больше. Действительно, в Манисе не было никакой эпидемии, да и не время ей, все эпидемии начинались со Стамбула, распространяясь по империи кругами. Никто рядом с Мехмедом не заболел, даже находившийся рядом Мехмед Соколлу, и слуги тоже.

Умерли двое слуг, но позже самого шехзаде, заразившись от него.

Так почему же болезнь выбрала из всего дворца только их сына?

Вызвала Мехмеда Соколлу, заставила по дням и часам вспомнить, где был шехзаде, чем занимался, с кем встречался. Кажется, нашла – приходил какой-то человек, явно больной. Как допустили к шехзаде?! А он не к принцу шел, просто рядом оказался. В Манисе не столь жесткая охрана, как в Топкапы, пройти можно, хотя вокруг шехзаде много вооруженных людей.

– Вот именно! Если вооружен, то не подпустят, а если болен, то подходи?!

Роксолана уже не сомневалась, что сыну нарочно подсунули больного человека. Только кто?! Этого узнать не удалось.

Султанша требовала от Сулеймана расследования, жесткого, и злоумышленников наказать тоже жестоко.

Но султан отказался.

– Такова воля Аллаха. Когда он отнял у меня двух старших сыновей, я не проводил расследования. Это болезнь, она может погубить любого. Ты рвалась к умиравшему Абдулле, не считая, что это опасно.

Роксолана понимала, что он прав, не будь на то воли Аллаха, болезнь не пристала бы к Мехмеду, но смириться все равно не могла.

Боль не утихала, она лишь из острой, невыносимой, застилающей черным глаза и вызывающей желание кричать в голос, превратилась в тупую, ноющую…

У Сулеймана появилось много седых волос, у Роксоланы тоже, но ее седину хоть закрашивали.

Однажды она обратила внимание на то, как вдруг постарел супруг. Это добавило горя… Они ничем не могли помочь друг другу, оставалось просто поддерживать.

Были забыты государственные дела, не заседал Диван, строительство шло только одно – мечети Шехзаде, у Синана каким-то чудом оказался готов проект, во дворце и без того тихо, придворные изъяснялись на языке жестов – ишарете, а теперь так и вовсе словно в усыпальнице.

Нашлись те, кто осудил, говорили, что из-за смерти шехзаде султан по наущению проклятой ведьмы Хуррем готов погрузить в траур всю империю. Возможно, так и было, но жизнь сама заставила очнуться, причем Роксолану даже раньше султана.

Селим

Султанша позвала к себе сына, теперь уже старшего – Селима.

Шехзаде Селим поморщился: сейчас мать будет ему внушать, что лениться плохо. Он и сам это прекрасно понимал, видел, что старший брат Мехмед и сестра уходят вперед, а он из-за собственной лени отстает. Но к чему ему это учение? К чему учиться, если жизни всего-то до конца жизни отца – султана Сулеймана, а тот уже немолод.

Удивительно, но один и тот же факт на разных людей влияет по-разному, даже если факт касается их собственной жизни.

С ранних лет принцы знали о законе Фатиха: «Каждый, кто посмеет претендовать на власть, кроме правящего султана, должен быть уничтожен, кем бы он ни был». Конечно, сам Мехмед Фатих сказал иначе, но суть запомнили именно таковой. Этот закон и не принимался вовсе, Фатих просто дал совет потомкам. Потомки восприняли совет буквально, принявшись уничтожать все мужское потомство предыдущего султана, потому что оно могло претендовать на ту самую власть. А потом и собственное потомство на всякий случай тоже.

Безжалостно душились братья, дяди, племянники, даже сыновья и внуки, включая тех, кто лежал в колыбелях (проливать кровь членов султанской семьи нельзя, потому даже для младенцев использовали зеленый шелковый шнурок). Выжить должен только один – тот, кто на троне, остальные могли претендовать на власть, а потому, даже если этого не делали, все равно бывали убиты.

Сулейману повезло, за него всех родственников мужского пола вырезал отец – султан Селим Явуз, то есть Грозный. Самому Сулейману осталось лишь уничтожить двоюродного дядю (сына сбежавшего в Европу принца Джема) и его маленького сынишку, даже не подозревавшего о своих гипотетических возможностях занять трон Османов. Эти двое несчастных жили в крепости на Родосе, которую Сулейман взял долгим и тяжелым приступом на второй год своего правления.

Никто не мог понять, зачем ему Родос, но никто и не подозревал, что там два дальних претендента на власть, которые и претендентами-то не были.

Сулейман выполнил закон Фатиха, не объявляя об этом во всеуслышание. Он был настоящим Кануни – Законником.

Сулейману повезло со старшими родственниками, вернее, с их отсутствием, сын принца Джема все же не был мусульманином и турком тоже не был, а потому его уничтожение особых потрясений султанской совести не вызвало.

Но с сыновьями оказалось сложней.

Их было восемь, но двоих оспа забрала еще детьми до рождения сыновей Роксоланы. Сын Роксоланы и Сулеймана Абдулла тоже умер от оспы маленьким. Самый младший Джихангир был болен и претендовать на власть не мог. Оставались четверо шехзаде – Мустафа и трое сыновей Роксоланы Мехмед, Селим и Баязид.

По праву трон после Сулеймана должен принадлежать Мустафе, он старший из сыновей. Родительское сердце больше лежало к Мехмеду. Селиму и Баязиду оставалось лишь ждать своей участи. Кто бы ни стал султаном – Мустафа или Мехмед, ни Селима, ни Баязида оставлять в живых им резона не было.

Это было самой больной точкой Роксоланы, понимавшей, что жизнь, по крайней мере, троих из четверых сыновей будет длиться до тех пор, пока жив их отец. Мустафу готовили к правлению, он старший. Мехмеда тоже готовили, втайне Роксолана все равно надеялась, что ее сын станет султаном.

А на что надеяться Селиму и Баязиду, точно знающим, что жить им не так уж долго?

Они и не надеялись.

Пока Мехмед изучал все, что только можно, тренировал ум и тело, укреплял память и мускулы, познавал науки, читал и учился правлению (возможному в будущем), два брата предпочитали не тратить время на то, что никогда не пригодится. В жизни находилось множество куда более веселых и интересных занятий. А главное, приятных.

К чему корпеть над книгами, если твоя жизнь коротка и может прерваться в любой день? К чему учить языки, запоминать множество разных фактов, цифр, правил?

С малых лет Мехмед тянулся за куда более взрослым Мустафой (между ними шесть лет разницы) и соревновался с умной, беспокойной сестрой Михримах, не желавшей ни в чем отставать от старшего брата.

Они так и росли попарно – Мехмед и Михримах, Селим и Баязид, отдельно только Джихангир, которому за братьями не угнаться.

Но если Селим и Михримах похожи, как две половинки яблока, то Селим и Баязид словно рождены разными матерями. Внешне оба похожи на родителей, только Селим на Роксолану – рыжеватый и зеленоглазый, а Баязид на Сулеймана. Нравом же непонятно в кого. Оба беспокойные, но по-разному. Селим жизнелюбивый лентяй, рано усвоивший, что за короткую жизнь надо получить как можно больше удовольствия. Ему легко давалось бы учение, если бы учился. Но усидчивостью шехзаде не отличался никогда.

Ради того, чтобы не позволить Мустафе, вернее, его матери Махидевран, уж слишком явно возвыситься над ней самой, Роксолана делала все, чтобы хоть как-то уравнять сыновей. Понимала, что это просто невозможно из-за положения и возраста, но попыток не оставляла. Относительно Мехмеда это удалось, мальчик оказался схватчивым и упорным в учебе, причем неважно, чему учился. За ним тянулась и сестра.

А вот подтянуть Селима и Баязида не удавалось категорически.

Обучать их начали рано, возможно, слишком рано для правильного восприятия знаний, это тоже сказалось.

Сыновья росли, и у матери появилась новая забота – им следовало подобрать достойный гарем, это для Сулеймана она не желала гарема. А для сыновей намерена собрать, пусть не такой большой, но стоящий.

Роксолана сама требовала от Сулеймана, чтобы закрыли невольничьи рынки, вернее, не требовала, а постоянно говорила об этом, о том, как же унизительно видеть торговлю людьми, такого давным-давно нет в Европе!

Слова о Европе были для Сулеймана очень весомыми, потому что он равнялся на Европу пусть не во всем, но во многом. Закрыли только рынки в Стамбуле. Но от этого торговля живым товаром не прекратилась, пираты самых разных мастей по-прежнему привозили дорогой товар и продавали закрыто.

Роксолане невольно пришлось воспользоваться услугами таких торговцев.

Сулейман смеялся:

– Чего ты добилась? Переплачиваешь торговцам только чтобы посмотреть на рабыню, вместо того, чтобы увидеть ее бесплатно.

Но султанше проще – купцы и чиновники снова дарили, хотя и редко, красивых девушек уже для гаремов шехзаде.

Одну такую привезли корсары Барбароссы.

Роксолана слушала Марию, рассказывавшую о юной красавице-итальянке, привезенной Бар бароссой. У хитрого адмирала хватило ума предложить красавицу не султану, а султанше.

– Почему ты так печешься о ней?

– Она из рода Баффо, в котором очень красивые и умные женщины. И девочка очень красива. Пригодится.

– Для Повелителя?

– Нет, госпожа, у вас сыновья…

– Хорошо, приведи, я посмотрю.

Девочка была выше самой Роксоланы ростом, тонкая и стройная, как стебелек, но что-то в очертаниях ее не до конца оформившейся фигуры подсказывало, что станет этот стебелек мощным красивым деревом. Такие тоненькие потом отличаются статями.

Роксолана сделала жест, чтобы сбросили накидку. Девушка осталась только в шальварах и верхней части, одежда непривычная, видно мерзла, куталась в прозрачную ткань. Лицо закрыто яшмаком, в прорези большие темные глаза, чуть влажные, но не от слез, с чистыми, без прожилок, чуть голубоватыми белками. Отсутствие прожилок и белый цвет говорили о хорошей работе внутренних органов.

Девушка здорова, это видно сразу, но султанша снова жестом приказала раздеть донага. Юная красавица воспротивилась рукам служанок, попыталась защитить остатки ткани на своем теле.

Роксолана усмехнулась и вдруг отчетливо произнесла по-итальянски:

– Если ты будешь сопротивляться, я прикажу евнухам раздеть тебя.

Девушка подчинилась скорее от неожиданности, чем по велению здравого смысла.

Султанша подошла ближе. Красива, очень красива. Фигурка пока еще девичья, с тонкой талией, упругой грудью, длинными ногами, плечи невелики, но и не узенькие, руки с небольшими красивыми кистями…

Ноздри точеного носика раздувались от едва сдерживаемого раздражения, но что могла возразить эта малышка всесильной султанше, которая разглядывала ее, словно живой товар?

– Кто ты?

Шелк ресниц дрогнул, большие темные глаза глянули почти с вызовом:

– Я Сесилия Веньер-Баффо! И меня будут разыскивать.

Роксолана словно и не заметила ни возмущения юной красавицы, ни второй ее фразы.

– Откуда?

– Мой отец – брат дожа Венеции! Меня будут разыскивать.

Уверенность в ее голосе несколько поблекла.

Теперь Роксолана сделала знак, чтобы девушку одели. Относительно фигуры она уже все поняла, Сесилия Баффо немного погодя будет потрясающей красавицей и таковой надолго останется. На древность ее рода и родственные связи Роксолане наплевать, но предстояло убедиться, что девушка умна, а не только строптива. И умна именно тем умом, который нужен самой Роксолане, ей ни к чему еще одна претендентка на ложе Сулеймана, юная красавица будет предназначена для … возможно, для Мехмеда.

Султанша устроилась на диване среди подушек и все так же жестом приказала Сесилии приблизиться. Усмехнулась:

– Никто тебя разыскивать в гареме султана не будет, но даже если найдут, то объявлять войну Османской империи ради освобождения даже племянницы дожа не станут, а если и станет, то едва ли это удастся. Забудь о Венеции и постарайся не делать глупостей.

Девушка заметно успокоилась, она явно не рассчитывала, что знаменитая Хуррем знает итальянский, была приятно удивлена, вызов в ее глазах сменился любопытством. Кто не слышал о Хуррем – рабыне, на которой женился султан?

Как она смогла? Не очень красива, невысока ростом, уже и не так молода. Чем ей удается держать султана, в распоряжении которого любые красавицы?

Роксолана словно поняла мысли Сесилии, дала разглядеть себя, но в меру, чтобы венецианка не решила, что ей все дозволено.

– Ну, налюбовалась?

Та смутилась:

– Я… простите, госпожа.

– Запомни, здесь не поднимают глаза на тех, кто выше по положению. Если, конечно, не хотят быть наказанными. Прощаю только потому, что ты ничего не знаешь. Я беру тебя к себе, пока будешь учиться, посмотрим, что ты знаешь и умеешь, а там… – она не договорила, сама еще не решила, как поступит с юной красавицей. Это действительно зависело от того, насколько обучаема девушка и хватит ли у нее ума не возноситься.

Роксолана подозвала Марию.

– Возьми ее к себе, научи хотя бы не глазеть по сторонам. Пока за обучение Нурбану отвечаешь ты. Держи так, чтобы как можно меньше видели те, кому это совсем не нужно.

Девушка поняла, что это ее назвали Нурбану, попробовала возразить:

– Меня зовут Сесилией, – но тут же на всякий случай добавила: – Госпожа.

Не поворачивая головы в ее сторону, Роксолана спокойно произнесла:

– Тебя звали Сесилией. В гареме дают новые имена. Мария, научи Нурбану держать язык за зубами, когда не спрашивают, не то его придется укоротить.

Она не пожалела о принятом решении. Девчушка действительно быстро оформилась в потрясающую красавицу. Большущие глаза стали еще выразительней, в них появился влажный блеск, ухоженные черные волосы обрамляли совершенной формы овал лица, пухлые губы манили возможными поцелуями, ровные густые брови вразлет под чистым приятной выпуклости любом, стройная фигурка и длинные ноги с очень красивыми коленями…

Нурбану была очень хороша и к тому же умна. Она быстро усвоила, что можно и чего нельзя в гареме, как себя вести, чтобы не просто выжить, но и подняться как можно выше.

Оставался вопрос: для кого готовит султанша этакую красоту?

Шехзаде Мехмед не взял с собой красавицу, да и была та слишком юной… А вот теперь Мехмеда нет. Кому из братьев достанется итальянка?

Ни для кого не секрет, что из оставшихся сыновей Роксолана больше любила Баязида – живого, непостоянного, возможно, слишком легкомысленного. Селима она чуть побаивалась после того, как еще совсем мальчишкой он посмотрел серьезным, проницательным взглядом матери в глаза и сказал:

– Я понимаю, что живу, пока жив отец. Какая разница каким умирать – образованным или нет?

От этого его взрослого понимания Роксолане стало плохо. Он сознавал свою судьбу и то, насколько коротка его жизнь, а потому не хотел ничему учиться.

Селим не слишком жаловал уважением родителей. Нет, он соблюдал все, что положено, был вежлив, но и только. Ни единого слова, жеста, взгляда, которые говорили бы о сыновней любви. Но и к братьям с сестрой также. Селим словно отделял себя от остальной семьи.

Султанша позвала сына к себе, словно вынырнув из пучины горя.

Беда в том, что Селим знал, почему и зачем зовет мать.

Мехмеда больше нет, он из сыновей Роксоланы старший, значит, ему тягаться с Мустафой, вернее, противостоять сыну Махидевран. К этому всегда готовили Мехмеда, но не Селима. Кроме того, он не считал нужным и даже возможным противостоять Мустафе – первородному, имеющему все права на наследство. Нет, это не его дело.

Он готов соперничать с Баязидом, но не с Мустафой.

Он, как и мать, не поверил в случайную смерть Мехмеда и не желал быть убитым вот так же.

Но было еще одно: он не хотел становиться султаном, потому что это означало бы решиться казнить братьев и племянников.

Не хотел.

Этого не понимала мать, а объяснять он не желал. Пусть лучше вон Баязид будет, султанша больше любит его.

Вошел, привычно поклонился, подождал, когда закроются двери за последней поспешно скользнувшей в коридор служанкой, и вдруг твердо произнес:

– Я не буду противостоять Мустафе.

Она еще ничего не произнесла, не объяснила, не спросила, а он уже ответил. Селим прекрасно понимал, о чем думает мать, понимал, чего от него хочет, и опередил вопрос.

Роксолана подняла на сына глаза, несколько мгновений смотрела, словно впервые видела повзрослевшего Селима, потом тихо произнесла:

– Если не ты, то кто?

– Матушка, Мустафа законный наследник, я не буду бороться с ним за трон.

– Не борись, но сесть в Манисе должен ты.

О чем думал в тот миг Селим, что она уже погубила одного сына в этом противостоянии, о том, что его очередь следующая? Но сказал иное:

– Повелитель ни за что не посадит в Манисе меня.

– Посадит. Пойдем, – Роксолана поднялась и сделала знак шехзаде следовать за собой.

Вышла не в ту дверь, в которую он вошел, другая дверь вела в другой коридор. Видно, это был их с султаном личный ход.

Так и есть, пройдя по коридорам, где даже евнухи стояли не на каждом шагу, они подошли к двери, которую сторожили уж двое дильсизов. Роксолана спросила на ишарете, языке жестов, которым пользовались при дворе, чтобы ничего не произносить вслух, и который Селим не желал изучать ни в какую, есть ли кто-то у Повелителя.

Огромный немой дильсиз также жестами ответил, что султан один.

– Спроси, можно ли мне войти.

Получив разрешение, остановила Селима:

– Подожди здесь.

Селим стоял, привалившись к стене и уставившись в противоположную стену узкого коридора. Тайный ход… на стенах факелы и больше ничего, у дверей здоровенные немые охранники-дильсизы, еще двое у поворота… Если нападут – кричи не кричи, никто не услышит. Может, для того здесь и оказался?

Шехзаде усмехнулся: ну и ладно, давно к такому готов. Жаль только, что так и не лишил пока девственности ту итальянскую девчонку, которую мать купила для кого-то из них. Султанша берегла невозможно красивую девчонку пуще глаза. Для кого? И спрашивать нечего – для своего любимца Мехмеда. Да только тот мало интересовался гаремом и женскими прелестями. Словно кастрат какой-то – смеялся над старшим братом Селим, сам начавший портить рабынь с четырнадцати лет.

Когда его укоряли, смотрел своими зелеными глазами с вызовом:

– А что мне еще остается делать?

Его предки заводили львов или свиней и называли именами врагов. Услышав о такой забаве Мехмеда Фатиха, Селим приказал наловить орлов. Это и у него самого неплохо получалось.

Посадил сильных птиц в клетки и каждый день дразнил, доводя до бешенства. Сулейман только головой качал, а Роксолана, узнав о жестокой забаве, возмутилась:

– Тебя бы в клетку!

На следующий день все птицы лежали вне своих клеток со свернутыми шеями.

Нет, он не был ни жесток, ни глуп, ни даже развратен, просто хорошо знал свое место и краткость своей жизни, а потому ненавидел саму жизнь, но пока та не оборвалась шелковым шнурком, норовил взять от нее все, что только можно.

Он был третьим, и даже у своей матери вторым.

Но судьба странно распорядилась, здоровый, красивый, умный любимец родителей Мехмед, ради которого Повелитель явно был готов даже нарушить закон наследования власти по старшинству, вдруг умер. Где-то там, в Амасье правил законный наследник Мустафа, тоже сильный, умный, красивый.

Понятно, что мать после смерти своего любимца сама не своя, понятно, что сделает все, чтобы не допустить Мустафу к трону и даже в Манису, но что она может? Султан тоже предпочел бы после себя Мехмеда, но раз так сложилось, нужно смириться…

Роксолана вошла к султану, еще даже не зная, что именно скажет, но понимала: она не должна допустить в Манису Мустафу, потому что его триумфальное возвращение туда будет означать победу Махидевран. Когда в Манису уехал Мехмед, ближние не сомневались, что именно этого сына Повелитель назовет преемником. Конечно, Мустафа и Махидевран, а также их сторонники считали иначе, но у Роксоланы была хотя бы основа для дальнейших действий. Со смертью Мехмеда умерла и ее надежда…

Это понимали все, и враги радовались ее горю.

– Повелитель, не называйте пока наследника! Не отправляйте никого в Манису!

Сулейман посмотрел на жену внимательно. После известия о смерти любимца они оба словно погрузились в тяжелый сон, когда хочется очнуться и невозможно это сделать. Хуррем сумела первой… Почему?

Невольно произнес:

– Наследник Мустафа, давно назван Vali Ahad. Но в Манису он не поедет…

Встрепенулась, как вспугнутая птица, тревожно смотрела на султана. Что он придумал?

Но Сулейман ничего не придумывал, сказал то, что первым отозвалось на сердце. Не потому что не любил Мустафу, просто понимал, что Мустафа в Манисе ускорит его собственный конец.

