Наталья Павлищева

Роксолана Великолепная. В плену дворцовых интриг

© Павлищева Н.П., 2014

© ООО «Яуза-пресс», 2014

Когда любимый далеко…

Ночь выдалась душной, потому предрассветный ветерок, принесший прохладу, показался особенно приятным. Рассветы в Стамбуле отличаются особенным цветом – нежно-розовым. Это удивительное зрелище, когда еще не появившееся солнце пытается разогнать своими лучами легкий туман, укутавший оба берега Золотого Рога.

Уже раздались первые крики муэдзинов, призывавших правоверных на молитву, но те либо спали, либо встали на свои молитвенные коврики в домах, шума на улицах почти не слышно. Чуть позже Стамбул зашумит так, что кое-где и собственного голоса не услышишь…

После отъезда султана из Стамбула в армию, в Аксарай, Роксолана снова коротала ночь без сна, уже не первую. Из тридцати трех лет, что она прожила в султанском гареме, годы, когда бы Сулейман не ходил в походы, можно пересчитать по пальцам. Было этих походов около тридцати.

Место падишаха не впереди всех на коне и не с факелом в руках подле фитиля пушки, он возглавляет поход, значит, решает, куда двинется войско и как нападать, потому большой опасности не подвергается. Но Роксолане все равно тревожно.

Не отпускало чувство, что что-то должно сильно измениться, что-то произошло. Повелитель отправился в Аксарай, где встал с войском их зять Рустем-паша, вдруг, получив какое-то известие. В чем дело не сказал, но по тому, как отводил взгляд от нее Сулейман, поняла, что не все в порядке. Уехал, едва попрощавшись…

Плохой она была бы женой и султаншей, если от своих людей не узнала, в чем дело. Помогла хитрая Эстер – иудейка, связанная с султаном некой тайной. Иудеи знали все даже о том, что происходило очень далеко.

Эстер сказала, что шехзаде Мустафа посмел ставить на своих приказах печать «Султан Мустафа». Это означало посягательство на власть (и жизнь) султана со стороны старшего сына. Сулейман просто обязан казнить Мустафу, иначе Османской империи грозила гражданская война. Или уступить ему трон и быть уничтоженным вместе с остальными сыновьями – детьми самой Роксоланы.

Она ужаснулась известию. Сулейман ни за что не решится казнить старшего шехзаде!

Выслушав новость, не выдержала, вскочила и некоторое время стояла, глядя на решетку окна и в волнении стискивая руки так, что побелели костяшки пальцев. Конечно, там Рустем-паша, муж Михримах – их с Сулейманом дочери. Сипахиям, да и всем остальным все равно, что там себе возомнил Мустафа, ведь воины получают деньги из казны. За Мустафу только янычары и то не все, но Роксолана прекрасно помнила, что небольшая горстка людей может разжечь пожар, который способен просто поглотить остальных.

Эстер покачала головой:

– Пусть госпожа не беспокоится, на сей раз Повелитель решится.

Хотелось крикнуть: «На что решится?!», но Роксолана только вздохнула:

– Боюсь, что нет…

Четыре служанки молча стояли у двери вдоль стены. Всегда рядом, молчаливые, готовые услужить, немедленно исполнить любой приказ, даже предугадать любое желание своей госпожи. Среди них уже не было тех, кто знал султаншу совсем молодой, даже тех, кто вообще знал ее не султаншей.

Роксолана почему-то подумала, что нынешних служанок и на свете не было, когда она девчонкой переступила порог прежнего гарема без малейшей надежды когда-нибудь подняться на самый верх.

Эта мысль не относилась к нынешнему положению дел, а потому немедленно была выброшена из головы. Больше трех десятков лет жизни в гареме приучили Роксолану быть все время настороже, слышать и видеть даже то, что творится за спиной. Молодые служанки удивлялись, не ведая, что когда-то такому умению валиде Хафсы поражалась сама Роксолана.

Иногда задумывалась, что с каждым днем все больше становится похожей на валиде Хафсу Айше. В такие минуты Роксолана брала в руки зеркало, внимательно вглядывалась в черты лица, пытаясь уловить это сходство, и понимала, что оно есть в поджатых губах, строгом, требовательном взгляде…

Хуррем… Смеющаяся, Дарящая радость… Наверное, те, кто не слышал ее серебряного смеха раньше, с трудом верят этому имени. Когда получала такое имя в гареме, действительно была смешливой и даже озорной…

От воспоминаний Роксолану отвлек осторожный оклик иудейки.

– Госпожа… – Эстер взглядом показала на служанок, Роксолана сделала знак, чтобы вышли.

Короткий, резкий, словно отметающий жест даже не всей кисти, а только пальцев руки… Этому тоже научилась у валиде. Правильно, слуги должны знать, что о них заботятся, но прекрасно понимать границу между ними и хозяевами. Это закон Османской империи еще со времен Мехмеда Фатиха: сам останься голодным, но рабов накорми, сам мерзни без одеяла, но их укутай…

Фатих был прав, говоря, что страны завоевываются мечом, но удержать их можно только справедливостью. Мелькнула мысль, что он может быть прав и в самом страшном своем законе, повелевающем уничтожать любого, кто покусится на законную власть?

Странно, но все эти годы Роксолана мечтала добиться от Сулеймана отмены знаменитого закона, грозившего гибелью, прежде всего, ее сыновьям, а вот теперь все чаще задумывалась, как иначе удержать соперников за трон от взаимного уничтожения? Власть жестока, она многое дает, но еще больше отнимает, пожалуй, отнимает даже больше, лишая человека возможности поступать по его желанию и заставляя действовать по своим страшным законам.

И снова к действительности ее вернул голос Эстер, хотя, где эта грань между действительностью и нашими размышлениями?

– Госпожа, Повелитель получил доказательства измены шехзаде Мустафы и получит еще.

Почему она знает то, чего не знаю я? Повелитель уже получил доказательства, значит, знал об измене, когда уезжал, невольно подумала султанша, знал, но ей не сказал. Это плохо.

– Что еще тебе известно?

– Пока больше ничего.

Лжет, решила Роксолана, но выпытывать ничего не стала, это унизительно. Оставалось ждать, оправдаются ли слова Эстер.

– Иди. Если что-то станет известно, сообщи в любое время дня или ночи.

Женщина поклонилась и отступила к двери.

Роксолана не смотрела, как иудейка вышла, осталась стоять спиной к двери, но прекрасно слышала, как в комнату бесшумно скользнули две девушки, остановились, ожидая приказаний. Султанша сделала легкий жест, отпускающий служанок, почти сразу чуть дрогнуло пламя светильника, подтверждая, что девушки удалились.

Дворец – это тишина. Она соблюдалась всегда и везде, даже во внешнем дворе люди разговаривали приглушенно, а животные словно немели, ни конского ржания, ни верблюжьего рева… Тихие голоса. Неслышные шаги, никакого скрипа дверей или топота ног, придворные изъяснялись на ишарете – языке жестов, чтобы до уха Тени Аллаха на Земле не донеслось ни единого лишнего звука. Охранники-дильсизы немые, потому что покалечены, придворные – потому что боятся за свою жизнь…

В Старом дворце в гареме было иначе, там одалиски могли хотя бы развлекаться и смеяться. Иногда ссорились, чаще просто болтали, но никто не делал странных жестов, пытаясь объяснить, что-то. Увидев такой способ разговора впервые, Роксолана страшно удивилась, она-то беседовала с Сулейманом даже во дворце пусть тихо, но не при помощи рук, а как нормальные люди.

Хотя она уже давно не понимала, что значит «нормальные». Это очень тяжело – жить в тишине, но Сулейман привык, настолько привык, что крик ночной птицы заставлял просыпаться.

Первые годы в Топкапы Роксолана едва не сошла с ума от этой тишины, временами даже жалела, что перебралась сюда, вспоминала Старый дворец с каким-то теплым чувством. И ссоры одалисок тоже вспоминала почти с тоской, и там крики редки, валиде Хафса всех приучила к тишине, но в Старом дворце хотя бы слышны голоса, а не шепот.

Именно потому Роксолана так любила выезжать за пределы дворца, якобы наблюдать за строительством. Конечно, наблюдала, но не только ради этого носилки султанши следовали на улицы Стамбула.

Сидеть в одиночестве (не считать же обществом присутствие нескольких молчаливых служанок) стало особенно невыносимо после смерти любимого старшего сына Мехмеда. Эта смерть означала недолгую жизнь остальных сыновей и ее собственную. Достойным наследником оставался сын Махидевран шехзаде Мустафа, а это гибель для Селима, Баязида и Джихангира. Своих сыновей мать еще могла надеяться убедить не применять закон Фатиха, но от Мустафы, который вообще не считал ее сыновей существующими на свете, милости ждать не стоило.

Когда Синан начал строить большую усыпальницу Шехзаде, а потом и мечеть рядом, Роксолана нашла выход – приказывала нести себя к месту строительства. Она просто сидела внутри носилок за плотно задернутыми занавесями и слушала шум города, ловила голоса – мужские, детские… Женских не было, женщинам и вне дворца голос подавать нельзя.

С тех пор прошло десять лет.

Постарела ли Роксолана? И да, и нет.

В ней словно жили две женщины. Одна – султанша – властная и требовательная, молчаливая, со строгим выражением лица, одного взгляда которой достаточно, чтобы слуги бросились выполнять невысказанное приказание. Эта женщина уверенно держала в руках огромное хозяйство, руководила ею же созданным фондом, помогала мужу…

Вторая так и осталась перепуганной девчонкой, после обучения в Кафе попавшей в султанский гарем. Все было непонятно и многое неприятно в этой новой жизни, где нега и роскошь тесно соседствовали с жестокостью и смертельной опасностью.

Роксолана не стала бы добиваться высшего положения, но жизнь заставила. Не было бы неожиданного внимания султана, так и прожила бы всю жизнь помощницей кальфы, отвечавшей за белье, а то и сама стала кальфой. И даже став икбал, все равно не добивалась бы большего. Но родился сначала Мехмед, потом крошечная семимесячная Михримах, и Повелитель объявил ее Хасеки – женщиной, близкой к султану.

Пожалуй, с этой минуты началась борьба за место наверху. Потому что были дети, и их жизнь зависела от нее. И сейчас зависит, несмотря на то, что уже взрослые, у Михримах, Селима и Баязида свои дети, Роксолана бабушка…

Ей столько лет, сколько исполнилось валиде Хафсе в год смерти. Означало ли это и ее собственную гибель? Кто знает, одному Аллаху ведомо, но заглядывать на край своей жизни нельзя – грешно. Что у мусульман грешно, что у христиан.

В последние годы она все чаще задумывалась о том, верно ли поступила, приняв новую веру. Сделала это тогда ради первенца, чтобы не родился у гяурки, чтобы никто не посмел в том обвинить малыша. После Мехмеда родилась Михримах, потом Абдулла, Селим, Баязид и Джихангир. Абдулла умер маленьким из-за проклятой оспы, остальные выросли.

И каждый день, каждый час думала о них, о том, как уберечь, как избежать смертельной опасности. Даже после смерти валиде, когда сама стала кадиной-эфенди, то есть законной султаншей, встала во главе гарема, сын Махидевран Мустафа за попытку претендовать на власть был султаном отправлен в Амасью, а на его место в Манисе сел старший сын самой Роксоланы Мехмед, спокойней не стало. Сердце все равно ныло и ныло.

Вот когда Роксолана поняла, чего не хватало валиде Хафсе. Мать Сулеймана все время переживала не только за сына-султана, уходившего в походы год за годом, она волновалась за судьбы внуков и судьбу самого гарема. Теперь Роксолана осознала, что одно дело воевать за свою жизнь, внимание Повелителя, переживать, если это внимание уделяется другой, если в спальню на зеленые султанские простыни и малиновый матрас зовут кого-то другого, но совсем иное когда гибель грозит твоим детям.

Особенно это стало очевидно после внезапной смерти Мехмеда. Умный, красивый, образованный, действительно достойный стать следующим султаном двадцатидвухлетний любимец родителей вдруг умер от оспы, которой не болел никто вокруг! Тогда Роксолана онемела. Мехмед единственный, кто мог противостоять Мустафе, рвущемуся к власти.

Шехзаде Мустафа достоин трона, он тоже умен, красив, образован, его любят янычары, приветствует армия. Если бы только знать, что Мустафа не уничтожит братьев и племянников, придя к власти! Но она знала, что уничтожит.

Правда, в последние месяцы что-то изменилось. Мустафа, никогда не признававший братьев и даже не вспоминавший о них со времени своего отъезда из Стамбула, вдруг стал привечать Джихангира. Когда султан отправил младшего сына в далекий Трабзон, Роксолана много плакала по ночам. Плакала только душой, слезы на глазах заставляют их краснеть, этого допустить нельзя… Она научилась рыдать без слез, просто подолгу сидела без движения, молча уставившись в пустоту, при этом сердце медленно истекало кровью. Материнское сердце чувствовало что-то недоброе.

Сулейман не зря посадил младшего сына рядом с самым старшим. Джихангир калека с детства, няньки недоглядели, спинка малыша искривилась. Нет, горба, как об этом болтали на рынках, не было, но и ровной прямой спины тоже. Султан надеялся, что в отношении младшего брата сердце Мустафы смягчится, Джихангир ему не был опасен, он не наследник и на трон не претендовал. Вот с Селимом или Баязидом Мустафа вряд ли подружится, а с Джихангиром возможно. Может, с младшего начнется дружба братьев?

Сулейману было уже немало лет, он все чаще болел, сказывались годы, проведенные в седле, а потому понимал, что совсем скоро придется решать нелегкую проблему: кого назвать наследником, как поступить с остальными сыновьями. Если бы был жив Мехмед, размышлять не пришлось, но сейчас по-настоящему достоин трона только Мустафа, ни Селим, ни Баязид, ни тем более Джихангир ему не соперники. Но Мустафа сын Махидевран и сыновей Роксоланы, придя к власти, уничтожит непременно, закон на его стороне.

А потом из Трабзона и Амасьи стали приходить странные вести: Джихангир почти не жил в своем Трабзоне, он у брата в Амасье. Радоваться бы внезапно возникшей приязни, а Сулейман забеспокоился.

– Что он там делает столько времени?

Советники слали сообщения, стараясь смягчить формулировки, им это удавалось, но сквозь витиеватые фразы все явственней проступало: шехзаде Джихангир в Амасье пристрастился к дурману, он все время находится в наркотическом забытьи, разговаривать с принцем бесполезно. Шехзаде Мустафа, желая облегчить страдания младшего брата, дает ему опиумное средство…

Султан разъярился:

– Облегчить страдания?! Да он доказывает, что братья ни на что не способны!

Последовал приказ:

– Шехзаде Джихангира в Халеб немедленно! Если сам ехать не в состоянии, привезти, завернутым в ковер. Любого, кто даст принцу хоть каплю опиума, посажу на кол! Джихангир в походе участвовать не будет, пусть в Халебе приходит в себя.

А потом от Рустем-паши, бывшего сераскером похода (Роксолане удалось убедить Сулеймана не отправляться на персидского шаха Тахмаспа самому, нога болела все сильней), стали приходить плохие вести. После одного из посланий Сулейман вдруг собрался в армию сам, на расспросы отвечал коротко:

– Мне нужно быть в Аксарае самому, самому во всем разобраться.

В чем именно, не говорил, ничего обсуждать не желал. Роксолана видела перед собой настоящего правителя: сильного, уверенного, в чем-то безжалостного. Понимала, что не стоит спрашивать, Повелитель что-то должен решить сам, это никакому обсуждению не подлежало.

Султан Сулейман поспешно отбыл в армию в Аксарай. Вот тогда Роксолана и позвала иудейку Эстер.

Целуя Роксолану в лоб при скомканном, поспешном прощании, Сулейман зачем-то произнес:

– Не бойся, руководить Диваном я вызвал зятя…

Она даже ахнуть мысленно не успела: неужели Рустем-паша будет в Стамбуле?! Вторая половина фразы все поставила на свои места:

– …Кара-Ахмед-пашу.

Худший подарок Сулейман мог сделать, только поставив во главе гарема супругу Кара-Ахмед-паши свою сестру Фатьму Султан. Тогда точно можно бы самой пить смертельную дозу опиума.

– Во главе гарема ты.

Мысленно горько усмехнулась: и на том спасибо.

И поразилась тому, что подумала… по-русски, на своем родном языке! В турецком множество пословиц и поговорок, очень точных, верных, на все случаи жизни, и Роксолана с удовольствием находила соответствие между ними и теми, что слышала в детстве. Но прошло слишком много лет, чтобы не отучиться думать на русском, большую часть жизни она прожила в гареме…

Говорят, родной язык тот, на котором человек думает, значит, не забыты корни?

Эта мысль настолько заняла Роксолану, что она сама смазала прощание с Сулейманом, а когда уехал, корила себя за это так, что хоть садись на коня и догоняй!

Плохо, ах, как плохо они расстались, такого никогда не бывало. Сердце сжималось от дурных предчувствий, султан немолод, ему шестидесятый год, все сильней болит раненая в молодости на охоте нога (вепрь постарался), беспокоит, замирая сердце… Сулейман всегда был бледен до синевы, а теперь и вовсе кровиночки на лице не видно.

В порыве почти отчаянья села к столику с письменными принадлежностями, взяла в руки калам. На лист бумаги легли строчки:

Пусть тебя все болезни минуют,

Пусть напасти пройдут стороной.

Я к походам тебя ревную,

Очень трудно мне быть одной.

Сердце бьется раненой птицей,

За тобой оно рвется вслед.

Не могу ни дышать, ни молиться,

Стал отъезд твой мне худшей из бед.

Она не подозревала, что худшие беды еще впереди, вернее, сердце что-то предчувствовало, потому сжималось при одной мысли, что ее любимые мужчины далеко и в опасности. Рядом только дочь Михримах – единственная опора и поддержка, ее второе «я», не просто кровь от крови и плоть от плоти, это часть души. Без поддержки Михримах было бы совсем трудно.

В Стамбул прибыл Кара-Ахмед-паша, спешно вызванный султаном из Румелии. Это объяснений не требовало: Кара-Ахмед-паше предстояло замещать падишаха и Великого визиря на заседаниях Дивана во время похода. Роксолану мало волновали заседания Дивана, она даже в заветную комнату послушать тайком ходила редко, заранее знала, что именно скажут паши. К тому же почти все они в походе, зачем Сулейману понадобился Кара-Ахмед?

И присутствие неприятного ей паши тоже можно вытерпеть, но вместе с Кара-Ахмедом прибыла его супруга – сестра самого Сулеймана Фатьма-Султан. Пожалуй, меньше Роксолана жаждала видеть только Махидевран, мать шехзаде Мустафы и свою многолетнюю соперницу. Султанские сестры терпеть не могли Роксолану, считая ее выскочкой. Рабыня на троне! Может для Сулеймана она и хороша в постели, но не сажать же ради этого роксоланку рядом с собой на престол. Достаточно с нее быть просто кадиной, даже Хасеки, но жениться на рабыне – это уж слишком.

Больше всего султанских сестер бесило, что они, рожденные в гареме женщиной, в свою очередь рожденной в гареме, то есть кровь от крови избранных, вынуждены склонять голову перед султаншей-рабыней! Будь Хуррем просто кадиной, сама кланялась бы, но она кадина-эфенди, то есть законная супруга Повелителя, потому кланяться нужно ей.

Нежелание султанских сестер преклонять головы перед бывшей рабыней освобождало Роксолану от неприятной необходимости видеть их часто. Хотя Шах Хурбан с годами стала спокойней, а Бейхан Султан и Фатьма Султан жили далеко. Хатидже умерла через два года после казни ее супруга – Ибрагима-паши. Теперь в Стамбул возвращалась Фатьма Султан, пожалуй, самая неприятная и ненавидевшая ее сестра Сулеймана. И султана нет в столице, а муж Фатьмы Султан будет временно во главе Дивана, то есть станет исполнять обязанности Великого визиря в столице, пока из похода не вернется Рустем-паша.

Это очень плохо для Роксоланы, такая фурия, как Фатьма Султан, способна даже остановить строительство, которое ведет Минан Синан по заказу Роксоланы и с одобрения самого Повелителя. Конечно, у Кара-Ахмеда нет государственной печати, она у Рустема, но есть фирман Повелителя, объявляющий о главенстве Кара-Ахмеда в Стамбуле, пусть временном, но главенстве.

Шах-Хурбан, чей муж по ее же просьбе был снят с должности Великого визиря и отправлен в ссылку в имение под Эдирне, откровенно скучала. Временами даже казалось, что она зря пожаловалась брату на супруга, распустившего руки. Нужно было просто пригрозить, а не сбегать в гарем. Теперь вот Лютфи-паша сколько лет уже сидит под домашним арестом (и, похоже, неплохо себя там чувствует!), а она в Стамбуле соломенной вдовой. Официально они разведены, но разве найдется смельчак, который рискнет жениться на султанской сестре не первой молодости?

И все же, когда из Эдирны приехала старшая из сестер Фатьма Султан, чей второй муж Кара-Ахмед-паша был вызван Повелителем в столицу, чтобы присмотреть за всем на время его отсутствия, особого восторга не испытала. Фатьма стерва еще та, к тому же Сулейман мог бы вызвать Лютфи-пашу, у того все же был опыт управления огромным хозяйством Османской империи.

У Сулеймана Великими визирями побывали уже все зятья – муж Хатидже Султан Ибрагим-паша, муж Шах-Хурбан Лютфи-паша, муж султанской дочери Михримах Султан Рустем-паша, теперь вот вызван Кара-Ахмед-паша. Мужа еще одной сестры Бейхан Султан Сулейман казнил, едва придя к власти, еще при отцовском Великом визире, сестра в ответ нагрубила и была навсегда изгнана из дворца и Стамбула.

Кара-Ахмед-паша прибыл в Стамбул раньше супруги, и их дворец для жилья успели приготовить, но Фатьма Султан пробыла в своих покоях очень недолго. Несмотря на то, что пожилая женщина устала в долгой дороге, она, едва окинув взглядом поспешно подремонтированные комнаты и сделав несколько едких, но вполне справедливых замечаний по поводу неуместности некоторых деталей, Фатьма Султан отправилась в хаммам.

Вызов в Стамбул мужа лично для нее означал переезд сюда насовсем. Даже если Кара-Ахмед-паше придется вернуться в Эдирну. Может же Шах-Хурбан жить одна, значит, и она сможет.

Вопреки обычаю не думать в хаммаме ни о чем, Фатьма Султан все время, пока ее массировали, мылили, удаляли волоски, обливали водой, натирали разными маслами, расчесывали, одевали… обдумывала создавшееся положение. Конечно, по пути из Эдирны в Стамбул у нее было достаточно времени, чтобы обо всем поразмыслить, но оказалось, что поговорка права и лучше один раз увидеть, чем сотню раз услышать. Фатьма Султан терпеть не могла Хуррем и после смерти матери – валиде Хафсы – в Стамбуле бывала только раз, когда выходила замуж за Кара-Ахмед-пашу. Но тогда еще был жив Ибрагим-паша, и ненавистная роксоланка власть в гареме толком не взяла.

В Эдирне Фатьма Султан не раз слышала о больших переменах в Стамбуле, особенно за последние годы, о строительстве и новых порядках. Но над порядками, вводимыми мужем сестры Лютфи-пашой в его бытность Великим визирем, когда тот взялся искоренять пьянство путем поджога иностранных судов с вином, проституток попросту бросал в кожаных мешках в Босфор, а уличенных в блуде мужчин кастрировал на месте, Фатьма Султан от души смеялась вместе с мужем, а от сведений о строительстве просто отмахивалась.

И вот перед ее взором взметнулись ввысь минареты новых мечетей, встали стены прекрасных зданий, зажурчала вода новых фонтанов и зазеленели сады, которых раньше не было, и стало несколько не по себе. Фатьма поняла, что не все знает о жизни в Стамбуле и во дворце. Требовалось с кем-то срочно посоветоваться.

О том, зачем падишах вообще вызвал Кара-Ахмед-пашу в Стамбул, Фатьма не задумывалась, вернее, старалась гнать от себя такие мысли, чтобы не спугнуть удачу, она очень капризна.

Уже ходили слухи, что под Рустем-пашой (еще один безродный выскочка, пригретый султаном) зашаталось его кресло Великого визиря, может, теперь очередь Кара-Ахмед-паши? Сама Фатьма в этом была почти уверена, а потому пока ехала в Стамбул, ее буквально распирало от предчувствия скорой власти.

Жена Великого визиря и сестра султана… Фатьма – не глупая Шах Хурбан и не эта размазня Хатидже, она, если понадобится, сумеет и приструнить мужа, и даже заставить поступать по-своему. И на брата влиять тоже. Хуррем Фатьма совсем не принимала в расчет, этой рабыне место среди слуг, туда она и вернется!

Но стоило увидеть изменившийся Стамбул и услышать разговоры даже среди слуг, как уверенности несколько поубавилось. Неужто эта рыжеволосая ведьма и впрямь взяла такую власть?!

Шах Хурбан, конечно, не слишком умна, если умудрилась попасть в столь глупое положение – стать соломенной вдовой по собственному желанию, но у нее хотя бы можно узнать, что творится в Стамбуле.

Шах Хурбан была рада сестре, хотя немного побаивалась ее.

– Вай, сестра, как вы похорошели!

Шах не лгала, лицо Фатьмы Султан и впрямь заливал естественный румянец. Фатьма никогда не отличалась тонкой талией и стройной фигурой, а теперь и вовсе растолстела, все же возраст сказывался, зато ни морщинки на лице. Рослая, как и брат, пышнотелая, вальяжная… Младшая сестра с завистью смотрела на Фатьму. Как ей удается оставаться столь уверенной и спокойной?

Шах ошибалась, спокойной Фатьма вовсе не была, скорее наоборот, но умела скрывать свой бешеный нрав за почти приторной улыбкой. Впрочем, не она одна.

Вот и сейчас сестры целовались, словно обожали друг дружку.

– Ах, сестрица, а вы как похорошели!

– Нет-нет, куда мне до вас!

– Чмок! – щека к щеке и губы якобы целуют.

– Ах, чмок! – ответный поцелуй.

А лицо кривится, пока его не видно: фу, ну и запах у этой Шах! Так и не научилась выбирать духи.

И ответная гримаса: о, Аллах, она ест чеснок?!

Приторная улыбка и мгновенная оценка: бледная курица, не способная даже ткань для платья подобрать.

Ответная насмешка в опущенных глазах: на эту корову, небось, целый отрез ткани понадобился. Сколько же весит ее гардероб?

Но в лицо лишь приветственные слова и улыбки. Женская натура, что поделать… Не все женщины таковы, но те, которым больше нечем заняться, частенько.

А еще запахи…

У каждой женщины свой запах, старательно отобранный или даже созданный. Пахнуть, как кто-то другой – это унижение, вот и пахли женщины одна розой, другая гиацинтом, третья предпочитала запах сандалового дерева, четвертая фиалки… Фатьма Султан терпко пахла смесью мускуса и амбры.

Этот запах хорош только намеками, но нос постепенно привыкает, и чтобы самой улавливать свои духи, их требовалось все больше и больше. Фатьма пользовалась амброй много лет, а потому запах был слишком терпким, временами даже невыносимым. Но показывать это султанской сестре не рекомендовалось, следовало терпеть, не отворачивая нос в сторону, иначе наживешь себе врага…

Шах Хурбан пахла смесью гвоздики и почему-то цветов апельсинового дерева. Странная смесь, говорившая о неустойчивом характере самой женщины.

Приторные улыбки и насмешка в глазах, ласковые слова и яд в душе… Но все только пока разговор не зашел о Хуррем Султан. Вот тут сестры были едины: ведьма на престоле!

Мгновенно забыты ехидные замечания по поводу друг дружки, головы склонились ближе, губы поджались, глаза загорелись… Найден, вернее, подтвержден общий враг, личные разногласия можно оставить.

Шах Хурбан рассказывала о нововведениях в столице, к которым причастна Хуррем. Главное, конечно, то, что она переехала в Топкапы!

– Представляете, сестра, оставить гарем в Старом Дворце! Несчастные женщины вынуждены тосковать в одиночестве.

– Как это мог допустить Повелитель? Жаль, меня не было рядом, я бы такого не позволила!

Шах с презрением посмотрела на сестру, предварительно убедившись, что та не видит выражения ее лица. Она бы не позволила! Да кто стал бы спрашивать старую толстуху?! Хуррем творит во дворце все, что считает нужным, если уж сам Повелитель не возражает, кто другой может сказать хоть слово против?

– Ах, сестра, говорят, она даже слушает, что творится на заседаниях Дивана!

– Что?! Присутствует на заседаниях Дивана?!

– Нет, не присутствует, но находится за решеткой, как это делал сам Повелитель.

– Вах! Это не женщина! – объявила якобы сраженная услышанным Фатьма Султан, хотя давно все знала.

– А?! А кто? – шепотом поинтересовалась Шах Хурбан.

– Это дьявол!

– Вы правы, тысячу раз правы. – Обиженная недостаточным вниманием Хуррем к собственной персоне Шах Хурбан была готова поддержать сестру в обвинениях. – Эта Хуррем извела стольких людей… Как хорошо, что вы теперь рядом, вместе мы сможем противостоять этой ведьме.

– Сможем, – обещала Фатьма Султан сестре, решительно сжимая кулачки, словно им предстояло немедленно дать отпор нападению Хуррем.

Роксолана прекрасно понимала, что заговор сестер обязательно состоится, но все ее мысли были заняты уехавшим Сулейманом и сыновьями, ведь любимым мужчинам каждую минуту грозила погибель. После смерти Мехмеда от оспы, которой не болел никто во дворце в Манисе, она не ждала ничего хорошего. Яд, выпущенная стрела, подпиленное стремя, да мало ли что еще способно погубить ее любимых мужчин?

К тому же самые доверенные лекари Сулеймана сами больны и стары. Моше Хамон вообще при смерти, Хасан-эфенди даже в поход не поехал, ему не под силу, Бехрам-эфенди тоже… Прежде чем отправляться в далекий поход, нужно было позаботиться о сопровождающих лекарях, султан уже немолод, болит нога и сердце, разве можно так рисковать?

На сей раз он не спросил свою Хуррем, да и раньше не спрашивал, но раньше султан был моложе и здоровей.

Тоска… тоска… тоска…

Единственная отрада – Михримах и внучка Айше Хюмашах. Сыновья султанской дочери умерли от оспы, а вот у дочери даже маленького пятнышка не осталось. Это все Гекче, многолетняя служанка самой Роксоланы, вернее, давно уже не служанка, Гекче получила свободу, но осталась лекаркой султанши, ее дочери и внуков.

Гекче тайно даже от Михримах привила оспу Айше Хюмашах, девочка переболела без последствий и после того к заразе стала невосприимчива. Мальчикам привить не успели.

Айше названа в честь своей прабабушки валиде султана Сулеймана, но похожа на мать и бабушку – саму Роксолану. У них с Сулейманом удивительно разделились дети, каждый взял внешность одного из родителей. Самый старший Мехмед даже маленьким точно повторял отца, дочь Михримах – материнская копия, умерший еще в детстве от оспы Абдулла был похож на отца, Селим на мать, Баязид внешне вылитый отец. На кого похож Джихангир? Пожалуй, на валиде Хафсу, царевич красив, но изуродован еще в младенчестве, потому его красота кажется особенно болезненной.

Почему же так ноет сердце? Не за упрямого сибарита Селима или беспокойного Баязида, а за Сулеймана и младшего из шехзаде Джихангира.

Роксолана старалась гнать плохие мысли, но они упорно возвращались.

И вдруг…

Перехитрить хитреца

«Прощаясь с вами, я пообещал писать из Турции. Теперь я решил сдержать обещание. Я полностью сдержу свое обещание и расскажу о своих впечатлениях. Расскажу и о приключениях, случившихся со мной по пути в столицу и Амасью.

По сути, произошедшее со мной нельзя охарактеризовать, как какое-то чрезвычайное приключение. Более того, это было вполне заурядное путешествие. Иногда со мной случались веселые истории, иногда – грустные. Но теперь, описывая их, я ощущаю одно – удовольствие…»

Огьер Гиселин де Бусбек был не совсем честен в письме перед своим однокашником Николасом Михольтом. Но, опасаясь, что письмо прочтут, он не рискнул рассказывать, как еще не став послом Австрии в Османской империи, невольно явился последней каплей, переполнившей чашу гнева султана Сулеймана Великолепного против его старшего сына и наследника престола шехзаде Мустафы.

Боясь повторить судьбу предшественника синьора Малуэцци, которому пришлось отвечать перед османским падишахом за действия австрийского короля Фридриха свободой и в результате жизнью, Бусбек решил быть незрячим и глухим, если дело коснется внутренних проблем османов.

Даже в письме своему приятелю он описывал обычаи турок поднимать с земли любой обрывок бумаги, потому что написанное вызывает у них огромное уважение, и также обходиться с лепестками роз… Конечно, новый посол писал о проблемах отношений Австрии и Османской империи, но только этих. Внутренних дел самой империи он не упоминал, боясь снова попасть впросак и окончить свою службу императору Фридриху, не начав ее.

По пути в Стамбул, а потом в действующую армию османов, где находились в походе против персидского шаха Тахмаспа и султан, и его наследник, и еще двое сыновей, и зять султана Великий визирь Рустем-паша, Бусбек встретил отряд янычар. Воины приветствовали его со всем почтением, показавшимся новому послу даже избыточным, и, между прочим, дали понять, что янычарский корпус поддерживает восшествие на престол нового султана – шехзаде Мустафы.

Прикинув, сколько лет нынешнему султану, а также узнав, что у того серьезно болит раненая в молодости нога, посол принял заверения своих новых знакомых к сведению и… едва не угодил следом за предшественником в тюрьму. Посещать наследника раньше самого султана смертельно опасно – об этом янычары упомянуть забыли. Что им жизнь какого-то неверного, даже посла?

Шехзаде Мустафа принял Огьера Бусбека с распростертыми объятьями. Принц очень понравился послу, он разумен, не воинственен, у Бусбека сложилось впечатление, что следующий султан из тех, с кем можно договориться. А разве с султаном Сулейманом нельзя? Можно, но османам пора бы уже сменить правителя на троне, Сулейман правит тридцать три года, пора уступать престол взрослому сыну.

Посол осторожно поинтересовался у драгомана – прикрепленного к нему переводчика, сколько лет шехзаде Мустафе.

– Тридцать восемь.

У Бусбека невольно вырвалось:

– Ого!

И впрямь пора править, не то собственные сыновья повзрослеют.

А потом случилось страшное…

Уже имевший в руках письма Мустафы, подписанные «Султан Мустафа», что само по себе означало смертный приговор для шехзаде, султан Сулейман еще обнаружил, что австрийский посол направился вместо его шатра к шехзаде!

Много лет назад султан Мехмед Фатих объявил:

– Любой, кто покусится на мою законную власть, будет уничтожен, даже если это мой собственный брат.

Завоеватель Константинополя считал, что лучше потерять принца, чем провинцию, не говоря уже о троне или разжигании гражданской войны, его поддержало высшее духовенство (которое сам султан и возглавлял), а потому его потомки, придя к власти, безжалостно уничтожали родственников мужского пола, могущих претендовать на трон, включая собственных взрослых сыновей.

А тут наследник, которому под сорок, и почти шестидесятилетний султан. Было от чего забеспокоиться Сулейману, обнаружив, что австрийский посол отправился прямиком к Мустафе.

Янычары упорно твердили, что это дело рук султанши Хуррем и ее подпевалы султанского зятя Рустем-паши, бывшего сераскером (главой) похода. Все понимали, что шехзаде Мустафа переступил черту дозволенного, но считали, что султану пора на покой.

Никто не задумывался, что покой будет вечным, а такого едва ли мог желать даже престарелый султан. К тому же Мустафа, придя к власти, непременно уничтожил бы братьев с племянниками – детей султанши Хуррем.

Султан Сулейман опередил сына – приказал уничтожить его самого, а затем и его единственного сына тоже. Матери шехзаде Мустафы Махидевран пришлось оплакивать не только самого Мустафу, но и семилетнего внука.

…Бусбека спасло только то, что сам Сулейман о нем забыл. Все же казнить старшего сына, по своим качествам вполне достойного трона, – не самое легкое дело для отца.

К тому же, поход продолжился, персидский шах вовсе не был намерен сдаваться, несмотря на казнь своего сообщника из султанской семьи. А во всех грехах привычно обвинили султаншу Хуррем и ее зятя Рустема-пашу.

Не написал Гиселин де Бусбек и о том, что в Алеппо умер младший из султанских сыновей шехзаде Джихангир. Говорили, что от тоски по старшему брату, который незадолго до похода приблизил к себе младшего. Никто не желал слушать, что влияние старшего было вовсе не положительным, что и без того больной с детства Джихангир стал принимать дурманящие средства. Опий хорош только для обезболивания изредка, к нему легко привыкнуть, а вот отвыкнуть невозможно. Дозу приходится увеличивать и рано или поздно она становится смертельной.

Но какое кому дело до этого? Умер и умер, на Джихангира никогда не рассчитывали, как на султана, и без него наследников хватало.

Пожалуй, смерть младшего из шехзаде прошла почти незамеченной.

И еще об одном умолчал посол (об этом он рискнул бы писать только в секретном послании своему королю): прошел слух, что шехзаде Мустафа не казнен, ему удалось выжить. Нет, того человека, что вошел в шатер Повелителя, действительно задушили. Но как любой восточный правитель, шехзаде Мустафа был очень осторожен, а потому имел несколько двойников, как две капли воды на него похожих. Янычары шепотом говорили, что вместо настоящего шехзаде Мустафы в шатер к султану, опасаясь расправы, отправился двойник.

Гиселин Бусбек оказался умным дипломатом, он извлек урок из увиденного, верно оценил возможности Османской империи и силу ее правителя султана Сулеймана. Больше ошибок посол не допускал, а ведь служил связующим звеном между Австрией и Турцией еще очень долго, и при сыне Сулеймана, и при его внуке тоже.

Рустем-паша прислал два письма – одно жене Михримах Султан, второе теще – всесильной Хасеки Хуррем Султан, хотя мог бы написать только одной, все равно мать с дочерью словно единое целое.

– Госпожа, гонец от Рустем-паши…

По тому, как нынешний главный евнух Джафер-ага взволнован, ясно, что гонец срочный, а срочный гонец и не от Сулеймана, а от Рустема мог означать только… О нет!

Не успев сорвать печать с письма, почти выкрикнула:

– Повелитель?!

Евнух поспешно ответил:

– Нет, Повелитель здоров, да продлит Аллах его дни.

– Иншалла…

Строчки прыгали перед глазами, от волнения пыталась прочесть слева направо, руки дрожали, пришлось отвернуться от слуг, чтобы не заметили.

Но, конечно, заметили, хотя вида не подали. У нее вышколенные служанки, не хотят потерять свои места и отправиться топить печи в хаммам.

Рустем сообщал, что… Повелитель казнил шехзаде Мустафу!

– О Аллах!

Этого просто не могло быть! Но это было, вот оно сообщение Рустем-паши. На всякий случай глянула на печать, нет, все верно, да и почерк самого Рустема, не секретаря. Зять не умеет писать ровно, его строчки неизменно ползут вверх, потому весь текст получается изогнутым, и закорючка в конце предложения тоже его. Конечно, можно подделать, но зачем?

– Аллах, о чем я думаю, какая подделка, Мустафа казнен!

Эстер говорила, что на сей раз Повелитель решится, знала что-то неведомое ей, конечно, знала.

Роксолана вспомнила о застывших за ее спиной евнухе и служанках. Повернулась, окинула взглядом сверху вниз:

– За предательство Повелитель был вынужден казнить шехзаде Мустафу!

Надо бы не так, не «вынужден казнить», а «казнил», ибо никто не может вынудить сделать что-то Тень Аллаха на Земле. Но сказала прежде чем подумала.

Она гордилась бы тем, что стала матерью Vali Ahad – наследника трона, но в ту минуту не могла, в голове билась мысли о том, что в опасности сам султан. Янычары не простят Повелителю казни своего любимца. Что же будет, бунт в армии? А ведь армия так далеко от Стамбула. Успокаивала себя тем, что там Рустем-паша, Селим, там верные султану сипахи и янычары не все против султана…

Но успокоиться не получалось, сердце ныло и ныло.

Зато в Стамбуле янычар много, и все под рукой Кара-Ахмед-паши, который на защиту не встанет… А в память Роксоланы навсегда врезался бунт янычар, когда ей пришлось скрываться самой и укрывать у себя беременную Хатидже Султан.

Встрепенулась:

– Джафер-ага, пошли кого-то к Михримах Султан, пусть немедленно приедет сюда с Айше Хюмашах. И позовите ко мне Нурбану.

Хорошо, что перед походом Селим привез Нурбану и мальчиков в Топкапы. Роксолана понимала, что сын просто хотел отдохнуть от своей властной наложницы, но сейчас это оказалось кстати. Почему все вокруг поступали так, словно заранее знали о том, что произойдет?

Евнух сделал знак служанкам, чтобы вышли и склонился перед султаншей:

– Госпожа, я уже все сделал.

– Что сделал?

Поведение Джафера-аги только подкрепило ее подозрения. Она что, самая неосведомленная из всех живущих в Стамбуле и в этой империи?!

– Госпожа, не гневайтесь, гонец сказал, что шехзаде Мустафа казнен, а Рустем-паша снят с должности Великого визиря…

– Что?!

Евнух прикусил язык, на чем свет стоит ругая себя за его длину. Видно в письме было не все?

– Повтори! Рустем-паша снят с должности Великого визиря?!

– Да, госпожа. Это уступка янычарам. Временная уступка.

Роксолана с трудом сдержалась, чтобы не швырнуть в евнуха чем-нибудь. Резко отвернулась к окну, стояла, молча, стараясь выровнять дыхание. Слуги не должны видеть ее волнение. Все идет, как надо, Джафер прав, это временное отстранение от должности, просто уступка янычарам, чтобы не бунтовали.

А в комнату уже входила Михримах. Быстро она…

Дочери султанши позволено входить без стука в любое время дня и ночи, потому никто не спросил разрешения впустить Михримах Султан. За ней следом вошла наложница шехзаде Селима красавица Нурбану.

Михримах прямиком прошла к матери, Нурбану, как положено, остановилась у двери, смиренно сложив руки на животе. Роксолану не обманывала ни эта покорность, ни опущенный взгляд, она сама выбрала и обучила Нурбану для Селима (вернее, тогда для Мехмеда, но ему не пригодилось), а потому знала и цену этой юной женщине, и то, на что она способна. Мелькнула мысль, что если Селим и не самый лучший султан, то уж эта будет султаншей настоящей… Селима покорила мгновенно, но сына Мурада родила только через три года после того, как стала наложницей шехзаде. Хитра…

– Матушка, Рустем-паша прислал письмо…

Короткий резкий жест одних пальцев и служанки исчезли за дверью, Нурбану смиренно последовала за ними, но уж очень медленно.

Роксолана не стала ее останавливать. Конечно, очень может быть, что именно ее Селим станет наследником престола, но может и не станет, ведь есть еще Баязид. Пусть пока идет…

– О Мустафе я знаю, Михримах, а ты знаешь, что Рустем-паша снят с должности?

– О Аллах! – прижала пальцы к губам Михримах.

У Роксоланы возникло сомнение, вдруг гонец неверно понял или что-то напутал Джафер?

– Джафер-ага, позовите гонца.

– Да, госпожа, но куда?

Действительно вопрос, не в гарем же его звать.

– В тайную комнату, но чтобы никто не знал.

– Да, госпожа.

Гонец был перепуган, но, видно, спешил, потому что усталость до сих пор слышалась в голосе. Из-за решетки Роксолана не видела его лица, но понимала, что он готов свалиться на ходу.

– Кто дал тебе письмо?

– Рустем-паша, госпожа.

– Откуда известно, что он больше не Великий визирь?

– Я слышал это в лагере.

Роксолане полегчало, значит, ошибка, мало ли что болтают между собой янычары. Но на всякий случай поинтересовалась:

– А кто вместо него?

– Этого я не знаю, госпожа, но фирман о казни шехзаде Мустафы и назначении наследником престола шехзаде Селима уже оглашен.

Роксолана прижала пальцы к губам, чтобы не вскрикнуть. Значит, султан решился, все-таки, Селим? Он знал, что сама Роксолана больше склоняется к Баязиду, но выбрал Селима. Почему? Умом понимала, что выбор младшего Баязида (искалеченного Джихангира в расчет никто не брал, таких султанов не бывает) было бы вызовом всем обычаям. Конечно, султан имеет право сам выбирать того, кто ему наследует, но приязнь султанши к Баязиду известна, решат, что это ее рук дело.

Что ж, так тому и быть.

Не с гонцом же обсуждать такие дела, Роксолана протянула из-за решетки пару золотых монет – щедрый дар за принесенную тяжелую весть.

– Благодарю вас, госпожа.

– Иди…

Кто же вместо Рустем-паши? Это сейчас стало главным.

Да уж, новости… Мустафа казнен, Селим наследник, она мать наследника и теща опального бывшего Великого визиря. И хорошо, и плохо, но главное – опасно.

Мустафа был любимцем янычар, не секрет, что в войске давно шли разговоры, что все чаще болевшему султану пора на покой. Вместо него есть кому править – шехзаде Мустафа прекрасный наследник. Был… Мол, султана пора отправить отдыхать в Дидимотику, а на трон Мустафу. Потому тот и использовал печать «Султан Мустафа», султаном себя считал.

И янычарам плевать на то, что жизнь султана в Дидимотике будет очень недолгой, если вообще будет, свергнутые Повелители вообще долго не живут. Вместе с султанской оборвалась бы и ее жизнь, и жизнь ее сыновей и внуков. Закон Фатиха…

– Он сделал этот последний шаг, сделал…

Роксолана понимала, как тяжело Сулейману, казнить старшего сына, достойного наследника и всеобщего любимца, не имея ему настоящую замену…

– Баязид… ну почему он не выбрал Баязида?..

Да, из двух сыновей, теперь претендующих на трон, Баязид был бы лучшим.

Султан не рискнул вызвать настоящий бунт в армии, назвав наследником любимца султанши. И все равно армия не могла быть довольна, особенно янычары, лишившиеся своего ставленника. А в Стамбуле янычар полно, и Роксолана не забыла, что такое их бунт, как приводит в ужас горожан стук ложек о днища котелков.

Когда-то, в отсутствии султана в столице янычары понимали бунт, тогда ее спасло отсутствие в Стамбуле. Повелитель выслал ее в Летний дворец на другой берег Босфора, это позволило не только избежать гибели Роксолане с детьми, но и спасти беременную Хатидже, у которой янычары разорили дворец на Ипподроме.

Не стоило ли временно укрыться где-то и сейчас? Но где? Если она вдруг объявит, что уезжает в Дидимотику, это может плохо закончится, Чорлу опасное для султанских семей место, там, по пути в Дидимотику вдруг умер дед Сулеймана султан Баязид, там же умер и отец Сулеймана султан Селим Явуз.

Нет, на север нельзя… Тогда куда, снова в Летний дворец? Времена не те, это тридцать лет назад Бофор был преградой для бунтовавших янычар, теперь нет. Нужно выбрать место, куда даже янычары не посмеют сунуться, святое место. Да! И отправиться туда, якобы помолиться. Только куда, на север в Эдирне нельзя, там опасно, может, в Бурсу? Но там придется встретиться с Махидевран, если Мустафу похоронят в Бурсе.

Нет, нужно недалеко, но не в Бурсу.

Биледжик – вот куда! Поклониться могилам первых Османов, а потом съездить в Эскишехир на источники.

Роксолана отдала распоряжения готовиться к поездке, не объясняя куда, приказала снова позвать к себе Михримах, а Нурбану с внуками категорически запретила выезжать даже на прогулку.

Первой появилась Нурбану, Роксолана уловила блеск в ее глазах, хотя наложница Селима старательно опускала их вниз. Ясно, не может прийти в себя от известия, что ее Селим теперь наследник престола. Глупая, до султанского трона еще нужно дожить… Тем более, им самим. Сулейман был султаном, Повелителем, уже одержавшим блестящие победы, любимцем армии, но вот перевернули свои котелки янычары, застучали в них ложками, и весь Стамбул сначала застыл от ужаса, а потом от него же содрогнулся, занявших пожарами.

Пока Стамбул задыхался в пламени пожаров и дрожал от страха из-за погромов, учиненных янычарами и просто бандитами, использующими неразбериху бунтов, валиде Хафса и Махидевран с Мустафой сидели, запершись в Старом дворце, где тогда жил гарем. Хатидже тряслась от страха в их с Ибрагим-пашой дворце в Ипподроме. А сама Роксолана с детьми (их было четверо один другого меньше) «отбывала» наказание в Летнем дворце по ту сторону Босфора.

Умница Хатидже, несмотря на большой срок беременности, не потеряла мужество и сумела выбраться из дворца, который чуть позже разгромили полностью, и добраться к Роксолане.

Янычары считались защитниками султанской семьи и Стамбула, а от самих защитников защищать город оказалось некому. Султан был далеко в Эдирне и вернулся нескоро, когда бунт уже пошел на спад. Это было верное решение, израсходовав основной пыл и немного опомнившись, янычары увидели дело рук своих и ужаснулись. Те, против кого они бунтовали, – Ибрагим-паша и Хуррем Султан – не пострадали, зато горожане еще долго косились на гвардию, как на отъявленных бандитов и откровенно сторонились их.

Вернувшись, Сулейман разобрался с бунтарями быстро и жестоко. Явился к ним без большой охраны, снес голову мечом первому же произнесшему слово аге янычар, а потом приказал казнить всех возглавлявших бунт. Оставшись без своих руководителей, янычары быстро пошли на попятный.

Какое-то время они были смирными, но о свою силу не забыли. Сулейман, больше не доверяя янычарам, поручил охрану дворца бостанджиям – специально созданному корпусу вооруженных садовников, а янычары окончательно уверовали в свою поддержку шехзаде Мустафе. В их кругах все чаще звучало: вот станет наш Мустафа султаном…

Теперь уже не станет, и пока неясно, как отреагируют янычары на известие о его казни. Конечно, большинство сторонников шехзаде вместе со всеми в походе, наверняка сам Мустафа на их поддержку и рассчитывал, к тому же султан, спешно отбывая в армию, забрал с собой многих, видно, опасаясь оставлять большую силу в столице. Но и тех, кто остался, вполне хватило бы, чтобы превратить жизнь в Стамбуле в кошмар.