Роксолана почувствовала, как с сердца свалился камень. Уже от того, что Мустафа не будет в Манисе, становилось немного легче.

– Селим не хочет противостояния со старшим братом…

– А он и не может этого. Селим не Мехмед, его предпочтения мне не простят.

– Тогда пусть в Манисе не будет никого из шехзаде… Пока не будет.

Постаралась, чтобы последняя фраза прозвучала как можно мягче, чтобы не обидеть Повелителя их судеб. Но он понял все иначе. Ни для кого не секрет, что из двух братьев – Селима и Баязида – султанша предпочитает младшего. Селим повторил ее внешне, шехзаде очень похож на мать, только рост взял почти отцовский, а Баязид внешне похож на отца. А вот характеры наоборот, вернее, в обоих намешано то, что и не поймешь чье.

Селим лентяй и сибарит, будь он старателен, обогнал бы и Мехмеда, он вальяжный в прадеда султана Баязида, имевшего роскошнейший гарем и предпочитавшего из этого же гарема править. Султана Баязида сместил с трона его младший сын султан Селим, отец Сулеймана. Жестокость у шехзаде Селима, пожалуй, от деда, шеи орлам свернул сам, никого не просил.

Баязид от матери взял живость, а от отца скрытность, он умен, может даже умней Мехмеда, но поступает как Селим – просто живет, пока жив. Никаких надежд, а потому никаких обязанностей и мерзкая зависимость от других.

Сулейман прекрасно понимал сыновей, он сам до прихода отца к власти был никем, одно спасение – владения деда Менгли-Гирея в Крыму рядом, была надежда укрыться там. А потом отец – султан Селим – сумел захватить власть, вынудив своего отца – султана Баязида – отречься в его пользу, потом уничтожил всех своих братьев и братьев Сулеймана. Тогда стало спокойней, но не совсем, отец отличался подозрительностью и жестокостью, позже Сулейман понял, что еще через несколько лет султан Селим мог просто не выдержать противостояния, хотя никакого противостояния не было.

Сама ли судьба распорядилась или ей кто помог, но султан Селим правил недолго – восемь лет, оставив двадцатипятилетнему сыну трон Османов. Сулейман прекрасно понимал, что только судьбой избавлен от войны с отцом и братьями, а потому его не удивляло поведение Мустафы, старший шехзаде борется за то, что должно принадлежать ему по праву, но может и уплыть из рук.

Но понимание поступков Мустафы вовсе не делало жизнь Сулеймана легче. Сильный Мустафа просто отберет у него самого трон, стоит лишь чуть показать слабость, а вместе с троном и жизнь, и не только его, но и сыновей Хуррем и ее самой.

Хуррем права, не стоит объявлять, что Мустафа наследник, все давно сказано, еще когда от оспы совсем маленькими умерли двое первых сыновей и только родился Мехмед. С того самого дня Мустафа считается наследником и таковым себя чувствует.

Но в Манису он не вернется. Может действительно никого не посылать? Мелькнула мысль отправить мужа Михримах Рустема-пашу. Сулейман смотрел на Хуррем, которая ждала ответ, и думал о том, что он, Повелитель Двух миров, Тень Аллаха на Земле, не вправе решить, кто из сыновей должен править в каком-то городе.

Почему-то подумалось, что из всех детей на Хуррем больше всего похожи Михримах и Селим. Дочь повторила мать во всем, а сын только внешне.

– В Манису поедет Селим.

– Зачем? – удивилась женщина.

– Учиться. Не хотел во дворце здесь, пусть учится там. Скажи, пусть завтра придет, я наказ дам. И подбери ему гарем, пора уже, небось?

Роксолана вздохнула, в этом Селима учить не надо, сам все давно знает и испробовал. Но султану ничего говорить не стала, только поклонилась и исчезла выполнять. Любимая жена, хоть и свободная женщина, все равно рабыня, как все, кто Хасеки, кто принадлежит Повелителю, кто составляет его семью, его двор, его империю. Вокруг него только рабы, но он сам тоже раб, раб правил, законов, обычаев. Может все изменить, это в его власти, но что это будет за власть и что за законы, если каждый султан начнет менять под себя? Империя существует до тех пор, пока законы незыблемы.

Вернувшись в свои покои, Роксолана устало кивнула сыну:

– Садись, поговорим.

Селим присел, спокойно глядя на мать, ничто не отразилось на лице, словно все происходящее его не касалось. Нет, пожалуй, насмешка в его взгляде была, словно Селима забавляла суета вокруг власти.

– Ты едешь в Манису.

– Как вам удалось добиться этого от отца? – все же не выдержал, во взгляде мелькнуло удивление.

– Я не добивалась, он сам так решил. – И не выдержала насмешливого спокойствия сына, который всегда умел выводить из себя именно этим. – Я предпочла бы Баязида.

– Так и сказали бы султану.

Вот в этом он весь: не отцу, не Повелителю, а султану, словно отделял себя от них, словно сам по себе, всегда сам по себе и знал что-то такое, что им недоступно. Наверное так и было, но ведь она тоже не ради себя билась как рыба об лед, старалась, чтобы их жизнь не прервалась раньше времени.

И вдруг подумала: а зачем? Спасала маленьких, когда еще ничего не понимали, чтобы жизнь прервалась, когда станут взрослыми, когда уже будут жалеть и оберегать своих детей, будут знать многому цену и многое ценить? Не лучше ли было вовсе не давать им жизнь, чтобы сейчас сходить с ума от одной мысли о том, что ее отнимут?

Роксолана едва не застонала от этой мысли, но сдержалась, глаза сына смотрели с любопытством. Ей всегда казалось, что он знает о ней и ее внутренней борьбе что-то такое, чего не знает никто, даже она сама. Селим понимал мысли матери, хотя именно с ним Роксолана никогда о размышлениях не говорила. Может, потому она сторонилась и даже побаивалась именно Селима?

Но сейчас он старший, Джихангира можно не считать, он искалечен еще в раннем детстве и может стать султаном только если остальных сыновей уже не останется. Последний во всем – в рождении, здоровье, возможностях.

Но если Селим столь проницателен, значит, он сможет одолеть Мустафу и стать султаном после отца?

И снова он угадал невысказанные мысли, покачал головой:

– Пусть бы лучше Баязид, я не стану бороться за трон с Мустафой.

Роксолана вдруг разозлилась:

– Тебя никто не просит бороться за трон! Нужно только не допустить Мустафу в Манису. Надеюсь, в Манисе ты займешься делом?

– Каким?

– Учиться править.

– Править? Но я никогда не буду править, к чему учиться?

– Селим, я никогда не говорила с тобой об этом, но ты и сам прекрасно понимаешь. Судьбу невозможно предвидеть. Твой дед был младшим среди сыновей султана Баязида, твой отец младшим среди своих братьев, но тот и другой стали султанами.

– Они хотели этого.

– Чего хочешь ты?!

– Если уж судьба мне дала короткую жизнь, хочу, чтобы на этот короткий срок меня оставили в покое. Госпожа, мы действительно никогда не говорили об этом, я для вас с султаном не существовал, но я хотел бы спросить вас: дает ли власть счастье? Вы счастливы с тех пор, как стали султаншей? А Повелитель?

И снова ее поразило то, как называл их Селим.

– Нам судьбой определено быть такими, как и тебе. И ты прекрасно знаешь, что не ради счастья, а просто ради жизни я все годы боролась за себя и за вас. Я была счастлива дома в детстве на свободе, но родив вас одного за другим, о себе уже не думала. Когда-нибудь ты это поймешь… А может, и нет… Иди, тебе скоро уезжать, подумай, кого ты возьмешь с собой…

Он поднялся, молча поклонился (никогда не старался поцеловать руку), но у двери вдруг сверкнул глазами:

– Ту итальянскую девчонку!

Роксолана поняла, о ком Селим – о Нурбану. Снова махнула рукой:

– Иди.

…Меньше всего ей хотелось отдавать Селиму Нурбану. Роксолана обучала девушку для Мехмеда, но тот мало интересовался чем-то кроме дела, даже на охоту ездил, потому что так султану положено.

И вдруг Роксолана подумала, что, возможно, именно Нурбану нужна сейчас Селиму. Эта девушка очень амбициозна, жаждет выдвинуться, если Селим приглядел ее, значит, понравилась. Может, она сумеет подвигнуть ленивца Селима на какие-то действия?

Хлопнула в ладоши, в комнате появилась служанка.

За последние годы Роксолана растеряла всех своих прежних слуг, кроме Марии. Нет, они не сбежали, никуда не делись, просто умерли, болезни не щадят никого, ни шехзаде, ни рабынь. Гекче приходила иногда, Роксолана сама выдала ее замуж, заметив интерес к красавцу драгоману, но у нее уже была семья, дети, свои заботы… Сначала пыталась давать новым рабыням имена прежних, но быстро поняла, что Гюль не заменит никто, и Зейнаб тоже.

Все чаще оставалась в одиночестве, как и Сулейман.

Отдушиной была только Михримах, хотя у дочери уже была своя семья, они беседовали, как подруги, только Михримах Роксолана могла пожаловаться на недомогание, чью-то нелюбовь, какие-то неудачи, хотя и дочери говорила не все и не всегда. Одиночество… наверное, это спутник всех, кто у власти.

Иногда, размышляя над этим, Роксолана думала, что именно потому Сулейман так ценил Ибрагима, тот хорошо знал еще молодого Сулеймана, и ему не нужно было объяснять что-то, о чем не всегда с легкостью скажешь вслух. У Роксоланы такой отдушины не было, напротив, вокруг только те, кто не любит, только и ждет любой оплошности.

Она ловила себя на том, что становится похожей на валиде, так же озабоченно хмурит брови, так же подолгу молчит или смотрит в стену.

Только с одним человеком Роксолана оставалась все той же пятнадцатилетней девчонкой, которая дрожала от страха и любви – с Сулейманом, своим Повелителем по праву и по сердцу.

Задумавшись, она даже не заметила, что вызванная Нурбану уже пришла и стоит у двери, скромно сложив руки. Мария молодец, многому научила эту строптивую девчонку, объяснила, что если хочет выжить, должна соблюдать правила, а если еще и неплохо жить, то обязана предвосхищать малейшее желание своей госпожи.

Заметив, наконец, девушку, Роксолана знаком подозвала ее к себе, остальных также знаком отправила прочь.

Большеглазая, с четко очерченными чертами лица, словно вырезанными рукой опытного скульптора, но одновременно мягкими, темноволосая, рослая Нурбану нисколько не походила на свою хозяйку. Она была тонкой, не толще, чем сама Роксолана, когда впервые появилась в гареме, имела такую же крупную, красивую грудь, длинные, стройные ноги с округлыми коленками.

Но красивых девушек много, Нурбану нравилась Роксолане тем, что была умна. Итальянка не любила сплетни, не бездельничала, хотя увиливала от грязной работы, что удавалось благодаря природной хитрости легко.

– Где мог видеть тебя шехзаде Селим?

От Роксоланы не укрылось то, что девушка весьма заметно вздрогнула при упоминании имени шехзаде. Значит, негодник уже попытался добраться до запретного плода! Неужели удалось?!

Она готова была побить девушку собственноручно, если бы узнала, что да.

Конечно, Нурбану не могла противиться воле Селима, если бы тот решил переступить запретную черту, но она могла бы избежать приближения к этой черте, если бы захотела. В конце концов, можно пожаловаться госпоже…

– Здесь… во дворце…

Роксолана подумала, что зря позволила сыновьям посещать гарем здесь, в Топкапы, а уж Селиму особенно.

– И?..

– Нет, ничего! – испугалась Нурбану. – Просто… шехзаде настойчив…

– Ты поедешь с ним в Манису.

– Госпожа?!

Роксолана усмехнулась, видно, Селим был очень настойчив, если девушка так испугалась.

Но уж сопереживать рабыне она не собиралась. Роксолана сама прошла через это и прекрасно помнила, что ни у нее тогда, ни у Нурбану сейчас никакого выбора нет, а потому нечего разыгрывать из себя недотрогу. Стала рабыней – умей примириться с этим. Все же рабыня не простого чиновника или купца, а шехзаде.

Она не собиралась жалеть девушку, даже если Селим окажется жестоким. Пусть возьмет его в руки.

– Госпожа, оставьте меня у себя, я буду выполнять любую грязную работу…

С трудом сдержавшись, чтобы не обозвать итальянку дурой, Роксолана поморщилась:

– Послушай, что должна будешь сделать ты. Шехзаде сам попросил тебя, значит, ты его задела. Пользуйся этим, но не ради получения больше подарков, хотя это не помешает, а чтобы взять его в руки.

Знать бы Роксолане, к чему приведут ее советы! Но человек не может знать заранее, к чему приведут его слова и даже поступки. Иногда брошенное невзначай слово может изменить даже чью-то судьбу.

Она наставляла Нурбану долго, вселив в девушку надежду, что если та сумеет справиться с Селимом, то станет не просто наложницей, а женой. Об одном только «забыла» сказать Роксолана, что жизнь самого Селима может оказаться очень короткой, а потому детей рожать ему не стоит. Нет, она, напротив, подчеркнула необходимость рождения сына.

После разговора с Нурбану Роксолана позвала к себе Марию.

– Мне будет очень не хватать тебя, больше не с кем поговорить по-итальянски, но ты должна быть рядом с Нурбану. Поможешь ей наладить жизнь в гареме, а еще лучше советами, как завоевать и удержать сердце шехзаде.

Роксолана ошибалась, считая, что Нурбану не понимает положения дел, в этом Мария убедилась почти сразу.

– Нурбану, ты счастлива?

– Нет.

– Почему?

– Шехзаде Селим всего лишь второй в очереди на престол.

– Повелитель тоже был не первым.

– Султаном будет шехзаде Мустафа, а остальных просто уничтожит.

Но Марии показалось, что девушка расстроена не из-за этого. Пригляделась внимательней:

– Да тебе не шехзаде Селим нравится?

Та попыталась спрятать глаза, отвернулась, словно не услышала вопрос. Мария была настойчива:

– А кто? Шехзаде Баязид?

Нурбану лишь коротко кивнула.

– Да ведь он молод совсем.

– Всего на год моложе Селима.

Мария вздохнула:

– Э, нет… Если у кого и нет шансов, так это у шехзаде Баязида.

– Его любит госпожа.

– И только-то. Но госпожа не всесильна. Он даже сейчас третий. Послушай меня, выбрось Баязида из головы совсем, потому что если Селим хоть учует, что тебе нравится его брат, шею свернет, как своим орлам свернул.

– Я его боюсь.

– Правильно делаешь. Только выбора у тебя все равно нет, потому смирись, а еще лучше, найди, как использовать то, что есть. Даже при твоей красоте ты могла попасть совсем не в султанский гарем.

Селим не оправдал страхов Нурбану, конечно, он оказался и грубым, и невнимательным, и беспечным, но когда хотел, становился нежным и покорным. Много сил положила прекрасная итальянка, чтобы приручить вольного лентяя, но ей удалось. Нет, лениться не перестал и наложниц помимо нее имел немало, но предпочтение отдавал все же ей.

Ради красивой наложницы Селим не умерил свой охотничий пыл, не изменил привычки, не стал менее резким или надменным, но он неизменно возвращался к своей Нурбану, а та не теряла надежду перевоспитать шехзаде, как не теряла надежду, что Селим станет наследником престола.

Селим уехал в Манису, в Топкапы снова потянулись однообразные дни, наполненные горечью потери Мехмеда. Казалось, отъезд Селима на некоторое время просто оживил царство плача и тоски, но почти сразу все снова заволокла тоска.

Баязид и Джихангир

Баязид жил иначе.

Он, как и Селим, не считал нужным заботиться о своем образовании, что заставили изучить, то изучил, хотя способностями обладал даже более выдающимися, чем братья. Но и его с малых лет приучили к мысли, что жизнь это недолго. Другие, те, кто не шехзаде, кто не наследник, могут жить до старости, а им с Селимом о таком и мечтать глупо.

Нет, никто нарочно такого не говорил, но когда даже совсем маленький человечек слышит о чем-то изо дня в день, он обязательно запомнит и, став постарше, разберется, что это за слова такие «закон Фатиха».

Проклятый закон, превращающий жизнь наследников в кошмарное ожидание внезапного конца жизни во время ее расцвета!

Но когда они с Селимом еще ничего не понимали, уже знали, что они не главные, вроде даже не совсем нужны. Мустафа взрослый, Мехмед серьезный, Михримах вообще девчонка, что с нее возьмешь, Джихангир маленький и больной. Все были какие-то особенные, только эти двое оказывались никем и нигде. Наследниками станут вряд ли, больших успехов и ума от них не требовалось, жалеть тоже было не за что.

Оставалось просто жить в свое удовольствие, пока эта жизнь не оборвалась из-за смены султана.

Но если Селим предавался удовольствиям, сидя на месте, то Баязид сидеть не мог и не желал. Однажды он услышал, как их дед уничтожил, сместив с трона своего отца, уничтожил братьев и племянников, даже самых маленьких. Запомнил это и для себя решил, что его дети, если таковые родятся, будут разбросаны по всей империи, чтобы не смогли даже найти. А если останется хоть один, то обязательно отомстит.

Живой, подвижный, что в повседневной жизни, что в правлении, он словно боялся остановиться, задержаться на одном месте. Повзрослев, норовил улизнуть из дворца при малейшей возможности, уезжал на охоту, отправлялся в Эдирну, совал свой любопытный нос повсюду. Будь он чуть более усидчив, сумел бы познать многое, но считал, что ему наука управления государством вовсе ни к чему, а потому сойдет и так.

Если кому и не грозило стать султаном, так это им с Джихангиром, Баязид не надеялся, а если и учился чему-то, то только из интереса.

Он не был жесток, как Селим, но был куда более решителен. Обожал охоту не за то, что можно кого-то убить или похвастать великолепным владением оружием, а просто потому, что мог удалиться от всех. Баязид не любил общество ни братьев, ни придворных, ни даже просто евнухов.

Сами евнухи терпеть не могли, когда шехзаде отправлялся на охоту, это означало несколько недель метания по лесам в поисках исчезнувшего принца. Он буквально растворялся за первым же кустом и появлялся, когда все уже готовились к смерти из-за пропажи султанского сына. Появлялся также ниоткуда, весело смеялся, видя растерянные лица своих охранников.

Это не была жестокость, это был вызов той жизни, которой его вынуждали жить во дворце.

Баязид наплодил детей по всей империи, где только появлялся, но никого не признавал своим.

Роксолана ужасалась:

– Сын мой, но ведь это твои дети! Если тебе нравится девушка, я готова взять ее в гарем, обучить.

Тот делал круглые глаза:

– Какая девушка, госпожа?

– Баязид, Ахмед твердит, что та красотка, к которой ты ездил в Измит, родила сынишку и ребенок похож на тебя.

– Госпожа, мало ли кто в империи на меня похож? Что ж, всех признавать своими?

Роксолана обижалась на то, что не зовет матушкой, а просто госпожой, словно чужой, сердилась на его безответственное отношение к разбросанному повсюду потомству, но все прощала любимцу. И скрывала от Сулеймана его похождения, как могла.

Но при этом во взоре беспокойного Баязида мелькало что-то такое, что подсказывало матери, что он искренне ее любит. Баязид всегда улыбался при виде султанши, не забывал поцеловать руку, привезти из очередной поездки цветок или какую-то мелочь, которой не было в Стамбуле, в подарок, поздравлял с праздниками без напоминаний. Ее, а не отца, явно отдавая предпочтение матери.

Роксолана любила сына еще и за его похожесть на самого Сулеймана, Баязид внешне повторял молодого Сулеймана настолько явно, что мать иногда вздрагивала, завидев сына издали. Как Селим повторил мать, за что был любим султаном, так Баязид повторил султана, за что был любим Роксоланой.

Конечно, между ним и Селимом, Роксолана выбрала бы Баязида.

И Селим, и Баязид, и Сулейман об этом знали.

Но он прекрасно понимал, что не волей султанши живет Османская империя, как бы ни твердила молва, Сулейман поступал так, как считал нужным сам, хотя к мнению супруги прислушивался. Потому Баязиду совсем не грозило стать следующим султаном, разве что смерч унесет двух братьев сразу. Но он не желал зла братьям, а потому для себя решить жить так, как получится, и столько, сколько получится, не ввязываясь в свару за власть.

Лучше охотиться, любить красивых девушек, понемногу пить вино и читать красивые стихи. А там что будет…

Красивого, веселого Баязида очень любили девушки, готовы были ради его лукавого взора и страстных объятий на все. Он никогда ничего не обещал и не просил, сами давали, умоляя, а потому и не обижались, когда бросал.

Михримах иногда сердилась:

– Баязид, не смей приближаться к моим рабыням! От тебя одна беда.

Тот хохотал:

– От меня прибыток!

Как ему удавалось не признать ни одного из своих детей, непонятно.