Роксолана прекрасно понимала, что ее присутствие в столице может спровоцировать новый взрыв. Этого допустить нельзя…

Янычары умеют бунтовать, особенно если их некому приструнить. Кара-Ахмед-паша если и станет это делать, то только после того, как гвардия разнесет гарем Топкапы и дворец Рустем-паши. Защита от них только собственная смелость и хитрость. Но показывать врагам, что испугалась, никак нельзя.

– Что ты хочешь узнать, Нурбану?

– Госпожа, Джафер-ага приказал слугам собираться. Куда? Мы бежим?

– Бежим? – приподняла бровь Роксолана. Ну что за наложницу она нашла Селиму?! Если эта амбициозная, крайне самоуверенная красавица не научится быть еще и смелой, то грош цена ее амбициям, до хорошего не доведут. – Почему ты решила, что мы бежим, зачем и куда бежать?

– Госпожа, – Нурбану голову опустила, но в глазах все равно недоверие, – но к чему тогда сборы?

– Ты знаешь, кто такой шейх Эдебали?

Немного помолчала, наблюдая, как девушка из итальянского рода Баффо, прозванная за красоту Нурбану – «Принцессой света», судорожно вспоминает, о ком спросила свекровь, поняла, что не вспомнит и укорила:

– Нурбану, я приставлю к тебе дополнительную учительницу. Неужели тебе не говорили о шейхе Эдебали и Майхатун?

– Не помню…

– Ты мечтаешь о престоле Османов для Селима и в будущем для своего сына Мурада, но не желаешь знать историю той страны, в которой надеешься быть первой женщиной?

– Я выучу, госпожа.

– Надеюсь… шейх Эдебали был духовным наставником первого из Османов. А дочь шейха Эдебали Майхатун – первой женой султана Османа. Если бы ни поддержка шейха Эдебали, едва ли удалось Осману стать султаном. Таких людей мы должны почитать, их могилы тоже.

Снова немного подождала, наблюдая, как Нурбану пытается уловить связь между умершим более двухсот лет назад шейхом и их сборами в дорогу. Наконец красавица уловила:

– Госпожа султанша, а где могила шейха Эдебали?

– Его мавзолей в Биледжике. Мы поедем поклониться наставнику первого Османа, а потом съездим к источникам в Эскишехире. Первое полезно для души, второе для тела. – И жестко добавила. – Из дворца пока никуда. Поедем все вместе, когда будем готовы.

Нурбану хотела спросить, почему Михримах можно, а ей нельзя, но не рискнула, и правильно сделала, потому что Роксолана могла ответить очень резко. Кто Михримах, и кто Нурбану? Михримах – дочь Повелителя, причем дочь любимая, а Нурбану всего лишь бывшая рабыня, ставшая наложницей шехзаде по воле султанши. То, что шехзаде Селим стал наследным принцем, мало что значит, завтра султан может поменять свое решение.

Но сейчас ее меньше всего занимали амбиции Нурбану. Наверное, она надоела и Селиму тоже, не зря шехзаде, отправляясь в поход, с удовольствием отправил наложницу с сыном и дочерью в Стамбул.

Иногда Нурбану сильно раздражала Роксолану, вот и сейчас мысли о ней были не к месту, следовало думать о ином. Роксолана сделала жест наложнице:

– Иди…

Конечно, от султанши не укрылось то, что Нурбану поджала губы, но это мало заботило Роксолану. Пусть обижается, не до нее.

Когда приехала Михримах, Роксолана распорядилась устроить их с Айше Хюмашах рядом со своими покоями, и позвала дочь посмотреть, как идет строительство имарета.

Михримах тревожно поинтересовалась:

– Матушка, вы распорядились собираться в дорогу, но рискуете выезжать за пределы Топкапы?

– В дорогу все соберут без меня, а на строительство мы поедем смотреть, чтобы наши враги видели, что мы их не боимся.

Хвала языку ишарет, придуманному придворными чтобы, якобы не беспокоить Повелителя, а в действительности, чтобы говорить беззвучно. Всю дорогу до строительства Роксолана и Михримах обменивались знаками за закрытыми занавесками носилок. Вот кто ее понимал! Только с Михримах Роксолана могла быть откровенной.

Роксолана любила город, хотя почти не видела его. Особенно любила шум стамбульских рынков, она добилась только закрытия невольничьего рынка, если желают покупать рабов, то путь делают это вне города, где она живет.

Сулейман разрешал ей бывать на рынках, но только с охраной. Спрятавшись за накидкой поплотней, окруженная дильсизами, султанша проходила рядами, жадно впитывая в себя видения обычной жизни. Особенно богат Бедестан, где сосредоточены, кажется, товары всего мира. Причем часто ходила не только по рядам, которые любят женщины, не ткани рассматривала, не снадобья для красоты, не украшения, а самые простые вещи: кованые медью сундуки и расписные колыбели для младенцев, красочные одеяла и сафьяновые расшитые сапоги, кувшины и блюда, чеканные с чудным узором подносы, крошечные чернильницы, чернил в которых только на один стих и хватит, каламы, тонкими пальчиками гладила бока обычных глиняных сосудов и днища таких же блюд, приводя в изумление торговцев, которым невдомек, что глина домом пахла…

Там, на рынках, хотя и было все иначе, чем в далеком родном Рогатине, но стоило закрыть глаза, начинало казаться, что сейчас и русскую речь услышит. Но русской речи не было, в Османской империи закон: из других стран все привозят чужие купцы, сами турки не большие любители мерить дороги с караванами или пересекать моря. Стамбул на большом перепутье расположен, нет необходимости ехать за товарами, сами привезут и с востока, и с запада. И купить тоже сами приедут.

Голоса на рынках самые разные и речь тоже, но у торговцев она всегда турецкая, на рынках торгуют только местные. Это правило ввел все тот же Мехмед Фатих. Он был не только грозным Завоевателем, но и разумным правителем. Привозят арабские, китайские, индийские, персидские товары огромными тюками, сундуками, связками, сосудами… продают местным купцам, закупают на рынках у местных же то, что необходимо, и уезжают. Также и с европейцами.

Продать испанцу или французу свой товар напрямую тот же индус не может, нужно при въезде в город все продать турку, а уж у того купит европеец. Купить тюком, а продать поштучно, купить корзину – продать на развес… Купить у восточных купцов то, чего нет за западе, и продать купцам с запада… Доход от самого положения Стамбула – вот чем жил разноголосый рынок. Хвала мудрому султану, завоевавшему Константинополь и сделавшему его Стамбулом.

И на строительстве голоса и речь тоже разные.

Султан Сулейман политику предков поддерживает всеми силами. Можно завоевать страну и даже много стран, но тот завоеватель, который будет думать лишь о разграблении, долго не продержится. Армия нахлынет, как волны во время бури, но потом уйдет как те же волны, а скалы на берегу останутся стоять как стояли. Море всегда отступает, даже если разрушит что-то на берегу, разъярившись.

Так и завоеватели, если только пограбить – это всего лишь поход, завоевать – значит, взять под свою руку независимо от языка и веры. Тогда будет толк от завоевания.

Конечно, были завоеватели, которые норовили силой увезти лучших мастеров из всех стран к себе, чтобы там создавали изделия невиданной красоты и качества. Но это же ненадолго, разве станет простой раб стараться обучить себе замену, разве будет он сам придумывать что-то новое? Конечно, настоящий мастер невольно будет, потому что не может не создавать и не придумывать. Но как в неволе вырастить новых мастеров? Нет, чтобы человек пел, как птица, он должен небо видеть.

Сулейман предложил иное: переселившись в Османскую империю, продолжать жить вольно и заниматься своим делом. Конечно, мусульманам преимущество, они налоги платят меньше, а еще чиновником империи может стать только мусульманин. Государство мусульманское, значит, и чиновники тоже.

Купцы и ремесленники оставались в своей вере, и ислам принимали только добровольно.

Но Роксолана все эти годы старалась не вспоминать о том, в какой вере рождена, на каком языке первые слова произносила. Нельзя вспоминать, это больно и опасно. Однако, с годами все чаще ездила на рынки или просто на улицы Стамбула, чтобы послушать. Ухо искало русскую речь. Славянскую встречала, замирала, сидела, выуживая из потока голосов тот, что произносил слова на родном языке…

Славянами были янычары, но те так старательно забывали все родное, что даже между собой старались разговаривать по-турецки, видно, боялись воспоминаний, как и султанша. Может, потому и не любили ее, что считали предавшей родную веру и родной язык? Но разве сами не так же?

Михримах, рожденная в Стамбуле и знавшая несколько языков благодаря учителям, не знала русского и не всегда понимала мать.

Вот и сейчас она с некоторым удивлением смотрела, как Роксолана напряглась, услышав славянскую речь. Почему султанша не желает брать себе служанок-славянок, ведь с ними можно бы говорить на родном языке? Михримах знала, что мать старательно избегает именно таких рабынь. Все считали, что просто боится красавиц, словно красавицы-славянки более опасны, чем, например, итальянки или испанки. Нет, не их золотоволосой красоты боялась Роксолана, а самое себя, боялась своей тоски, растущей с каждым годом с каждым прожитым днем, боялась, что однажды не выдержит и разрыдается у всех на виду.

Голоса, беседующие на каком-то из славянских языков, отдалились, султанша вздохнула:

– Нам пора… Думаю, Кара-Ахмед-паше уже донесли о наших сборах…

– Матушка, вы не приказали делать это тайно?

– Зачем? – Роксолана еще понаблюдала сквозь щель в занавеске за строительством. – Разве можно что-то сделать тайно в Топкапы? Все равно найдется либо предатель, либо просто болтун, который расскажет. К тому же я не намерена скрывать наш отъезд.

Так и есть, у ворот в гарем их уже поджидал Кара-Ахмед-паша, чем-то очень довольный.

– Чему это он радуется, тому, что мы уезжаем?

– Не думаю…

Кара-Ахмед-паша сделал знак евнухам, чтобы остановились, подошел к носилкам. Роксолана слегка отодвинула занавеску. Они с Михримах уже закрылись яшмаками – вуалью, скрывающей нижнюю часть лица.

– Приветствую вас, султанша Хуррем, да продлит Аллах ваши дни.

– Благодарю, паша.

– Султанша, куда это вы собираетесь?

Вопрос задан почти вольно. Роксолана замерла. Он чувствует себя победителем? Почему? Только потому, что у Рустем-паши отобрали государственную печать? Едва ли, этого недостаточно, чтобы вот так разговаривать с султаншей. Неужели?..

Ах, вот в чем дело, вот зачем падишах вызвал в Стамбул этого толстого червяка!

Мысли вихрем пронеслись в голове Роксоланы. Отреагировала быстро, бровь султанши недоуменно приподнялась:

– Кара-Ахмед-паша, что дает вам право разговаривать со мной так? То, что вы на время стали Великим визирем вместо моего зятя Рустем-паши? Но это не изменило моего статуса кадины-эфенди, к тому же матери наследника. – По тому, как у Кара-Ахмед-паши вытянулось лицо, поняла, что попала в точку. Голос стал жестким, почти зазвенел, а взгляд злым. – Не думаю, чтобы Повелителю понравилось такое обращение с его супругой кого бы то ни было.

– Хуррем Хасеки Султан, вы меня неправильно поняли… я интересуюсь только ради вашей же безопасности…

Роксолана наклонилась к нему из носилок.

– Дорогой паша, о своей безопасности, как и о безопасности дочери и внуков Повелителя, я позабочусь сама. Если вы, конечно, не станете мне мешать. – Оценивающе оглядев Кара-Ахмед-пашу, с сожалением добавила. – Возможно, не стоило назначать на место Рустем-паши именно вас даже на время… Паша, занимайтесь делами государства и не мешайте мне заниматься своими, но если уж вы так заботитесь о нашей безопасности, обеспечьте хотя бы дорогу до Измита. Джафер, пусть двигаются дальше!

Кара-Ахмед только зубами заскрипел от злости, откуда эта проклятая ведьма узнала, что он назначен вместо Рустем-паши?!

Но уже мгновенье спустя его захватила другая мысль: султанша упомянула Измит, значит, едет не в Эдирну, а на восток? Куда, неужели к Повелителю?! Эта мысль была столь захватывающей, что Кара-Ахмед-паша даже отмахнулся от Ильяса-паши, поздравлявшего с назначением Великим визирем:

– Потом, Ильяс-паша, потом!

Понимая, что мысль нужно обдумать в спокойной обстановке, он поспешил в свой дворец, распорядившись вызвать туда же Аласкара. Упускать такую возможность было бы грешно, но сделать все нужно настолько тонко, чтобы никто не догадался даже при дотошном расследовании.

Аласкар пришел быстро, он всегда оказывался рядом в нужную минуту. Поистине, Аласкар – Великий воин, что означает по-арабски его имя.

Аласкар был супершпионом, знай о нем другие Великие визири или правители, завидовали бы Кара-Ахмед-паше черной завистью. Или постарались уничтожить Аласкара.

Но об шпионе не знал никто, незаметный, но при этом красивый, умеющий быть буквально невидимкой, все видеть, все слышать, обо всем вовремя догадаться, он оставался тайной Кара-Ахмед-паши, тайной тайн. Кара-Ахмед-паша не мог оставить такую ценность в Эдирне, Аласкар приехал со своим господином в Стамбул.

– Паша… – Аласкар один из немногих, кто позволял себе не складывать руки на животе для демонстрации того, что в них нет кинжала. Просто Кара-Ахмед-паша прекрасно знал, что этот человек способен сам возникать из воздуха, а уж вытащить кинжал из ниоткуда… Еще паша, побаивался собственного шпиона, прекрасно понимая, что тому ничего не стоит уничтожить его самого и пройти сквозь стену, не будучи обнаруженным.

Но пока Аласкар работал на него.

И все же, глядя на ловкого шпиона, Кара-Ахмед-паша впервые серьезно подумал об опасности, которую тот несет ему лично, и о том, что после выполнения поручения, которое готовился дать, и сообщения еще кое-каких сведений, известных только Аласкару, но очень опасных для султана Сулеймана, шпиона нужно уничтожить.

Он забыл, что Аласкар прекрасно умеет читать по лицам, даже тем, которые практически ничего не выражают. Один невольный взгляд, одно движение, и шпион уже знает, в какую сторону направлены мысли того, за кем наблюдает. Иногда казалось, что просто читает сами мысли, но это была всего лишь удивительная наблюдательность, тренированная годами.

Ему одинаково хорошо удавалось все: выдавать себя за кого угодно, обаять людей и втираться к ним в доверие, красть секретнейшие материалы, подменяя их стихами о любви, просчитывать действия и даже мысли противников на несколько ходов вперед, быть осведомленным во всем, а еще… покорять сердца прекрасных дам. Именно в их покоях и благодаря их влюбленности и острым язычкам он добывал многие важные сведения. Не раз какая-нибудь красавица добывала своему мимолетному возлюбленному строго охраняемый ключ, а потом долго горевала, осознав, что, получив доступ к заветным материалам, красавец потерял интерес к ней самой.

Аласкар умел попадать в тщательно охраняемые гаремы и во дворцы пашей и в секретные комнаты, где хранились документы, даже однажды в женский хаммам, закрывшись яшмаком. Неуловимый словно ветер, он был столь же свободен, несмотря на свою службу Кара-Ахмеда-паше. Потому паша не впервые задумывался об уничтожении шпиона.

– Паша, вы вызывали меня? – напомнил о себе задумавшемуся Кара-Ахмеду его шпион.

Тот вздрогнул, пожалев, что выдал себя, сделал знак, чтобы Аласкар подошел ближе.

– Султанша собралась куда-то уезжать с Михримах Султан, наложницами и внуками Повелителя. Видно боится оставаться в Стамбуле. Правильно боится, сейчас янычарам достаточно только мигнуть, и она снова перевернут свои котелки.

Аласкар удивился: неужели Великий визирь намерен поощрить бунт янычар? Но те разнесут не только дом ненавистного им Рустем-паши или расправятся с султаншей Хуррем, но и половину Стамбула заодно. На что надеется Кара-Ахмед-паша, ведь Повелитель ему доверил спокойствие города и своей семьи, с него и спросит.

Когда-то бунт янычар дорого обошелся и Стамбулу, и самим янычарам. Теперь может дорого обойтись Великому визирю. Или он надеется, что султан не вернется в Топкапы? Но следующий султан Селим расправится со всеми еще жестче, ведь старший внук Повелителя – сын наследника престола, семилетний Мурад, рожденный Нурбану.

Опасные игры затевает Кара-Ахмед-паша…

Тот словно понял мысли Аласкара, покачал головой:

– Бунта в Стамбуле не должно быть. Но султанша едет не в Эдирне, а на восток. Потребовала от меня охраны до Измита. Наверное, собралась к Повелителю сама, ведь он уехал быстро и с Хуррем султан не попрощался. – Кара-Ахмед-паша усмехнулся. – Боится потерять на Повелителя влияние… Говорят, она поит нашего султана каким-то зельем, наверное, перестало действовать.

– Что должен сделать я?

– Мы позволим султанше и ее семье уехать подальше от Стамбула, проводим до Измита, как и просит…

Значит, просит, а не требует, – мысленно усмехнулся Аласкар, но вида не подал.

– …и не наша будет вина, если где-то между Болу и Анкарой ей встретятся разбойники… Горы… там всякое бывает… – Кара-Ахмед-паша поднял руки ладонями вперед, словно заранее отвергая всякие обвинения. – Я против этой поездки, но султанша упряма и никого не слушает. Ты меня понял?

Аласкар склонил голову в знак понимания. Ему вовсе не хотелось заниматься организацией убийства султанши и ее внуков, одно дело использовать женщин для получения нужных сведений и потом бросать их, убивать вооруженных мужчин, встающих у тебя на пути, но совсем иное планировать нападение на кадину-эфенди – единственную законную жену султана.

Но приказ есть приказ, Аласкар понимал, что рано или поздно придется выполнять и такие задания. Вообще-то, он мог бы просто исчезнуть, раствориться на просторах Европы, предложив свои знания и умения другим монархам или вообще купить себе дом вне досягаемости Кара-Ахмед-паши.

Шел от него, размышляя, не поступить ли именно так?

А, может, сначала организовать такую «встречу» в горах перед Анкарой, а потом попросту продать информацию султанше, чтобы отправилась другой дорогой или вообще вернулась? Великий визирь поверит, все знают, что Хуррем Султан ведьма, она способна предвидеть многое, в том числе и засаду тоже. Другой дороги в Аксарай нет, значит, нужно, чтобы султанша где-то надолго задержалась и вернулась в преддверии зимы.

Да, пожалуй, это хороший способ и волка накормить, и овец не зарезать, и деньги себе добыть. А, получив деньги с обеих сторон, можно еще и продать сведения об одном человеке… только вот кому – султану или европейским правителям? Нет, султану Сулейману не стоит, можно лишиться головы, значит, императору Фердинанду, правителю Австрии.

Хорошо, что Кара-Ахмед-паша поспешил отправить своего шпиона выполнять задание, несколько дней вот таких размышлений о том, кому выгодней продать секреты визиря, могли выдать самого Аласкара. Кара-Ахмед-паша тоже не глуп, он понял бы, что шпион задумчив вовсе не из-за сложности задания.

Аласкар вовсе не был столь циничным любителем золота, но если уж его использовали со столь неблаговидной целью, то он готов платить той же монетой.

Предательство за предательство, господин визирь… Аласкару вовсе не жаль саму султаншу, но причем здесь внуки Повелителя? Пожалуй, Великий визирь начал слишком опасную игру, едва ли им по пути.

Его пояс приятно оттягивал большой кошель с золотыми монетами. Теперь оставалось решить, раздать ли половину этих блестящих кружочков помощникам, или все организовать самому и соответственно, ни с кем не делиться.

Решил подумать на месте.

Аласкар прекрасно понимал, что полагаться на янычар из Стамбула опасно, людей нужно набрать подальше от столицы и так, чтобы они даже не догадались, для кого устроят, например, камнепад на дороге, кого убьют, якобы в попытке ограбить… Это на тот случай, если султанша будет упряма и не послушает доброго совета или пожалеет денег за этот совет.

Шпион выехал из Стамбула, чтобы на месте посмотреть, что да как. Никто не заметил исчезновения Аласкара, как никто не замечал его присутствия. Ловкий человек.

Везде и во все века находились те, для кого блеск золота дороже совести, кто готов продать душу за золотые кружочки. Аласкар был достаточно наблюдателен и ловок, чтобы найти таких людей, не выдавая самого себя. Ему следовало поторопиться, чтобы успеть вернуться в Стамбул до отъезда султанши, ведь с ней нужно тайно поговорить…

В районе озера Чамлыдере он подобрал и несколько удобных местечек, впрочем, искренне надеясь, что ничего применять не придется, что султанша не окажется глупой и жадной. Все же оставив сообщникам несколько монет только ради того, чтобы выбранные им люди никуда не разбежались, Аласкар поспешил обратно.

Но что-то подсказало не ехать в Стамбул, а всего лишь отослать к Кара-Ахмед-паше письмо с одной фразой:

«Все готово»…

Сам Аласкар решил подождать султаншу и ее спутников в Измите. Великий визирь говорил, что до Измита она попросила сопроводить, видно, боялась гнева янычар. От Измита дороги расходятся на запад в Бурсу и на восток в Сакарью, чтобы там снова разделиться. Это оживленный путь, как и дальше на Анкару, но в сторону гор движется уже куда меньше людей, в горах но ночам становится все холодней. Видно, понимая это, султанша и торопится.

Что ж, в расчетливости ей не откажешь. Аласкар уже знал, что из Амасьи в Бурсу везут мать казненного шехзаде Мустафы Махидевран Султан и его наложниц с сыном и дочерьми. Как бы ни столкнулись две кадины по пути, это будет не слишком приятно. Наверное, и это тоже подгоняет Хуррем Султан.

Но Аласкар не против, чем скорее решится это дело, тем скорей он сам исчезнет из Османской империи. Потому он остановился в Измите, его человек из дворца сообщит, когда Хуррем Султан выедет из Стамбула. Такой обоз, как у нее будет двигаться медленно, в Измите будут дня через три. Быстрее было бы морем до самого Мерсина, а там до лагеря Повелителя недалеко, но всем известно, что султанша не переносит путешествия на кораблях, для нее и Босфор переплыть проблема.

Это хорошо, что они будут трястись по горной дороге, она опасней морской, где все примучены пиратами Барбароссы и напасть нет никакой возможности.

Аласкар ждал второй день, когда из Стамбула вернулся посланец с сообщением: утром выезжают.

– Только женщины могут собираться так долго!

Аласкар имел повод досадовать, за то время, пока султанша собиралась, он сам успел съездить так далеко, подготовить нападение и вернуться. Шпион понимал, что Хуррем Султан что-то задержало, но все равно досадовал.

Теперь предстояло дождаться ее обоз, убедиться, что они не свернули к Бурсе (на всякий случай убедиться) и умчаться вперед с Сакарью. Именно там Аласкар намеревался тайно проникнуть к султанше для разговора. Как проникнет к Хуррем Султан, не задумывался, ни к чему, всегда найдется сговорчивая служанка, готовая за комплимент, поцелуй или, в крайнем случае, обещание жениться предать свою госпожу. У Аласкара еще никогда не было осечки, девушки были готовы помогать ему за одну только надежду быть отмеченной этим нагловатым красавцем.

И снова Роксолана стояла у окна, вглядываясь вдаль, туда, где вольно плескались воды Босфора, и за ним лежала Анатолия. А дальше на востоке ее любимый мужчина и ее сыновья. Шехзаде осталось только трое. Из троих она сама предпочла бы Баязида, он внешне уродился в отца, а нравом скорее в своего деда – прадеда султана Баязида. Он смог бы стать султаном, смог, если захотел. Но Сулейман даже после казни Мустафы выбрал другого – Селима.

Ни с Селимом, ни с Джихангиром у матери теплых отношений не было. Насмешник Селим спешил брать от жизни все, понимая, что та может оказаться слишком короткой. Роксолана сама подобрала ему красавицу Нурбану – венецианку из рода Баффо, надеясь, что девушка отвлечет шехзаде от глупостей. Но девушка оказалась слишком честолюбивой, пока, конечно, и взгляд не поднимает от пола без разрешения, но в опущенных глазах что-то такое…

Многолетняя проблема Джихангир. И нет ее вины в ущербности сына, не она проглядела искривленную спинку младенца, не она не выправила вовремя, но вину все равно чувствовала. Из-за этого чувства вины Роксолана не слишком жаловала вниманием подраставшего сына.

Но теперь все не так, как ей хотелось бы – самый лучший из сыновей ее первенец Мехмед умер, его соперника Мустафы тоже нет на свете, но радости это не принесло. Наследник Селим, а не Баязид, значит, предстоит борьба за трон между братьями.

Роксолане нужно было время, чтобы все обдумать, не так-то легко матери выбирать между сыновьями, хотя в глубине души она уже знала, кого выберет – Баязида. Тем более, нужно обдумать, как убедить султана изменить его собственное решение.

Еще султаншу крайне беспокоило молчание Повелителя, после отъезда он написал всего два письма, на него не похоже, и о казни Мустафы не сообщил. Доверил Рустему-паше? Возможно и так, но тогда Рустем должен бы это упомянуть. Оставалось надеяться, что зять забыл от волнения.

Ей требовались несколько дней спокойствия вдали от Стамбула, гарема и Кара-Ахмед-паши, который, кажется, только и ждал, когда султанша уедет. Почему? Об этом тоже стоило подумать. Роксолана поддерживала султана в его стремлении почаще выбираться за пределы Топкапы, ездила вместе с ним на охоту или праздники даже в Эдирне, к святым могилам, в Бурсу к могилам первых Османов…

Теперь вот сама… Как хотелось, чтобы Сулейман был рядом!..

В Измите только переночевали, султанша решила, что на два дня для отдыха остановятся в Сакарье, а там уже и до Биледжика недалеко. Она по-прежнему не говорила куда едет, ни к чему чужим знать.

Айше Хюмашах относилась к путешествию спокойно, а вот семилетний Мурад, сын Селима и Нурбану, досадовал:

– Султанша, что мы плетемся, словно паломники? Нужно скорей!

– Куда ты торопишься, Мурад?

– К Повелителю на помощь! Он в походе, разве мы не туда?

– А Повелитель звал тебя на помощь?

– Не-ет… – растерялся мальчик.

Он радовался только одному – тому, что во время пути не приходилось заниматься скучными уроками. Из всех занятий и наук Мурад принимал только владение оружием и историю своих великих предков и то выборочно. Роксолана уже знала, чем подкупит внука, когда придется поворачивать на юг и объявлять, что к Повелителю они не едут. Мураду нужно объяснить, что едут поклониться могилам первых Османов, рассказы о которых он так любил слушать.

В Сакарье она решила отвести внука в мечеть Орхана – сына Османа, но малыш просто скучал там. Мураду пора проводить обряд обрезания, ради этого и вызвала Нурбану в Стамбул, когда Селим вместе с остальными санджакбеями отправился в поход. Надеялась, что Сулейман проведет этот праздник обрезания для внука. Не случилось…

Мальчику скучно в женском обществе, его собственный наставник уже немолод и не слишком подвижен, братьев нет, не возиться же ему с маленькими сестренками.

Ничего, потерпит, зато останется жив, – вздохнула Роксолана.

У нее была другая забота, выбравшись из Стамбула, султанша уверовала в безопасность своей семьи и теперь думала только о том, что Повелитель так и не написал ей письма с сообщением о казни Мустафы. Вообще, за время после его отъезда писем было всего два, оба с дороги, а потому написаны наспех. Это так непохоже на Сулеймана!

Но на дороге из Измита в Сакарью им встретился гонец с долгожданным письмом. Султан сообщал своей Хуррем, что принял тяжелое решение – убедившись в подготовке шехзаде Мустафы к узурпации власти, он долго думал и все же решился казнить старшего шехзаде. Хасеки ничего не писал, желая принять решение без чьего-либо влияния.

Сообщал и об отстранении Рустем-паши, мол, сделал это, чтобы успокоить армию. Все в воле Всевышнего, все будет хорошо. Возвращаться не собирался, это было бы просто нелепо, продолжил поход на шаха Тахмаспа и полон решимости либо подписать с мир договор, либо уничтожить, сколько бы времени для этого ни понадобилось.

Писал, что по старшинству право наследовать трон принадлежит их сыну шехзаде Селиму, нарушать обычай султан не стал, провозгласил Селима наследником. Между строчек явно просматривалась мысль: на всякий случай, сам султан уже немолод, случиться может всякое, чтобы старшему из оставшихся в живых сыновей не пришлось с мечом в руках доказывать свое право на престол.

Все это Роксолана уже знала, но то, то султан все же решил написать сам, обрадовало. Теперь она размышляла о том, как составить ответное письмо. В нем не должна проскользнуть радость (что скрывать, была такая, ведь устранен единственный соперник ее сыновьям), не должно быть заметно беспокойство из-за безопасности дочери и внуков, нужно объяснить решение вдруг съездить в Биледжик и Эскишехир…

Не место злорадству, не место страху, не место тревоге даже за самого султана, он терпеть не мог, когда она выговаривала об опасностях и трудностях похода, сердито отмахивался:

– Я султан, а не старуха! Мое место в седле и с мечом в руках!

Роксолана хитрила, принималась ластиться:

– А кто же тогда будет писать мне стихи?

Но сейчас у них уже внуки, не поластишься, смешно будет выглядеть. Да и не было желания шутить, слишком серьезное положение.

Она присела к столику с писчими принадлежностями, чтобы набросать черновик письма. Роксолана с первых дней старалась писать сама, не пользуясь для переписки с султаном услугами секретарей. Он отвечал тем же, это личное, это только их дело, их секрет. Потому и ложились на бумагу не просто фразы о делах, но и стихи о любви…

Айше Хюмашах так устала который день сидеть в карете или носилках, что радовалась возможности погулять по небольшому саду при доме, в котором они остановились. Сад невелик, но ухожен, некоторые цветы уже отцвели, все же осень, но все равно хорошо.

Девушка подумала о том, что у хозяев хороший садовник, и вдруг поняла, что, нюхая один цветок за другим, где-то потеряла сережку. Сережки были любимыми, их внучке собственноручно сделал султан Сулейман, который славился умением создавать ювелирные украшения.

Аласкар уселся в ветвях дерева, намереваясь спрыгнуть вниз в сад, огляделся и порадовался (в который уже раз!) своей удивительной везучести – у кустов с розами какая-то девчонка искала что-то на земле. Уже мгновение спустя он понял, что именно, потому что сверху увидел сверкнувшую в лучах заходящего солнца сережку.

Аласкар спрыгнул на землю и раньше, чем девчонка успела заверещать, одной рукой поднял ее потерю с земли, а указательный палец второй прижал к губам:

– Тсс!.. Не кричи, я не сделаю тебе ничего плохого.

Но девчонка, похоже вовсе не собиралась звать на помощь, зато Аласкар с изумлением заметил, что ее рука сжала рукоять небольшого кинжала, висевшего на поясе. Ого!

– Ты не это ищешь?

– Да, ее, отдай.

– Э, красавица, ты не слишком любезна. Если хочешь, чтобы я отдал твою пропажу, помоги мне.

– Перебраться обратно через забор? Давай, подсажу.

Ни при каких условиях не смущавшийся Аласкар впервые в жизнь почувствовал легкое замешательство. Девчонка совсем юная, лет тринадцать-четырнадцать, даже яшмак постоянно еще не носит. Одета хорошо, да и сережка в его руке дорогая. Это не простая служанка, наверняка прислуживает кому-то важному… Может, самой султанше? Тогда ему повезло вдвойне.

– Ну, чего же ты ждешь, давай? – она спокойно протянула руку.

Аласкар заметил, что и браслет у нее тоже не из дешевых. Хозяйка любит свою служанку.

– Я же сказал, что ты должна мне помочь.

– Ну, так полезай, – жест красивой ручки показал на дерево.

В другое время Аласкар вовсю шутил бы, но, во-первых, девчонка слишком юная, нечестно морочить ей голову, во-вторых, у него не так много времени, нужно делать дело…

– Мне нужно поговорить с твоей хозяйкой, – он почему-то подумал, что эта служанка явно имеет отношение к самой султанше, кто же еще может подарить прислуге такие украшения?

– С кем? – Бровь над зеленым глазом изумленно приподнялась.

– С султаншей. Отведи меня к ней, и я верну тебе сережку.

– О чем?

– Что о чем?

– О чем ты собираешься говорить с… с султаншей?

Аласкар снисходительно усмехнулся:

– Не забивай свою хорошенькую головку серьезными вопросами. Просто отведи меня к султанше, ладно?

Но девчонку его снисходительность и игра глазами (что действовало на красоток безотказно) не произвели никакого впечатления. Ясно, слишком юна, чтобы понимать, что означают такие переглядывания, небось, еще с куклами играет, – мысленно усмехнулся в глубине души оскорбленный таким спокойствием Аласкар, тем более, девчонка фыркнула:

– И ты полагаешь, что я поверю свалившемуся с дерева незнакомцу?

– Почему нет? – не сдавался Аласкар, начиная терять терпение то ли от ее невозмутимости и острого язычка, то ли от собственного если не смущения, то уж явного душевного неспокойствия. Зеленые глаза собеседницы, смотревшие насмешливо и почти с вызовом, явно задели Аласкара сильней, чем ее все ухищрения бывалого соблазнителя.

– Ну пойдем. – Красавица оглядела его с ног до головы, словно оценивая, в состоянии ли Аласкар самостоятельно дойти до султанши.

Ты посмотри, какая самоуверенная! Маленькая, а какая прыткая. Ну, погоди, поговорю с султаншей, я тебя обломаю.

Вообще-то, Аласкар не связывался с такими молоденькими, предпочитая тех, кто уже понимает, что творит, и уже тем более, никому не «мстил», повода не было, красавицы сами падали в его объятья, как спелые плоды, стоило лишь глазом повести. А чтоб вот так – с насмешкой и почти свысока… Нет, эту зеленоглазую определенно требовалось проучить.

Аласкар сам себе не желал признаваться, что вовсе не ради того, чтобы проучить девчонку, будет стараться встретиться с ней. Насмешливый взгляд и острый язычок задели его за живое.

– Хюмашах, кто это? – кивнул на Аласкара высокий евнух. Шпион вспомнил, что это Джафер, главный евнух самой султанши, значит, он не ошибся в выборе помощницы. Девушка спокойно ответила:

– Это к султанше.

– Гонец?

– Нет, Джафер-ага.

– Но у него оружие.

Девчонка почти презрительно оглядела кинжал, висящий на поясе Аласкара, и фыркнула:

– Это игрушка.

Бедолага почти задохнулся: что эта нахалка себе позволяет?! Он уже начал жалеть, что вообще решил поговорить с султаншей, пусть бы их уничтожали по дороге, поделом, если у Хуррем Султан такие самоуверенные служанки, то какова же она сама? И вдруг осознал, что полез бы под камнепад или стрелы, чтобы вытащить вот эту нахалку, которая досадливо дернула плечиком:

– Пойдем уже.

Немного удалившись от евнуха, Аласкар все же не выдержал и сквозь зубы прошипел:

– Это игрушкой я вполне способен снести тебе голову!

– Не сомневаюсь, – кивнула девушка, – игрушки тоже бывают опасными. Но если ты будешь также разговаривать в покоях султанши, то лучше бы тебе не входить – не выйдешь.

Аласкар только сердито засопел, что тут ответишь?

Перед дверью два рослых евнуха с поклоном расступились, пропуская их только по одному слову девушки:

– Мы к султанше.

Войдя в комнату, Аласкар, пока евнухи закрывали двери, из-под опущенных ресниц с любопытством разглядывал невысокую женщину у столика с писчими принадлежностями.

Девчонка, смело шагнув к султанше, кивнула на шпиона:

– Вот этот свалился с дерева мне под ноги и объявил, что ему срочно нужно с вами поговорить, бабушка.

От последнего слова у Аласкара перехватило дыхание, но он выдавил:

– Бабушка?!..

Бровь зеленоглазой приподнялась, а головка склонилась к плечу:

– А ты за кого меня принял, за служанку?

– Нет, госпожа… да, госпожа…

Звонкий смех двух женщин сделал полутемную комнату словно светлей. Они просто наслаждались растерянностью Аласкара.

– Кто ты и о чем хочешь со мной поговорить? Я – султанша Хасеки Хуррем, или ты и в этом сомневаешься?

От Роксоланы не укрылась откровенная растерянность красавца и то, как мстительно смеялась Айше. Видно что-то там в саду произошло. Она вдруг встревожилась: Айше была в саду одна, без служанок? Парень, конечно, симпатичный и на бандита не похож, но ведь он легко перелез через забор и мог сделать ее внучке что-то дурное… Стало не по себе.

Аласкар оглянулся на юную красавицу.

– Госпожа, я хотел бы наедине…

– Выйдите, – кивнула служанкам султанша.

– Совсем наедине, госпожа…

– Айше, выйди и ты, – Роксолана внимательно смотрела на парня.

Девушка подошла к Аласкару и протянула руку:

– Кинжал отдай? А еще сережку…

Сережку он протянул на ладони, поймав себя на том, что ждет прикосновения тонких пальчиков к своей руке. Дождался, нежные пальчики легко скользнули по его ладони.

Но юная красавица не отступала:

– Кинжал?

Отдать оружие женщине?! Даже если бы это была сама султанша, Аласкар не сделал бы этого.

– Нет, – рука легла на рукоять кинжала.

Роксолане понравился этот отказ, махнула рукой:

– Оставь его, Айше.

Когда за девушкой закрылась дверь, Роксолана знаком подозвала Аласкара к себе. Тот подумал, что султанша зря не боится.

– Кто ты?

– Аласкар.

– Просто Аласкар?

– Да, госпожа, просто Аласкар.

Она почему-то даже не удивилась его нежеланию называть полное имя, словно так и нужно.

– Так что ты хочешь мне сказать?

– Госпожа, вам не стоит ехать дальше.

– Почему? – зеленые, совсем как у Айше глаза, смотрели спокойно и пытливо, голос чистый и молодой. Аласкар отметил это невольно, султанше немало лет, если бы не знал, решил, что его разыгрывают. Освещение в комнате плохое, ее морщин, если таковые и есть, не видно, а голос, словно серебряный колокольчик. Правду говорят…

– Это опасно, на пути ждет засада.

Роксолана немного помолчала…

– Откуда тебе это известно?

– Я сам готовил это покушение.

Аласкар был готов поклясться, что на лице султанши не дрогнул ни единый мускул. Он не знал, что тридцать лет гаремной жизни приучили ее не показывать никаких мыслей и эмоций.

– Где?

– По дороге у озера Чамлыдере.

– Перед Анкарой? – кажется, все-таки удивилась султанша. А Аласкар в свою очередь удивился тому, что она знает географию.

– Да, султанша.

– Почему там?

– Там удобней.

Почему она задает такие странные вопросы? Какая разница где, сказано же, чтобы возвращалась. Неужели не поняла?

– Султанша, вам нужно найти повод, чтобы вернуться назад и не ехать в Аксарай.

Глупец, она и не собиралась в Аксарай!

– Когда ты успел?

– Простите, султанша, но вы так долго собирались, что я успел съездить к Чамлыдере и вернуться в Измит.

– Почему ты решил рассказать мне о готовящемся покушении?

– Я не воюю с женщинами. Даже с султаншами.

Все же вскинула удивленные глаза:

– Достойный ответ. Что ты хочешь за свое сообщение?

Не сказала «предательство» и на том спасибо. Еще час назад он намеревался дорого продать информацию, вообще не собираясь сразу же все выкладывать, а для начала хорошенько поторговаться. Но стоило поговорить с двумя обладательницами зеленых глаз и звонких голосов, как растекся лужей под их ногами? Аласкар просто покачал головой:

– Я воин, но не купец.

В глазах султанши блеснул интерес, сняв с пальца, она протянула большой перстень:

– Возьми.

Аласкар отрицательно покачал головой, не притронувшись к перстню. Роксолана настаивала:

– Возьми, пригодится. Кто же ты?

Он не успел ответить, что не предатель, одно дело сообщить о готовящемся покушении, но совсем иное предать того, кто тебя нанял. Султанша сделала знак, чтобы молчал.

– Я сама попробую понять… Ты из Стамбула, потому что только там знали о готовящейся поездке…

Роксолана вскинула глаза на Аласкара и все также задумчиво продолжала, а тот с изумлением слушал рассуждения султанши.

– И только один человек знал, что я еду до Измита, но не знал, куда дальше. Потому ты ждал нас в Измите. Решили, что если не сверну на запад к Бурсе, значит, поеду через Анкару в Аксарай? Я слышала, что у Кара-Ахмед-паши есть неуловимый шпион, ловкий, умелый, красивый… Особенно в том, чтобы добыть нужные сведения с помощью женщин… беда этого шпиона только в том, что ему понравилась внучка Повелителя, не так ли? – глаза султанши смеялись. Но смеялись, не насмехались, и Аласкар смутился. – Роксолана чуть улыбнулась. – У Айше острый язычок, осторожней, она может поставить на место. Возьми перстень, не как плату, если ты не желаешь оплаты. Но когда мне понадобится твоя помощь, – она подняла кисть руки в предупредительном жесте, – не против твоего господина, хотя мог бы найти себе и получше, а просто помощь, я позову тебя. Покажешь этот перстень, чтобы тебя пропустили. Иди.

Что тут говорить? Аласкар молча взял перстень, поклонился:

– Госпожа…

Отступил уже почти до двери, когда она вдруг тихо добавила:

– Великий визирь ошибся, я не собиралась в Аксарай. Завтра мы поворачиваем на Биледжик, а потом в Эскишехир.

И отвернулась к окну, позволяя ему выйти, не пятясь задом.

Аласкар был потрясен. Вот это да! Он наслышан о хитрости, изворотливости, ведьминском характере султанши, мол, она может читать мысли, под влияние ее зеленых глаз попадать нельзя – погибнешь…

Вот попал и погиб, но вовсе не из-за колдовства, а из-за ума этой женщины. Она не подчиняла себе его волю, не заглядывала в волшебный шар или котел с зельем чтобы что-то узнать, султанша просто размышляла. Аласкар просто оказался свидетелем этих размышлений, в них не было ничего особенного, просто непривычно, что женщина рассуждала, как мужчина.

– Ну, что, выложил свои секреты султанше?

– Благодарю вас, госпожа, за помощь. – Судорожно искал что бы еще такое сказать внучке султана, но придумать не мог.

Айше напряженно ждала.

Кто знает, чем бы все закончилось, но к ним уже спешил главный евнух в сопровождении гонца:

– Гонец к султанше. Срочный.

Девушка испуганно ахнула:

– Что-то случилось с Повелителем?!

– Нет, госпожа, Повелитель здоров, да продлит Аллах его дни.

Едва переведя дыхание, Айше кивнула Аласкару:

– Пойдем, я выведу тебя.

Они уже вышли из здания, когда она все же не выдержала:

– Что такое ты сообщил султанше?

– О том, что на нее может быть совершено нападение по пути.

– И… что она ответила?

– Что не собирается ехать в Аксарай, вы повернете в сторону Биледжика.

Айше усмехнулась:

– Конечно, мы и не собирались в Аксарай. Теперь засаду устроят там?

– Нет.

– Почему ты так уверен?

– Потому что это я ее устроил…

Несколько мгновений девушка внимательно разглядывала его лицо, потом вдруг тихонько поинтересовалась:

– Как тебя зовут?

– Аласкар.

– Аласкар, что за весть мог принести гонец?

– Не знаю… – И вдруг сообразил. – Султанше известно, что умер младший из шехзаде Джихангир?

– Джихангир?! Почему, разве он болел?

– Не знаю, госпожа.

– Пойду к бабушке… Ладно, иди…

Пришел через забор, вышел в ворота. Уходить страшно не хотелось. Но Аласкар понимал, что оставаться и на минуту не может. Кто она и кто он… Самый лучший в империи шпион все равно лишь шпион, а зеленоглазая – внучка Повелителя… Хотя у Повелителя в зятьях бывал и бывший раб Ибрагим-паша…

Размечтался! – ругал себя Аласкар, – Лучше бы подумал, как теперь отчитываться перед Кара-Ахмедом-пашой. А чего перед ним отчитываться, паша сам приказал устроить засаду где-нибудь подальше, чтобы не догадались, он и устроил.

Аласкар понял, что нужно торопиться к месту засады, якобы ждать султаншу там. Сообщение о смерти младшего шехзаде прибыло вовремя, теперь султанша повернет обратно в Стамбул, и все решится само собой.

На всякий случай Аласкар решил подождать завтрашнего возвращения султанши и потом отправиться к озеру Чамлыдере. Сам себе не желал признаваться, что все ради того, чтобы еще раз хоть со стороны увидеть зеленоглазую внучку Повелителя. Хотя, как увидеть, разве только носилки, в которых та будет сидеть…

Когда Айше вернулась в комнату Роксоланы, там уже была Михримах.

– Бабушка…

Ей ответила мать:

– Плохие вести, Айше.

– Я знаю, умер дядя Джихангир.

– Откуда ты знаешь?

– Аласкар сказал.

– Какой еще Аласкар? – нахмурилась Михримах.

Роксолана вскинула голову на внучку:

– Он назвал тебе свое имя?

– Кто назвал? – Михримах уже забеспокоилась.

Пришлось рассказать.

– Матушка, мы возвращаемся в Стамбул?

– Нет, продолжим свой путь.

– Но Джихангира…

– Повелитель сообщил, что тело Джихангира поместят в колоду с медом и только потом доставят в Стамбул. Это будет нескоро, мы успеем вернуться. Не хочу в Стамбуле принимать неискренние соболезнования. Будут говорить правильные слова, думая при этом совсем о другом…

– Да, это верно.

На следующее утро Аласкар наблюдал, как султанский караван выехал из ворот дома, где ночевала султанша со своими домочадцами, и направился в сторону дороги на Биледжик. Интересно, она действительно туда собиралась или на ходу придумала?

Зеленоглазую Айше не увидел, видно, та сидела в носилках рядом с бабушкой.

Сам Аласкар поспешил в сторону Болу. Вообще-то, султанша вполне способна проехать через Кютахью и Конью, но не может же он на всех дорогах империи выставить засады.

Но не прошло и недели, как конь Аласкара уже нес его обратно в сторону Сакарьи…

Душа Айше Хюмашах была смущена. У всех людей первая любовь самая яркая и кажется единственной, даже если сам человек не понимает, что влюблен. Юная девушка стала мечтательной, она могла часами сидеть, задумчиво глядя вдаль, не сразу откликалась, если звали…

Первой состояние Айше заметила ее кормилица Латифа:

– Вай, госпожа, не больны ли вы?

– С чего ты взяла? Нет, не больна.

– Э, нет… раньше была Арва – горная козочка, а сейчас стала Сальма – тихая… Так просто это не бывает. Вы или больны или влюбились.

– Вот еще! – возмутилась Айше. – Ничего я не влюбилась!

– Значит, влюбились, – твердо заключила женщина. – В кого, интересно знать?

– Ни в кого!

На глазах у бедняжки даже слезы выступили от досады. Она прекрасно понимала разницу между собой и смутившим ее душу красавцем, понимала, что никогда больше его не увидит, хотя сама видела сквозь щелочку в занавеске носилок, что Аласкар следит за их отъездом. Но он мог следить по поручению, чтобы убедиться, что уехали.

В Стамбуле они никогда не встретятся, потому что ему нет хода в гарем, а ей за пределы гарема. А если и можно выйти, то вокруг будет столько любопытных глаз…

К тому же он не проявил никакого интереса к ней, он взрослый, у него, небось, красавиц немало…

Айше Хюмашах твердо решила выбросить из головы Аласкара, а тут кормилица со своими расспросами. «Влюбилась»… не влюбилась! И даже ничуть! Ни на минутку! Нужен ей этот самоуверенный наглец, кстати, принявший саму Айше за служанку султанши!

Судя по тому, как вел себя этот нахал, он привык общаться со служанками. Вот пусть и общается, а о ней может забыть! И она забудет.

Но одно дело твердо решить, и совсем иное самое твердое решение воплотить в жизнь, особенно если дело касается сердечных мук. Еще никому не удавалось заставить себя кого-то разлюбить, от этой сладкой муки избавиться невозможно, нет ни лекарства, ни другого способа избавиться. А если еще и не очень хочется избавляться?

Айше сколько угодно могла убеждать себя, что забыла о существовании Аласкара, все равно в каждом, кого видела, искала его…

И сон почти пропал, она ложилась, отправляя даже служанок, лежала тихо-тихо, чтобы кормилица поверила, что она спит, а сама лежала в темноте с открытыми глазами и слово за словом вспоминала все сказанное Аласкаром и ею самой в саду Сакарьи.

Сказано было совсем немного, но теперь каждое слово казалось почти вещим.

Не в силах лежать, Айше Хюмашах тихонько поднялась и на цыпочках подошла к окну. Ночь была теплой, одной из последних теплых ночей осени, потому зарешеченное окно открыто. Девушка не замечала, что лежавшая также без сна кормилица осторожно приподняла голову. Она плохо видела, особенно в полумраке, но хорошо слышала, а, главное, не забыла собственные юные годы.

Латифа понимала состояние своей любимицы, искренне жалела Айше, потому что понимала и то, что любовь внучки султана не закончится счастливым браком. Любая другая девушка могла надеяться уговорить родителей выдать ее замуж за любимого, любая, но не дочь или внучка Повелителя. Разве что влюбится в Великого визиря, вон как Хатидже Султан когда-то. Но и та не знала женского счастья, полюбить самой еще не значит, что полюбят тебя. Ибрагим-паша быстро завел любовницу и счастье не состоялось даже в браке по любви, потому что любовь оказалась односторонней.

А Айше и влюбляться не в кого…

Но в кого-то же влюбилась?

Сама Айше отодвинула легкую занавеску и едва не закричала от ужаса. Не успела, потому что висевший на ветке прямо возле окна Аласкар приложил палец к губам:

– Тсс!..

– От…куда вы здесь?

– Госпожа, я решил, что был не слишком вежлив в прошлый раз, приехал, чтобы извиниться.