Когда Селима отправили в Манису, Роксолана решила, что и Баязиду пора завести гарем, иначе он просто наживет неприятности.

Попыталась найти вторую Нурбану – не получилось, красивые были, но таких не нашлось. И все равно гарем шехзаде рос на глазах, он не обделял вниманием своих наложниц, однако не желая никого назвать женой, к тому же и про объятья на стороне тоже не забывал.

Немного погодя Роксолана выяснила, что помимо гарема, который для сна собрала она сама, он имеет еще два – в Эдирне и в Карамане. Объяснил коротко:

– На всякий случай.

– Какой случай, Баязид?!

Но шехзаде лишь сверкал белозубой улыбкой и блестел глазами:

– Женщины не обижены, госпожа.

Как ей иногда хотелось в шутку отхлестать взрослого сына по спине прутом, как это делал ее отец с ее старшим братом!

Но ругать Баязида бесполезно, тот смеялся в ответ, изворачивался и продолжал жить по-своему. Непостижимый, вольный и привязанный одновременно, Баязид никому не переходил дорогу, никому не был опасен, а потому жил в свое удовольствие, участвовал в походах, если султан звал, охотился, любил женщин, плодил детей. Кажется, даже он сам не мог сказать, стольких уже имеет даже в гаремах. Когда спрашивали, смеялся, пожимая плечами:

– Все мои, чужих не держу.

Сулейману было удобно с таким сыном, этот не доставлял никаких неприятностей, а потомство? Что ж, его можно и содержать.

Однажды Баязид, хитро усмехнулся:

– Когда брат затеет уничтожить мое потомство, ему придется потрудиться, чтобы всех выловить.

Меньше всего в семье повезло Джихангиру.

Он болел всегда, с самого рождения. Казалось, младшего шехзаде никто и не помнил здоровым.

Роксолана родила последнего сына после большого перерыва, до того все дети шли один за другим, словно ждали не могли дождаться своей очереди в ее чреве, даже рождались недоношенными, но за жизнь цеплялись и вырастали крепкими. Умер только Абдулла, но и тот от оспы, от которой нет спасения ни больным, ни здоровым, ни слабым, ни самым сильным.

Джихангира же Хасеки родила через пять лет после Баязида, когда казалось, Аллах больше не даст детей. Но это не Аллах не давал, просто после Баязида повитухи в один голос твердили, что лоно изношено пятью детьми, что нужно применять средства, чтобы не рожать так часто.

Она никогда бы не решилась такого делать, ни одна религия не приветствует противление зачатию детей, заставила только мысль о том, что, погибнув при рождении следующего ребенка, осиротит, а значит, вынесет смертный приговор всем остальным. Детям ненавистной гяурки нет места на этом свете, их участь будет незавидной.

Роксолана давным-давно, еще со времени рождения первенца Мехмеда гяуркой не была, приняла ислам, чтобы сына не могли упрекнуть верой матери. Не пожалела, Бог един для всех, он понял, что не ради выгоды, не ради славы или власти веру сменила, а ради спокойствия детей. Спокойствия так и не было, и гяуркой ее продолжали звать даже после того, как хадж совершила. Должны бы ходжи звать, а звали гяуркой. Людские языки часто несправедливы.

Маленького Джихангира просто проглядели. Роксолана, болея сама, доверила сына приставленным валиде нянькам, а те вместо того, чтобы развивать не слишком крепкого малыша, ограничивали того в движениях, туго пеленали и кормили, как взрослого. Когда Роксолана взяла все в свои руки, то ахнула – мальчик был слаб, словно и не жилец вовсе, зато имел огромный животик и кривую спину.

Она видела таких еще дома в Рогатине, тоненькие, словно тростиночки, детишки с огромными животами перебирали ножками-палочками и без конца ныли, прося кушать. Но то были дети семьи, побиравшейся на паперти, их и держали такими ради людской жалости. А здесь султанский сын, шехзаде, у которого не то что еды, золота столько, что весь Рогатин купить можно.

Зейнаб помогла, малыша сумели подправить, но спинка так и осталась кривой, его позвоночник уже изогнулся. По Стамбулу пополз слух: у проклятой ведьмы горбун родился! Не было у Джихангира горба, только спина кривоватая, что позже не помешало ему сесть на коня.

Как же это больно, не физически больно, к этой боли Джихангир привык и ее не замечал, а морально – знать, что ты худший. Во всем: физически искалечен и не можешь все делать так же легко, как красавцы-братья, тебе труднее даются науки, потому что проклятая боль все время отвлекает, а еще ты последний в очереди на трон, что означает безусловный приговор.

Жизнь Мехмеда омрачена постоянным соперничеством со старшим братом Мустафой, на жизни остальных лежит вот эта печать: предрешенности. Но у тех хоть какая-то цель есть, а Джихангир всегда один и никому не нужен.

Когда пришло время самому осваивать азы правления, куда султан отправил младшего сына? Не в Манису или далекий Караман, с которых начинали другие братья, а в Трабзон. Правда, это родина самого Сулеймана, но ведь отец Сулеймана тогда еще шехзаде Селим был своим отцом в Трабзон сослан.

Неужели это и для Джихангира ссылка?

За что? За то, что родился больным и спину повредили еще в младенчестве? Но его ли в том вина?

За то, что неугоден своим искореженным телом, оскорбляет взор Повелителя?

Но ведь этого его кровь от крови, плоть от плоти.

Джихангир не привык спорить, он даже не спросил, почему отправляют так далеко, просто уехал, почти не попрощавшись.

А Сулейман хотел как лучше, у него самого о Трабзоне остались только хорошие воспоминания (от детства они всегда такие), хотел, чтобы сын увидел, с чего начиналась жизнь отца. Объяснить не получилось, да он и не слишком старался, закружили другие дела.

Джихангир в Трабзоне не слишком спешил основываться, жил, как получалось, словно чувствуя, что это ненадолго, и утешая себя тем, что в этом городе проживал, будучи сосланным, дед, будущий султан Селим Явуз.

Джихангиру не грозило когда-нибудь заслужить такое прозвище, Грозным он не был вовсе, любил поэзию, философию, любил птиц…

Жил в одиночестве, хотя и среди свои придворных. Они кланялись, старались угодить, помочь, как могли, поддерживали беседы, часто умные, но это были чужие люди. Джихангир страшно тосковал: семья далеко, а он один в Трабзоне.

Потому, когда от шехзаде Мустафы приехал гонец, Джихангир страшно удивился. Он всегда восхищался старшим братом, мечтал быть похожим даже не на отца или деда, а именно на Мустафу. Старший сын Сулеймана впитал в себя все самое приметное от предков. Говорили, что он очень похож на прадеда – султана Баязида, который всем взял – и удалой статью воина, и блеском двора, и умением нравиться всем.

Как же Джихангир хотел быть на него похожим! Всегда хотел, еще мальчишкой.

Мустафа уехал править Караманом совсем юным, лет четырнадцати. В таком возрасте получить своих советников, казначея, евнухов… свой гарем… Джихангир родился позже, а потому видел брата только во время его коротких визитов в Стамбул, но видел всегда со стороны. Мустафа приезжал словно покрасоваться, он не снисходил до бесед с младшими братьями, а уж с Джихангиром тем более. Что мог сказать пусть и разумный, начитанный, но увечный Джихангир? О чем беседовать блистательному Мустафе с ничтожным младшим выродком ненавистной Хуррем?

Конечно, Мустафа ловил на себе восхищенные взгляды младшего сводного брата, но не больше. Любуется? Да пусть! Им все любуются.

А Джихангир и впрямь смотрел на старшего принца завороженными глазами. У Мустафы было все, что нужно для блистательного султана – высок в отца, строен, мужественен, так красив в своей надменности! От Мустафы исходила властная уверенность, которой не было и не могло быть у самого Джихангира.

Конечно, его собственный брат Мехмед тоже хорош и красив, возможно даже лучше Мустафы, но Мехмеду не хватало именно этой уверенности будущего султана, он был вторым после Мустафы.

Когда за какую-то провинность Повелитель вдруг отправил Мустафу из Манисы в Амасью, а в саму Манису посадил Мехмеда, Джихангиру было десять лет, и он не понимал, как мог отец предпочесть блестящему Мустафе спокойного Мехмеда.

А потом Мехмед умер, и матушка плача твердила, что его отравили. Тогда Джихангир подумал, что Мустафу бы никто не рискнул отравить, потому что он сильный, он настоящий султан.

Джихангира старательно оберегали от всех сложностей жизни, словно боясь, что это совсем его погубит, а зря, потому что вырос слабым не только телом, но и в большой степени духом. Нет, шехзаде не был ни предателем, ни трусом, ни слюнтяем, но он не мог противостоять мерзости мира, в котором жил. Верил сказкам и мечтал о чем-то несбыточном. Таким не место среди сильных мира сего. Живи он под крылышком отца и матери, продолжал бы писать стихи и много читать, но захотелось самостоятельности, захотелось быть хоть чуть похожим на самого старшего из братьев, на Мустафу.

И вот теперь великолепный в своей уверенности Мустафа вдруг решил привлечь его в друзья! Джихангиру задаться бы вопросом почему. Зачем блестящему наследнику младший брат, больше похожий на больную тень? Какая дружба может быть между самоуверенным до жестокости, взрослым (на шестнадцать лет старше) Мустафой и слабым, неуверенным в себе Джихангиром?

Бывает, когда сильный, опытный старший берет под свое крыло, опекает более слабого младшего, но Джихангир забыл, что закон Фатиха никто не отменял. Вряд ли, уничтожив Селима и Баязида с их потомством, Мустафа пожалел бы больного Джихангира. Нет, младший брат был нужен шехзаде для чего-то другого. Только кому до этого было дело?

Джихангир счастлив, казалось, свет Мустафы падет и на него, отразится, давая отблеск, он готов быть не солнцем, подобно Мустафе, а всего лишь зеркалом, отражающим свет этого солнца. Готов смотреть в рот, ловя каждое слово, впитывать каждый звук, замечать каждое даже самое малое движение, чтобы, запомнив, потом повторить.

Блистательный брат позвал его к себе, разве мог Джихангир чувствовать что-то, кроме счастья? Ему позволено побыть рядом с кумиром, со светилом… Разве могли существовать какие-то сомнения или опасения? Да и почему Джихангир должен бояться брата, составить конкуренцию которому не мог ни в чем, а, следовательно, не был опасен?

Джихангир не раздумывая отправился в Амасью.

Мустафа стал еще лучше, еще красивей, еще сильней, еще уверенней в себе. Джихангир только вздохнул при виде брата, ему никогда не быть таким… И чего Мехмед на что-то надеялся, разве непонятно, что лучший султан – это Мустафа? Вот судьба и разрешила этот спор…

Мустафа сумел вести себя так, как не умел никто, он не делал скидку на увечность младшего из братьев и одновременно не забывал о ней.

Не позвал охотиться, понимая, что это тяжело, зато предложил посмотреть новые списки книг, которые только что закончили писцы, послушать чтецов… У Мустафы опытные чтецы, он не утруждает своих прекрасных глаз чтением при свете слабой свечи, ни к чему, глаза еще пригодятся, когда будет султаном.

Вот это «будет султаном» пропитывало все вокруг, каждое слово, каждый жест, каждый взгляд самого шехзаде.

Конечно, будет, думал Джихангир, кому же еще быть.

И жалел только об одном: что не сможет служить этому султану верой и правдой.

– Почему? – удивился Мустафа, приподняв красивую бровь.

– Я… ты… – растерялся Джихангир. Ну, как объяснить брату, что он же и прикажет удавить Джихангира и остальных, когда станет султаном?

Услышав невразумительное от неловкости (каково рассказывать тому, кто тебя убьет, о своей готовности умереть, хотя теперь умереть по приказу сиятельного брата Джихангир был даже счастлив) объяснение, Мустафа рассмеялся:

– Ты о законе Фатиха? Но нет такого закона, Мехмед Фатих сказал всего лишь о себе, что удавит всякого, кто покусится на его законную власть, даже собственного брата. Ты покусишься на мою власть?

– Нет-нет! – почти закричал Джихангир. – Не думайте такого, как я могу?!

Это действительно было слишком кощунственным предположением, чтобы быть правдой.

И снова смеялся Мустафа:

– Так почему я должен тебя казнить?

Смеялся, а в глазах было что-то… они оставались серьезными. Наверное, так и должно быть у султана.

– Вот почему я не дружу с твоими братьями, но хочу подружиться с тобой. Ты никогда не станешь претендовать на власть, значит, тебя не придется убивать. А твои братья станут. Ведь станут же?

Джихангир со вздохом соглашался, что Селим и Баязид станут, а он нет.

– Вот и не будем больше об этом говорить. Довольно! Я знаю, что ты любишь поэзию и философию. Давай лучше послушаем чтецов и сами что-то вспомним?

Они слушали, потягивая мелкими глотками какую-то жидкость, которая на вкус была не слишком приятна, зато от нее поднималось настроение, вернее, оно становилось благостным, хотелось обнять брата, а еще летать. Брат от объятий ловко уклонился:

– Э, мы не женщины, чтобы обниматься.

Однажды, когда они уже довольно долго беседовали о материях возвышенных, когда у чтецов стали хрипеть от натуги голоса, Мустафа вдруг предложил:

– Достаточно умных речей, давай посмотрим танцовщиц, у меня есть новенькая. Красавица…

Джихангир с трудом уловил мысль, как-то ухитрился зацепить ее за самый хвостик и вытащить, чтобы стала ясной. Это было удивление: неужели венценосный брат тоже интересуется женщинами?

Вот теперь Мустафа хохотал безо всякой серьезности в глазах:

– Я что, не мужчина, по-твоему?

Джихангир махал на него руками:

– Что ты, что ты! Конечно, мужчина!

Он не слышал, как Мустафа сквозь зубы процедил:

– Дурак!

Объяснение, что Мустафа еще какой мужчина, вышло путаным и несуразным, можно было бы и оскорбиться, но старший брат только махнул рукой:

– Закрой рот, ты говоришь глупости.

Удивительно, Джихангир был пьян, хотя вина не пил. Но опьянение легкое, без тяжелого запаха винных паров, от которых его мутило, без давящей боли в висках. Мелькнула мысль, что это наркотик, но эту он ловить ни за какой хвостик не стал, пусть улетучивается.

Ну и что, что наркотик? Мустафа вон пьет вместе с ним, значит, не отрава.

Джихангир не видел и того, что Мустафа вместе с ним выпил только первую чашу, куда воды добавили много больше, чем гостю, а потом ему наливали напиток из другого сосуда, а Джихангиру растворяли шарики зелья покрепче, пока хозяин не сделал знак слуге, что уже достаточно.

По знаку Мустафы появились музыканты, потому в комнату вбежали несколько черноволосых, черноглазых танцовщиц. Зазвучала музыка, задвигались стройные женские тела. Они извивались вокруг Джихангира, словно змеи, а он слабо отбивался, казалось, сейчас окружат и задушат, но Мустафа не позволил этим змеям одолеть младшего брата. Он отогнал проклятых:

– Кыш!

Змеи исчезли, вернее, притаились стайкой чуть в стороне. Зато появилась другая… Она вспыхнула, словно рыжее пламя. Хрупкая и изящ ная, танцовщица тем не менее обладала полной, упругой грудью и стройным прекрасно сложенным телом, волосы ее горели ярко-каштановым пламенем среди моря иссиня-черных голов.

Музыка зазвучала громче, девушка начала двигаться быстрей, и немного погодя было непонятно, кто кого подгоняет – музыка танцовщицу или наоборот.

Джихангир смотрел, не отрываясь, даже забыв о брате…

Прелестное рыжее видение, казалось, превращается в пламя. Такое же охватило и самого шехзаде, он уже не думал, что делает, пытаясь поймать руками этот огненный сгусток.

Вокруг смеялись, но ему было все равно.

А потом стало и вовсе непонятно. Остальные куда-то исчезли, музыка доносилась издалека, а рыжее пламя в его объятьях превратилось в горячее женское тело. Оно и не могло быть холодным, пламя же…

Джихангир уже бывал с женщинами, покорные рабыни готовы были ублажать не только кривобокого шехзаде, но и безрукого, безногого и вообще не имеющего мужского достоинства. У них выбора не было.

Рыжая была иной, она заставила Джихангира почувствовать себя мужчиной по-настоящему, почти не жалела его, заставляя снова и снова испытывать высшее блаженство, не вымученное, а настоящее, свободное, словно в полете.

В комнату, где Джихангир совершал свои мужские подвиги под действием наркотиков и с помощью огненной танцовщицы, вошел Мустафа.

Девушка быстро выбралась из-под руки шехзаде, безвольно покоившейся на ее груди, вскочила, кутаясь в простыню, оставив при этом своего партнера обнаженным.

– Он заснул, господин, – рыжая красавица склонила пышноволосую головку перед Мустафой.

Тот рассмеялся:

– Да, я видел, ты постаралась.

Глаза девушки тревожно блеснули, но посмотреть прямо в лицо своему хозяину красавица не посмела.

– Что еще прикажет господин?

– Пока отдыхай, потом повторишь.

Лицо несчастной изменилось, она умоляюще прошептала:

– Господин велит мне еще развлекать гостя?

– Конечно. У тебя хорошо получается, я даже залюбовался.

Взял голову рыжеволосой за подбородок, поднял, усмехнулся:

– Пожалуй, я даже пожалел, что отдал тебя ему.

– Возьмите меня обратно, не заставляйте ублажать гостя…

– После вот этого? – Мустафа кивнул на спящего Джихангира, бесстыдно раскинувшегося изуродованным телом на ложе.

– Господин сам приказал…

Мустафа резко оборвал красавицу:

– Ты будешь ублажать его каждую ночь… И не только!

Девушка склонила голову и отступила в сторону, стараясь скрыть заливающие лицо слезы. Как она сейчас ненавидела тело, которое только что ублажала! Младший царевич был добр и ласков, но он навсегда отнял у красавицы возможность быть со старшим, делить наложницу с Джихангиром Мустафа, конечно, не собирался.

Джихангир проснулся на ложе в одиночестве, некоторое время лежал, оглядывая незнакомую комнату и пытаясь понять, где это он. Тело еще испытывало приятное томление, в нем была легкость, почти ничего не болело, не ныло, а еще он пытался уловить какие-то воспоминания…

Вдруг шехзаде просто обожгло: огненная красавица! Сначала она танцевала, потом ему все-таки удалось заключить девушку в объятья, а потом… О, неужели было это «потом»? Она и на ложе горячая и страстная.

Неужели не приснилось? Как жаль, если это всего лишь видение.

Джихангир попытался пошевелиться и понял, что не видение. Тело было обнажено, а в таком виде он обычно не спал… Но рядом на ложе никого, если он и впрямь был в рыжеволосой и ночная оргия с ней не приснилась, то куда девалась красавица? И как теперь быть?

Шехзаде вспомнил, в чьем он доме, полыхнул краской стыда – хорош гость, упал в объятья красавицы, забыв о хозяине! Даже застонал от отчаянья.

В комнате немедленно появился евнух:

– Господин что-то желает?

– Уже утро? – Джихангир старался не смотреть на вошедшего, казалось, теперь все вокруг знают, что он тут делал.

– Давно. Господин будет одеваться? Султан Мустафа приглашает к завтраку.

Мелькнуло удивление: почему «султан», разве Мустафа уже султан? Но его перебило понимание, что нужно поторопиться, негоже допоздна валяться на простынях, когда все остальные уже встали.

– Да, и мне нужно вымыться.

Когда Джихангир вошел в комнату, где Мустафа уже сидел перед заставленным яствами столиком, тот смеясь приветствовал:

– Эй, герой, если ты будешь так неистов ночами, что же останется на день?

– Я… – смутился Джихангир, не зная, как объясниться.

Мустафа махнул рукой:

– Не стесняйся, садись, поешь, подкрепи силы. Мадина сказала, что ты словно тысяча львов. Даже она устала.

– Я прошу извинить за свое вчерашнее поведение, я был неучтив, простите.

Бровь Мустафы насмешливо приподнялась:

– Джихангир, ты получил удовольствие?

Тот кивнул, еще бы!

– Ну и прекрасно! Ради этого девушка и была нужна. Или она пришлась тебе не по вкусу? Тогда я скажу, чтобы больше не появлялась.

– Нет, что вы?!

Непонятно, чего Джихангир испугался больше, того, что недовольством может обидеть радушного хозяина, в которого был влюблен уже по уши, или того, что рыжеволосая Мадина больше не придет.

– Значит, понравилась?

– Да, очень.

Глаза Мустафы смотрели на брата с насмешкой, но это была какая-то не обидная насмешка, почти лукавство.

– Еще хочешь?

Джихангир не знал, что ответить, промолчал. Брат кивнул:

– Но это потом, а сейчас ешь и давай поговорим без женщин.

Что за разговор без женщин? Джихангир насторожился, но Мустафа оказался на высоте. Они ели и болтали обо всем – охоте, преимуществах и недостатках гор перед равнинами, о походах и доблести предков, о поэзии и житейской мудрости.