Уши у Латифы выросли в полтора раза, они встали на макушке, как у сторожевого пса. Так вот кто не давал покоя сердечку ее воспитанницы! Кто же это такой? Латифа была готова в любой миг вскочить и поднять тревогу, чтобы наглеца поймали и заковали в цепи, но то, что Айше разговаривала с этим человеком спокойно и он упоминал какую-то предыдущую встречу, заставило ее пока подождать в криками.

Айше уже чуть пришла в себя и усмехнулась:

– Просить извинения вот таким способом?

– У меня нет другого. Вы меня простите?

– Вас сейчас заметят и арестуют!

– Если вы будете кричать, то непременно. Но ради того, чтобы вы пришли навестить меня в тюрьму, я готов быть арестованным.

– Вас не посадят в тюрьму, вам отрубят голову!

– Госпожа, если вам доставит удовольствие смотреть на это, я готов пожертвовать собственной головой.

– Такую, как ваша не жаль, немногого стоит. Господин Аласкар, перестаньте болтать и слезайте, пока вас и впрямь не арестовали или не убили.

– Скажите, что вы меня простили…

– Простила, простила. Что вы вообще делаете в Биледжике вы же собирались ехать в Болу?

– Организовал нападение на ваш караван и приехал сюда.

– Но мы не поедем в Аксарай. – Сказала и прикусила язычок, может, не стоило выдавать этот секрет? Но бабушка не скрывает, что они всего лишь в Эскишехир и не дальше…

– Я знаю, потому и организовал там. Не совершать же настоящее нападение на вас. Хотя, можно бы, чтобы похитить мою госпожу…

– Вы сумасшедший, немедленно слезайте! – зашипела на Аласкара девушка, но сквозь нарочито сердитые нотки в ее голосе Латифа услышала то, что и ожидала услышать – влюбленность и восторг.

Но их болтовня становилась опасной, потому кормилица повернулась, слегка закряхтев, на своем месте. Айше перепугалась:

– Кормилица может проснуться! Слезайте!

Аласкар тихонько рассмеялся, было слышно, как он осторожно скользит вниз, почти прошептав на прощанье:

– Сладких снов… до завтра…

Айше долго не могла заснуть, ворочаясь с боку на бок, млея от восторга и ужаса. Не спала и Латифа, пытаясь понять, как же ей поступить. Выдавать свою любимицу она вовсе не собиралась, дать понять, что все слышала, значило оттолкнуть девушку от себя, но и просто молчать тоже нельзя. Где же виделись эти двое, что им было о чем вспоминать и обладателю красивого голоса нашлось за что извиняться? Как бы это узнать?

Кормилица так ничего и не придумала, но на следующий день нечаянно выдала свою любимицу султанше.

Айше ходила словно во сне, стараясь сдержать улыбку и витая мыслями в облаках. Это было так непохоже на обычно язвительную и живую девушку, что Роксолана забеспокоилась:

– Что это с ней, не выспалась?

– Влюбилась, – махнула рукой Латифа и тут же прикусила язык, но было поздно.

– В кого? Говори толком!

Когда госпожа задает вопросы таким тоном, лучше отвечать добром, потому что ответишь все равно, только последствия будут плачевны. Пришлось сознаваться.

– Аласкар… Я надеялась, что он вернется. Ну-ка, повтори еще раз, что слышала?

Султанша обещала не выдавать кормилицу и попросила сделать вид, что ничего не произошло. Это далось Латифе с трудом, если бы ни полусонное состояние самой Айше, скрыть свою осведомленность кормилица не сумела бы.

В тот вечер Айше и вовсе не могла заснуть, но не крутилась, лежала тихо, как мышка в норке, прислушиваясь.

Луна уже совершила часть своего еженощного пути, когда мужская фигура легко и бесшумно скользнула через забор в сад. Оставалось только удивляться способности Аласкара преодолевать любые преграды, ведь сад вокруг дома, где жила семья султана, прекрасно охранялся. Но даже собаки не подали голоса, словно шпион был лучшим другом сторожевых псов.

Аласкар уже взялся за ствол дерева, чтобы легко вскарабкаться по нему до ветки и по ней к заветному окну на втором этаже, как вдруг услышал тихий голос из окна первого этажа:

– Господин Аласкар, не спешите. Зайдите сначала в наши покои…

Голос султанши был спокоен и едва слышен, только такое чуткое, тренированное ухо могло уловить ее почти шепот. Ему бы удрать, но куст рядом с деревом (недаром Аласкару показалось, что сад словно стал гуще, чем вчера) вдруг превратился в двух рослых дильсизов, безмолвно взиравших на романтика-неудачника.

– Идите, идите, я хочу с вами поговорить. Вы обещали мне помощь в случае необходимости.

Ближний дильсиз кивнул в сторону и Аласкар отправился, куда показали. Чего уж тут, приходилось признавать, что охрана султанши куда лучше охраны многих дворцов, даже он не уловил присутствия рядом стольких человек. Вот тебе и шпион…

Роксолана приняла почти приветливо, пригласила пройти. Видел бы кто – султанша ночью принимает в своих покоях мужчину! Ее спокойствие насторожило Аласкара, по всем правилам султанша должны была приказать его если не казнить, то заковать в цепи, а не звать к себе.

– Что привело вас под наши окна, господин Аласкар?

Вот змея! Ведь ждала же! – мысленно возмутился Аласкар и подумал, что из-за его наглости может пострадать Айше. Нет, нельзя, чтобы какая-то вина была возложена на зеленоглазую!

Он принялся с горячностью убеждать султаншу, один-единственный виноват в том, что оказался в саду и у дерева.

Бровь Роксоланы чуть приподнялась:

– Второй раз? Разве вчера вы не достаточно убедительно извинились перед моей внучкой? И к чему рассказывать ей о готовившемся нападении, хотели щегольнуть своим благородством?

Аласкар сокрушенно опустил голову:

– Невольно вырвалось, госпожа… Ваша внучка ни в чем не виновата…

Он упорно защищал Айше от любых подозрений, хотя уже понял, что султанша все знает. Неужели сама девушка проболталась? Обидно…

Тут в дверь постучали.

– Войди!

– Госпожа, пришла Айше Хюмашах. Вы ее вызывали.

– Пусть войдет.

О, только не это – смотреть в зеленые глаза после случившегося настоящий позор!

– Бабушка, вы меня звали? – вошедшая быстрым шагом Айше мгновенно оценила ситуацию.

Роксолана сделала знак, чтобы дверь закрыли.

– Бабушка, он ни в чем не виноват. Это я попросила прийти и…

Султанша ждала продолжения, всеми силами стараясь сдержать улыбку.

– …и рассказать о готовившемся покушении на вас! Знаете, это очень важно. Господин Аласкар многое может поведать…

– Айше, все, что мог, он уже поведал.

– Нет-нет, госпожа просто пытается меня защитить! Я сам перелез через стену и …

Роксолана все же не выдержала и улыбнулась.

– Вы так защищаете друг друга, даже завидно. Не стоит, я все слышала вчера. Если нужно поговорить, то это можно сделать сейчас. Извиняйтесь, господин Аласкар, ведь вы ради этого сами перелезли через стену?

Аласкар что-то смущенно забормотал. В это время дверь снова открылась и почти вбежала Михримах:

– Матушка, что случилось?! Я спала, но…

– Поговорите пока, – кивнула Роксолана Аласкару и Айше, – но, надеюсь, господин Аласкар, вы будете учтивей, чем на дереве? Пойдем, Михримах, я тебе все объясню.

Она увела дочь во вторую комнату. Та не выдержала:

– Матушка, кто такой этот Аласкар?!

– Это человек, в которого влюблена твоя дочь.

– Что?!

– Тише, не каждый день Айше объясняются в любви.

– Он объясняется ей в любви? Матушка, что вы такое говорите?! – Михримах все не могла поверить своим ушам. Казалось, спит и не может проснуться.

– Михримах, перестань кричать, – зашептала ей Роксолана. – Что страшного в том, что красивый мужчина объяснится в любви нашей Айше? Ну, может, не скажет прямо, мол, я вас люблю, на это духа не хватит, но они понимают друг дружку и вообще без слов. Не мешай.

– Но что подумают окружающие? – Михримах уже почти стонала.

– Вот если он влез к ней в окно или беседовал в саду под кустом роз, подумали бы плохо, а у меня в покоях и в твоем присутствии… пусть немного потешат душу.

– Кто он такой, этот Аласкар? Откуда вы его знаете?

Не объяснять же про засаду и прочее, Роксолана пожала плечами:

– На дереве висел.

– Где?

Нет, определенно сегодня все сошли с ума, и султанша первая. Посреди ночи она устраивает почти свидание своей внучки с каким-то проходимцем, к тому объясняя, что сняла того с дерева.

Михримах не подозревала, что все так и есть. Роксолана кивнула:

– На дереве, что у нас под окном. Вчера он висел на ветке и извинялся перед Айше за какое-то непочтение. Думаю, дело не в непочтительности относительно принцессы, а в том, что он влюблен. И она тоже.

– Но, матушка…

– Прекрати, Михримах. Ты что, никогда не бывала влюблена?

– А вы бывали? – зачем-то поинтересовалась дочь.

– Конечно.

– В… кого?

Михримах ожидала рассказа о тайном воздыхателе, тайком, как и вот этот Аласкар пробиравшемся в сад гарема, но получила короткий ответ:

– В вашего отца.

– В Повелителя?

Помимо воли Михримах в ее голосе прозвучали нотки разочарования. Тайной страсти не нашлось.

– В Повелителя нельзя влюбиться? Еще как была.

– Но это просто – вы были его наложницей…

– Никем я не была. Глупой девчонкой-рабыней, которой, если бы ни случай, ни з что не попасть в объятья султана. А влюбилась по уши с первого взгляда. И это куда менее надежно, чем вот здесь, – Роксолана кивнула на беседовавших Айше и Аласкара.

Вернее, в обычном смысле беседой это назвать трудно. Оба больше молчали, просто их сердца бились в унисон, а в таком случае слова совсем не нужны.

Роксолана вздохнула:

– Ну, вот и поговорили. Вам пора, господин Аласкар. Не появляйтесь больше в нашем саду, это опасно и для нас, и для вас. Но когда-нибудь я вас позову. Боюсь, что скоро.

Аласкар хотел спросить, как султанша его найдет, но вспомнил кусты жасмина, вдруг ставшие дильсизами, и промолчал.

Роксолана тоже хотела добавить, что надеется на то, что Аласкар не будет болтать о произошедшем нигде, но тоже промолчала. Слова действительно не всегда нужны и полезны, в том, что не будет болтать, можно не сомневаться, достаточно увидеть, как он смотрит на Айше.

– Или я ничего не смыслю в жизни… – пробурчала себе под нос Роксолана.

Я справлюсь, я со всем справлюсь…

Получив известие о том, что тело умершего шехзаде Джихангира везут в Стамбул, султанша с семьей тоже вернулась в столицу. Покушение, так «старательно» подготовленное у озера Чамлыдере Аласкаром, не состоялось. Бывает…

Всего за день до их возвращения при переправе через Босфор был убит гонец, везший письмо султанше от бывшей уже кадины Махидевран – матери казненного Мустафы с просьбой помочь сохранить жизнь семилетнему внуку, Махидевран обещала увезти его из империи куда-нибудь далеко, чтобы мальчик даже забыл, кто он. Посланник попал на глаза бывшему кизляру-аге Ибрагиму, которому поручено уничтожить сына Мустафы. Евнух выполнил поручение, сначала уничтожив того, кто вез султанше крик о по мощи.

– Все равно бы не успел, – хмыкнул евнух, слушая доклад о том, что гонца утопили.

Через несколько дней Махидевран написала Роксолане новое письмо, проклиная все потомство до пятого колена за нежелание помочь.

«Я молила тебя сохранить жизнь моему внуку, но ты пренебрегла этой просьбой…

Можешь радоваться – твой сын станет султаном, а мой покинул эту землю. Твои подложные письма помогли обмануть Повелителя, он не поверил своему сыну, зато поверил зятю – твоему наушнику. Упивайся своей властью и своей победой, пока можешь. Это будет недолго. Да падет на тебя гнев Аллаха!

Ты погубила моего сына и не захотела спасти внука. Я проклинаю твое потомство до пятого колена!».

Роксолана была в ужасе, у всех народов самое страшное – проклятье матери. Но в чем ее вина?! Она не получала от Махидевран никакой просьбы…

Ответила резко: «Я не виновата в гибели твоего сына, он вырыл себе могилу сам. Ничего не слышала о твоей просьбе спасти внука.

Ты проклинаешь мое потомство, но она у меня хотя бы есть, а у тебя нет и такого!».

Власть… борьба за нее… нигде от них не спрячешься. Можно пожить в Биледжике, посмеяться над висящим, как груша на ветке Аласкаром, полюбоваться, как рдеет лицо и блестят глаза влюбленной внучки, рассказывать внуку о славе его предков, но все равно придется возвращаться в Стамбул, во дворец и снова слышать за спиной шепот ненавистников:

– Проклятая ведьма…

Она уже просто перестала задумываться о том, чем провинилась перед теми, для кого строила на свои средства имареты и целые комплексы, кому жертвовала немалые средства, ненавидят, ну и пусть. У Роксоланы была своя семья – Сулейман, Михримах с Айше, теперь вот маленький Мурад, нужно и остальных внуков собрать под свое крыло, чтобы выросли настоящими правителями.

Теперь наследник ее сын, неважно какой, теперь можно быть уверенной, что закон Фатиха не будет применен, а значит, ей не придется, как Махидевран, оплакивать своих внуков. А, значит, их нужно воспитать достойными правителями, например, санджаков…

Великий Тимур доверял воспитание внуков старшим женам, у него было много и внуков, и жен. У Сулеймана жена одна (и не нужно других!), внуков тоже хватает, но воспитывать их одной бабушке. Роксолана подумала, что даже хорошо, что тело младшего брата, умершего в далеком Алеппо, в Стамбул доставит шехзаде Баязид. У нее будет время поговорить с сыном для начала о внуках. Пусть привезет своих мальчиков бабушке…

От Повелителя пришли несколько писем, но в них не было стихов о любви, как раньше, зато была боль.

Роксолана ожидала уловить эту боль, все же казнить старшего сына, достойного наследника не так просто даже очень рассерженному отцу, даже за предательство. Сын есть сын, к тому же следом за Мустафой они потеряли Джихангира, которого Сулейман, несмотря на калечность шехзаде, очень любил.

Роксолана помнила боль, которая звучала в каждом слове, читалась в каждом взгляде Сулеймана после казни Ибрагима. Султан очень тяжело пережил учиненную расправу над другом, в стихах появились строчки о дружбе, о верности и преданности. Роксолана отметила, что строчек о предательстве не было. Сулейман переживал за то, что не смог остановить друга, когда между ними встала власть.

Теперь власть встала между отцом и старшим сыном, вернее, стояла давно, просто пришло время определиться, кто будет жить дальше…

Но в письмах Сулеймана звучала иная боль. То ли не желал показывать Роксолане свои страдания из-за казни Мустафы, то ли и впрямь больше мучился иным, но она видела, что султана беспокоит отсутствие настоящего наследника.

Мустафа был, безусловно, достоин зваться следующим султаном, но он переступил ту самую черту, которую будущий правитель переступать не может. Достоин был и Мехмед, даже, пожалуй, больше, его прочил отец одиннадцатым султаном османской империи. Но Мехмеда в Манисе отравили или заразили оспой. Теперь остались Селим и Баязид, но Сулейман вовсе не уверен и что оба готовы, и что у них достанет терпения дождаться своей очереди.

Вот эти сомнения не давали покоя Сулейману. Он ужа далеко не молод, болен, скоро на покой, причем покой вечный. Наследником назвал селима, это чтобы не дразнить армию, но не уверен, что любитель выпить и погулять справится с огромнейшей империей. А еще меньше уверен в том, что братья не начнут войну за трон, когда придет время.

Это страшно – сознавать, что твои сыновья способный просто разрушить все то, что предки и ты сам так долго и кропотливо собирал, создавал, развивал. К чему тогда были годы походов и трудов дома, если все потеряют уже сыновья?

Вот эта боль не давала покоя Сулейману сильней боли в ноге. У султана, как и у его прадеда Мехмеда Фатиха, сильно болела нога, говорили, что это из-за старой раны, мол, в молодости повредил на охоте. Была рана, но болела не она. Греки называли эту болезнь подагра – капкан для ног. Но еще сильней болело сердце…

Потому не было в его письмах любовных строчек, все больше наставления и советы.

Потому, когда Роксолана написала, прося разрешения собрать внуков во дворце и воспитывать самой, султан даже обрадовался. Внуки малы и из них пока еще можно что-то вылепить. Хуррем толкова, она прекрасно понимает, какие качества нужно воспитать у будущего наследника престола, к тому же учтет ошибки, допущенные с сыновьями. Они и впрямь ошиблись, деля внимание Мехмеду и его противостоянию с Мустафой, а надо было по-настоящему, строго учить всех.

В письме султан изъявил согласие и снова давал советы, как организовать обучение внуков и кого из наставников им определить.

Роксолана радовалась: вот и она пригодилась в Стамбуле даже в отсутствие султана. Теперь перед ней стояла задача огромной важности – подготовить тех, кто сядет на престол Османской империи в будущем. И Роксолана точно знала, что одного она не допустит – чтобы внуки противостояли друг дружке и уничтожали соперников в борьбе за власть.

Знать бы ей, чем это обернется… Позже султаны действительно не уничтожали своих братьев и племянников, несчастных, которым не досталась власть, просто сажали… в Клетку. Это были несколько комнат во дворце с зарешеченными окнами, всегда закрытыми дверьми, где соперники правящего султана жили годами и даже десятилетиями без права не только выходить за пределы, но и общаться с кем-то, кроме своей охраны, обычно немой.

Когда правящий султан умирал и на трон восходил кто-то из Клетки, зрелище, как и результат, оказывались плачевными. Никто не способен нормально развиваться взаперти, особенно если попал в Клетку совсем юным.

Но во времена Роксоланы продолжал действовать закон Фатиха, и ей еще предстояло убедить Баязида привезти своих сыновей в Стамбул, чтобы отдать на воспитание бабушке. Если честно, то она не ожидала отказа, вот привезет Баязид тело брата, обо всем и договорятся…

Тело Джихангира действительно вез в Стамбул средний сын Роксоланы шехзаде Баязид.

Все так нежданно перевернулось с ног на голову… Как же изменчива жизнь! Месяц назад безусловным наследником Повелителя все считали шехзаде Мустафу и только его, особенно после внезапной и очень подозрительной смерти от болезни, которой не было, старшего сына Роксоланы и брата Селима и Баязида шехзаде Мехмеда. Только Мехмед мог соперничать с Мустафой, только он серьезно готовился к возможному будущему правлению, трое младших о власти и не помышляли, прекрасно понимали, что их жизнь будет коротка – только пока жив султан, а потому каждый по-своему старались сделать ее приятной.

Старший из оставшихся сыновей Роксоланы Селим правил в Манисе, где обычно набирался ума-разума наследник, но это ничего не значило, все понимали, что Селиму Мустафа и поддерживающие его янычары трон не отдадут. Потому Селим, как мог, развлекался пока жив – он был не прочь выпить и с удовольствием посещал гарем.

Баязид тоже любил жизнь во всех ее проявлениях, но был более беспокойным, ему не сиделось на месте, бесконечные выезды на охоту (по пути посещал гаремы, которые завел в разных городах) отвлекали шехзаде от серьезных дел, но Баязиду на трон рассчитывать не приходилось вовсе, потому этого принца дела занимали еще меньше, чем его брата.

Младший брат – шехзаде Джихангир – и вовсе рассчитывать на престол не мог, даже если бы был старшим. С его позвоночником что-то произошло в младенческом возрасте, горба не было, но и выпрямиться полностью Джихангир не мог. Обвиняли во всем, конечно, его мать – султаншу Хуррем, хотя виноваты были повивальные бабки, видно, неловко пеленавшие ребенка и искривившие ему спинку.

Джихангир, больше похожий на старичка с чистыми детскими глазами, меньше всего мог надеяться стать султаном, но он и не стремился к власти. Младший шехзаде любил книги и размышления…

Любил… больше не любит…

После смерти Мехмеда сомнений в том, что Мустафа станет следующим султаном, не было уже ни у кого, именно тогда Селим и Баязид уверовали, что их жизнь коротка, а потому должна стать особенно приятной. Селим десять лет правил в Манисе, Баязид, хотя и был бейлербеем Карамана, меньше всего времени проводил в своей провинции.

Повзрослевшего Джихангира отец отправил в далекий Трапезунд, на свою родину.

Рядом в Амасье правил Мустафа. Шехзаде десять лет назад оказался сослан в Амасью из Манисы, когда отправил санджакбеям письма с вопросами, как править ему, Мустафе, который вот-вот взойдет на престол. Султану Сулейману было всего сорок пять, и он вовсе не собирался ни умирать, ни уступать трон старшему сыну. Письма шехзаде выглядели предательством или покушением на власть, это могло закончиться казнью наследника, но султан предпочел не расправляться со старшим сыном, а просто сослал его в Амасью.

Тогда в Манисе вместо Мустафы сел старший сын Хуррем Мехмед. Но когда он через два года вдруг умер от эпидемии, которой в городе просто не было, никаких репрессий не последовало, однако и Мустафа прощен не был. Так и остался в далекой Амасье. В Манисе сел Селим…

И вот теперь Мустафа казнен. В руки султана попали его указы, которые наследник подписывал «Султан Мустафа» и печать ставил такую же. Сулейман применил закон Фатиха: «Любой, кто покусится на мою законную власть, будет казнен, даже если это окажется мой брат». Вместо брата покушался старший сын и тем самым подписал себе смертный приговор.

Но в последние месяцы перед походом, находясь еще в Амасье, Мустафа, который раньше просто не замечал младших сводных братьев, словно дети Хуррем и вовсе не существовали, вдруг стал привечать самого младшего и слабого – Джихангира. Он пригласил брата к себе в Амасью и там…

Баязид не знал в чем дело, но ходили слухи, что самый старший шехзаде попросту накачивал самого младшего опиумом, якобы облегчая ему страдания. Может и облегчал, Баязид как-то пробовал такое средство, понравилось, но лишь пока действует, а потом становится совсем плохо. Баязид сумел не попасть в зависимость ни от дурмана, как Джихангир, ни от вина, как Селим, он желал прожить все положенные ему судьбой дни в полном сознании, а не пребывать в тумане грез.

Узнав о внезапно вспыхнувшей приязни старшего принца к младшему, султан в нее не поверил и поспешил убрать Джихангира подальше, отправив того в Алеппо.

Но почти сразу произошла трагедия – Мустафа за предательство и настоящее покушение на власть падишаха был отцом казнен, а через две недели умер и Джихангир. Говорили – от тоски по старшему брату, но близкие понимали, что из-за дурмана.

Янычары в вину своего любимца не поверили, обвинили во всем Рустема-пашу, зятя Сулеймана и Хуррем. Султану пришлось снять того с поста Великого визиря, соответственно и с поста сераскера (главы) похода. Рустем-паша отбыл в Стамбул.

Баязид не знал и не мог знать, что султан отправил зятя в столицу не только из-за упорных слухов, но и для того, чтобы защитил оставшихся в Стамбуле Роксолану, Михримах и детей Михримах и Рустема. Потому бывший Великий визирь тоже спешил в столицу, оставлять без защиты султаншу и ее дочь с детьми было и впрямь опасно.

Как же Баязиду не хотелось приносить матери такую весть! Хотя Джихангир вовсе не был любимым сыном, для матери все равно горе…

Баязид тянул и тянул время, его маленький караван с телом младшего брата, уложенным в большую колоду и залитым медом для сохранности, двигался шагом. Конечно, Роксолане уже принесли известие о смерти еще одного сына, немного погодя она привыкнет к этой мысли, тогда появиться перед султаншей будет легче.

Не считая Абдуллы, который умер от оспы совсем маленьким, Роксолана потеряла самого старшего и сильного сына, и самого младшего и слабого. Двое оставшихся, если честно, в султаны годились не очень. Но не годились по мнению царедворцев, никто не знал, что Баязид вовсе не такой беспечный, каким старается казаться. Только самые доверенные лица, в число которых не входила даже мать, знали, что он совсем не такой, каким старается казаться.

Он очень любил мать, даже больше отца, понимая, что и она предпочитает его. Однако, была в его любви некоторая ущербность – не простил сын матери предпочтение, с детства отдаваемое Мехмеду. Еще мальчишкой видел, что Мехмед любимец, а дети такого не прощают…

А отцу не мог простить, что назвал наследником Селима. Сразу назвал, в тот же день, когда казнил Мустафу, а ведь мог бы не называть… Оставались бы они с Селимом на равных, но теперь брат выше и чувствует себя в безопасности. Безопасность себе и своим сыновьям Баязиду предстояло добывать самому, и это не могло способствовать братской любви младшего шехзаде к старшему. Да и к отцу тоже.

Оставалась только мать…

Роксолана в который уже раз встречала первый призыв муэдзина к молитве, стоя у окна без сна. В ответ на крики с минарета или вспугнутые чем-то другим в саду разорались вороны. Скорее всего, две стаи делили территорию, одна внизу каркала на ветвях, вторая – в небе, видно, ругались между собой. Стало почему-то смешно.

Но крики услышал садовник или кто-то из слуг, послышалось шиканье, и в птиц на деревьях полетели камни. Те возмутились сильней прежнего, однако дерево покинули.

Султанша осталась стоять у окна. Но думала не об умершем младшем сыне, а о внуках.

Сын Селима Мурад, рожденный Нурбану, не слишком усерден в учебе, об этом султанше уже говорили, но Роксолана считала, что это просто влияние родителей. Селим и сам не слишком любил учиться, но он был третьим сыном Повелителя, и перед Селимом двое достойнейших принцев – Мустафа и Мехмед. Тогда никто не ожидал, что Селим может стать наследником.

А Мурад? До недавнего времени и он не мог мечтать о таком, теперь все изменилось, теперь Мурад наследник третьей очереди после отца и дяди. Никто не знает своей и чужой судеб, но жизнь не раз показывала, что нужно быть готовыми ко всему. Роксолана ругала себя за то, что не заботилась об этом, когда Селим был мальчишкой, нельзя повторить ошибку с Мурадом.

Нурбану не до сына, в лучшем случае постарается найти ему красивых девушек для гарема, венецианка вообще не понимает, зачем Роксолана старается что-то узнать. Наложница умна? Да. Хитра? Безусловно. Но она никогда не станет помощницей Селима в правлении, да и в воспитании сына тоже.

Сама Роксолана предпочла бы видеть на троне Баязида и учить его сыновей, но сам Баязид попросту скрывает своих детей, видно, опасаясь, чтобы их не уничтожили. Оставалось воспитывать Мурада или хотя бы присмотреть за его образованием.

В Биледжике у нее с внуком получился разговор, который должен бы вести отец или дед, но мужчинам некогда, пришлось наставлять возможного будущего султана бабушке.

Султанша даже в поездку взяла Мураду учителя, к тому же в Биледжике сводила его на могилу тестя первого из Османов шейха Эдебали. Там и начался разговор, который позже продолжился дома.

Мурад мальчик красивый, но своенравный и даже строптивый. Однако перед бабушкой старался сдерживаться.

– Госпожа, шейх учил султана Османа владеть мечом?

– Не думаю, наверное, Осман и без шейха умел это. Но шейх Эдебали научил Османа, как основать государство и отдал за него свою дочь.

Дочь шейха меньше всего интересовала мальчишку, он взмахнул детским деревянным мечом, снося головки последних осенних цветов:

– Я тоже умею.

– Что ты умеешь?

– Завоевывать!

– Завоевать не все, завоеванное удержать нужно.

Конечно, не с мальчишкой такие разговоры вести, а с самим Селимом, но сын далеко, надо хоть внуку исподволь внушать, что дед не зря законы чтит и подданных практически уравнял меж собой.

– Мечом держать…

Тогда разговор завершить не удалось, Роксолана решила вернуться к нему дома. Пришла на занятия принца, села в стороне, слушала, потом не выдержала:

– Муслим-эфенди, я хочу, чтобы принц знал не только о завоеваниях великих, в том числе и своих предков, но и о том, как им удавалось или почему не удавалось удерживать территории и народы в подчинении. Сколько великих завоевателей растеряли все, что было завоевано. Объясняйте принцу. Что нужно, чтобы завоевать, но говорите и о том, что нужно, чтобы удержать завоеванное.

Муслим-эфенди, обучавший Мурада, склонил голову:

– Как прикажете, султанша.

Роксолана почти разозлилась, разве дело в ее приказе?! Она видела, что Муслим-эфенди вовсе не одобряет ее вмешательство в дело обучения принца, но решила не отступать.

– Мурад, как можно удержать завоеванные народы?

– Мечом! – бодро выкрикнул Мурад.

Роксолана подумала, что он еще слишком мал, чтобы понять то, о чем она говорит, но сейчас хотелось преподнести урок учителю даже больше, чем урок ученику.

– Мечом завоевывают. А удержать чем?

Мальчик мгновение подумал и уже менее уверенно ответил:

– Цепью, как львов и тигров в дедушкином зверинце.

– Цепь на всю империю не выкуешь, силенок не хватит. К тому же львов и тигров самих кормить нужно, а если людей посадить на цепь, кто будет кормить победителя?

Мурад чуть растерялся, но растерянность не в его характере, боднул воздух, насупился:

– А я плеть возьму!

– Можно и плеть, только тысячи твоих подручных с десятками плетей в руках целый народ не удержат. Когда-нибудь он распрямит плечи, и твои плети могут обернуться против тебя.

Стоявшая рядом Нурбану не выдержала:

– Чтобы править и справляться с народом, у султана есть помощники, которые ему все подскажут…

Роксолана лишь скосила глаза в ее сторону:

– Валиде, например…

Наложница намек прекрасно поняла, но отрицать не стала, чуть присела в поклоне:

– … и визири…

Да уж, эта и не отказывается… Роксолана смотрела на маленького Мурада и думала о том, что ему самому никогда не править империей, не потому что очередь не дойдет – мать не даст.

А еще подумала, что если звездочет, однажды предсказавший ей жизнь короче, чем у султана, ошибся, то им с Нурбану предстоит тяжелая борьба за Селима. Нурбану рвется к власти как никто другой, но к власти бестолковой, той, которая позволяет, как вон сказал Мурад, взять плеть в руки, а дела перепоручить визирям.

Это худший из видов правления. Роксолана вовсе не ради этого упразднила гарем, ей хотелось стать Повелителю настоящей помощницей, взять на себя некоторые обязанности, чтобы облегчить его каждодневный труд. Например, часть дипломатической переписки…

Нурбану, если станет валиде, угробит все, чего добивалась свекровь.

Если станет, мстительно подумала Роксолана. Еще неизвестно, кто из шехзаде станет следующим султаном.

А еще она подумала, что Мурада нужно забрать у родителей и воспитывать во дворце, иначе толку из мальчика не будет. На троне Османской империи, столь высоко поднятом предками Мурада, не должен сидеть слабый и послушный даже матери правитель.

Пусть Нурбану возвращается в Манису к Селиму с дочерьми, сын останется у султана. Но для начала следовало сменить учителя, который не учит, а подпевает будущей султанше, какой Нурбану себя считает.

– Муслим-эфенди, думаю, вам одному трудно справляться с принцем, я подберу вам помощника.

Хотела добавить, что истории и уму-разуму Мурада будут учить другие, но, не желая обижать старика, прикусила язык. Добавила другое:

– К тому же ему пора серьезно заниматься верховой ездой и умением владеть оружием и луком. Боюсь, чтобы вернувшись из похода, Повелитель и шехзаде Селим не укорили нас в упущенном времени.

Мурад взвизгнул от радости, Нурбану поджала губы. Наложница умна и прекрасно поняла, против кого именно направлен этот выпад.

Но Роксолана была права, оставлять в таком виде образование и обучение воинской науке принца Мурада нельзя, ему восьмой год, пора учиться серьезно. Обрезания еще не было, мешала занятость и болезнь Повелителя, но разве без него некому подумать о Мураде?

Мальчику не уделялось должного внимания, потому что его отец шехзаде Селим не ждал от будущего ничего хорошего, теперь все иначе, теперь Селим наследный принц, а его сын в свою очередь наследный внук.

Муслима-эфенди снедали два противоречивых чувства: облегчения оттого, что с него снимали часть тяжелой нагрузки и ответственности, и обида, что отодвигали в сторону. Он уже немолод и, конечно, не сможет носить с принцем по лесам и полям верхом, и стрелять из лука не может, но что если и урокам истории станет обучат кто-то другой?

Султанша подлила масла в костер обиды эфенди:

– Нужно проверить, что знает, и чего не знает принц, чтобы понять, как его обучать дальше, – она сделала знак Нурбану следовать за собой и уже в коридоре продолжила (ни к чему Мураду слышать разговоры взрослых), – у великого завоевателя Тимура внуков воспитывали не матери, а бабушки. Причем он отдавал царевичей не родным бабушкам, а другим своим старшим женам. Тимур считал, что родная бабушка, как и родная мать, вырастят из мальчика избалованного и никчемного неженку, а неродные будут стараться, чтобы показать свое умение воспитывать настоящих принцев.

Нурбану настороженно смотрела в спину свекрови, что султанша хочет этим сказать?

В Биледжике покои не так уж велики, от комнаты, где Муслим-эфенди учил принца, до покоев Роксоланы несколько шагов, здесь даже яшмак редко откалывали, кроме разве самой султанши, которой по возрасту уже нечего скрывать от взглядов мужчин. Но и чужих мужчин не допускали…

Султанша и ее невестка уже вошли в комнату самой Роксоланы, она сделала вид, что не замечает неловкость Нурбану, вынужденной согласно правилам остановиться у двери в ожидании разрешения пройти дальше. И хотя проходить особенно некуда, это не дворец, даже два шага, которые Нурбану могла сделать вперед, но вынуждена не делать, много значили, они показывали положение наложницы.

Роксолана усмехнулась:

– Я родная бабушка, но, поверь, буду воспитывать внука так, словно с кем-то соревнуюсь. – Говорила намеренно тихо, чтобы у Нурбану была необходимость прислушиваться. Роксолана давно научилась этому приему, усвоила, что одновременно вслушиваться и размышлять человеку трудно, что-то упустит обязательно. – К тому же, думаю, Мураду скучно будет учиться одному, нужно вызвать в Стамбул и других принцев. – Она прекрасно помнила, что у Нурбану, кроме Мурада, только дочери, да и у других наложниц Селима пока тоже. Как это получается, не знал никто, но Роксолана подозревала, что Нурбану применяет какую-то хитрость. – У шехзаде Селима больше нет сыновей, зато есть у шехзаде Баязида. Они такого же возраста, нужно учить всех принцев вместе. К тому же это будет развивать у них здоровый дух соперничества.

Нурбану была в ужасе, если свекровь заберет Мурада, и всех принцев действительно будут учить вместе, то ни о какой любви к матери не будет речи. Для отца, Селима, – Мурад угроза, потому что любой наследник – угроза правящему султану (Нурбану уже считала Селима правителем, потому что всем известно, насколько болен султан Сулейман), а для матери, Нурбану, – единственная надежда.

С той минуты у Нурбану не стало более важной задачи, чем отвлечь султаншу от мысли о воспитании внука, причем не только Мурада, но и остальных тоже.

Они о чем-то еще говорили, но Нурбану была рассеяна, Роксолана права – одновременно прислушиваться и размышлять не получалось.

– Что с тобой, Нурбану?

– Голова разболелась, султанша.

– Иди к себе, отдохни. Хочешь, я пришлю лекаря?

– Нет, не стоит. Меня утомляют переезды…

Хотела как лучше, а получила сполна:

– Это плохо, очень плохо. Женщина рядом с Повелителем должна быть сильной, а уж дорог и переездов бояться не имеет права. Если не хочешь, чтобы тебя заменила другая, привыкай ездить даже верхом, а не только в носилках или карете. Иди, отдохни, если слаба.

Жест султанши был сродни тому, каким она отпускала служанок. Нурбану, склонившись, скользнула за дверь. Шла в свои комнаты, скрипя зубами.

Эта старуха унизила ее! Ничего, султан Сулейман не вечен, он болен и слаб, следующий Селим, а, значит, скоро придет время самой Нурбану. Венецианка прекрасно знала слабые места своего мужа, и хотя не была кадиной-эфенди, то есть законной супругой, всего лишь старшая из наложниц и мать старшего сына, твердо уверена, что именно она должна править гаремом Се лима.

Султан Сулейман болен и стар, теперь вопрос только во времени, за которое она должна добиться сильнейшего влияния на мужа. Но и после смерти Сулеймана останется препятствие – сама султанша, которая станет валиде, матерью правящего Повелителя. И это препятствие теперь самое сильное.

Гаремами султанов управляют матери, значит, после прихода к власти Селима, главной женщиной империи останется Хуррем Султан? И снова Нурбану придется кланяться и ждать разрешения пройти дальше, лишь переступив порог покоев султанши? Нет, это амбициозную венецианку не устраивало совсем. Она помнила, кто купил и обучил ее, кто приставил к шехзаде Селиму, но всему свое время. Хуррем Султан и без того слишком долго правит, достаточно уже, пора уступить место другим.

Нурбану попыталась посчитать, выходило, что после смерти валиде султана Сулеймана Хафсы Айше прошло уже двадцать лет. Двадцать лет султанша Хуррем держит в цепких ручках огромную империю?! Пора уходить на покой, явно пора.

Но пока Нурбану не могла ничего, у нее даже сына отнимали. Остаться вместе с Мурадом означало потерять Селима, у того и без Нурбану немаленький гарем, оставить мальчика султанше – угроза потерять самого Мурада.

Как хорошо, что у рано умершего любимца султана и султанши шехзаде Мехмеда не было сыновей, только после смерти наложница родила дочку, не то бабушка пестовала бы сейчас внука и его готовила в преемники султану Сулейману.

Нурбану требовалось немедленно выработать план действий против султанши Хуррем, причем план, учитывающий любые повороты событий. Султанша умна, она прекрасно понимает, что Нурбану не тихая овечка, потому нельзя дать и малейшего повода заподозрить в чем-то, это смертельно опасно. Возможно, султанша ничего не предпримет против сына – шехзаде Селима, хотя больше любит другого – шехзаде Баязида, но уничтожить всего лишь наложницу принца ей не составит труда.

Нурбану очень хотелось бы вызнать секрет самой Хуррем, как ей удалось стать любимой наложницей, а потом женой султана Сулеймана на столькие годы. Как и все вокруг, венецианка ничуть не сомневалась, что здесь замешена магия, знать бы какая…

Чтобы вызнать, нужно подружиться с султаншей.

И чтобы выжить, тоже нужно подружиться с султаншей.

А потому Нурбану предстояло быть терпеливой, молчаливой, временами даже льстивой. И настолько ловкой, чтобы султанша не догадалась об истинных чувствах наложницы, не посчитала ее опасной для себя.

Нурбану решила, что будет именно такой. Ради того, чтобы стать следующей валиде, будет.

Змея, пригретая на груди Роксоланы, свернулась клубочком, однако готовая напасть в любую минуту. Султанша не догадывалась об этом? Не просто догадывалась – знала, но за прошедшие больше трех десятилетий в гареме настолько привыкла жить в клубке змей, что не считала это опасным. А зря, потому что змею нельзя приручить или перевоспитать, рано или поздно она обязательно укусит, а укус многих змей смертелен…

Эта зима оказалась тяжелой. Постоянно дули ветры, приносившие мокрый снег, казалось, промокло все – одежда на людях, вынужденных выходить из дома, животные, стены зданий и даже минареты, с которых громкоголосые муэдзины призывали правоверных вставать на молитвенные коврики.

Улицы Стамбула опустели насколько это возможно, месить мокрый снег на холодном ветру не хотелось никому. Торговля шла только в бедестанах – крытых рынках, где и у продавцов, и у покупателей была возможность спрятаться от ледяного ветра и мокрого снега.

В домах постоянно горели жаровни, слуги едва успели подкладывать в них дрова. Но и сами дрова тоже промокли, чадили, потому у людей красные от дыма глаза, кашель…

Конечно, во дворце дрова сухие и жаровни не чадили, но сама необходимость кутаться в меха и сидеть в комнатах тяжелым грузом давила на дворцовых обитателей. Роксолана старалась найти занятия и себе, и слугам, понимая, что если к тоске из-за погоды добавится тоска от безделья, людям будет совсем тяжело. Но главное – она старалась занять делом принца Мурада.

Время от времени ее навещали султанские сестры. Приезжали всегда вдвоем, демонстрируя свою дружбу и силу, спрашивали, нет ли новых известий от Повелителя?

– Повелитель, да продлит Аллах дни его, здоров, насколько позволяют условия похода, все в порядке, – отвечала Роксолана. – Шехзаде тоже здоровы, армия полна решимости победить шаха Тахмаспа.

Ожидала насмешек по поводу постоянных стычек с персидским шахом и неспособности справиться с ним уже столько десятилетий. Была готова ответить, что, вероятно, советы их мужей не доходят до ушей Повелителя, иначе он непременно воспользовался бы и уже одержал победу над проклятым Сефевидом.

Не спрашивали, Фатьму Султан и Шах Хурбан Султан мало волновали военные действия в далекой Персии, куда больше то, что творилось в Стамбуле. А в Стамбуле не творилось ничего, город жил, как жил раньше.

Но это только внешне, за дворцовыми стенами, за коврами, занавешивающими эти стены, за занавесями на окнах бурлила невидимая со стороны жизнь. Отсутствие Повелителя и многих пашей в столице вовсе не означало, что клубок змей перестал шевелиться.

Роксолана приехала в Старый дворец проверить порядок в гареме, ведь, собственно, гарем так и остался там. В Старом дворце жили отвергнутые султаном постаревшие наложницы, те, кто не вышли замуж, старые рабыни, множество никчемных служанок, уже мало на что способных из-за возраста… Обычное дело: те, чье время прошло, всегда доживали век вдали от султанских покоев. После девяти лет пребывания в гареме одалиски имели право уйти, получив домик и немаленькое содержание, но совершенно неприспособленные к жизни вне дворцовых стен, они обычно брали содержание и оставались в гареме.

Это сотни злых языков, только и способных создавать сплетни, иногда столь нелепые, что диву даешься. Но если стольким женщинам столько лет нечем заняться, они невольно начинают сплетничать.

Самая старшая женщина в Старом дворце – Гульфем Хатун. Когда-то у нее была приставка Султан, но после смерти единственного сына, Гульфем такой приставки лишилась. Она все еще была красива, сильно похудела с тех пор, как любимой наложницей, а потом и законной женой стала Хуррем, к самой Роксолане относилась с уважением, по себе зная, как это трудно – не только завоевать внимание султана, но и долгие годы удерживать его.

Гульфем не дружила с Махидевран, да и как могли дружить откровенные соперницы, но сама Гульфем выбыла из борьбы после смерти от проклятой оспы двух сыновей. А вот Махидевран была соперницей Роксоланы до сих пор, ведь ее сын шехзаде Мустафа мог стать султаном в любой день, а значит, уничтожить сыновей Роксоланы и сделать ее собственную жизнь невыносимой.

Роксолана не сомневалась, что приди Мустафа к власти, ей самой пришлось бы переехать вот сюда – в Старый дворец, а потому смотрела на стены, за которыми начала свое восхождение от положения рабыни к положению главной женщины империи, новыми глазами. Все казалось маленьким, тесным и запущенным.

В Старом дворце остался главным евнухом Ибрагим, бывший кизляром-агой после смерти валиде Хафсы Айше. Роксолана так и не узнала, что это его руки затянули смертельную петлю н шее маленького внука Махидевран.

– Ибрагим-эфенди, – Роксолана не пожалела уважительного «эфенди» для заметно постаревшего евнуха, растолстевшего, как бочка и едва передвигавшего ноги из-за возраста, – вам не нужны помощники?

– Вы считаете, что я не справляюсь, сул танша?

– Конечно, справляетесь, Ибрагим-ага, но многие слуги в гареме в возрасте, им трудно уследить за всем. К тому же пора сделать ремонт во многих помещениях… Когда на что-то не хватает денег, говорите мне, не стесняйтесь. Те, кто принадлежит гарему Повелителя, должны ни в чем не знать нужды. Я знаю, вы очень скромны, а потому буду сама приезжать и определять, что еще необходимо сделать, чтобы у вас не было необходимости просить деньги.

В непогоду Старый дворец смотрелся особенно неуютным, деревья в небольшом саду качали голыми ветками, словно приветствуя ее и напоминая не столько о том, что она здесь начинала, сколько о том, что могла сюда попасть.

Роксолана слегка поежилась, вдруг осознав, что никогда не воспринимала эту угрозу серьезно, а зря, ведь была очень близка к такому развитию событий…

Невесело усмехнулась сама с собой: пожалуй, стоит больше внимания уделять Старому дворцу, вдруг придется в нем жить?

Знала, что не придется, что теперь она мать следующего султана, валиде, а значит, до самой своей смерти будет главной женщиной империи, но осознание шаткости недавнего положения заставило ее действительно озаботиться Старым дворцом. Они обходили покои, намечая, что нужно сделать, чтобы стало уютней, где что починить, покрасить, обновить, заменить…

– Достаточно ли средств на питание и обогрев, Ибрагим-эфенди?

– Достаточно, госпожа, достаточно… – согнулся пополам, несмотря на свой возраст евнух. Только бы не стала проверять!

Роксолана прекрасно понимала, что немалая доля средств, выделяемых на содержание старого гарема, уходит в карман главного евнуха, удивлялась, зачем ему это нужно, ведь живет на всем готовом, детей не имеет, но не спорила, в глубине души алея кастрата, у которого судьба так жестоко отняла возможность нормальной жизни.

Она не оправдывала воровство, но понимала, что начни бороться, получит такую ответную волну гадостей, в которой можно утонуть.

И вдруг Роксолана заметила чужие носилки и евнухов.

– В гареме гости?

Ибрагим-ага постарался поклониться так, чтобы не увидела выражения лиц:

– Да, госпожа. К Гульфем Хатун приехали госпожи Фатьма Султан и Шах Хурбан Султан.

– И часто они здесь бывают? – в голосе Роксоланы помимо ее воли зазвенел метал.

– Нет, госпожа. Да, госпожа.

Значит, бывают… Гульфем одна из немногих, кто не делал откровенных гадостей Роксолане. Просто они никогда не были соперницами, когда Роксолана стала единственной, Гульфем уже стала Хатун. Сама султанша не обижала бывшую наложницу, помня каково это – быть в гареме не первой…

– Зайду и я к Гульфем Хатун.

По тому, как закрутился старый евнух, поняла, что не все так просто, что-то было еще, кроме визита султанских сестер.

Да что ж им не живется спокойно-то?!

Роксолана решительно двинулась в те покои, откуда доносились голоса и музыка. Ого, там веселье?

Кто-то из служанок успел предупредить, Роксолану ждали…

Она уже давно не бывала на праздничном веселье в гареме, за последние годы и отвыкла от нескончаемой болтовни сразу многих голосов, сопровождаемой напевами сразу нескольких певиц и звуками музыкальных инструментов, журчанием воды в фонтане и хихиканьем. А еще больше от пестроты и запахов.

Пестрым было все: роскошные ткани нарядов, вышитые туфельки, подушки, накидки, ковры… а еще изразцы и роспись на стенах и потолке… К ярким краскам добавлялось сверкание драгоценных камней и золотых украшений… безумие красок множилось в зеркалах и начищенных поверхностях посуды, изразцах…

Когда она вошла, звуки стихли, но над всем разноцветьем плыли запахи, сумасшедшая смесь запахов. Духи и цветы, притирания, кремы и розовая вода, которую щедро использовали для ополаскивания рук, густые запахи еды – сладостей и пряностей, мяса и шербета, фруктов и жира, временами заглушались густыми запахами от жаровен, в которые к сандаловому дереву подкладывали для аромата кусочки амбры или других благовоний.

Роксолана отвыкла, в первый миг даже дыхание перехватило.

При ее появлении в большой комнате не только стихли звуки, но и вмиг освободилось место в центре большого дивана – место, на котором обычно сидела валиде. Женщины невольно повернулись в ее сторону, как цветок поворачивается к солнцу. Хозяйка пришла…

Одним взглядом Роксолана выхватила все: сидевших в окружении бывших наложниц и кальф султанских сестер Фатьму Султан и Шах Хурбан Султан, то, что место валиде никто не рискнул занять даже в ее отсутствие, хотя по краям дивана и сидели старые кальфы, но главное – именно на краю дивана валиде примостилась… Нурбану со своими служанками.

Эта что тут делает?! Невестка ездит в гарем без ее ведома? Нет, Роксолана не стала бы запрещать, но понимать, что что-то делается без твоего ведома, не слишком приятно.

Разглядывание длилось пару мгновений, за это время Роксолана успела даже заметить, кто поспешно отодвинулся от Фатьмы Султан и Шах Хурбан Султан, а кто наоборот от Нурбану. Сама наложница Селима была смущена.

Уже в следующее мгновение султанша приветствовала собравшихся женщин, желая им доброго здравия и прося продолжить веселье. В ответ послышался разноголосый нестройный хор приветствий и пожеланий.

Не слишком рады? Конечно, косточки, небось, ей перемывали… Мелькнула мысль объявить, что с завтрашнего дня гарем совеем разгонит, а султанских сестер попросить забрать к себе бездельниц, которые продолжали жить в Старом дворце, к себе. Но она подавила это желание сразу, женщины, собравшиеся в этом помещении, конечно, болтливые бездельницы, но не их вина, что жизнь так сложилась, не могли же все стать новыми Хуррем (она сама бы не допустила), что оставалось другим? Вот и чесали языки, полулежа и поглощая сладости в несметных количествах.

Разговор в присутствии султанши не клеился, все были смущены и одна за другой под разными предлогами принялись уходить в свои комнаты.

Роксолана тоже поднялась:

– Я не могу долго сидеть с вами – дела. Кизляр-ага расскажет вам, что мы решили отремонтировать, что подновить, что купить новое. Если нужно еще что-то, говорите ему, Ибрагим-эфенди передаст мне.

Позвала Нурбану:

– Ты со мной или еще останешься?

Наложница не решилась оставаться, но в носилках сидела напряженная, непривычно молчаливая.

– Ты часто бываешь в Старом дворце?

– Нет, госпожа, всего дважды.

Что-то подсказало Роксолане задать еще один вопрос:

– А с Фатьмой Султан дружишь?

Нурбану не сумела солгать, пожала плечами:

– Немного.