Почувствовав себя свободным, Джихангир раскрепостился и вдруг оказался на удивление интересным собеседником, он много знал, обладал прекрасной памятью, перестав смущаться, легко облекал свои мысли в слова. Мустафа с интересом смотрел на младшего брата. Пожалуй, этот сын Хуррем ему нравился. Помимо ума и образованности у Джихангира были два неоценимых качества: он не соперник для Мустафы в борьбе за престол, а еще, кажется, без ума от старшего брата, готов для него на все.

Мустафа читал брату стихи поэта Мухибби.

– Ты знаешь такого?

Джихангир качал головой:

– Нет, никогда не слышал, но он мне очень нравится.

– И тебе никогда не говорили, кто это?

– Нет.

– Это наш с тобой отец.

– Что?!

– Да, Повелитель творит под именем Мухибби, только его стихи лежат в списках, никто не читает. Когда-то он писал стихи моей матери, теперь пишет твоей.

Сказал просто, словно и не гневался на такую замену и словно стихи для Махидевран султан писал совсем недавно, а вот теперь по какому-то недоразумению сменил объект поклонения, но все должно вернуться на круги своя.

Джихангир почувствовал одновременно неловкость за Роксолану, отнявшую у Махидевран внимание Повелителя, и восхищение братом, который не держит ни на кого зла из-за этого.

Вообще, чем больше он узнавал Мустафу, тем больше влюблялся в брата и становился преданнейшим его сторонником.

Казалось, Мустафу, блестящего, замечательнейшего Мустафу нисколько не волнует сама необходимость ожидания своего звездного часа. Он ждал спокойно и уверенно, и эта уверенность не была самоуверенностью, и Мустафа, и все его окружавшие, с ним знакомые не допускали иной мысли, что кто-то другой может стать следующим султаном.

Это успокоило душу Джихангира, потому что с детских лет он только и слышал о соперничестве, о том, что ставший султаном непременно применит закон Фатиха и убьет братьев, а Мустафа вон и не собирается так поступать, это все глупые выдумки, мать зря переживает. Она просто незнакома со старшим шехзаде, иначе тоже полюбила бы его.

Кажется, Джихангир так и сказал, впрочем, он не был уверен, потому что ему снова стало легко, настроение поднялось, тело не ощущало не только боли, но и собственного веса. Он даже боялся, что улетит от дуновения ветерка. В голове туман, но тоже легкий и сладостный. Мысли замедлились и были беззлобными и приятными.

Джихангир попытался объяснить брату, что Роксолана вовсе не кровожадна, она просто не знает, какой Мустафа хороший, иначе полюбила бы его всей душой! Кажется, даже заявил, что султаншу непременно нужно пригласить в Амасью, потому что Амасья похожа на самого шехзаде Мустафу – такая же прекрасная и гостеприимная.

Мустафа только посмеивался.

А потом снова откуда-то взялась та рыжеволосая, и все закружилось и в голове и перед глазами. Джихангир пытался оправдываться перед братом:

– Мустафа, я… я не могу…

И сквозь пелену слышал его поощряющий смех:

– Не стесняйся, женщины существуют, чтобы доставлять нам удовольствие.

И снова все кружилось и проваливалось в омут, но какой! Его несла волна невиданного блаженства. В голове что-то взрывалось и рассыпалось на тысячи разноцветных осколков, приводя в восторг. Кажется, он кричал, выныривал из этого райского небытия, снова и снова сжимал в объятьях тело гурии, снова уносился на волнах блаженства…

Приходил в себя, опухший, с остановившимся взором, оживал, когда брат звал к себе, снова сидел с ним за богато уставленным яствами столом, что-то пил и проваливался в негу и блаженство.

И было все равно, вынырнет ли вообще. Выныривать уже вовсе не хотелось, тем более, девушки стали две. Сначала Джихангир решил, что у него двоится в глазах, потом различил – одна та самая рыжая, вторая темноволосая, но тоже красивая и горячая.

Из Трабзона приезжали с вопросом, как скоро бейлербей намерен вернуться в свой город. Джихангир, едва живой после ночной оргии с двумя красавицами сразу, еще не выпивший спасительную чашу с новой порцией наркотика, а потому сердитый, отмахнулся:

– Не знаю.

Он уже потерял счет времени, не представлял, сколько дней и ночей провел вот так – днем за беседой с Мустафой, а ночью между двумя гуриями. Собственно, шехзаде уже вообще не отличал день от ночи, горели свечи, звучала музыка, читались прекрасные строчки стихов, нежные пальчики проводили по его плечам, телу, и он снова проваливался в волны блаженства.

Трабзон? При чем здесь Трабзон? Зачем ему Трабзон?

Слухи о ежедневных оргиях братьев не могли не дойти до Махидевран, она пришла к сыну.

Нет, непохоже, чтобы Мустафа был одурманен наркотиками, как о том твердили евнухи. Но она увидела лежавшего, казалось, бездыханным Джихангира, ужаснулась:

– Что с шехзаде?!

Мустафа усмехнулся:

– Просто устал и спит. Ничего, сейчас придет в себя и будет требовать своих гурий на ложе.

– Мустафа, это опасно, слухи могут дойти до Повелителя.

– Я ничего плохого не делаю.

– Ты даешь шехзаде наркотики. Это опасно для его здоровья, Джихангир не слишком крепок.

Мустафа задумчиво посмотрел на спящего в неловком положении прямо рядом со столом, заставленном яствами, брата, позвал мать прочь из комнаты. Она тоже была рада выйти, потому что в помещении стоял запах еды и благовоний, а еще запах болезни.

Остановились на террасе, служанка накинула на плечи Махидевран меховую накидку, потому что с гор тянуло прохладой, и тут же исчезла, словно ее и не было.

Мустафа, проследив за удалявшейся девушкой, усмехнулся:

– Знаете, матушка, мне его жалко.

– Сын мой, ты губишь шехзаде, и Повелитель тебе этого не простит. Джихангир болен, он долго так не выдержит.

– А вы не подумали о том, что он счастлив?

– В забытьи?

– Даже так. Счастлив в дурмане, потому что иначе счастлив быть не может. Другие братья нашли себя в развлечениях, а этому что остается? Шехзаде всегда жалели, твердили, что он слабее, бессилен, что ничего не может, даже одолеть женщину. А сейчас вдруг все смог.

– Какой ценой? Это же ненадолго.

– Кто сказал, что недолгая, но счастливая жизнь даже под действием дурмана для Джихангира хуже, чем долгая, но полная неуверенности и боли? Он счастлив, пусть короткое время, но он будет счастлив.

– Боюсь, мой сын, что Повелитель подумает иначе, ему обязательно донесут о вашей дружбе.

– Джихангир, пожалуй, единственный, кого я готов оставить, он безопасен и несчастен без меня. Знаете, делать кого-то счастливым, даже вот так, – Мустафа кивнул в сторону комнаты, где лежал брат, – оказывается, приятно.

Махидевран вздохнула, наверное, Мустафа прав, но сейчас женщину заботила не правота или неправота сына, а возможные последствия такой дружбы двух братьев.

…Махидевран была права в своих опасениях, Сулейману действительно сообщили, что шехзаде Джихангир прочно поселился во дворце в Амасье.

Конечно, Амасья прекрасное место, город на горе окружали высокие крепостные стены в несколько рядов, а внутри и снаружи сады. Прохладно, в отличие от многих других городов, свежий горный воздух, умиротворяющий пейзаж, а еще множество медресе, в которых множество мудрецов. Есть с кем побеседовать, в Амасье любят поэзию и поэтов…

Но ведь шехзаде Джихангир вовсе не общаться с поэтами и философами приехал, он совсем ни с кем не общался, кроме старшего брата.

Это и показалось Сулейману странным. С чего бы уверенному, сильному Мустафе пригревать у себя на груди слабого младшего брата? Султан в отличие от Роксоланы не обрадовался этой дружбе и не поверил в нее. А потому не удивился, что следом за сообщением, что шехзаде Джихангир уже долгое время гостит в Амасье, последовало известие о том, чем он там занимается.

Мустафа решил накачать брата дурманом?!

Решение Сулеймана было скорым: шехзаде Джихангира срочно переводили в Халеб (Алеппо), то есть как можно дальше от Мустафы. Дальше можно бы в Румелию, но доверить эту провинцию младшему сыну султан не мог, слишком ответственно для того, кто так легко увлекся наркотиками.

Если честно, в душе Сулеймана боролись два чувства по отношению к Джихангиру – презрение к тому, насколько тот быстро поддался влиянию старшего брата (доносили, что буквально смотрит тому в рот) и пристрастился к дурману, и чувство вины перед младшим сыном. Сулейман понимал, что Мустафа сумел завлечь Джихангира в свои сети только потому, что никто другой этого не сделал. Будь сам султан внимательней к младшему шехзаде, такого не случилось бы.

Чувство вины не лучший советчик, желание что-то исправить слишком часто соседствует с желанием спрятать проблему и забыть о ней. Первое требовало вызвать Джихангира в Стамбул и самому взяться за него, второе советовало отправить царевича подальше от старшего брата, а заодно и собственных глаз.

Победило второе, так проще, тем более, начинался новый персидский поход, во главе которого Сулейман поставил Рустема-пашу. Все шехзаде, как бейлербеи своих провинций, будут в походе участвовать, в том числе Мустафа и Джихангир. Может, во время похода все как-то само собой разрешится? То есть занятый делом шехзаде сам оставит дурман и отстанет от Мустафы?

…Когда посланники отца разыскали шехзаде Джихангира в Амасье и добились некоторого приведения его в чувство, чтобы сообщить о решении отца, тот ужаснулся: султан отправлял младшего сына так далеко, разрывая тем самым связь со старшим? Но он только подружился с Мустафой!

В душе возникло нехорошее чувство, это была даже не обида, оно скорее походило на ненависть к отцу. Разрушить их единение с Мустафой, разве это не жестоко?!

Мустафа успокоил брата:

– Мы с тобой едины, будем писать письма, а твоих красавиц я отправлю с тобой. Ели хочешь, конечно.

Но Джихангир не глуп, он понимал, что без дурманящего средства не будет столь силен, а потому вздохнул:

– Не стоит, я не лев вовсе, это только ваше влияние.

– Я дам тебе и средство.

Джихангир снова покачал головой, он понимал, что только в доме Мустафы не был подотчетен соглядатаям отца, стоит выйти за пределы, как каждый шаг, каждый вздох и каждый проглоченный кусок снова окажутся под контролем.

Мустафе стало по-настоящему жалко младшего брата, даже отравиться спокойно не дадут! Он сумел дать Джихангиру хотя бы немного дурмана, чтобы тот смог принять в самые трудные минуты по крупицам и отвыкать медленно.

Но главным для старшего шехзаде было не это. Он попросил Джихангира об одолжении, странном одолжении.

– Послушай, султан много лет гоняется за шахом Тахмаспом и все неудачно. Теперь задуман новый поход, сераскером которого назван Рустем-паша. Это снова будет позор, шах помотает наше войско по своей земле и исчезнет без боя.

Мустафа внимательно вглядывался в одутловатое лицо младшего брата, словно проверяя, понимает ли тот услышанное. Джихангир кивнул, мол, понимаю. Его еще затуманенные дурманом мозги соображали медленно, но все же соображали. Правда, он не мог взять в толк, чем может помочь войску отца поймать неуловимого шаха Тахмаспа.

Старший брат продолжил:

– Тахмаспа надо выманить в определенное место, чтобы сразиться с ним однажды и навсегда.

Чуть посоображав, Джихангир кивнул:

– Надо. А Рустем-паша об этом знает?

Он не заметил, как заскрипел зубами Мустафа. Но старший брат сумел взять себя в руки и продолжил вдалбливать младшему:

– Ничего Рустем-паша знать не должен, у него слишком длинный язык.

– Острый, – согласился Джихангир.

– Шаха нужно просто выманить и разбить.

– Да.

– Это можно сделать только хитростью, причем так, чтобы не знал никто, только мы двое – я и ты. Ты согласен?

Что-то сделать вместе с Мустафой на пользу империи?!

– Конечно, да!

– Поклянись не выдать меня. У меня слишком много врагов в Стамбуле, если узнают раньше времени, я погибну.

Джихангир поклялся.

– Шаху Тахмаспу и еще кое-кому в Персии нужно передать письма.

– Ну?.. – Джихангир не понимал, чем может помочь брату.

– Их передашь ты, потому что если это попытаюсь сделать я, письма перехватят.

– Но писать шаху, с которым мы воюем…

– Ты не понимаешь, что это нарочные письма, обманные?

– П-понимаю… – не слишком уверенно кивнул Джихангир.

В ту минуту Мустафа пожалел, что слишком старательно поил брата дурманящими напитками.

Он еще долго объяснял Джихангиру суть своей задумки, но тот понял одно: он может помочь брату, передав из Алеппо письма шаху Тахмаспу.

Отъезд и из Амасьи в Трабзон, и оттуда в Алеппо был тяжелым. Надсмотрщики не позволяли Джихангиру принимать и крошечки наркотиков, следили за его состоянием с утра до вечера, не понимая, что дозу нужно снижать постепенно.

Джихангир чувствовал, как сердце пронзила острая, невиданная до тех пор боль. В висках стучала кровь.

Тяжело дышал, бормотал бессвязно:

– Брат… нет… зачем?!

Мустафа против отца. Их отца. Султана. Против законного властителя Османской империи.

И дело не в империи, как он может?! Разве власть стоит того, чтобы ради нее продавать дьяволу душу? Разве Мустафе мало Амасьи, он ведь будет султаном, обязательно будет, ведь старший, сильный, Мустафу поддерживают янычары. Отец не спорит с первенством Мустафы среди сыновей. Зачем торопить жизнь, она и без того коротка?

Чем дольше размышлял, тем тошней становилось на сердце. И вдруг, словно из темноты на свет вышел – осознал, кто, вернее, в чью пользу погубили Мехмеда! Снова заметался по ложе, не выдержал, вскочил, ковылял по комнате так быстро, как позволяло изувеченное в младенчестве тело.

Нет-нет, Мустафа не мог! Если это и сделали для него, то не он сам. Мехмед ведь не мешал Мустафе – сильному, более взрослому, имеющему все права на трон?

И понимал, что мешал, что и Мехмед уже был сильным, достойным, и его поддерживали тоже, но, прежде всего, любил отец. Султан больше других сыновей любил Мехмеда, но едва ли отдал бы трон ему в обход Мустафы. Понимал ли это Мустафа? Возможно, да, но надежней без Мехмеда…

А если бы отец все же отдал трон Мехмеду, причем при своей жизни? Тогда Мустафа прав в своих подозрениях.

И снова сжимал голову руками Джихангир. Он любил отца, а султан, хотя и отдавал предпочтение старшему сыну Хуррем, о Джихангире заботился, словно пытался возместить сыну недоданное при рождении.

Но обидней всего стало понимание, что его, Джихангира, расчетливо поили дурманом и подсовывали опытных красоток, чтобы потом использовать в своих целях, что нужен был брату вовсе не как друг, а ради предательства!

Мир снова сузился до комнаты, где пребывал. Никому он не нужен, никому, даже Мустафе, которому поверил, на которого был готов смотреть снизу вверх всю оставшуюся жизнь. Пусть бы даже Мустафа, придя к власти, приказал удушить его, как остальных братьев, пусть, но был бы так же добр сейчас.

Джихангир стонал от боли во всем теле, но еще больше от тоски и бессилия. Что он мог поделать, ведь любой шаг означал предательство?

Решение принял только на третий день.

Сначала Джихангир хотел просто сжечь письма, словно тех и не было у него в руках. Но потом подумал, что Мустафа мог передать такие же еще с кем-то, тогда османское войско просто попадет в ловушку, но, главное, в ловушку попадет сам султан Сулейман.

Выход был один – как-то предупредить сераскера похода, чтобы не допустил ошибку.

Джихангиру вовсе не нравился насмешливый, острый на язык зять – Рустем-паша, но именно он сейчас руководил походом, значит, ему гоняться за шахом. И если Рустем-паша будет знать, что все передвижения шехзаде Мустафы и шаха обманны, то сможет принять меры, то есть просто не двинется с места, сорвав предательский план наследника престола.

Но если младший шехзаде просто расскажет сераскеру о планах, которые необходимо сорвать, кто же ему поверит? Ему, опухшему от наркотиков, ни на что не годному?

Промучившись как без дурмана, так и от сознания предстоящего предательства и нарушения клятвы, данной Мустафе, Джихангир решился. К сераскеру похода Великому визирю Рустему-паше отправился тайный гонец от младшего шехзаде Джихангира.

Джихангир просил только об одном: султан не должен знать об этих письмах. Сначала хотел отправить только одно, чтобы Рустем-паша понял задумку наследника и персидского шаха, но письма жгли руки, словно угли, потому отдал все. Будь что будет.

Потекли томительные дни ожидания…

Казнь…

Рустем-паша попал в неприятное положение. Нет, никаких проблем в противостоянии с Тахмаспом не было, на сей раз шах почему-то не стал бегать от турок, словно заяц, но и нападать не спешил, хотя сам же спровоцировал поход турецкой армии. Перс словно выжидал чего-то.

Так бывало уже не раз, Тахмасп нападал на подвластные туркам земли, а стоило приблизиться армии Сулеймана, удирал, бросая своих на произвол судьбы. Застать его врасплох не удавалось, и война с персами, которая шла которое десятилетие, не прекращаясь, ни к чему не приводила. Вязкая, тягучая, нудная…

На ней свернули себе шеи многие, тот же Ибрагим-паша, решивший захватить шаха Тахмаспа наскоком и в результате едва не потерявший свою собственную армию. Возможно, Сулейман и простил бы другу-зятю ошибку, но не простил самодовольства.

Тахмасп стал словно знаком для тех, кого Сулейман посылал на него ради погибели. Удивительно, никто не гиб в боях (их просто толком не бывало), но все попадали в опалу. И вот теперь сераскер Рустем-паша… Многие в Стамбуле и просто в армии радовались: вот где босняк найдет свою погибель!

Рустем-паша, как положено, вызвал из санджаков правителей с их войском, в том числе и Мустафу из Амасьи. Это было для шехзаде просто пощечиной. Какой-то безродный босняк, ставший великим визирем только потому, что зять падишаха, смеет указывать ему, наследнику престола?! Мустафе наплевать, что он сераскер, то есть возглавляет поход, что визирем Рустем-паша стал позже, чем мужем Михримах, что правит весьма толково, что решение, кого поставить во главе похода, принадлежит султану, что таким же безродным и даже рабом был любимый им Ибрагим… На все наплевать, главное – во главе похода ставленник ненавистной Хуррем и муж задаваки Михримах, который к тому же не раз высмеивал самого Мустафу!

Ну что ж, время пришло. Так даже лучше – одним ударом отсечь две головы, одним камнем убить двух птиц. И Мустафа поторопил Джихангира с отъездом в Алеппо.

Отъезд младшего шехзаде не мог пройти незамеченным, Махидевран поинтересовалась:

– Почему царевич вдруг так заторопился?

Мустафа в ответ усмехнулся:

– Повелитель отправляет его в Алеппо вместо Трабзона. От меня подальше.

– Это плохой знак? – на сердце у матери тревожно, Мустафа, конечно, достоин быть султаном и, несомненно, им станет, но к чему дергать тигра за усы?

– Хороший. Старик боится.

– А ты нет?

– Чего бояться мне? Разве у него есть другой достойный наследник? Может, Джихангир? Или Рустем, нищий босняк, ублаживший сестрицу?

Мустафа впервые за много лет вообще упомянул Михримах, даже не по имени, но просто назвав сестрой.

– Мустафа, я боюсь. Не рискуй, подожди…

Он вскочил, даже лицо перекосило от гнева:

– Я жду, я много лет жду. Нас с вами вышвырнули из Стамбула, потом из Манисы, теперь меня ставят под руку оборванца, капризом принцессы вознесенного наверх! Султан стар и не способен не только сам вести войско, но и ехать в обозе на мягких подушках! Он только и делает, что возлежит, слушая льстивые речи мерзкой колдуньи. Ему через год шестьдесят, а мне скоро сорок. Когда править, сколько еще ждать?!

Махидевран с ужасом смотрела на сына. Она понимала гнев Мустафы, понимала, как тому тяжело столько лет делать вид, что все в порядке, что так и должно быть. Когда-то была надежда, что Сулейман уступит трон сам, султан последние годы много болел, болела раненная в молодости нога, едва мог наступить, больше сидел, скрывая нежданную хромоту. Ему и впрямь через год шестьдесят лет, пора бы на покой. Но разве мерзкая ведьма допустит, чтобы следующим султаном стал не ее сын?

Душа Махидевран изболелась за Мустафу. Ему не везло с сыновьями, умирали совсем маленькими. Год назад умер любимец Ахмед, остался один маленький Селим и дочери. Но девочки что, они не наследницы. Ничего, у Мустафы еще будут сыновья, много сыновей. И это даже хорошо, что поздние, не будут долго ждать своей очереди на трон.