Вот теперь стало понятно, откуда Фатьме Султан известно все, что происходит в Топкапы, не от мужа – Кара-Ахмед-паши, тот гаремными делами не интересовался, а от вот этой…

Сказала спокойно, но в этом спокойствии хорошо слышалась едва сдерживаемая ярость:

– Нурбану, не пора ли возвращаться к Селиму?

К Селиму это хорошо, но Нурбану волновал вопрос о Мураде. Если султанша оставит мальчика у себя, то едва ли воспитанный ею ребенок станет почитать свою мать Нурбану. Нужно сделать что угодно, но увезти Мурада с собой.

– Как прикажете, госпожа. Мурад тоже соскучился по отцу…

– Мурада ты оставишь здесь.

– Но, госпожа, его отец потребует, чтобы я приехала с сыном.

– Шехзаде Селим в походе! – Словно Нурбану сама об этом не знает.

Хитрая венецианка ахнула:

– А куда же тогда поедем мы?!

Роксолана поняла, что это тупик, отправлять в Манису только Нурбану нелепо, хотя она готова отправить венецианку, которая подружилась с султанскими сестрами, хоть на дно Босфора, а отпускать от себя Мурада не хотелось, перевоспитание мальчика только началось и уже давало кое-какие плоды.

Вздохнула, постаравшись, чтобы этого не заметила Нурбану.

– Да, если поход Повелителя продлится, то вам не стоит уезжать. Поживите здесь.

К сожалению, это означало, что в лагере тех, кто противостоит ей самой, прибавится сил, да еще каких, потому что Фатьма и Шах просто кичатся своим происхождением, с ними справиться легче, а вот хитрая Нурбану способна затаиться, как змея, и укусить, когда совсем не ждешь.

Она уже давно вычислила для себя все варианты будущего развития событий, для Нурбану Мурад важней Селима, при Селиме она всего лишь наложница, пусть и самая любимая и влиятельная. Для Мурада она валиде – мать, с которой он будет считаться всегда, а когда сын станет султаном, Нурбану будет первой женщиной империи. Поэтому Мурада Нурбану свекрови не отдаст ни за что…

При этом венецианка способна жалить исподтишка, приятно улыбаясь и хлопая большими темными глазами. И то, что она объединилась с султанскими сестрами, очень плохо, теперь султанша оказывалась просто окружена противницами.

Вот когда Роксолана осознала, что противостояния еще не видела. Валиде Хафса, Хатидже и Махидевран были просто овечками по сравнению с остальными сестрами Сулеймана. И Фатьма, и Шах считали себя обиженными судьбой. Они, высокородные женщины, султанские сестры, дочери и внучки султанов приравнены к какой-то безродной рабыне! Даже не приравнены, а поставлены на ступень ниже!

Ради ненависти к проклятой ведьме сестры забыли даже ненависть друг к дружке и были готовы плечом к плечу противостоять самозванке. Шах выбросила из головы и проблемы с мужем, который не делал ни малейших попыток вернуться из ссылки в Стамбул.

Единственный выход – столкнуть их между собой. Нужно лишь придумать, как это сделать. Причем сделать так, чтобы не только поссорить между собой сестер, но добавить к этому Кара-Ахмед-пашу. Это можно сделать, превратив именно Великого визиря в предмет ссоры. Две женщины, готовые забыть свои раздоры ради противостояния третьей, легко могут поссориться из-за мужчины, но не из-за султана, легче сделать предметом ссоры мужа одной из них.

– Амаль, позови ко мне Эсмихан.

Сейчас, будучи, кажется, всесильной, Роксолана в действительности мало на кого могла положиться. Верных служанок слишком мало, доверять Эстер и ее людям султанша побаивалась, ясно же, что не из благодарности помогают, мало ли что потребуют взамен, когда придет время расплачиваться.

Как ей не хватало Зейнаб, Фатимы, Гюль, Гекче, Марии, которые были рядом когда-то! Сейчас нет не то что подруг, просто тех, с кем можно поговорить на равных, вокруг только служанки, глаза опущены, руки сложены на животе, как положено…

Теперь Роксолана понимала Сулеймана, потерявшего Ибрагима-пашу, с которым султан мог просто беседовать. Видеть перед собой только согбенные спины, склоненные головы, опущенные взгляды, слышать: «Повелитель… Мой султан…» Одиночество, когда круглые сутки вокруг люди… Даже когда султан спит, четверо дильсизов стоят у его постели, следя за светильниками, чтобы не только сберечь жизнь и покой своего хозяина, но вовремя потушить светильники с той стороны, на которую он повернется, и зажечь с противоположной.

Постоянно под присмотром, постоянно опасаясь за жизнь, не доверяя никому жить очень тяжело. Может потому Сулейман так любит размышления в одиночестве?

Ее собственные размышления прервал приход Эсмихан. Секретарь вошла и застыла у двери, привычно сложив руки на животе. Роксолана вдруг подумала, можно ли доверять этой девушке? Кто может поручиться, что она не подкуплена, что, написав то, что задумала госпожа, не сообщит об этом врагам?

И вдруг поняла, что не может доверять, но и сделать все сама тоже не может. Нелепое положение: она, всесильная султанша, взгляда которой боятся все, не может сделать сама ни шагу, то есть, может, но должна понимать, что желающим станет об этом шаге известно. Любая супруга купца свободней султанши! Все считают, что она делает все тайно, что фактически управляет империей из своей спальни.

Глупцы! Попробовали бы сделать это, когда вокруг десятки глаз и ушей. Даже переезд из Старого дворца в Топкапы положения не исправил, здесь ее тоже окружают глаза и уши.

– Эсмихан, подойди.

Девушка приблизилась. Может, она и верна и никогда не помышляла об измене даже в самом малом, но полагаться на это не стоит.

– Я уеду к Михримах, а ты пока подготовь письмо к… – она на мгновение запнулась, но всего лишь на мгновение, – к польскому королю. Дай понять, что мы намерены отправить ему арабские благовония и хотим купить меха.

Эсмихан постаралась скрыть свое изумление, ей это почти удалось. Но Роксолана ожидала его увидеть, а потому увидела. Вида не подала, только кивнула служанкам:

– Подготовить карету и отправьте гонца к Михримах Султан, чтобы мне не пришлось ездить впустую. Давно не видела внучку…

Дочь единственная, кому Роксолана могла полностью доверять.

Михримах приезду матери обрадовалась:

– Матушка, как хорошо, что вы приехали!

Обрадовалась и Айше Хюмашах.

– Красавица выросла, скоро пора думать о замужестве, – с грустью улыбнулась Роксолана. Взрослые внуки означали ее собственную старость. Конечно, замуж Айше можно не торопиться, ей всего тринадцать, но годы так быстро летят!.. Роксолана только вздохнула.

Заметив этот вздох, чуткая Михримах тут же поинтересовалась:

– Что случилось, матушка?

– Подумала о том, что скоро стану прабабушкой.

Айше от ее слов вспыхнула и поспешила удалиться.

Роксолана не стала задерживать внучку, ей не терпелось поговорить с дочерью. Проводив взглядом Айше, сделала знак Михримах, что устала. Дочь заторопилась:

– Матушка, пойдемте в мою комнату, там теплей.

Зима в том году и впрямь выдалась холодной, с моря постоянно дул сырой ветер, уютно было только у жаровен. Конечно, ни султанша, ни ее дочь не мерзли, и жаровен, и мехов достаточно, но сидеть целыми днями с закрытыми окнами и дверьми тоже невесело.

В комнате Роксолана даже не сразу позволила снять с себя теплую накидку, ее знобило. Заметив это, Михримах встревожилась:

– Может, позвать лекаря?

– Нет, не нужно. Просто ветер сырой и холодный. Сейчас посижу у огня и согреюсь.

Роксолана сделала знак служанкам, чтобы удалились, и присела ближе к жаровне. Михримах поняла, что у матери серьезный разговор, подсела ближе.

– Здесь вы можете не опасаться, мои слуги молчаливы, как рыбы.

– Я сама не уверена в том, что хочу сказать.

– И все же скажите, вдруг это важно?

– Важно. – Некоторое время Роксолана молча смотрела на огонь, Михримах терпеливо ждала.

Только согревшись и скинув меховую накидку, Роксолана начала говорить.

– Мне нужно поссорить сестер.

Она могла не добавлять, каких именно сестер имеет в виду, дочь поняла.

– Как вы думаете это сделать?

– Михримах, сделать это надо так, чтобы оказался замешан и муж. Хочу, чтоб им было не до меня. Это единственное спасение. И чтобы Кара-Ахмед-паше тоже было не до меня, пусть с женой разбирается.

Михримах все же накинула матери на плечи легкий мех, старательно укутала, вздохнула:

– Я об этом думала.

– Что-то придумала?

Дочь тоже закуталась, усевшись у самых ног матери, вздохнула:

– Не люблю делать пакости, но иногда выбора не остается…

– Думаешь, удастся?

– Постараюсь.

– Михримах, ты единственная, с кем я могу говорить, на кого могу положиться. Ты права, пусть Кара-Ахмед-паша лучше воюет с сестрами своей супруги, чем со мной.

Они еще некоторое время обсуждали то, как совершить задуманное, смерть Джихангира и отставку Рустем-паши.

– Рустем-паша скоро приедет, не хотелось бы долго терпеть этого наглеца Кара-Ахмед-пашу во дворце.

– Боюсь, придется терпеть, матушка.

– Что? Что тебе известно? – Роксолана прижала руку к сердцу, в последнее время оно стало биться с перебоями, слишком много навалилось неприятностей.

– Кара-Ахмед-паша назначен Великим визирем взамен Рустема.

– О Аллах! Почему Повелитель сделал это?!

Если честно, то Роксолану меньше задело само снятие с должности Рустем-паши и замена его на Кара-Ахмед-пашу, чем то, что Сулейман не сообщил об этом. Письма от султана редки и в них мало строк о любви, скорее привычные наставления. Это очень больно…

Заметив, что мать побледнела, Михримах потянулась за стоявшим на столике шербетом.

– Матушка, вот мятный. Вам нужно успокоиться. Повелитель не мог иначе, армия требовала. В казни шехзаде Мустафы винили Рустема, потому его и пришлось снять с должности. Это не навсегда.

Все же не выдержала, горестно прошептала:

– Мне не сообщил…

Михримах поняла боль матери, но чем она могла помочь? Всегда надежной защитой от любых наветов, любой зависти и злобы для Роксоланы был султан, пока он любил и верил, остальные были не страшны. Повелитель всегда присылал из походов удивительные письма, полные любви и нежности, а сейчас пишет мало и слишком официально. Даже не его рука, это секретарь – вот что для Роксоланы было тяжелей всего.

За что рассержен на нее Сулейман, за смерть Джихангира? Но его вина не меньше, чем ее. За Рустема? Но тогда он должен бы вообще казнить зятя, а не просто снять его с должности.

После казни Ибрагим-паши Сулейман не желал никого видеть довольно долго, тогда Роксолана просто привела к нему детей:

– Повелитель, вы нужны детям…

И он оттаял: не сразу, постепенно, тяжело, но оттаял.

Теперь казнь Мустафы… Молва обвинила в подложных письмах Хуррем и Рустема, мол, теща и зять заодно и против законного наследника.

Роксолана выпрямилась, ее обвиняют в том, чего не делала? Так теперь сделает, чтобы не обвиняли зря! И Кара-Ахмеда с его мерзкой Фатьмой тоже изведет! И пусть на рынках болтают что угодно!

Михримах заметила у матери блеск в глазах.

– Вы что-то придумали?

– Делай, как задумала, Михримах. Мы должны перессорить всех со всеми, чтобы добить каждого по отдельности. Иначе они уничтожат нас.

Дочь только коротко кивнула. Мать махнула рукой:

– Михримах, давай поговорим о Айше Хюмашах. Ей действительно скоро подыскивать мужа. Никого нет на примете?

– Она еще мала, – рассмеялась Михримах. – Тринадцать лет.

– Она не вспоминает того человека?

– Аласкара? Нет, не слышала. Он больше не появлялся?

Роксолана покачала головой, взгляд стал грустным:

– Как защитить детей от жестокости этого мира? Вас не смогла, думала, внуков сумею…

– Разве можно защитить от мира тех, кто в нем живет? Да и нужно ли это? Ваши внуки справятся, матушка.

– Дай-то бог…

Сама того не заметив, Роксолана прошептала это по-русски. Михримах с интересом покосилась на мать. Единственный язык, которому мать их не обучала и никогда с ними не говорила – ее родной русский. Почему? Не хотела травить себе душу?

Но и сама Роксолана старательно забывала все, что связано с жизнью до гарема. Однажды Михримах все же поинтересовалась:

– Вам лучше жилось до гарема, матушка?

Губы Роксоланы поджались, превратившись в крошечную кочку:

– Да.

Тон такой, что ясно – лучше не расспрашивать.

Но султанша все же добавила:

– Свободней и безопасней.

Михримах не стала расспрашивать подробней, мать не из тех, кто растекается как мед в жару, она кремень, иначе не сумела бы выжить сама и уберечь детей.

У каждого человека есть то, о чем он не желает говорить с другими, даже самыми близкими людьми. Роксолана не рассказывала любимой дочери о своей жизни до Стамбула, совсем не рассказывала. Это не было ее тайной, но не было и тем, о чем она могла говорить вслух.

Жесткое седло захватчика, врезавшееся в живот и грудь, когда ее увозили из родного Рогатина, словно явилось тем рубежом, что разделило жизнь надвое. Убедившись, что бежать невозможно, вернее, можно, но некуда – вокруг чужие люди, которые снова продадут в рабство, Роксолана, тогда еще Настя Лисовская, запретила себе думать о родном доме и воле. Это был единственный разумный выход, совсем еще девочка чутьем уловила, что в накинутой на нее судьбой сети можно только запутаться сильней, но не спастись. Оставалось научиться в неволе жить…

Настя научилась, стала Роксоланой, а потом Хуррем, попала на глаза султану и превратилась даже не в гезде («замеченную»), и не в икбал – взятую на ложе, а сразу в кадину – женщину, забеременевшую от Повелителя и родившую ему сына. А потом и вовсе стала единственной кадиной-эфенди – женой, взятой по шариату, законной женой, султаншей.

Но каждый день, каждый шаг был сопряжен с опасностью для жизни. Бывали минуты отчаянья, когда Роксолане даже хотелось, чтобы жизнь скорей оборвалась, потому что все время бояться смерти невыносимо. Но родились один за другим пятеро детей – Мехмед, Михримах, Абдулла, Селим и Баязид, и она уже не могла думать только о себе. Потом спустя несколько лет появился и шестой – бедняга Джихангир с искалеченной спиной.

Спасала любовь Сулеймана к ней самой и к детям. Но старшего самого любимого сына родителей Мехмеда отравили в Манисе, Абдулла умер еще совсем маленьким, а теперь вот Джихангир тоже умер от большой дозы опиума. Михримах султан обожает по-прежнему, а вот к сыновьям Селиму и Баязиду относится без большой любви. Но выбора нет, один из них будет наследовать трон.

А к самой Роксолане? Неужели охладел?

Им немало лет, хотя природа пощадила Роксолану, позволив ей не стареть, годы сказываются. Она больше не может конкурировать с юными красавицами. Нет, гибка, не отяжелела, не расплылась, и на лице почти нет морщинок, и голос по-прежнему звонок и чист, однако султанше совсем скоро пятьдесят. Да и самому Сулейману шестьдесят.

Но разве сердце от этого может остыть? Их давно связывала не страсть, а сердечная дружба, Сулейман знал, что второй такой женщины не существует.

Так почему же охладел? Его письма стали не любовными, какими были раньше, скорее, дружеские и несколько отстраненные.

И снова умная Михримах что-то уловила без слов. Осторожно поинтересовалась:

– Матушка, как у вас с отцом? Что он пишет?

Она знала о прежних письмах, даже читала некоторые, какие Роксолана позволила.

Что ответить дочери? Михримах единственная, с кем Роксолана могла быть откровенной. Тяжело вздохнула:

– Прежнего Повелителя уже нет… Неужели встретил другую?

– Нет, матушка! Рустем написал, что нет. Просто Повелитель устал, к тому же такие события…

– Да, Повелитель действительно устал и болен, мы больше не можем рассчитывать на его помощь. Со всеми врагами нужно справиться самостоятельно. Михримах, поспеши выполнить то, что задумала.

Хотя разговор с дочерью подбодрил Роксолану, она возвращалась в Топкапы словно в тюрьму. Без Сулеймана, без Михримах и внуков, с одними слугами Роксолане было страшно одиноко.

– Амаль, пусть принесут мятный чай.

Девушка испарилась, словно ее и не было рядом.

Глядя вслед юной служанке, Роксолана подумала, что она ровесница Айше Хюмашах. Сообразительная малышка, к сожалению, не отличалась красотой, она была скорей хорошенькой, когда оживлялось личико, сверкали черные, как бусины, глаза, приходили в движение коралловые губы.

Амаль одна из немногих служанок, кого Роксолане хотелось подле себя видеть. Ее прекрасная память, живой пытливый ум и доброжелательность поднимали настроение. Юная служанка умела предвидеть желания своей госпожи и подавала шаль или шербет, торопилась разжечь жаровню или принести книгу раньше, чем Роксолана отдавала распоряжение. Такие слуги живут ради своих господ, они верны и находчивы, преданы и умеют держать язык за зубами.

Роксолана добилась от султана закрытия невольничьих рынков в Стамбуле, и сама тут же столкнулась с проблемой покупки слуг. Конечно, их дарили, но надеяться на то, что подарок будет верен тебе, а не тому, кто подарил, не стоило.

– Позови Али.

Глава охраны появился перед султаншей словно из-под земли, стоял, сложив руки на животе и склонив голову, и молча ждал указаний. Амаль очень боялась этих рослых немых людей, которые объяснялись знаками и были вездесущи.

– Али, подойди. Мне нужен Аласкар.

Али только склонил голову, Роксолана могла не сомневаться: если Аласкар в Стамбуле, то немедленно будет препровожден в тайную ком нату.

– Господин, какой-то человек просит срочно принять его. Он сказал одно слово: «Доверие». Твердит, что, услышав это слово, вы непременно позволите войти.

– Пусть пройдет в кабинет. Постарайся, чтобы никто больше не видел этого человека. – Кара-Ахмед-паша был взволнован. Если Аласкар явился в неурочный час и прямо к нему, значит, что-то очень важное.

Великий визирь сидел с бумагами, но не в кабинете, где ему казалось холодно, а в спальне. К тому же он снял обувь и разделся почти до рубашки, так дышалось легче.

Сделав знак слуге, чтобы подали халат, как был без чалмы и в простых свободных туфлях поспешил в кабинет, куда потайным ходом уже провели Аласкара.

Шпион с трудом сдержал изумление, увидев своего господина в столь затрапезном виде. Отсутствие чалмы на голове явило большую лысину, обрамленную реденькими волосами, шея в вырезе большого халата, надетого не на сто одежек, а всего лишь на рубаху, казалась непропорционально толстой по сравнению с маленькой головой, к тому же шея была слишком короткой.

Приглядевшись, Аласкар мог бы заметить еще много нелепостей, но вглядываться некогда, Кара-Ахмед с порога поинтересовался:

– В чем дело?!

Осторожный Аласкар все же дождался, пока слуги закроют двери и без слов протянул Великому визирю какой-то лист, свернутый трубочкой.

– Что, что это?

Шпион передал послание визирю и молча застыл, сложив руки на животе. Что за глупец этот Кара-Ахмед, разве можно кричать во дворце, где и у стен есть уши и глаза!

Визирь и сам понял оплошность, недовольно морщась, развернул лист и подошел ближе к светильнику. При чтении его губы слегка шевелились…

Аласкар осторожно наблюдал из-под опущенных ресниц. Смотреть было на что. Сначала визирь читал с некоторым недоумением, явно не понимая, зачем ему дали эту бумагу, потом лицо стало вытягиваться, покрылось красными пятнами, а от возмущения перехватило дыхание. Аласкар знал в чем дело, а потому с интересом ждал продолжения и расспросов.

Но расспросов не последовало, Кара-Ахмед-пашу не интересовало, как письмо попало в руки его шпиона, важнее, что именно там написано. Буквально взревев, как раненный зверь, он рванулся прочь из кабинета. Аласкар едва успел отскочить в сторону потайного входа, чтобы не быть замеченным слугами.

Визирь несся в направлении своего гарема, мало обращая внимания на недоумение слуг, с трудом уклонявшихся от туши своего хозяина.

Фатьма Султан выбирала украшения к предстоящему празднику у своей сестры Шах Хурбан. Служанки, низко кланяясь, показывали одно за другим, но супруге Великого визиря ни одно не нравилось. Были, конечно, те, что вполне подошли бы к подготовленному наряду, но надевать второй, а то и третий раз одно украшение сестра падишаха считала ниже своего достоинства.

Она злилась на супруга, с головой ушедшего в дела и забывшего, что жене, тем более, если она султанская сестра, украшения необходимо дарить каждый день! Разве стал бы Кара-Ахмед-паша Великим визирем, не будь она сестрой султана Сулеймана?!

Фатьма с трудом сдерживалась еще и потому, что не имела возможности нажаловаться на мужа брату и не рискнула бы сделать это, помня судьбу своей сестры Шах Хурбан. Шах, получив затрещину от мужа, Лютфи-паши, бывшего тогда Великим визирем, побежала за защитой к брату. В результате Лютфи-паша в изгнании в имении пишет книги по истории Османов, а Шах Хурбан соломенной вдовой сидит в своем дворце в Стамбуле. Официально они разведены, и Шах Хурбан может выйти замуж еще раз, но кто же рискнет связывать свою судьбу с султанской сестрой да еще и не первой свежести?

Но Кара-Ахмед-паша не Лютфи-паша, а Фатьма не Шах, она вполне способна приструнить мужа.

Так ничего и не выбрав, Фатьма решила завтра же дать понять супругу, что если он не желает провести остаток дней в какой-нибудь глуши, пусть лучше заботится о жене. Не успела принять такое решение, как по коридору к ее покоям послышался топот, словно несся разъяренный слон. Женщина обернулась к двери и замерла в изумлении, а служанки, пискнув, поспешили попрятаться по углам, забыв даже о возможном гневе своей хозяйки – в комнату ворвался Кара-Ахмед-паша багровый от злости, потрясая каким-то листом, зажатым в кулаке:

– Что это?!

Испугалась и Фатьма:

– Что случилось?

Визирь цыкнул на служанок, немедленно ретировавшихся их комнаты, проследил, чтобы двери закрылись, и протянул листок жене:

– Что это такое?!

– Н-не зн-наю… – с запинкой ответила женщина, не решаясь взять листок в руки, словно тот был заражен.

Кара-Ахмед-паша все же швырнул лист ей на колени:

– Посмотрите, что пишет одна ваша сестра другой!

Фатьма осторожно развернула лист, чем дальше она вчитывалась, тем больше хмурилась. Шах Хурбан делилась с Бейхан Султан, жившей по приказу Повелителя в изгнании уже много лет, своими наблюдениями по поводу старшей сестры и ее супруга. Замечания были едкими, едва ли Шах Хурбан могла высказать такое вслух… Высмеяв манеры, внешний вид и надежды Фатьмы Султан и ее мужа Кара-Ахмед-паши на будущее рядом с султаном, Шах высказывала уверенность, что Кара-Ахмед-паша с треском слетит со своего места и будет с позором изгнан из Стамбула, потому что он взяточник и глупец…

Фатьма, слышавшая от сестры только заверения в сестринской любви и дружбе и знавшая, что Шах не настолько самоуверенна, чтобы даже Бейхан написать такое, усомнилась:

– Откуда вы это взяли?

Кара-Ахмед-паша даже бегать по комнате прекратил, на мгновение замер, вспомнив, что не поинтересовался, где Аласкар раздобыл послание одной султанской сестры к другой, но тут же дернул плечом:

– Неважно.

Аласкар не ошибается, если раздобыл, то хитростью. А вопрос супруги разозлил визиря еще сильней. Вместо того чтобы думать, как приструнить сестру, она задает глупые вопросы!

– Если я еще раз услышу имя этой змеи в своем доме или узнаю, что вы с ней общаетесь…

Продолжать не требовалось, сжатые кулаки Кара-Ахмед-паши лучше слов объяснили его супруге, что он предпочтет изгнание, как Лютфи-паша, но перед тем основательно изуродует лицо Фатьмы Султан.

Глядя на дверь, с грохотом закрывшуюся за Кара-Ахмедом-пашой, Фатьма Султан хлюпнула носом, подумав, что намеченного праздника явно не будет.

Что-то здесь не так, Шах Хурбан не столь ехидна и смела, чтобы писать о них с визирем гадости Бейхан Султан. Поднесла листок ближе к светильнику, присмотрелась. Нет, ничего, печать Шах… Рука, конечно, секретаря, сестра Повелителя не станет писать сама, это только ничтожная Хуррем собственноручно водит каламом по листу, словно рабыня какая-то! Для такой работы есть секретари. Фатьма даже не задумывалась, что едва ли сама смогла бы написать что-то, она не брала калама в руки со времен своей учебы. Вот еще!

Главное в письме – печать, ее ставит либо тот, от чьего имени написано, либо доверенное лицо. Очень доверенное.