Жизнь научила Махидевран, что нет ничего более постоянного, чем непостоянство, что все может измениться мгновенно, как в лучшую, так и в худшую сторону. Любое благополучие может быть разрушено, но из любой беды можно выпутаться. Почти из любой.

Сердце снова заныло…

После этого разговора с Мустафой оно ныло постоянно. Умудренная опытом женщина боялась за сына. Он единственное, что у нее есть в жизни. Мустафа и маленький Селим, да еще надежда вернуться в Топкапы, ведя внука за руку, вернуться хозяйкой большого гарема (она обязательно создаст Мустафе большой, в несколько раз больше нынешнего, блестящий гарем). О том, что будет с Хуррем, старалась не думать, но когда становилось совсем тошно, часами представляла, каким будет гарем. Продумала уже каждую мелочь, знала наперечет, какие нужны слуги, каким будет распорядок, что изменится по сравнению с тем, как было при валиде Хафсе, что останется прежним…

Махидевран подробно расписывали, во что превратила гарем проклятая роксоланка, вернее, как она гарем уничтожила. Конечно, куда старой ведьме тягаться с молоденькими красавицами, она и в своей молодости красивой не была, разве что смешливая и вертлявая…

Махидевран вовсе не была глупа, она отдавала должное Хуррем, какая еще женщина сумеет держать султана в таком возрасте, какая справится со столькими взваленными на себя обязанностями. Признавала заслуги и достоинства соперницы, только глупцы видят у соперников одни недостатки. Но при этом не сомневалась, что Хуррем все удалось только потому, что удалось спровадить из гарема саму Махидевран. Из-за этого она уже больше двадцати лет вдали от султана, от гарема, от Стамбула. Она выброшена на обочину, и единственная возможность вернуться – стать валиде. В том, что станет, Махидевран не сомневалась даже в самые трудные годы, когда Мустафу перевели из Манисы в Амасью, а на его место посадили Мехмеда. И сейчас не сомневалась тоже.

Мустафа прав, у султана просто нет выбора, Повелителю некого называть наследником, кроме старшего шехзаде. Все трое оставшихся в живых сыновей Хуррем ущербны. Селим и Баязид любители развлечься, хотя Селим уверенно правит Манисой, а Баязид Караманом. Но они не сравнимы с Мустафой, все признают, что лучшего наследника султану не сыскать, все привыкли к мысли, что именно Мустафа наследует трон.

Оставался вопрос когда?

Почему же так тревожно на сердце матери, оно никогда не обманывает, загодя чувствуя беду.

– Только бы не сцепились с Рустемом-пашой… Проклятый босняк наверняка способен подослать убийцу…

Не заметила, что бормочет вслух. Любимая наложница Мустафы Румеиса тревожно вгляделась в лицо свекрови:

– Госпожа, вам плохо?

Махидевран вздрогнула:

– Нет, просто тревожно что-то. С маленьким Селимом все в порядке?

– Да, он здоров и весел.

Махидевран все-таки попросила сына:

– Мустафа, держись подальше от этого босняка, потерпи еще немного. Мне пишут, что нога у султана совсем разболелась, едва ходит.

– Конечно, матушка. Я буду в стороне и среди своих…

Шехзаде Мустафа из Амасьи все же отправился, но прибыл почему-то не в Кайсери, куда ему велено, и не в Аксарай – место общего сбора, а в Конью, что гораздо дальше и совершенно ни к чему. Словно таким поведением бросал вызов Рустему-паше.

Тот привычно посмеялся:

– Тот, кто не дотянется до морды верблюда, стегает его седло.

Тут же до него стали доходить слухи о том, что Мустафа считает главой похода не визиря, а себя самого и готов отдавать совсем иные приказы.

И снова Рустем-паша смеялся:

– Петух тоже считал себя птицей, пока его орел не унес.

Неизвестно, чем закончилось бы их противостояние, если бы не посланец от Джихангира.

Рустем-паша не поверил своим глазам. Этого не могло быть, потому что одно дело за спиной Повелителя советоваться с санджакбеями, как лучше управлять государством, когда султан еще полон сил и достаточно молод, но совсем иное связываться с чужаками, понимая, что Повелитель уже устал от жизни…

Нет, Рустем не боялся Мустафу с его янычарами, под рукой самого визиря воинов в десятки раз больше, Мустафу можно было просто уничтожить вместе с его любителями колотить в днища котелков. Но визирь вдруг понял, почему шехзаде встал в Конье, а письмо отправил Тахмаспу через Алеппо.

Как только Тахмасп двинется с места, Рустем с войском вынужден будет уйти ему навстречу на восток, но сам Мустафа никуда не пойдет, он просто дождется, пока войско основательно ввяжется в привычную погоню за Тахмаспом и… отправится в Стамбул! У оставшегося в Стамбуле султана не так много войск, а янычары всегда готовы поддержать своего воспитанника, их аги сейчас как раз те, кто учил Мустафу держать в руках оружие.

Часть армии на севере в Эдирне, чтобы никто не смог во время похода напасть оттуда, защитить Повелителя будет просто некому! Удара исподтишка от своих он не ждет.

Как поступить Рустему? Он сочувствовал Джихангиру, понимая, как тому трудно предать обожаемого Мустафу (ни для кого не секрет, что в последние месяцы младший шехзаде буквально жил у старшего, недаром отец вынужден отправить Джихангира в Алеппо, подальше от влияния Мустафы).

Младший царевич просил Рустема-пашу только об одном: чтобы султан не узнал о письмах, просил просто повлиять на Мустафу, чтобы подождал еще, чтобы не наделал глупостей. Наивный мальчик, он считал, что Рустем-паша, как великий визирь, может влиять на наследника престола, тем более, того, который его на дух не переносит.

На рассвете из Аксарая в сторону Анкары, а затем Стамбула галопом пронеслись трое гонцов. Это никого не удивило, визирь часто сносился с султаном, докладывая ему о том, как идут дела. Глядя вслед всадникам, кто-то из воинов вздохнул:

– Видно, скоро с места двинемся.

Другой откликнулся:

– Пора бы, надоело на месте сидеть. Что это за поход?

Гонцы получили наказ преодолеть расстояние до Стамбула как можно скорей. 650 км они мчались стрелой, спали по очереди, ведя лошадей друг друга на поводу, если позволяла дорога.

Султан уже немолод, его тело изношено множеством походов, постоянно болит раненная еще в молодости на охоте нога, разум устал, Повелитель много лет не знает покоя, отдыха, живет в постоянном ожидании беды, нападения, покушения…

Слава и победы достались нелегко. Он часто бывал сильней, опережал, просто нагонял страх. Расширил границы империи, которую получил от отца, сумел сделать ее сильней и на суше, и особенно на море. Турки хозяева Средиземного моря почти везде, держат в руках и побережье Красного… По-прежнему караваны идут с востока на запад через Стамбул, вернее, в Стамбуле смыкаются торговые пути между западом и востоком, что приносит империи огромную прибыль.

Только вот за прибылью Сулейман гонялся не всегда. Старался получать ее от успешных захватов территорий, от торговли, но никогда обирая собственных подданных. Возможно, поэтому не было в его империи бунтов и потрясений. Вернее, были, но только в начале правления.

Установил несколько жестких правил: тот, кто работает на земле, не должен быть обобран, налоги постоянны, они не должны расти, а еще какой бы веры ни был человек, живущий на его земле, он не должен быть обижен. Конечно, правоверным легче, но и иностранцы и иноверцы не чувствовали себя плохо, иначе не селились бы в таком количестве в Османской империи. И пусть ворчат, что в Стамбуле иностранцев скоро станет больше, чем турок, эти чужаки становятся своими и честно работают на пользу империи.

Армии скучно без завоевательных походов? Пусть воюют на востоке, Тахмасп всегда готов заставить турок гоняться за ним по просторам восточных земель. Бессмысленная гибель воинов, бессмысленная трата средств, но иногда на это приходится идти, чтобы не вызывать недовольство тех, у кого в руках оружие.

Плохо, что на сей раз он сам не смог идти в поход, слишком болела нога. По-хорошему отправить бы Мустафу, но что-то подсказывало Сулейману, что делать этого не стоит. Тем более, старший сын снова провинился. Столько лет терпеливо сидел в Амасье и вдруг решил подружиться с Джихангиром. Хуррем радовалась этой дружбе.

Но все закончилось плохо. Верные люди, приставленные к младшему царевичу, донесли султану, что старший брат попросту спаивает того дурманящими средствами. В Трабзоне забыли как и выглядит их правитель, Джихангир все время проводит в Амасье. Но и там не учится править у старшего брата, а пребывает в наркотической полудреме.

Конечно, никто не рассчитывал, что Джихангир станет сильным, мудрым правителем, слишком трудно ему жить вообще, но дурман совсем ни к чему.

Рассердившись, Сулейман отправил младшего сына подальше от старшего – в Алеппо. Пусть лучше сидит там. А его наставникам под страхом смерти наказал не давать ничего дурманящего принцу вообще!

Поход на Тахмаспа не задался с самого начала, но вины в этом сераскера похода Рустема-паши не было. Тахмасп не бегал как заяц, как поступал все предыдущие разы, просто войско никак не могло собраться воедино, чтобы наконец двинуться с места. Сам Рустем с основными силами стоял в Аксарае, Мустафе приказано встать в Кайсери, в Карамане собирал войско Баязид, а Селим должен подойти из Манисы вскоре. На Джихангира в Алеппо они не рассчитывали, но его войско присоединится, как только станет ясно, где Тахмасп.

Существовала опасность, что проклятый перс снова удерет на север, потому Мустафа и должен стоять в Кайсери, чтобы суметь быстро развернуть своих всадников и перекрыть персидскому шаху путь на тот же Трабзон.

Уже прошли самые жаркие месяцы лета, наступила осень, похоже, все могло завязнуть до следующего года, потому что скоро начнутся холодные дожди. Султан хорошо помнил, как тяжело было зимой в горах, сколько погублено воинов, как едва не полегла вся армия. Тогда Ибрагим-паша вопреки приказу решил поймать Тахмаспа на севере и двинулся на Тебриз без приказа. Исправлять ошибку любимца пришлось Сулейману, но Ибрагим все же поплатился жизнью за неудачу. Все считали так, на деле же бывший раб, волей хозяина вознесенный на вершину власти огромной империи, вернулся в небытие из-за самомнения, из-за того, что возомнил себя равным тому, кто его вознес. Равным и даже чуть выше.

Мысли об Ибрагиме всегда вызывали у Сулеймана боль в сердце, столько лет прошло, а забыть умного грека он не мог, как ни разумна Хуррем, как ни опытны паши вокруг, как ни способен он сам решать любые задачи, Ибрагима не хватало…

Сулейман сидел в саду, пользуясь теплыми осенними деньками. В ноябре все чаще будет дуть прохладный ветер, в декабре и вовсе начнутся дожди, а октябре прекрасно – уже не жарко, но еще не мокро. Почему бы не воспользоваться? Только мысли о том, что творится в Карамане, где собралась армия, не давали покоя.

Если Рустем-паша справится и заставит наконец шаха Тахмаспа угомониться, то больше никто не посмеет подать против него голос. Сулейман понимал, что у Рустема кость в горле Мустафа, а потому наказывал относиться к шехзаде спокойно, не замечать его выпадов и не заставлять подчиняться, как других.

Рустем-паша решил верно: шехзаде Мустафа из Амасьи выйти должен, чтобы показать свое участие в походе, но встать в Кайсери. Пусть там и стоит, прикрывая север.

По дорожке сада спешил евнух, значит, что-то случилось. Султан поморщился, двигаться не хотелось, больную ногу удалось пристроить так, чтобы не сильно мучила. Но дела есть дела, когда евнух приблизился, сделал знак, чтобы говорил.

– Повелитель, прибыл гонец от Рустема-паши. Срочный…

По виду евнуха понятно, что гонец не простой, кивнул:

– Зови.

И гонец тоже необычен, он едва стряхнул дорожную пыль, конечно, гонца переодели, не являться же на глаза Повелителю в грязной одежде, и даже чалму намотали вместо шапки, но от султана не укрылась пыль в бороде, видно вымыться все же не успел.

Протянул руку:

– Давай.

Знал, что Рустем ничего не станет передавать на словах, отправит письмо, причем не по-турецки написанное. Это был их уговор: если что-то важное и срочное, писать по-боснийски. Эти языки Сулейман знал с юности, они почти соревновались с Ибрагимом, кто больше выучит.

Гонец подполз, пачкая новый халат в пыли, не поднимая головы, протянул послание. Султан проверил печать – цела, нащупал в кошельке на поясе монету (всегда держал их для раздачи), бросил гонцу, сделал знак, чтобы удалился. Отвернулся, не сомневаясь, что все будет сделано: гонец ловко поймает золотую монету и исчезнет, словно его и не было на дорожке сада.

Сломал печать Рустема-паши, развернул послание.

В глазах потемнело. Эти были два письма, одно от зятя с объяснением от кого второе, и то самое второе с печатью шехзаде Мустафы.

Некоторое время Сулейман сидел, стараясь дышать ровней, в висках стучала кровь, сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди.

Мустафа… султан понимал, что сын ждет не дождется своей очереди, заждался и готов на многое. Понимал, но не был готов к этому последнему шагу. Уступить престол можно, он попал бы в сильные, надежные руки, Мустафа достоин править, как никто другой из оставшихся сыновей, готов править. Но Мустафа на троне означал гибель не только самого Сулеймана, но и Хуррем с сыновьями и внуками. Старший шехзаде выполнит закон Фатиха, даже зная, что младшие братья никогда не рискнут восстать против него.

Когда Мустафа вдруг приблизил к себе Джихангира, Хуррем обрадовалась, мол, у Мустафы проснулись братские чувства. Пусть все начнется с Джихангира, а потом подружится и с Селимом и Баязидом. Но потом стало ясно, ради чего старший царевич возился с младшим…

И вот теперь письмо…

Сулейман сделал жест, призывая слуг, прекрасно знал, что увидят, возникнут из ниоткуда его молчаливые (потому что немые) охранники, поймут, что прикажет (потому что умеют читать по губам).

Забыв про больную ногу, в одночасье собрался. Хуррем перепугалась:

– Что случилось, Повелитель?

Впервые за многие годы он ничего не стал объяснять, почти отмахнулся:

– Не могут справиться без меня.

Ахнула Михримах:

– Отец, Рустем-паша не справляется?!

Султан вздохнул:

– Там твои братья, Рустему-паше справиться с шехзаде трудней, чем с Тахмаспом.

Шутка вышла мрачноватая.

– Можно мне с вами?

– Нет, ты останешься с матерью, ей нужней. К тому же о детях не забывай.

С Хуррем прощался быстро и как-то натянуто. Она поняла, что угроза не из-за шаха Тахмаспа, тогда кто, Селим? Баязид? Если так, то не Михримах, а ей следовало ехать, чтобы встряхнуть обоих сыновей покрепче. Похоже, они материнского гнева боятся больше, чем отцовского.

Но Сулейман ничего не говорил, она не стала расспрашивать, решив узнать все через своих людей и через них же отправить гневные письма царевичам!

Мальчишками в детстве ничего поделить не могли, даже одинаковое норовили отнять друг у дружки, неужто и теперь спорят?! Ну, она им задаст взбучку, не посмотрит, что взрослые, Селиму двадцать девять, Баязиду двадцать восемь, у обоих дети.

Стоило затихнуть топоту копыт султанских коней, Роксолана села писать гневные письма сыновьям. Даже став султаншей и получив в свое распоряжение нескольких секретарей, предпочитала письма Сулейману и детям писать сама, не доверяя чужим рукам и ушам личное.

Роксолана ошиблась, не в Селиме и Баязиде было дело, не из-за них мчался на юг султан Сулейман. Рустем-паша переслал ему одно из полученных от Джихангира писем. Всего одно, в котором Мустафа договаривался о совместном выступлении и открыто говорил, что армия его поддержит.

Сам Рустем-паша объяснял, что шехзаде встал с армией не в Кайсари, а в Конье. Сулейману не нужно объяснять, что это значит – как только Рустем-паша двинется с места, Мустафа останется у него в тылу и попросту отсечет сераскера похода от своих, оставив с Тахмаспом один на один, а самого султана без надежной защиты.

Впереди султана помчались трое гонцов с наказом Рустему-паше не двигаться с места до прибытия Повелителя. Тайным приказом.

Конечно, сам султан не мчался, как эти гонцы, но спешил.

Когда уже уходили из Анкары, туда следом прибыл австрийский посол. Сулейман посмеялся:

– Ждать не стану, пусть догоняет.

Но посол не догнал ни в Шерефли-Кохчисаре, ни даже в Аксарае.

Снова смеялся султан:

– Растрясло посла? А еще говорят, что я старик!

Он в Аксарай прибыл на коне, как полагается, только привычка ничего не выражать на лице помогала сдерживать гримасу муки, потому что невыносимо болела нога.

И все же, едва вымывшись и отдохнув после быстрой и тяжелой дороги, позвал к себе Рустема-пашу для разговора наедине. До того беседовали, но, как полагалось Повелителю и сераскеру – церемонно и сдержанно.

– Что скажешь?

Тот со вздохом протянул еще два письма.

Сулейман принимал, пытливо вглядываясь в лицо босняка. Ни для кого не секрет, что они с Мустафой точно кошка с собакой, Рустем зачем-то высмеивает шехзаде при любой возможности, высмеивает едко и верно, а тот словно ставит где-то зарубки. Как бы эти зарубки не обошлись султанскому зятю слишком дорого. Подумал, что нужно предупредить Рустема, чтобы был осторожней.

Но стоило посмотреть на письма, вернее, сначала на печать, как мысли о Рустеме-паше были забыты. На печати значилось: «Султан Мустафа».

За такое восемнадцать лет назад он казнил Ибрагима. Ибрагима, который был вторым «я», который создал самого Сулеймана, без которого жизнь казалась невозможной.

Двух султанов в Османской империи быть не может, тот второй должен исчезнуть.

Но Мустафа не Ибрагим, грека ненавидели многие и его падению обрадовались бы, а уж казни тем более. Мустафа наследник, причем столь же многими любимый. Умный, красивый, достойный… И по закону, и по достоинству ему быть следующим султаном.

Следующим… а шехзаде решил, что уже султан?

Если там, в саду Топкапы казалось, что с Мустафой можно договориться, отдать престол в обмен на жизнь свою и сыновей Хуррем, то теперь Сулейман понял: не получится. Сын уже не считает его достойным договора, султан всего лишь досадная помеха к пути на трон, засидевшийся, зажившийся на свете старик, которому пора не просто уступить власть, но уйти в небытие, чтобы никого не смущать своим присутствием.

Власть… сладость и проклятье одновременно. Она давала многое, но еще больше отнимала. И сейчас Сулейман не хотел вспоминать, что дала, пытался понять, что потерял.

Нужен был бы он сам без этой власти, не будь он Повелителем? Даже родившая его мать обращалась с того дня, как стал султаном, так, словно он чужой. Пусть дорогой сердцу человек, но чужой, стоящий выше. К которому нужно обращаться не как к сыну, а как к Повелителю. Сколько раз хотелось просто присесть рядом, положить голову на колени, чтобы провела, как в детстве, прохладной рукой по волосам, произнесла ласково:

– Сулейман, мальчик мой…

Но Хафса, стоило султану Селиму захватить власть (кто же поверит, что его отец султан Баязид добровольно отдал трон и ушел из жизни тоже добровольно?), стала обращаться к Сулейману возвышенно, исподволь готовя его к правлению. Это хорошо, он не смутился, получив власть, не растерялся, но иногда хотелось, чтобы вспомнила, что он просто сын, а не только Тень Аллаха на Земле.

Все вокруг обращались именно так, он поддерживал, стараясь соответствовать своему положению. Только двое – Ибрагим и Хуррем – умели переступить эту черту, отделяющую Сулеймана-Повелителя и Сулеймана-человека, только они могли видеть в нем второго. Именно потому так дороги. И очень жаль, что Ибрагим не сумел удержаться на полшага позади. Хуррем умней, она помнит о необходимости держаться в тени Тени Аллаха.

Но Мустафа… Как ему объяснить, что власть не столько дар и возможность, сколько обуза и обязанность. Жаждет ее? Получит, но нельзя торопить события, Аллах сам знает, когда и кому давать, когда горстями, а когда по капле.

Отправил шехзаде в Амасью, надеясь, что тот смирится, станет мягче, но ничего не вышло. В Амасье враг, настоящий, такой, с которым возможно только противостояние. Как случилось, что сын стал врагом? Неужели и такова цена власти?!

Это было самое горькое понимание – за власть он заплатил страшную цену. Гибель родных, одиночество среди толпы, а теперь вот сыновья ненависть. И Мустафа тоже платит, еще не получив ту самую вожделенную власть, уже платит.

Он размышлял несколько дней. Нетрудно решиться казнить визиря. Трудно многолетнего друга. Но решиться казнить собственного сына, причем единственного, кто готов принять власть в свои руки и достоин сделать это, и вовсе невозможно.

– Мустафа…

Нога ныла так, что наступить на нее невозможно, потому всех принимал в своем шатре, сидя на троне, возвышаясь, чтобы поняли: он силен и недоступен, он не старик и полон сил. Среди тех, кто стоял в Амасье, не было сомневающихся, они получили свои должности и доход из рук Повелителя и менять его на другого, даже более молодого и сильного не желали. Сулейман понимал такое нежелание, едва ли оно имело что-то общее с настоящей верностью и преданностью, это преданность необходимая, новый султан не оставит у власти тех, кто был при прежнем, значит, склонявшие сейчас перед Сулейманом головы потеряют если не все, то многое.

Смотрел долгим внимательным взглядом, словно что-то прикидывал, размышлял, кто из тех, чьи склоненные головы видит, готов стоять за него до конца, а кто ищет пути перебежать к будущему султану. Пока вторых немного, но никто не знает, что существуют письма, и те, первые, которые он простил сыну, всего лишь отправив из Манисы в Амасью, и нынешние, где Мустафа уже султан.

Что будет, если узнают? Беззубый лев больше не лев, стоит шакалам почувствовать, что он больше не может укусить, загрызут. В лучшем случае сбегут, подыскивая себе укромное местечко.

Сейчас Сулейман стоял перед страшным выбором: смириться, сдаться на милость нового султана или все же показать, что султан он, кто бы ни был против.

«Я уничтожу любого, кто покусится на законную власть, даже если это будет мой собственный брат…»

Может, грозный Фатих и не был так уж неправ и жесток? Может, был прав Баязид, не оставивший в живых никого, кроме своего брата Джема, которому удалось бежать в Европу? Может, не ошибся Селим, когда уничтожил братьев и племянников, а потом и собственных сыновей, кроме Сулеймана, потому что не знал бы покоя при их жизни?

Сулеймана в молодости миновала эта беда – необходимость приказывать душить шелковыми шнурками родственников, неужели придется делать это в старости?

Он стонал, понимая, что придется. Рустем-паша думал, что стонет от боли в ноге, старался оградить от остальных, чтобы не докучали, но вопросов не задавал.

Время шло, и это не на пользу Сулеймана, из Коньи стали приходить сведения, что Мустафа уже открыто обсуждает, мол, султану пора на покой, мол, приехать-то приехал, а сидит в шатре, не в силах двинуться, ноги отказывают.

Сулейман понимал, что чем дольше тянет, тем больше будет таких слухов. Однажды вдруг вспомнил:

– А где австрийский посол, он же за нами следом ехал?

Рустем-паша отвел глаза, это очень не понравилось, почти закричал:

– Отвечай, когда спрашиваю!

– Он… Повелитель, он в Конье.

– Что?!

– Он в Конье у шехзаде Мустафы.

И снова потемнело в глазах, в висках застучало. Это не просто разговоры о том, что султану пора на покой, это уже действие. Посол приезжает прямиком к будущему султану, минуя нынешнего?

Но все решил приход человека из Манисы…

– Повелитель, человек из Манисы… он твердит, что что-то знает о шехзаде Мехмеде…

В другое время и внимания бы не обратил, уже оттащили бы наглеца, посмевшего докучать, но тут почему-то кивнул:

– Пусть войдет.

Старик подполз под очи султана, как полагалось – смиренно, терпеливо ждал разрешения говорить. Но сразу попросил, чтобы наедине.

– Говори, дильсизы тебе не помеха.

Огромные, черные, немые дильсизы внимательно следили за каждым жестом старика и султана одновременно, готовые накинуться, искромсать в куски. Старик с опаской оглянулся на великанов, но все же заговорил.

Он рассказал, как десять лет назад вез своего больного оспой родственника в Манису, а потом родственника забрали, и вдруг заболел шехзаде и никто больше.

– А почему ты не умер?

– Повелитель, я в детстве болел оспой и выжил.

– Кто приказал привезти больного?

– Мутамир-эфенди, Повелитель.

– Почему ты пришел?

– Мне жить недолго, не хочу предстать перед Аллахом, не повинившись…

Жест султана не оставлял дильсизам сомнений. Старик задергал ногами, хотя и ожидал смерти, но готов к ней не был, ведь даже человек, сам затянувший на своей шее петлю, дергается, почувствовав последний миг.

Когда тело старика утащили, в шатер вошел Рустем-паша:

– Повелитель, он сказал что-то дурное?

Сулейман вскинул на зятя усталые глаза, в которых, казалось, собралась вся вселенская скорбь:

– Он рассказал, как погиб шехзаде Мехмед.

– Как?

Вырвалось невольно, не должен бы Рустем-паша задавать такой вопрос, промолчать бы ему, но не сдержался.

– Ему привезли больного оспой. Мутамир-эфенди привез.

Рустем не знал, кто такой Мутамир-эфенди, а потому промолчал.

– Я уеду в Эрегли. Вызовешь сюда шехзаде Селима и шехзаде Баязида, а ко мне шехзаде Мустафу. Мустафу без войска, передашь – поговорить хочу.

Рустем-паша только склонился, отступая к выходу. Султан вдруг усмехнулся:

– Мутамир-эфенди был наставником у Мустафы. Недолго… Завтра 6 ноября…

Рустем-паша помнил, что это день рождения самого султана, но и день смерти шехзаде Мехмеда, тогда кто-то словно нарочно подгадал гибель сына в день рожденья отца.

– Уезжай в Аксарай, чтобы завтра тебя здесь не было.

Рустем понял, что завтра случится что-то важное и страшное. Может, зря он отправил письмо султану, надо было разобраться с шехзаде Мустафой самому? Только как, если наследник не подчинялся сераскеру похода ни в чем?

Мустафа, услышав о вызове к султану для разговора, усмехнулся: чует старик, что его время кончается. О чем будет говорить? Попросит не убивать ублюдков ненавистной ведьмы? Можно дать такое обещание, от него не убудет. Пусть Сулейман уходит с трона с миром.

И понял, что лжет сам себе, ибо не может быть никакого мира между тем, кто обладает властью, и тем, кто эту власть ждет. Когда-то его прадед Мустафы султан Баязид, которого собственный сын Селим сверг с престола, заставив отречься в свою пользу, а потом предложил просто жить в Стамбуле, сокрушенно ответил:

– Двум клинкам в одних ножнах не бывать.

Верно ответил, даже уехав в Эдирну, туда не доехал, новый султан Селим предпочел видеть могилу отца вместо его укоризненного взгляда. Не может быть мира между Мустафой и Сулейманом, потому что один стар, но на троне, а второй молод и желает на трон сесть. Судьба навсегда противопоставила их друг другу, сделав отцом и сыном, султаном и наследником. Со дня рождения и до смерти одного из них сделала смертельными врагами. Они могли сколько угодно любить друг друга, но знали, что придет тот день, когда столкнутся в борьбе за власть. Если, конечно, смерть не заберет одного из них пораньше.

Мустафа ждал, много лет ждал, давно был готов и давно жаждал этой власти. Его с детских лет воспитывали в понимании, что единственное препятствие к трону – отец. Это была главная ошибка валиде – именно она доверила воспитание внука янычарам, которым вовсе не нравилось слишком долгое ожидание, а уж проклятую ведьму Хуррем янычары вовсе терпеть не могли.

Мустафа ничего не имел бы против отца, мальчиком любил его, восхищался воинской доблестью, удачливостью, разумом и образованностью. Сулейман Великолепный оправдывал свое прозвище, и Кануни – Законником – он тоже был. Если бы не Хуррем и ее дети… И снова Мустафа понимал, что лжет сам себе. Сыновья Хуррем после гибели Мехмеда вовсе не соперники старшему шехзаде, а вот препятствие в виде зажившегося отца – да.

Султан Селим освободил место сыну вовремя, Сулейман стал султаном в двадцать пять лет и правит уже очень долго, слишком долго. Ужасней всего, что Мустафа просто убрать с пути отца не может, как бы ни болел султан, но он все еще султан. Выход один – отречься. И отправиться в Эдирну, вслед за своим отцом и дедом вдруг скончавшись в Чорлу?

Мустафа вдруг понял, что готов к этому, долгие годы ожидания приучили его к мысли, что если отец заживется на свете, то ему придется помочь покинуть этот мир. Он вовсе не был кровожаден, но жизнь не оставляла выбора. Добровольно султан власть не передаст, придется его заставить, Мустафа был готов совершить переворот, понимая, что армия поддержит того, кто сильней, так бывало всегда. И теперь был готов решить судьбу отца после переворота.

Ему скоро сорок, пора править, а не ждать правления, не то подрастет собственный сын, который пока мал, и не успеешь оглянуться, также потребует свое.

Мустафа приехал в Эрегли спокойный, уверенный в себе, многие смотрели на шехзаде восхищенно: хороший наследник.

Видно, наступление скоро, потому что султан сам вдруг примчался, правда, потом сидел без дела две недели, наверное, все обдумывал. А вот теперь вызвал к себе шехзаде Мустафу. Может, решил заменить сераскера? Правильно, во главе похода должен стоять будущий султан, а не этот босняк-выскочка. Это беда Повелителя, вечно он приближает к себе безродных рабов.

Шехзаде шел по лагерю султана, ловя на себе любопытные и восхищенные взгляды, и думал, как смотрели бы, объяви он вдруг, что уже стал султаном? Здесь, может, и не очень обрадовались, а вот в Конье янычары ревели бы от восторга.

Зачем звал отец? Может, хочет предложить возглавить поход? Это Мустафе ни к чему, срывался договор с Тахмаспом, значит, следовало скромно отказаться, дав понять, что способен на большее, нежели просто гонять персидского шаха по его землям, и удалиться в Конью. А там…

В шатер султана вошел тоже спокойно, прямой, вальяжный, знающий себе цену. Он был готов лишь склонить голову перед Повелителем, но не кланяться, и от этого первого движения многое зависело. Если согнется у всех на виду, значит, будет сидеть в ожидании еще долго. А вот если сейчас пересилит также на глазах у приближенных султана хотя бы взглядом, то сумеет победить и в остальном.

Мустафа был уверен в себе, знал, что сможет соблюсти ту тонкую грань, которая покажет всем, что сын хотя и послушен воле отца, но должен уже править вместо него.

Никаких придворных в шатре не было, только в углах темные силуэты дильсизов. Значит, беседа будет наедине? Султан хочет сначала попросить за своих младших сыновей? Да пусть просит, не жаль. Мустафа не собирался оставлять им жизнь, но для спокойствия султана готов обещать сделать это. Потом нужно будет построить пару мечетей, чтобы искупить грех обмана.

Шагнул вперед, как и намеревался, слегка склонив голову перед сидевшим на походном троне Повелителем. Сулейман медленно вскинул на сына глаза…

Сулейману нелегко дались недели пути из Стамбула в Аксарай и сюда в Эрегли. Не из-за больной ноги, не из-за многолетней усталости, стоило сесть в седло – забывал хотя бы на время о болезнях и возрасте, правда, тот быстро напоминал о себе. Еще тяжелей были дни раздумий, пока не принял решение…

Мустафа хочет власти, уже считает себя султаном. Мустафа, которого он тетешкал маленьким, которого учил сидеть на коне, когда немного подрос, которого не стал любить меньше после рождения других сыновей. Мустафа, с которым могли бы быть очень близки духовно, не стань он наследником, которого султан вынужден отправить сначала в Караман, потом в Манису, а потом и в Амасью. Были бы близки, не встань между ними власть.

Мустафа родился третьим и если бы третьим оставался, отец и сын любили бы друг друга. Но на троне место только одному, и сейчас предстояло решить, кто из них будет этим одним.

Встретившись взглядом с Повелителем, Мустафа понял, что не только не сможет диктовать свою волю отцу, он уже ничего не сможет. Понял, что проиграл.

Это было мгновенное понимание, дольше не получилось, видно султан отдал приказ дильсизам загодя…

Сулейман вообще не хотел присутствовать при расправе с Мустафой, но он знал одно: то, что происходит в шатре, становится как-то известно за его пределами. Дильсизы немы, но видно есть другие глаза и уши, чтобы увидеть, другие языки, чтобы рассказать. И то, что шехзаде казнят в отсутствие отца, узнают все. Это сродни трусости, если уж решился, должен решиться и смотреть на это, не отводя взора.

Он решился, сидел на троне прямой и строгий, глядя в пол. Знал, что может сделать последний жест, отменяющий казнь, дильсизы предупреждены.

Когда Мустафа вошел, Сулейман краем глаза заметил его полупоклон, понял, что не с миром идет к нему сын, понял, что мир между ними невозможен и его не будет. Медленно вскинул глаза.

Два взгляда встретились. Во взоре Мустафы Сулейман прочитал готовность идти до конца, уверенность человека, который уже видит себя на троне. И не сделал отменяющего знака.

Во взгляде отца сын прочитал смертный приговор, забился, задергался в сильных руках дильсизов, задыхаясь в накинутой на шею петле из зеленого шелкового шнурка.

В Амасье Махидевран замерла на месте, широко раскрыв глаза.

Румеиса, любимая наложница шехзаде Мустафы, бросилась к ней:

– Что, госпожа, что с вами?

– Не знаю, что-то плохое случилось.

Весть о казни шехзаде Мустафы прилетела в Халеб нескоро. Услышав об этом, Джихангир едва не упал. Случилось то, чего он боялся больше всего – письма попали в руки султану, который имел право казнить наследника только за одну печать «Султан Мустафа». Даже не просто имел право, но и был обязан сделать это.

Если бы Джихангир не сам передал эти письма, просто пожалел бы о предательстве Мустафы и все, но сейчас он чувствовал себя с одной стороны, соучастником этого предательства (ведь именно ему отдал письма Мустафа), во-вторых, чувствовал себя предателем по отношению к казненному старшему брату.

Он предал того, кому клялся, и теперь Мустафы нет, султан казнил достойнейшего из наследников. Разве можно Селима сравнить с Мустафой?

Джихангир стонал, в тоске по загубленной жизни Мустафы и своей тоже, катался по ложу, стискивая голову руками, скрипел зубами, рыдал.

Приставленные к нему надсмотрщики считали, что это из-за отсутствия отравы, никому не приходило в голову, что Джихангир как-то причастен к казни Мустафы. Но постепенно поняли, слишком часто среди стонов шехзаде слышалось имя казненного.

Джихангир страдал так, как не страдал никогда в жизни. Стремясь уничтожить все, что связано с Мустафой, он добрался и до заветного мешочка с дурманом. Рука сама потянулась открыть, чтобы опьянение окутало, защитило от страшных мыслей, чтобы провалиться и ничего не помнить.

Глотнул один шарик, потом второй… Не помогало, слишком был возбужден, слишком истерзан. Он не чувствовал, что уже одурманен, мысли все еще не давали покоя, бились в голове, словно только что пойманные птицы. Они скребли мозг и заставляли стонать от невыносимой боли. Высыпав на ладонь оставшиеся шарики, Джихангир, уже мало понимая, что делает, проглотил и их.

Упал на ложе, стиснув раскалывающуюся голову руками, лежал, в ожидании облегчения, приятных видений и радостного полета, но полета не получилось.

Шехзаде Джихангир уснул… уснул вечным сном.

Обнаружили это только на следующий день. Надсмотрщики, довольные тем, что шехзаде не мечется и спит, не беспокоили его до самого утра, а когда поняли, в чем дело, было поздно…

Понеслось: шехзаде Джихангир умер в Алеппо от тоски по брату шехзаде Мустафе, с которым в последний год был очень дружен.

Все поверили, от тоски умирают многие, тем более, его окружение в Алеппо видело, как мучился, метался, страдал шехзаде в последние дни. Никто не усомнился в причине страданий, о наркотиках не упоминали, а о письмах и вовсе никто, кроме Рустема-паши, не знал.

Но Сулейман что-то почувствовал, вдруг вспомнил, что так и не спросил Рустема-пашу, откуда у него те письма.

Рустем снова прятал глаза. У Сулеймана шевельнулось нехорошее подозрение:

– Они поддельные?!

– Нет, Повелитель, нет!

– Тогда скажи, кто передал. Говори!

Рустем понял, что сейчас либо нарушит данное Джихангиру обещание, либо потеряет голову. Предпочел сделать первое, достал из-за пазухи письмо шехзаде, протянул султану.

И снова у Сулеймана потемнело в глазах. Вот почему умер Джихангир, вот зачем он был нужен Мустафе! Сжались в бессильной ярости кулаки, смяв послание младшего сына. Ярость была еще и оттого, что не к нему, а к Рустему-паше обратился Джихангир. Потом подумал, что правильно сделал, к нему мог и не успеть. Но отчаянье, что один сын использовал и погубил другого, самого беззащитного, самого доброго и доверчивого, заставляло скрипеть зубами несколько дней.

Армия бунтовала, требуя наказать Рустема-пашу, виновного в гибели Мустафы, потому что тот показал Повелителю подложные письма. У Рустема-паши право сказать правду, но что это будет за правда! Не просто горькая, а свидетельствующая, что в султанской семье не просто разлад, а ненависть, губящая всех.

– Рустем-паша, ты можешь сказать правду перед всеми, но заклинаю тебя: молчи. Уезжай в Стамбул, твое время еще придет, нужно дать время всему успокоиться. – Чуть помолчал и добавил: – А еще Стамбулу нужна защита, я не могу верить никому.

Точно знал, что произойдет в следующие месяцы уже не на востоке в очередном походе против Тахмаспа, а на севере в Румелии, спокойной и крепкой Румелии, которая едва не станет источником гибели султана, как когда-то стала местом, откуда начал свой поход его отец султан Селим против своего отца султана Баязида.

– Да, Повелитель, я уеду и буду молчать.

– Даже Хасеки Хуррем не говори.

– Я понял, Повелитель.

– Госпожа…

Весь вид кизляра-аги демонстрировал важность предстоящего сообщения, а еще его испуг.

У Роксоланы, которая возилась с внучкой, улыбка сползла с лица, сердце ухнуло вниз:

– Что случилось?

Кизляр-ага стрельнул глазами влево, вправо, словно показывая, что не мешало бы удалить присутствующих.

– Оставьте нас одних…

Служанки исчезли, словно их и не было в комнате, внучку тоже унесли.

– Что случилось?

Евнух топтался, словно не решаясь сказать что-то очень важное. В глазах все так же метался испуг.

Роксолана невольно отметила, что это испуг, но не ужас. Пока из комнаты уходили последние девушки и за ними страшно медленно закрывалась дверь, султанша успела передумать многое. Что-то с Сулейманом?! Но тогда кизляр-ага был бы не просто испуган, для него, как и для нее, это гибель, едва ли евнух стал бы вот так тянуть. Рустем-паша? Кто-то из шехзаде?

– Что?! Говори уж, наконец!

Кизляр-ага приблизился, зашептал почти невнятно:

– Повелитель казнил шехзаде Мустафу…

– Что?!

Но евнух уже опустил глаза и протягивал письмо, пухлая, женственная рука подрагивала. Роксолана почти разорвала, вскрывая, печать как назло не желала отставать от бумаги быстро.

Сообщение от Рустема-паши. Зять писал, что султан действительно казнил старшего царевича за измену. Подробности не сообщал. Это было немыслимо, ни для кого не секрет, что Мустафа готов сместить отца с трона, султан уже однажды простил старшему сыну такое намерение, всего лишь отправив из Манисы в Амасью, но теперь решился на казнь?

Это нужно было осмыслить, Роксолана махнула рукой евнуху:

– Иди…

Но тот топтался, видно знал что-то, чего не было в письме.

– Что еще знаешь?

Зашептал, заторопился:

– Обнаружились письма шехзаде Мустафы персидскому шаху и еще сербам, в которых он обсуждал страшное… Повелитель вызвал шехзаде к себе и велел казнить. В войске бунт…

Еще бы. Мустафу уже видели следующим султаном, а тут вдруг казнь.

– А Повелитель?

Конечно, первая мысль о нем, потому что пока Сулейман у власти, и они живы. Но опасение тут же отступило, не полегчало, нет, но как-то успокоилось. Единственный, кто мог претендовать на трон кроме Сулеймана и ее сыновей – Мустафа, если он казнен, то бояться больше некого.

Когда Махидевран уезжала в Манису, куда султан перевел Мустафу по просьбе самой Роксоланы, она обещала внушить сыну доброе отношение к братьям, обещала, что Мустафа, став султаном, не применит закон Фатиха. Роксолана и тогда не очень поверила, что у давней соперницы что-то получится, одно дело примириться с Махидевран и совсем иное попытаться примирить их сыновей. Одно неосторожное слово, брошенное даже невзначай, снова разожжет вражду, потому что все они соперники за власть. Пожалуй, только Джихангир никому не страшен.

А потом столько всего произошло…

И вот теперь Мустафы нет. Сулейман решился казнить старшего сына, любимца янычар? Он не мог не понимать, что это вызовет бунт в армии. Султан способен предвидеть если не все, то многое, уж это понимал прекрасно. Если решился, значит, знал, что делает. Или просто не было другого выхода?

Кизляр-ага развел руками:

– Больше ничего не знаю, Хасеки Хуррем.

– Хорошо, иди. И пока никому ничего не говори.

Евнух странно замялся.

– Разболтал уже?

– Нет, но и без меня известно, что шехзаде Мустафа казнен.

А вот это плохо, это означало прямую угрозу ее собственной если не жизни, то свободе. А еще Михримах и внуки…

Мысли заметались в голове. Селим в Манисе, и у него достаточно охраны… Баязид с отцом… Да, в Стамбуле только Михримах. Ее муж с Повелителем. А еще Нурбану с младшими детьми.

– Немедленно позови принцессу Михримах и скажи, чтобы взяла с собой детей и служанок.

– Уже сделал, Хасеки Хуррем.

Сообразительный…

А в комнату входила Михримах, она единственная имела право вот так вторгаться в покои султанши – почти без стука и без разрешения.

– Что случилось, матушка?

– Где дети?

– Со мной. Что-то с Рустемом-пашой? Или с Повелителем?!

– Нет.

Сделала знак кизляру-аге, чтобы удалился, тот юркнул за дверь, из коридора послышался его высокий тонкий голос, евнух с удовольствием отдавал распоряжения.

В дверь тихонько вошла служанка:

– Госпожа, Нурбану просит разрешения войти.

Роксолане совсем не хотелось сейчас объясняться с венецианкой, но она согласно кивнула:

– Пусть войдет.

Михримах, которая откровенно недолюбливала яркую венецианку, поморщилась:

– Может, потом?

– Я должна ей кое-что сказать. Послушай и ты, потом поговорим наедине.

Нурбану вошла, как полагается – опустив голову и сложив руки на животе:

– Хасеки Хуррем, почему в гареме переполох?

Роксолана сделала знак служанкам удалиться и также знаком подозвала обеих женщин к себе. Не время делиться на своих и чужих, слишком серьезные события.

И вдруг горько усмехнулась, сообразив, как в этот момент похожа на валиде Хафсу, небось, и губы так же поджала, превратив в ниточку.

Сообщила о казни Мустафы. Михримах и Нурбану отреагировали по-разному. Обе ахнули, но Михримах испуганно, потому что ее первой заботой был Рустем-паша, понимала, как тому сейчас опасно. А вот Нурбану с трудом сумела спрятать под опущенными ресницами довольный блеск. Конечно, ведь Селим становился наследником, следующим султаном.

Этих трех женщин новость объединяла и разделяла одновременно. Все три зависели от Повелителя, решившегося казнить зарвавшегося старшего сына, все три выигрывали от этой казни, но каждая по-своему. И все три беспокоились за мужей.

– До возвращения Повелителя из дворца никуда, и ты тоже будешь сидеть с детьми здесь, – Роксолана обернулась к Нурбану. – Ехать куда-то опасно. Не болтайте даже со своими служанками.

– А кто сообщил? – не удержалась Михримах.

– Твой муж Рустем-паша. Но коротко, одной строчкой. Кизляр-ага сказал, что в армии бунт. Повелитель справится, но нужно время.

И снова Роксолану по сердцу резанул заинтересованный блеск глаз Нурбану. Вот кто переступит через их трупы, если что-то случится!

Кивнула невестке:

– Иди, займись детьми. Михримах, останься, нужно обсудить, как пока быть со строительством.

Сказала и поняла, что Нурбану этим не обмануть, невестка умна, ох, как умна. Но Роксолане безразлично, ей не до хитрой Нурбану, кизляр-ага умен, он не выпустит кадину Селима из дворца, а здесь пусть блестит глазами сколько влезет.

Михримах с трудом дождалась, пока Нурбану уйдет.

– Матушка, что же случилось в действительности?

А Роксолана вдруг успокоилась. Что бы там ни произошло, запереться во дворце, спрятаться означает признать свою вину в том, чего не делала, свой испуг, свой страх. Ну, уж нет! Внуков спрятать – это одно, а им с Михримах скрываться не стоит.

Чуть приподняла бровь:

– Михримах, я сказала все, что знаю. У нас с тобой действительно много дел, которые мы не должны бросать из страха перед несправедливыми обвинениями.

И все, умной Михримах ничего больше объяснять не нужно, она все поняла, как поняла и то, что мать права.

Они отправились смотреть, как идет строительство очередной столовой.

– Хасеки Хуррем, удвоить вашу охрану?

Роксолана весело сверкнула глазами на главного евнуха:

– Зачем? Я вины за собой не знаю, а ты? – она обернулась к Михримах. Принцесса недоуменно пожала плечами:

– Какой вины, Хасеки Хуррем?

Конечно, Стамбул уже знал, конечно, кричали, угрожали, но стоило двум маленьким женщинам, закутанным в ткани, ступить на землю из носилок и сверкнуть на толпу глазами сквозь прорези яшмаков, как вокруг стихли.

– То-то же, – мысленно усмехнулась Роксолана. – Прикажу землю перед собой целовать – будете целовать! Чернь неблагодарная.

Впервые за много лет она смотрела свысока, почти презрительно, готова была попирать ногами тех, кто в ответ сверкал глазами исподлобья, не рискуя поднять голов.

Строилась не первая столовая, уже действовали имареты (богадельни) не только в Стамбуле, но и в Эдирне, строились в Андреаполе, в Анкаре… Больницы, бесплатные столовые, медресе, школы для девочек, щедрая раздача милостыни и просто хлеба…

Но это все не в счет, этого те, кто готов ударить в спину, не замечают, они знают одно: гяурка околдовала их султана и превратила его в игрушку!

Что делать, кричать, что она мусульманка уже больше тридцати лет? Что считать падишаха способным безоглядно подчиняться чьему-то влиянию оскорбительно для самого падишаха? Что ничего плохого тем же жителям Стамбула, да и всем подданным Османской империи не сделала?

Можно кричать сколько угодно, чем громче будешь это делать, тем меньше будут верить. Когда-то ей сказал это Повелитель, Роксолана поняла, что он прав. А потому оставалось только одно: строить и строить, следить, чтобы в столовых всегда была хорошая еда, чтобы не иссякла помощь бедным и нуждающимся в ней. Не ради благодарности, она поняла, что таковой уже не стоит ждать, а ради них самих.

И вырвавшееся даже мысленно ругательство нужно забыть. Да, чернь, да, завидуют и ненавидят непонятно за что, но если изменить не в силах, то и замечать не стоит. Даже разумный Яхья-Эфенди, молочный брат Повелителя, и тот ее не признал, что же говорить о других?

Прошли те времена, когда Роксолана пыталась понять почему, за что ненавидят, что сделала в жизни не так, чего не доделала. Осознала бесполезность попыток понравиться, завоевать уважение, хотя бы признание заслуг, смирилась с этой нелюбовью чужих, тех, кто верит больше слухам на рынке. Стала просто жить, так, как подсказывала совесть, недаром пословица твердит, что бесполезно бороться с ветром, размахивая в ответ руками.

Все равно тревога не отпускала, сердце словно предчувствовало какую-то беду. Что там, у Повелителя?

Холодный ноябрьский ветер не позволил женщинам долго расхаживать, убедившись, что строительство идет достаточно быстро, Роксолана позвала дочь в носилки:

– Пойдем, еще дома дел много…

Когда сели внутрь и закрыли шторки, Михримах не выдержала:

– За что они нас ненавидят?

Роксолана спокойно ответила:

– Не нас, а меня. Тебя немножко вместе со мной.

– А вас за что?

– За то, что не хочу быть как все. Не верят, что можно любить без корысти, не разбрасывать деньги горстями, чтобы видели, какая добрая, а строить столовые и жертвовать на продукты для них, кормить тех, кому есть нечего.

– Может, лучше разбрасывать?

– Нет! Если даже горстями швырять золото в толпу, оно достанется не самым слабым, а самым юрким и сильным, тем, кто сумеет отшвырнуть остальных и дотянуться до милостыни. Это говорил еще мой отец. Нужно не давать деньги, а давать еду, чтобы всем, кому она нужна, чтобы любой, даже самый слабый мог прийти и поесть, а не искать в пыли завалявшуюся денежку. Это не так красиво, зато действительно помогает.

Михримах вздохнула:

– Зато за имареты и столовые не благодарят…

– А ты делаешь ради благодарности? Тогда действительно швыряй деньги в толпу. Хотя и тогда скажут, что награбила столько, что можешь позволить себе разбрасывать золото.

Некоторое время Михримах молчала, потом тихонько поинтересовалась:

– Когда вы поняли это, матушка?

– Когда однажды увидела, как затоптали старика в толпе, и поняла, что таким как он никогда ничего не достанется, что им нужно давать прямо в руки, иначе отберут другие. Более сильные и прыткие.

– Вы любите нищих?

– Нет! Но если они существуют, то им надо помогать.

Они еще долго сидели, выверяя счета, потому что и в благотворительности немало воровства, каждый норовил урвать себе хоть кусочек. Нет, не так, каждый новенький, потому что, уличив однажды в обмане, султанша больше не желала иметь с обманщиком дел, независимо от того поставлял ли он дерево для строительства или муку в столовые, пряжу для ткацких мастерских или мыло для общественных бань. Она не объявляла об этом, просто находила других поставщиков.

Конечно, обманывали, но быстро выявились те, кто честен больше остальных, такие оставались поставщиками надолго.

Счета, счета, счета… Жалобы или прошения, донесения… а еще переписка, например, с королем Польши… разве это женское дело? Но кому выполнять такую работу, как не ей? И чем ей заниматься, как не такой работой, спать, кушать и болтать языком?

А сердце все ныло и ныло…

– Госпожа…

Снова кизляр-ага, и снова какая-то ужасная весть, потому что глаза прячет больше прежнего.

– Что?!

Не сдержалась, даже не дождалась, когда служанки выйдут. И евнух ждать не стал.

– Шехзаде Джихангир… он умер…

– Умер? Джихангир умер?!

Вот оно, вот почему сердце неспокойно. Конечно, Джихангир не самый сильный, не самый здоровый из ее детей, даже не так: он самый слабый и больной, но ведь лекари, которых приставили к младшему принцу, ничего такого не сообщали. Не хуже, чем всегда. Лекари лгали или что-то случилось?

– Чем был болен шехзаде?

– Он… он…

– Да говори же!

Когда-то не то что крикнуть, глаз не могла лишний раз на главного евнуха вскинуть, и дело не в том, что евнух давно новый, прежний ушел на покой, просто соотношение у них иное.

– Шехзаде умер от тоски по казненному брату.

Так и не вышедшая из комнаты Нурбану ахнула. Роксолана только зыкнула на невестку взглядом, та притихла, как мышь в норе.

Хотелось крикнуть, что это ложь, что не так уж были дружны Джихангир и Мустафа, не столь любил младший принц старшего, чтобы от тоски умереть через две недели.

Жестом отправила вон всех, кроме кизляра-аги.

– А теперь говори правду. Отравили шехзаде в отместку за казнь Мустафы?

Евнух смутился прозорливости султанши, забыл, что мать сердцем чует, когда лгут о ее детях, но замотал головой:

– Нет, госпожа, шехзаде Джихангир сам… Он не вынес известия о казни брата…

Ложь, но что она могла возразить? Султан разберется сам, он там, на юге, в Персии или где-то рядом. Написал бы сам, сообщил, что знает…

Всколыхнулась тревога: почему Сулейман не пишет?!

– А что Повелитель?

И снова замялся евнух.

– Говори, что из тебя клещами все тянуть надо?

– Он приказал казнить сына Мустафы.

Конечно, это стоило ожидать, оставлять в живых того, кто имеет право мстить, даже если этот мститель совсем маленький, опасно. Если не внук сам, то его именем месть обязательно состоится.

Подумала: началось… Столько лет борьбы за власть не знали, столько лет было спокойно…

Сердце затопила горечь. Неужели всегда и везде так, там, где власть, обязательно льется кровь, причем кровь невинных? Внук Повелителя виновен только тем, что рожден от предавшего своего отца Мустафы.

Роксолана вдруг отчетливо поняла, по какому краешку ходила все эти годы, на каком волоске висела жизнь ее и ее детей. Но сумела удержаться, сохранить сыновей и дочь, вырастить. И что же?

Мехмед погиб совсем взрослым, жаль, что потомство не оставил. Джихангир тоже. Селим и Баязид вцепятся друг другу в горло, как только появится такая возможность. Нурбану, которую она сама для сына выбрала, в этом поможет. Да и у Баязида советчицы не лучше, допусти, каждая с легкостью подсыплет в еду отраву даже ей самой.

Власть… как же ты страшна! Возможность встать над всеми, почувствовать себя хозяином одновременно рождает страх упасть, оказаться отравленным, убитым, потянув за собой и всех близких.

Пусть лучше я…

Гонец прибыл нежданно, посреди ночи.

У Махидевран сжалось сердце, уже по тому, что не к ней пришел, а к главному евнуху, минуя мать шехзаде, она поняла, что случилось что-то нехорошее. Мустафа снова не послушал ее совет и сделал что-то против султана? Конечно, он уже не мальчишка, скоро сорок, не прикажешь, не отругаешь, но Махидевран почувствовала, что когда доберется до сына, не сдержится.

Разве не глупостью было спаивать дурманящими средствами младшего сына султана шехзаде Джихангира? Матери все рассказали о забавах сына, она пробовала укорять Мустафу – помогло мало, тому доставляло удовольствие, напоив несчастного братца маковой отравой, издеваться над ним, беспомощным, доверчивым, не способным отличить реальность от вымысла.

Это бесчеловечно, мать укоряла сына, но прошли те благословенные времена, когда Махидевран могла влиять на Мустафу. И вообще он решил, что почти султан, а потому ему все дозволено.

Десять лет назад это привело к беде – Повелитель прислал фирман с приказом отправиться из благословенной, богатой, так любимой Махидевран Манисы в далекую, затерянную среди гор Амасью. А в Манису падишах прислал старшего сына ненавистной Хуррем Мехмеда.

Махидевран просила сына одуматься, если виноват, повиниться, преклонить колени пред отцом, просить прощенья. Аллах милостив, султан тоже, он простит.

Мустафа в ответ зло смеялся:

– Не простит.

– Что ты такого натворил, что не простит?!

Красивая бровь принца приподнялась:

– Ничего. Просто просил у разумных людей совет, что сейчас не так в империи, как изменить, когда стану султаном.

– Ты?!.. – задохнулась от ужаса Махидевран. – Ты просил совет, словно уже султан?!

– Нет, я спрашивал, что нужно будет сделать, когда я стану султаном. Что в том плохого?

– Хвала Аллаху, что это только Амасья, а не шелковый шнурок…

– Меня поддерживают янычары.

– Янычары капля в море султанского войска, к тому же они продажны и могут предать.

Мустафа взъярился так, что Махидевран пожалела о произнесенной фразе.

И все же когда Мустафа принялся спаивать младшего брата, возмутилась:

– Мустафа, ты играешь с огнем. Что если весть о твоих делах дойдет до султана и Повелитель сам приедет в Трапезунд или в Амасью?

Мустафа развел руками:

– Встретим…

И что-то мелькнуло в его взгляде такое, от чего испугалась Махидевран и окончательно поняла, что сын погубит не только себя.

Но, казалось, Мустафа родился под счастливой звездой, несомненно, что-то дошло до султана, но никакого наказания не последовало, наоборот, Мустафу вызвали вместе со всеми в поход против Тахмаспа. Вернее, это Тахмасп напал на Сулеймана. Сначала поход против персов возглавлял султанский зять Рустем, но потом присоединился и сам Повелитель.

А теперь гонец, но не от Мустафы, иначе ей бы уже передали.

До утра заснуть так и не смогла, мысленно металась от надежды, что это Мустафа прислал хорошую весточку, до отчаянья, что падишах строго спросил со старшего сына за развращение младшего. Все перебрала, только об одном не думала, что сын мог перейти черту, за которой прощенья от султана уже не будет. Втайне надеялась, что Мустафу остановит чувство опасности.

Утром главный евнух переступил порог вскоре после рассвета, глаза прятал, значит, все же провинность. Так и есть, нужно уезжать. Куда еще, куда их можно отправить дальше Амасьи?

– В Бурсу.

– Куда?

Бурса совсем недалеко от Стамбула, почти рядом, почему в Бурсу? А… наверное, падишах решил держать неугомонного старшего сына под боком, чтобы не совратил еще кого-то из младших… ну, да, конечно!

– А… шехзаде Мустафа уже там?

Евнух мрачно помотал головой:

– Нет.

Глупости, конечно, нет! Он же в походе вместе со всеми.

Но почему мрачен евнух?

– Исмаил, ты будешь нас сопровождать или мы вернемся сюда?

– Нет.

– Что нет?

– Я не поеду, вам дадут охрану.

Вот теперь Махидевран почти обрадовалась, ясно, шах Тахмасп как всегда обманул Сулеймана, такое уже бывало. Много лет назад султан казнил своего любимца Ибрагима-пашу именно после такой ошибки. Тогда Ибрагим повел войско против Тахмаспа в одну сторону, а хитрый перс отправился в другую. Оплошности главному визирю Сулейман не простил, хотя поговаривали, что казнил за другое, но Мустафа смеялся, мол, Ибрагим выставил падишаха глупцом уже во второй раз, вот и поплатился.

Видно и сейчас Тахмасп оказался где-то рядом, и чтобы женщины и дети не попали к нему в руки, Мустафа приказал быстро переправить их подальше. Но почему в Бурсу? И почему не написал ни строчки или не передал, чтобы не беспокоились о нем самом?

Немного поразмыслив, Махидевран решила, что это как раз объяснимо. Мустафа переправляет гарем тайно, чтобы не дошло до Тахмаспа, видно никому не может доверять вокруг. Это верно, в окружении султана у Мустафы одни враги. Тогда хорошо, у нее заботливый сын, он со всем справится, а еще Мустафа будет прекрасным султаном, он словно рожден для этого. Почему «словно»? Она для того и рожала сына, чтобы видеть его султаном!

Махидевран забыла, что вовсе не Мустафа первенец, что только жестокий рок, отобрав у Сулеймана двух сыновей, возвел Мустафу на вершину. Но сейчас это было неважно. Мустафа прав, если в Амасье опасно, то нужно поскорей уехать отсюда.

– Румеису нужно предупредить, чтобы собрала детей.

– Уже сказали, госпожа, они готовы.

Ноябрьские утренники не просто прохладны, они холодны. Это днем солнце нагреет воздух, а пока оно еще толком не появилось из-за гор, потому холодно. Девочки хныкали, Румеиса прикрикнула на дочерей, чтобы замолчали, те испуганно притихли. Единственный сын Мустафы поглядывал на сестер с презрением, что с них возьмешь?

Семилетний Селим считал себя важной птицей, он уже хорошо знал, что его отец будет султаном, а он сам первым наследником. После смерти год назад старшего брата он вообще единственный наследник. Он слышал, как бабушка однажды сказала, мол, это даже хорошо, что остальные дочери, меньше бед.

Если добираться обычным путем, можно бы спуститься по реке Ешиль-Ирмак к морю, а там от Самсуна либо на корабле, либо вдоль берега. Но Ешиль течет на восток, а они пробирались горами к Мерзифону на запад. Значит, дело плохо, армия Сулеймана на юге, а Тахмасп, судя по всему, на севере.

До самого Мерзифона возможности поговорить не было, дорога узкая, местами даже слишком, приходилось выходить и осторожно шагать рядом с навьюченными животными. В горах трудно путешествовать с комфортом. Но никто не жаловался, даже девочки. Селим шагал как взрослый.

Когда добрались до селения, было уже совсем темно, даже неугомонный Селим заснул, привалившись щекой к шее несущего его рослого охранника. Стало ясно, почему они так торопились, ночевать в горах не слишком приятно да и холодно. Все настолько промерзли и устали, что было одно желание – упасть и заснуть в тепле.

Но сон быстро пропал, когда, уложив сына и младших девочек, к Махидевран подсела Румеиса.

– Госпожа, зачем нас везут в Бурсу?

– Наверное, шехзаде Мустафа так спасает нас.

– Нет, госпожа, Абдулла сказал, что шехзаде казнили…

– Что?! Ты с ума сошла?!

Хорошо, что сумела не закричать, не испугала детей.

Румеиса горячо зашептала в ухо:

– Госпожа, Абдулла сказал, что это и сообщил евнуху гонец, только нам приказано не говорить.

– Нет, – замотала головой Махидевран, – нет, это неправда, этого не может быть!

Конечно, не может, ведь Мустафа наследник, самый сильный, самый лучший, и янычары за него, и много кто еще. Это не тогда, когда у Повелителя был еще Мехмед, тоже достойный, а сейчас кто, кроме Мустафы, слабак Селим или беспокойный Баязид? А может, Джихангир? Нет, наказать, вообще лишить правления, посадить под замок… но не казнить же!

Умом Махидевран понимала, что возможно все, но старательно находила доводы против услышанного. Горячо шептала, убеждая непонятно кого – Румеису или себя. Та закивала, соглашаясь:

– Да, госпожа, это выдумки. Конечно, выдумки.

Только усталость помогла не сойти с ума, немного погодя Махидевран просто провалилась в сон, не в силах бороться с напряжением и с ужасом свалившегося на нее известия. Заснула с мыслью утром тряхнуть этого Абдуллу как следует, чтобы не нагонял страха, им и без того тяжело.

В горах, если ты не наверху, а в долине, рано темнеет и поздно наступает рассвет. Но женщин торопили, просто до следующего селения далеко, все равно придется ночевать где-то, так надо хоть загодя найти место для ночлега. Вперед отправились трое воинов, чтобы такое место подобрать.

Румеиса старательно не смотрела на Махидевран, изображала занятость, но и свекровь не вызывала невестку на разговор, не укоряла, не расспрашивала. Махидевран выбросила из головы все услышанное вечером, решив, что Румеису просто неудачно напугали, чтобы поскорей собиралась.

Но чем больше проходило времени, тем лучше Махидевран понимала, что это правда, страшная, жуткая, невозможная правда. Ее сын, ее кровиночка, надежда, сама ее жизнь погиб! А их везут в Бурсу… их везут в Бурсу, потому что именно в Бурсе хоронят шехзаде, только для Мехмеда Хуррем добилась права быть похороненным в Стамбуле, Синан даже комплекс построил.

Неужели в Бурсе ее встретит могила сына?!

С горами начало твориться что-то невообразимое, они стали кружиться, словно дервиши в танце.

Евнух едва успел подхватить падающую Махидевран.

– Что с вами, госпожа, вам плохо?!

Махидевран смотрела на склонившуюся над ней Румеису сквозь туман, застилающий глаза.

– Это правда?

– Что, госпожа?

– То, что ты вчера сказала?

– Да.

Горы снова двинулись с места.

Очнулась Махидевран нескоро, но ее несли в носилках, удобно устроив на подушках. Останавливаться нельзя, нужно добраться хотя бы до селения.

В Чоруме задержались надолго, Махидевран слегла основательно, она бредила, плакала, звала сына, проклинала Хуррем…

Когда смогла говорить, приказала Румеисе:

– Позови этого Абдуллу.

Но та покачала головой:

– Прибыл гонец от кизляра-аги Ибрагима.

– Кого?

– Из Стамбула с приказом ехать в Бурсу без остановок.

– Мы не поедем туда! Нужно развернуться и поскорей обратно, а там к шаху Тахмаспу. Лучше у него, в Бурсе Селима тоже убьют.

Румеиса снова сокрушенно качала головой:

– Нет, госпожа, охрана прислана большая.

– Я больна и с места не двинусь. – Сделала невестке знак наклониться ближе, зашептала на ухо. – Найди человека, которому можно доверять. Нужно отправить кого-то в Трабзон, там шехзаде Джихангир.

Но ничего этого сделать не удалось, охраняли их хорошо, а о шехзаде Джихангире пришла страшная весть.

Услышав о смерти царевича, Махидевран долго молчала, потом произнесла, словно продолжая беседу сама с собой:

– А ты как думала, погубив моего сына, спасешь своих? Внук отомстит.

Румеиса поняла, о ком свекровь, у Махидевран навсегда один враг, вернее, врагиня – Хуррем.

Долго лежать не удалось, евнух не позволил им остаться в горах на зиму, да и как? Но ехали все равно долго – почти два месяца, Махидевран затягивала передвижение как только могла.

Когда добрались до Измита, уже выпал снег. Махидевран с тоской смотрела на большой город, вспоминая свои поездки из Стамбула в Манису и обратно. И вдруг всколыхнулась надежда. Когда-то они с Хуррем попытались договориться, обещав друг дружке, что сделают все, чтобы та, чей сын станет следующим султаном, воспрепятствовала уничтожению остальных. Конечно, прошло много лет и много что произошло за то время. Мустафа казнен (теперь Махидевран уже знала многие подробности, хотя, конечно, не все), но почему должен пострадать маленький Селим?

Что если попросить Хуррем заступиться за мальчика, обещая, что он никогда не пойдет против деда или нового султана, кем бы тот ни был? Сулейман послушает свою Хасеки, а ради спасения единственного внука, так похожего на своего отца Мустафу, Махидевран была готова унизиться и перед ненавистной соперницей!

Она отобрала все – сердце Повелителя, возможность жить в гареме, потом в Манисе (Махидевран считала, что все обвинения Мустафы только происки Хуррем ради того, чтобы посадить на его место своего Мехмеда), теперь отняла сына, неужели отнимет еще и внука?!

Несчастная, столько натерпевшаяся женщина не задумывалась, как может быть виновата в поступках ее сына или в его казни находившаяся в Стамбуле Хуррем. Это неважно, главное, сыновья Хуррем живы, а Мустафы больше нет!

«Селима я ей не отдам! – решила для себя Махидевран. – Даже если придется самой отправиться в Стамбул и упасть на колени перед этой гадюкой».

Поехать не удалось, Махидевран слишком много натерпелась за предыдущие недели, была не в состоянии самостоятельно сделать ни шага, а вот письмо написала. Переступила через свою гордость, кусала губы, диктуя, вытирала слезы, но унижалась, умоляла спасти жизнь единственному внуку.

«Госпожа, я увезу его далеко от Османской империи, и мальчик забудет, что рожден Мустафой. Позвольте ему всего лишь жить…»

Горькое письмо, горькие слова, но иного выхода несчастная женщина не видела. Обращалась к сопернице «госпожа», униженно молила и обещала все, что угодно…

Секретарь, которая писала под диктовку Махидевран, плакала, не переставая.

Письмо повез все тот же Абдулла. Чтобы было чем заплатить, а еще чтобы пропустили во дворец, Махидевран вынула из ушей сережки. Когда-то Сулейман изготовил их сам две пары – для двух кадин, Махидевран и Хуррем. Хуррем свои якобы потеряла, но Махидевран этому не поверила, небось, не хочет носить то, что носит она, а потому сама подчеркнуто не снимала, показывая верность отвергнувшему ее султану даже в мелочах. Одна сережка легла на ладонь Абдулле:

– Покажешь султанше, она поймет, что это от меня.

…В Бурсе Махидевран ждала могила сына, тело Мустафы доставили куда быстрей, чем приехала его мать.

Сначала она онемела, не выла, не кричала, не рвала на себе волосы, увидев могилу сына, просто онемела, превратилась в каменное изваяние. Стояла без движения, не шевелясь, не отзываясь на оклики.

Если до той минуты была хоть крошечная, хоть совсем призрачная надежда, что это неправда, то теперь и такой не осталось. Перед ней могила сына, единственного сына, единственного человека в мире, ради которого она жила уже долгие годы.

Она даже не плакала, слез больше не осталось. Остался только вопрос: за что? Почему судьба так обошлась с ней? Хотела многого? Но кто же в гареме не хотел?

Если и была заносчива, нетерпима, смотрела на одалисок свысока, так ведь сполна заплатила уже. Теперь Махидевран даже пожалела, что когда-то послушала совет Яхья-эфенди и после смерти валиде без боя уступила место во главе гарема Хуррем. Нужно было остаться и самой встать на место валиде! А теперь соперница счастлива, ее сын станет султаном, а она сама валиде, а Махидевран одинока и вынуждена просить защиты для внука у этой ведьмы.

В потоке горечи Махидевран забывала, что уже тогда Хуррем была недосягаема, потому что стала законной женой Повелителя, что султан женился на вчерашней рабыне, тем самым поставив Хуррем выше всех остальных женщин гарема, будь они матерями хоть десяти наследников. Да и сыновей у Хуррем тогда было четверо, хоть Мустафа и старший.

Но боль от потери сына и понимание, что ждет внука, застилали слезами глаза, лишали способности разумно мыслить.

– Мустафа, сынок, как же ты так? Зачем тебе было рисковать, рваться к власти раньше времени? Ведь эта ведьма только и ждала твоей ошибки. Недаром подослала к тебе своего выкормыша ненавистного босняка Рустема. Он ловил каждое твое неосторожное слово, каждый взгляд, не только поступок. А ты так опрометчиво…

Какая разница, правда это или нет, виноват ли Мустафа? Даже если виноват, для несчастной женщины правда была в одном – ее сын казнен, и внука ждет та же участь. Цеплялась за робкую надежду, что насладившись унижением соперницы, ведьма сжалится и оставит в живых маленького Селима… Что ей стоит попросить султана? Повелитель ни в чем колдунье не отказывает…

Махидевран не знала, что султана нет в Стамбуле, на сей раз поход оказался очень долгим. Следующий поход для Сулеймана вообще окажется последним, но это произойдет уже без Хуррем.

…Не знала Махидевран и того, что Абдулла не смог передать письмо, еще при переправе через Босфор он угодил как раз к кизляру-аге Ибрагиму, который, получив известие о скором прибытии гарема Мустафы, отправился в Бурсу сам.

Расправа была короткой, и Абдулла вместе с письмом, которое евнух и читать не стал, отправился на корм рыбам.

Увидев тушу евнуха, Махидевран поняла, что попытка спасти внука не удалась. Не удалась и попытка подкупить Ибрагима, тот ценил свою жизнь дороже всяких денег и понимал, что последует за Абдуллой, если не выполнит приказ Повелителя. Это понимала и сама Махидевран, оставшийся в живых Селим обязательно будет мстить. Даже если не он сам, то его именем, найдутся те, кто пойдет против следующего султана, объявив его власть незаконной. Нет, ради спокойствия даже не собственного или своих сыновей, а всей Османской империи Сулейман просто обязан уничтожить любого, кто имеет право мстить за казненного Мустафу. Так поступали все даже до Фатиха и его закона. «Всякий, кто покусится на законную власть, должен быть уничтожен, кем бы он ни был»…

Но разве может материнское сердце чувствовать расчетливо? Разве может оно согласиться с гибелью сына и внука, даже если это разумно, справедливо или необходимо?!

Махидевран, увидев входящего с зеленым шну ром в руке Ибрагима, заслонила собой внука:

– Пусть лучше я… Лучше меня…

Не думала, что и кому говорит, просто пыталась спасти хоть так…

Ибрагим просто отодвинул ставшую уже никем женщину, накинул удавку на шею забившегося в истерике мальчика. Махидевран упала, цеплялась за ноги евнуха, все пыталась оттащить его от внука… Потом потеряла сознание…

На следующий день они с Румеисой плакали на могилах своих сыновей уже вдвоем…

Роксолане доставили письмо из Бурсы…

Нет, это не было послание, отправленное Махидевран с Абдуллой, то пропало в водах Босфора. Махидевран написала еще одно, теперь уже сама, без секретаря. Трудно давались буквы той, что не привыкла писать сама, за которую это много лет делали другие, но она справилась.

«Я молила тебя сохранить жизнь моему внуку, но ты пренебрегла этой просьбой…

Можешь радоваться – твой сын станет султаном, а мой покинул эту землю. Твои подложные письма помогли обмануть Повелителя, он не поверил своему сыну, зато поверил зятю – твоему наушнику. Упивайся своей властью и своей победой, пока можешь. Это будет недолго. Да падет на тебя гнев Аллаха!

Ты погубила моего сына и не захотела спасти внука. Я проклинаю твое потомство до пятого колена!»

У Роксоланы дрожали руки, листок ходуном ходил в руках. О казни Мустафы она знала, о его письмах тоже слышала, но о каком внуке твердит Махидевран? О какой своей просьбе? О какой возможности спасти ее внука?

Больше всего ее потрясло проклятье. Понятно отчаянье Махидевран, потерявшей самое ценное, что у нее было, но почему за ошибки Мустафы должны отвечать дети, внуки и правнуки Роксоланы? Даже если Мустафа казнен по навету, чем виновато потомство Роксоланы?!

И она ответила резко:

«Я не виновата в гибели твоего сына, он вырыл себе могилу сам. Ничего не слышала о твоей просьбе спасти внука.

Ты проклинаешь мое потомство, но оно у меня хотя бы есть, а у тебя нет и такого!»

Махидевран осталась жить в Бурсе, вознамерившись построить нечто достойное для упокоения своего сына.

У нее уже не осталось ради чего жить, она так думала, но скоро произошло нечто, заставившее несчастную женщину снова воспрянуть духом.

У Махидевран остались ненависть и желание мстить. Она должна отомстить тем, кто повинен в смерти Мустафы и маленького Селима. Вот то, ради чего она будет жить. Для этого все средства хороши.

Сначала в армии, потом по всей империи поползли слухи, что Мустафа не казнен, ему чудом удалось избежать гибели. А в шатре Повелителя задушили его двойника, которых у шехзаде, как известно, было несколько. Не так же глуп шехзаде, чтобы отправиться в одиночку туда, где могут убить просто из каприза султанши!

Слухи ширились, росли, как снежный ком. Султан о них не знал только потому, что рядом больше не было Рустема, который мог бы позволить себе передать такие слухи, во-вторых, сам Повелитель возглавил поход против шаха Тахмаспа и на сей раз справился. Нескоро, но на сей раз заставил подписать договор в той самой Амасье.

А тем временем в горах Румелии объявился человек, утверждавший, что он и есть чудом спасшийся шехзаде Мустафа – законный наследник престола Османов.

По Стамбулу снова прокатилось: это ведьма Хуррем, желая уничтожить шехзаде Мустафу, подсунула Повелителю подложные письма, обвиняющие наследника престола! Через кого подсунула? Ну конечно же через своего зятя Рустема-пашу, недаром тот поспешно унес ноги из армии.

Повелитель сместил Рустема-пашу с должности Великого визиря, поставив Кара Ахмеда-пашу, но этого мало, нужно было казнить вместе, а то и вместо шехзаде Мустафы!

Удивительно, но молва довольно быстро успокоилась, простив Рустему передачу писем (а что он мог сделать, если теща приказала, может, босняк и не знал, что они подложные?), а вот Хуррем не простила гипотетической возможности совершить подлог. Ни у кого не было никаких доказательств или даже свидетельств, просто решили, что если из-за писем казнен шехзаде Мустафа, то другой виновной не может быть, только Хуррем.

Проклятая ведьма и тут расстаралась, так далеко от Эрегли сумела повлиять на султана и вынудить того казнить любимого сына.

Молва больше не сомневалась, что Мустафа и только Мустафа любимый сын, и что это Роксолана освобождает путь своим беспутным сыновьям – пьяницам и гуленам.

Стоило султану приехать в Стамбул, Роксолана бросилась к нему:

– Повелитель, во всем снова обвинили меня!

– В чем, Хуррем?

– В казни шехзаде Мустафы. Молва твердит, что это я передала вам через Рустема-пашу подложные письма о шехзаде!

Он скупо улыбнулся, хотя улыбка получилась скорее усмешкой:

– Разве ты не привыкла быть виноватой во всем, что происходит в Османской империи? Не обращай внимания, будь выше этого.

Роксолана сердцем уловила что-то в его голосе, напряглась:

– Повелитель, пусть молва приписывает мне что угодно, но я сама хочу знать. Вы… можете мне сказать, за что казнили шехзаде Мустафу?

Сулейман помрачнел. Стоявший поодаль Рустем опасливо косился на султаншу, она заметила это и напряглась еще сильней. Неужели и правда Рустем что-то передал султану, за что Мустафа поплатился головой? Но она-то здесь при чем? Доколе молва будет связывать ее имя со всеми неприятностями в империи?! Можно хоть раз открыть всем правду, чтобы оправдать ее, а не замалчивать, объясняя, что молва глупа?

– Шехзаде Мустафа казнен именно за то, о чем твердит молва. Но письма не подложные, на них настоящая печать шехзаде. И он действительно готовился устранить меня. – Сулейман смотрел прямо, взгляд твердый.

Да, и без закона Фатиха он имел право опередить мятежного сына.

– Кто принес вам эти письма? Рустем-паша?

– Да.

Краем глаза Роксолана заметила, как внимательно прислушивается к их беседе зять. Значит, все-таки он… Но почему молва связала с письмами ее имя? Рустем не виноват, он верно сделал, что принес письма падишаху, но если письма не подделка, то почему бы не сказать честно, откуда они у бывшего визиря?

Она так и спросила.

Лицо Сулеймана потемнело совсем. Неужели письма подделка? Но тогда следует казнить Рустема-пашу, как бы ни было жаль мужа Михримах. Может, он поверил подделке сам? Вот почему султан отстранил его от должности. Но это малая кара за навет, приведший к казни наследника престола. Как бы Роксолана ни относилась к Мустафе, она признавала его право первородства и то, что шехзаде достоин быть следующим султаном.

– Нет, письма не подложные, они настоящие. Шехзаде не боялся их писать, так как был уверен, что я ничего не предприму против, а янычары его поддержат. Мне скоро шестьдесят, Мустафе скоро было бы сорок, ему некогда ждать моей смерти, да и не хотелось. Он был готов отправить меня следом за предками.

– Откуда эти письма у Рустема-паши?

– Ты уверена, что хочешь знать?

– Да, если рассказать честно, это оправдает мое имя. Я не передавала визирю писем, почему должна отвечать за это? Мое имя и без того треплют на всех базарах империи и всех углах Бедестана. Пусть хоть в этом оно будет чисто. Где Рустем-паша взял письма? Я хочу, чтобы узнали все.

Сулейман знаком подозвал зятя. Тот подошел, держа руки сложенными, пальцы сцеплены так, что побелели. Глаза опущены вниз, словно ему предстояло сказать то, чего он не желал говорить ни при каких обстоятельствах.

– Рустем-паша, кто дал вам письма шехзаде Мустафы?

Рустему было трудно разлепить губы. Роксолана буквально впилась взглядом в его лицо, с трудом сдерживаясь, чтобы не крикнуть:

– Ну?!

Подтолкнул зятя султан:

– Говори, я приказываю.

– Шехзаде Джихангир. Он привез.

У Роксоланы перехватило дыхание. Да, ей говорили, что Джихангир дружит с Мустафой, но она считала это хорошим признаком, может, у Мустафы, когда тот станет султаном, не хватит духу казнить брата-приятеля?

Она поняла все: Джихангир узнал о предательстве брата, но сам не смог рассказать об этом отцу и допустить предательства тоже не смог. Султан уже однажды простил мятежного наследника, может, простит еще раз? Видно, надеясь на такое прощение, Джихангир и передал письма через Рустема-пашу.

Вот почему он покончил с собой!.. Не выдержал укоров совести…

Но если бы ничего не сделал, то вышло бы еще хуже…

Несчастный мой сын! Каково же тебе было там, вдали без помощи и совета?

Она уделяла много внимания старшим Селиму и Баязиду, потому что те могли натворить бед, Джихангир проблем не создавал, ему, несмотря на увечность, опека не требовалась. Советы тоже…

Казалось, что не требовались.

Они оставили сына без помощи в самый трудный час, и ему пришлось решать все самому. Как бы ни поступил Джихангир, получалось предательство. В любом случае он предавал либо брата, либо отца. Он хотел как лучше, хотел примирить…

Молва этого не поймет, если узнают, что именно Джихангир отдал письма Мустафы султану, то его имя будет смешано с грязью. Джихангира уже нет, и потомства, которому можно стыдиться за него, тоже нет, но людская память… Нет, молва не должна связывать имя Джихангира с предательством, даже если это не предательство вовсе. Не должна!

– Лучше я… Пусть лучше обо мне говорят…

Она ничего не объясняла, но и Сулейман, и Рустем все поняли. Поняли боль и отчаянье матери, ее готовность принять вину сына на себя даже посмертно.

Рустем коротко кивнул и отошел, а Сулейман долго смотрел на неподвижную, словно окаменевшую от горя Роксолану и думал о том, сколько же ей пришлось перенести за время жизни в Стамбуле.

– Ты была счастлива со мной?

Она словно очнулась от сна, вздрогнула, глянула недоуменно:

– Почему была? Я счастлива…

Его рука легла на ее голову, не в силах сдерживаться, Роксолана уткнулась ему в плечо. Султан прижал любимую к себе, гладил волосы, давая выплакаться на своей груди.

Такое они могли позволить себе только в спальне, наедине, и вот впервые там, где их хоть одним глазком могли увидеть подданные.

На аллее показалась Михримах, Рустем-паша знаком остановил жену, увлек за собой в сторону:

– Не мешай…

Content

Наталья Павлищева
Дом Счастья. Дети Роксоланы и Сулеймана Великолепного

Хуррем-хаджах…

Гарем не нужен

Мустафа

Мехмед

Селим

Баязид и Джихангир

Казнь…

Пусть лучше я…