Вдруг Фатьму Султан словно обожгло: сестра писала не сама, она диктовала секретарю, значит, это письмо видела, по крайней мере, еще секретарь, а та расскажет еще кому-то, и пойдет гулять по Стамбулу: султанская сестра Фатьма Султан и ее муж Кара-Ахмед-паша глупые ничтожества!

– Ах, она негодная! Написать о нас такое?!

Кулаки Фатьмы Султан сжались, тоже не обещая сестре ничего хорошего.

Она не знала, что второе подобное письмо было отправлено по адресу – третьей из сестер Бейхан Султан, но от… имени Фатьмы Султан! В письме высмеивалась неудачница Шах Хурбан с ее неумением проводить праздники, одеваться со вкусом, подбирать украшения и, главное, ненужностью.

И печать стояла, какая нужно – самой Фатьмы Султан. Не придерешься.

Бейхан, которая относилась к младшей из сестер лучше, чем к старшей и была дружна с Шах, несмотря на свою опалу и опалу бывшего мужа Шах Лютфи-паши, возмутилась:

– Что себе позволяет эта старуха?!

Немного погодя в Стамбул мчался гонец с письмом от Бейхан Султан к Шах Хурбан:

«Сестрица, умоляю вас не дружить с этой змеей и быть осторожней. Не доверяйте Фатьме свои тайны, она пишет о вас такие гадости, что передать стыдно. Умоляю, не предавайте нашей дружбы ради общения с этой змеей!..».

Бейхан только намекнула на гадости, которые прочитала в письме, Шах и без сестры знала, что Фатьма ее высмеивает, но поскольку это делалось за глаза, а при встрече сестры демонстрировали всем дружелюбие и даже обожание друг дружки, терпела. Однако, письмо подлило масла в огонь, вернее, явилось той самой решающей последней каплей, от которой чаша терпения Шах Хурбан перелилась через край.

– Ах, так?! Даже если твой муж пока Великий визирь, а ты старшая сестра, никто не давал тебе права унижать меня!

Шах Хурбан решила отменить праздник, чтобы только не видеть Фатьму Султан.

– Да, отменю и даже уеду на это время. Пусть явится к закрытому дому! Уеду к Бейхан!

Вообще-то, приглашения Фатьма Султан не получала, они просто обсуждали то, как все провести, но никто и помыслить не мог, что Шах Хурбан не пригласит старшую сестру, все понимали, что сам праздник готовится, чтобы ублажить супругу нового Великого визиря.

И отсутствие предупреждения, что праздника не будет, как и отсутствие самой хозяйки дома было просто пощечиной старшей сестре.

– Хафиза, распорядись, чтобы быстро собрали все для отъезда, но сделали это тайно. Я немедленно уезжаю к Бейхан Султан! Если вдруг приедет Фатьма Султан, пусть скажут, что меня уже нет дома.

Шах Хурбан зря беспокоилась, обиженная Фатьма Султан не собиралась навещать сестру, напротив, она готовила ей наказание.

– Фируза, если придут от Шах Хурбан или явится сама эта змея, скажете, что меня нет дома. А еще лучше распорядись собрать вещи, мы спешно уедем в загородный дворец, но так, чтобы об этом не узнала моя сестрица.

Началось противостояние сестер.

Через два дня Фируза была послана к Шах Хурбан, чтобы при всех гостях громко объявить, что супруга Великого визиря сестра Повелителя Фатьма Султан не соизволит прибыть на праздник, который устроила Шах Хурбан. Сделать это следовало столь громко, чтобы все поняли: младшая сестра недостойна внимания старшей. Пусть придворные, которых наверняка позвала в свой дом Шах Хурбан, чтобы продемонстрировать свою дружбу со старшей сестрой, узнают, что никакой дружбы нет, есть лишь презрение.

Для большего позора сестры Фатьма отправила свою кальфу в своей карете, предвкушая, как бросятся навстречу слуги Шах Хурбан, а потом и сама сестра, и как вытянется ее лицо, когда увидит вместо долгожданной Фатьмы Султан ее служанку!

Фируза расселась на подушках кареты с удовольствием. Она нередко ездила вместе с Фатьмой Султан, но всегда жалась в углу, чтобы не стеснять хозяйку, а потому набивала синяки о ручку дверцы. Сейчас ехала одна, вольно развалившись во всю ширину.

Долго блаженствовать не пришлось, до дома Шах Хурбан не так далеко. Карета остановилась, Фируза прислушалась. Тихо… Никакого праздничного шума не слышно.

Евнух приоткрыл дверцу кареты:

– Мы приехали, госпожа.

Фируза даже не обратила внимания на это «госпожа», настолько была удивлена тишине в доме. Конечно, он немаленький, но никаких других карет или слуг не видно… Что это?

– Мамед, тебе не кажется, что никакого праздника нет?

– Кажется, госпожа.

Евнух тоже выглядел слегка опешившим.

Из ворот вышел охранник дома:

– Госпожа?

– Я к госпоже Шах Хурбан по поручению моей госпожи Фатьмы Султан!

А к ним уже спешил евнух Шах Хурбан:

– Госпожа Фируза? Что привело вас к нам?

– Я по поручению Фатьмы Султан. Нужно увидеть госпожу Шах Хурбан.

Она не стала говорить о содержании поручения, много чести евнухам знать об этом. К тому же сам эффект пропадет. Фируза приготовилась надменно сообщить о нежелании своей госпожи посещать дом сестры и ее праздники, но что-то внутри подсказывало, что этого не будет.

Так и есть!

– Боюсь, что не смогу провести вас к госпоже Шах Хурбан. Она уже два дня гостит у своей сестры, – евнух, кажется, с удовольствием наблюдал, как исчезает надменное выражение с лица Фирузы и само лицо вытягивается, – Бейхан Султан. Погостить уехала.

– А… праздник?.. – чуть растерянно поинтересовалась кальфа Фатьмы.

– Праздник? Думаю, там и праздник устроит. Что вы хотели ей передать, скажите, я отправлю к госпоже евнуха.

– Нет, ничего. Просто… просто хотела передать, что госпожа Фатьма Султан на праздник не приедет…

– Так это вам нужно ехать в дом Бейхан Султан.

– Ага…

Домой Фируза возвращалась, не обращая внимания на мягкость подушек, снова забившись в угол, ломая голову над тем, как сообщить хозяйке.

Фируза была в своих опасениях права, Фатьма Султан просто взъярилась:

– Подлая! У!… – она швырнула подушкой в неловкую служанку, замешкавшуюся с чаем, та споткнулась и разлила все на платье самой хозяйки.

Следующие два часа слуги носились по дому, пытаясь то увернуться от бушевавшей госпожи, то хоть чем-то ее успокоить. Фируза была разжалована в простые служанки, несчастная девчонка, разлившая чай, нещадно выпорота, несколько служанок испытали на себе жесткость руки госпожи, потеряв по клоку волос, а евнух Мамед, сунувшийся не вовремя, получил большой синяк под глаз. На его темном лице синяк не заметен, но глаз заплыл основательно.

С радостью соседствует беда…

Более радостного известия Роксолана получить не могла: поход закончен в Амасье с персидским шахом Тахмаспом подписан договор, Повелитель и его войско возвращаются!

На сей раз поход был долгим, поняв, что Тахмасп замешан в предательстве Мустафы, Сулейман решил во что бы то ни стало добить неуловимого Сефевида. Получилось, возможно, Тахмасп не рассчитывал вдруг потерять союзника в османской армии, потому стал сговорчивей, а может просто устал.

Султан Сулейман возвращался домой, вернув приграничные крепости, из-за которых и разгорелось это противостояние, но потеряв двоих сыновей, причем обоих не на поле боя. Но главное – возвращался.

Роксолана вызвала к себе Кара-Ахмед-пашу. Тот сделал вид, что подчиняется:

– Поздравляю с возвращением Повелителя, султанша.

– Кара-Ахмед-паша, нужно торжественно встретить Повелителя.

– Конечно, султанша…

И вот встреча…

Стамбул расцвечен так, как давно не бывало – со всех балконов и окон вывешены ковры, кое-где улицы застланы тканями, множество цветов, горожане в праздничной одежде… Звуки музыкальных инструментов, удары в барабаны, приветственные крики… все слилось в единый невообразимый шум…

Давненько не встречали своего султана из похода с победой. Сулейман сумел сделать то, что не удавалось долгие годы – заставить персидского шаха Тахмаспа подписан мирный договор. Надолго ли – неизвестно, но на сегодня мир.

Слава Султану Сулейману Хезлет Лери Хану! Стамбул, так долго ждавший своего Повелителя, да продлит Аллах дни его, праздновал.

Сулейман до самого дворца доехал на коне, только там ступил на землю. Шел навстречу своей Хуррем, которая после стольких месяцев общения с рослыми, сильными мужчинами казалась особенно маленькой и хрупкой, старался ставить ноги крепко и держаться ровно… Удалось, добрался до самых своих покоев. Обнять бы свою зеленоглазую, поцеловать, но голова кружилась так, что пришлось ухватиться за ее плечо, чтобы не упасть.

– Что с вами, Повелитель?

Ее голос, всегда такой звонкий, словно пробивался сквозь туман или воду, доносился откуда-то издалека, едва слышный через гул в голове.

– Повелитель, вы устали, может приляжете?

То, что с ним не могло быть простой усталостью, это болезнь. Сулейман всегда очень бледен, но сейчас бледность не просто болезненная, она какая-то… смертельная. От этой мысли стало страшно самой.

– Немедленно позовите лекаря!

Султана уложили в постель, тут же прибежал Искандер-эфенди, маленький, сухонький старичок, подслеповатый и глуховатый, когда-то бывший опытнейшим лекарем, но от старости забывший все, что знал. Огромная чалма, из-за величины которой головка казалась еще меньше, покачивалась в такт движениям. Раньше Роксолана удивлялась, как он умудряется не терять чалму, но сейчас не до того, пусть теряет.

Поохал, поахал, приказал уложить султана в постель, дал какое-то зелье, чтобы Повелитель поспал…

– Что с Повелителем?!

– Ничего опасного, султанша, Повелитель просто устал, да и нога вон распухла.

Вместо праздника получились посиделки у постели. Султан после снотворного средства спал. Ему нужно отдохнуть… Конечно, конечно… Роксолана не стала возражать отправилась к себе, однако, досадуя. Столько месяцев не видеться и вот те на!

Сидела, почти ни о чем не думая, пыталась читать, даже прилегла поспать, но ничего не выходило. Изнутри снедало какое-то беспокойство.

Прошло не больше часа, когда, не выдержав, она все же отправилась в покои Повелителя. Нужно же узнать, как спит, ровно ли дышит… Могла бы отправить евнуха, но решила сходить сама.

Сколько раз она потом хвалила себя за то, что не успокоилась, что поверила своему чувству тревоги, пошла к султанской спальне.

У двери ее встретил перепуганный лекарь, чалма которого, кажется, стала еще больше.

– Что?

– Госпожа… – лекарь замялся, не решаясь сказать главное.

– Говори!

– Госпожа, Повелитель, да продлит Аллах его дни, очень болен…

– Нога?

– Нет, госпожа… Он…

– Да говорите же уже! – зеленые глаза из прорези яшмака метали молнии. Лекарь вдруг испугался этого зеленого пламени.

– Повелитель может не выжить…

Роксолана даже дослушивать не стала, одним движением ее маленькой ручки огромные дильсизы отлетели в стороны, дверь распахнулась. Если кто и не верил, что султанша ведьма, увидев такую картину, уверовали абсолютно.

Но ей наплевать на любые домыслы. Метнулась к постели, на которой вытянулся бледный, как смерть, Сулейман. Он никогда не отличался румянцем на щеках, от матери унаследовал больное сердце, потому постоянно был бледен, но сейчас к этой белизне добавилась синева.

– Почему?

Слез не было («поплачу потом»), даже страха не было, хотя жизнь явно оказывалась в опасности, причем смертельной опасности. Она жива, пока жив Сулейман.

Но сейчас об этом не думалось, все сосредоточилось на этом мертвенно-бледном лице. Не было даже душевного крика:

– За что?!

Изнутри рванулось вверх, туда, к Богу, как бы его ни называли:

– Не отпущу!

Первый раз, когда Сулеймана явно отравили, и Роксолана вынудила валиде отнести противоядие, все было по-иному. Тогда она не думала ни о своей жизни, ни о несправедливости судьбы. В том, что судьба лично к ней несправедлива, Роксолана уверовала давным-давно, не пыталась бороться, только старалась сохранить жизнь детей.

Теперь иначе, сама того не сознавая, Роксолана бросила судьбе вызов:

– Не отпущу!

Нет, она не умоляла забрать ее жизнь вместо султанской, не взывала к справедливости или милосердию, она приказывала! Приказывала небесам, будучи полностью уверена, что приказание исполнят.

Бросить вызов судьбе…

У слабых людей такое возможно только от отчаянья, у сильных – если предел терпения и покорности исчерпан. Отчаянья не было, напротив, была решимость справиться самой!

Сухие, горящие зеленым огнем глаза, жесткие фразы, тон, не терпящий возражения:

– Что пытались сделать, чем помочь?

Лекарь что-то мямлил о воле Аллаха, стало ясно, что он просто не знает, что делать.

Не обращая внимания на несчастного лекаря, Роксолана повернулась ко второму:

– Вы будете находиться здесь, пока я не прикажу выпустить!

И дильсизам:

– Никого не выпускать и не впускать без моего приказа!

Вышла через потайной ход, пока шла к своим покоям в одиночестве, все обдумала.

Собиралась вызвать Михримах, но не пришлось, дочь уже была у нее:

– Что, матушка, что?!

– Тихо! Повелитель просто очень устал. Да, он болен, но это пройдет.

Михримах по глазам увидела, что не все так хорошо, поняла, что Роксолана говорит скорее для слуг и подслушивающих. Мать взяла лист бумаги, быстро начеркала:

«Немедленно найди Гекче! Приведи ко мне так, чтобы никто ничего не понял».

Написала по-итальянски, но сам лист все равно тут же бросила в огонь, убедившись, что Михримах пробежала глазами написанное. Вслух только добавила:

– Скажи, что все, как было когда-то. Она поймет. И быстро.

Провожая дочь до двери, произнесла достаточно громко:

– Я из-за всех волнений действительно устала. Пусть Гекче принесет то, что прошу, лекари дворца не знают ее секретов…

В коридоре у двери своих покоев оставила немого стража и наказала маленькой, шустрой служанке Амаль:

– Когда приедет Гекче, постучишь в эту дверь трижды. Больше ничего не делай, пусть она подождет меня здесь. Поняла?

– Да, госпожа, – присела Амаль.

В покоях Сулеймана не изменилось ничего – та же смертельная бледность, едва заметное дыхание, но у султана появилась еще и испарина, что страшно напугало Роксолану.

– Что вы давали пить Повелителю?

– Ничего, госпожа. Вы не велели ничего давать…

Как же ей хотелось ударить труса наотмашь!

Она вполне понимала страх лекаря, в случае смерти Повелителя Искандер-эфенди первым бы поплатился головой. Сказать, что если он не будет ничего делать, а султану удастся выжить, то она казнит труса сама? Нет, пожалуй, не стоит, любой на его месте боялся бы также.

Роксолана смотрела на Искандера-эфенди и размышляла. Ей безразличен его страх, страх во дворце настолько привычен, что его перестаешь замечать. Погибнуть неудивительно, но она погибать вовсе не желала, и хотя уже была немолода – пятьдесят лет, сдаваться не собиралась.

Первое, что нужно, независимо от того, сумеет ли Гекче помочь Повелителю, и вообще, сможет ли Михримах быстро ее найти, – не позволить злым языкам болтать о недуге султана. Если пойдет слух о смертельной болезни Повелителя, ничто не спасет.

И помочь сейчас ей мог вот этот перепуганный старичок, больше всего сейчас желавший оказаться простым дехканином подальше от дворца.

Позволить лекарю сейчас улизнуть и что-то разболтать за пределами этой спальни, Роксолана не могла. Мало того, его нельзя слишком испугать, лекарь нужен вменяемым и способным что-то сказать любопытным. Значит, его надо чем-то подкупить, увлечь, только чем?

О чем может мечтать этот человек? После пережитого во дворце, наверняка только об одном: спокойной жизни вдали от Стамбула и Топкапы.

– Искандер-Эфенди, вы не хотели бы купить небольшой домик на побережье?

Лекарь изумленно уставился на султаншу. Какой домик, какое побережье, если жизнь Повелителя висит на волоске? А она продолжала:

– С садиком… а еще хорошее содержание… Но этого всего может не быть, если Повелитель умрет. – Голос султанши из медового, вкрадчивого вдруг стал металлическим, казалось, еще мгновение, и она вцепится в горло лекаря. Тот даже сам схватился за горло руками. – Как вы думаете, я желаю смерти Повелителю?

Искандер-эфенди в ужасе замахал руками:

– Что вы, что вы, госпожа!

– Вы не знаете как вылечить султана? – голос снова потек медом.

– Нет… да… то есть…

– Тогда позвольте мне заняться этим.

Вот уж против чего несчастный лекарь не возражал, он почти рванулся к двери:

– Конечно, госпожа, конечно, я не буду вам мешать…

Роксолана успела поймать лекаря, который, удирая из спальни султана, был куда шустрей, чем во время его лечения.

– Эй, Искандер-эфенди, разве я сказала, что вы можете уйти? Я только просила не мешать мне.

Она так и притянула к себе бедолагу, крепко держа за полу халата, приблизила лицо к его уху и настойчиво добавила:

– Вы скажете всем, что Повелитель устал и после тяжелого похода и многих волнений из-за предательств ему нужен отдых. А сами останетесь здесь, наблюдать за лечением. Вы ведь его лекарь…

– Да… нет…

– Ну, вот и хорошо. Пойдемте, повторите мои слова перед придворными и посоветуете им тоже отдохнуть. Только не заикайтесь, пожалуйста, иначе мне придется ткнуть вас вот этим, – она с улыбкой аспида продемонстрировала небольшой кинжальчик, вытащив его из рукава. В действительности это был рабочий инструмент, оставшийся у султана с тех времен, когда зрение еще позволяло ему создавать тонкие ювелирные украшения. Но лекарь-то об этом не знал, да и таким острием все равно можно вполне чувствительно ткнуть в бок.

Они вышли в соседнюю комнату рядышком – султанша на полшага позади Искандера-эфенди. Чтобы лекарь не сказал какой глупости, она уже в двери легонько ткнула его толстый бок шилом:

– Вперед и не заикайтесь, Искандер-эфенди.

Среди собравшихся придворных Роксолана увидела Михримах, дочь слегка кивнула, давая понять, что успела разыскать Гекче. На сердце полегчало…

Не заикаться Искандер-эфенди, конечно, не мог, но султанша нашла выход, она усмехнулась:

– Господин Искандер-эфенди дал Повелителю двойную дозу успокаивающего средства, чтобы он мог отдохнуть хорошо, и теперь боится, что, проснувшись, Повелитель накажет его за долгий отдых.

Голос Роксоланы звучал вполне беззаботно, но обманул не всех. Роксолана заметила, как переглянулись Кара-Ахмед-паша и секретарь имперского совета Кемальзаде Мустафа. Ах, вы ж мерзавцы! Только и ждете смерти Повелителя? И снова внутри крик:

– Не отдам!

Но только внутри, у Роксоланы просто не было времени разглядывать собравшихся, она знаком позвала Михримах и тихонько скомандовала стоявшего столбом Искандера-эфенди:

– Господин Искандер-эфенди, нам пора к Повелителю. Его сон стоит оберегать.

Сбежать лекарю не удалось, он поплелся обратно в спальню на дрожащих ногах.

– Матушка, она ждет. И я отправила за господином Иосифом Хамоном.

– Молодец, но разве он приехал?

– Да, только что, переоденет дорожное платье и поспешит во дворец.

– Хвала Аллаху!

Иосиф Хамон сначала отправился вместе с Сулейманом в поход, но вынужден был покинуть Повелителя, чтобы похоронить своего отца. Его не оказалось рядом, когда султан заболел, может, теперь поможет?

Но Роксолана больше надеялась на свою Гекче, которая знала толк и в ядах, и в противоядиях.

В спальне она указала перепуганному лекарю, чтобы сел в сторонке и молчал. Дильсиз знаками показал, что в потайную дверь стучали, Роксолана кивнула:

– Пусть приведут женщину, которая в моей комнате.

Сулейман по-прежнему лежал бледный, как полотно его рубашки, и тяжело дышал. Роксолана присела на постель, взяла безжизненную руку в свои руки, снова умоляла, как тогда, когда его отравили впервые:

– Не умирай… Ты так нужен нам… не умирай!

Поплакать бы, но даже этого она не могла себе позволить.

Тихонько подошла Михримах:

– Матушка, Кара-Ахмед-паша и Кемальзаде Мустафа что-то замышляют…

Роксолана вдруг взъярилась:

– Наплевать! Сейчас главное, чтобы Повелитель выжил.

В спальню скользнула Гекче, Роксолана подозвала ее к себе:

– Смотри, также было прошлый раз?

Перепуганная не меньше лекаря Гекче некоторое время не могла ничего сообразить, на нее пришлось даже прикрикнуть:

– Забудь, кто перед тобой! Придумай, как спасти больного!

– Госпожа… не так… у меня нет средств от этого яда…

– Совсем нет?!

– Есть, но их надо готовить, такое противоядие долго не хранится. Нужно несколько часов…

Роксолана почти застонала:

– Сколько?

– К утру сделаю, но…

– Что, не мямли!

– Повелитель может не дожить, он давно болен, это сразу видно.

Хотелось заорать, что она и сама все видит, но что толку.

Как жаль, что умер врач Сулеймана Моше Хамон, который, как и его отец, был придворным лекарем султанов. Моше сразу понял бы, что нужно говорить и делать… теперь оставалось надеяться на знания его сына Иосифа Хамона – султанского лекаря в третьем поколении.

Дильсиз от двери показал, что пришел лекарь.

– Иосиф Хамон?

Кивок.

– Впусти.

Хамон вошел быстро, темные глаза из-под густых черных бровей, впрочем, начавших уже седеть, смотрели пытливо.

– Повелитель устал, нужно помочь ему восстановить силы… – пока Роксолана ограничилась этой фразой, если лекарь неглуп, все поймет сам.

Он понял. Многие ли женщины даже под яшмаком – вуалью, закрывающей нижнюю часть лица, – могут позволить себе разговаривать с чужими мужчинами, тем более, наедине? Султанша могла, и все об этом знали. Ее проклинали на всех рынках Стамбула, твердя, что опоила султана приворотным зельем, она не обращала внимания, в ответ строила и строила новые бесплатные столовые для бедных, чтобы кормить тех, кто ее же клянет, приюты, медресе, мечети…

Иосиф знал многое, что было недоступно даже многочисленным прихлебателям султанского двора. У него были свои возможности, неведомые ни врагам Роксоланы, ни ей самой. Еще прадед султана Сулеймана султан Мехмед Фатих понял, что изгнанные из Испании иудеи, могут быть весьма полезны, и предложил всем изгнанным приют в своей империи. Покинувшие Испанию марраны обосновались в Османской империи, не все, конечно, но многие, они стали лекарями, купцами, переводчиками, банкирами… Никто не заставлял их менять веру, но правило действовало для всех одно: чиновниками становились только мусульмане, потому иудеев-чиновников не было, но вес они все равно имели в империи большой и влияние тоже.

Хамон только взглядом скользнул по съежившейся фигуре лекаря, потом по Гекче и знаком подозвал женщину к себе:

– Что давали?

Та с сожалением развела руками:

– У меня ничего нет. Приготовлю через несколько часов, но боюсь…

Врач кивнул:

– Я смогу продержать Повелителя несколько часов, поспешите.

Роксолана почти подтолкнула Гекче к двери:

– Иди скорей. Тебя проводят. Михримах, отвези ее сама туда и обратно.

Иосиф Хамон уже не обращал внимания на женщин, он открыл свою шкатулку, стал перебирать пузырьки, сокрушенно качая головой. Нашел нужные, быстро накапал из трех в сосуд, добавил чуть вина и с сомнением посмотрел на Сулеймана:

– Нужно разжать Повелителю зубы, чтобы влить лекарство.

– Я помогу, – Роксолана решительно шагнула к постели султана, сделала знак дильсизу, чтобы тоже подошел. Вместе они приподняли почти безжизненное тело Сулеймана, но разжать ему зубы не удавалось.

Хамон вздохнул:

– Хотя бы половину влить… Но как это сделать?

– Половины достаточно?

– Да, потом дадим еще.

Роксолана протянула руку за кубком, в котором было противоядие:

– Дайте.

Хамон и дильсиз с изумлением наблюдали, как султанша набрала лекарство в рот, а потом… она поцеловала Повелителя, в поцелуе вливая в его рот лекарство! Конечно, не все попало, конечно, разлилось, но даже врачу было видно, что Сулейман уступил натиску женских губ, челюсти разжались…

– Вам нужно немедленно промыть рот.

Она только кивнула, проследив, чтобы Султана положили удобней… Но Хамон в свою очередь проследил чтобы султанша сполоснула рот.

– Нужно удалить лекарей, они будут только мешать. До улучшения еще очень далеко. И больше не пытайтесь так делать, это смертельно опасно для вас.

Роксолана кивнула еще раз и направилась к все также сидевшему в сторонке Искандеру-эфенди. Второй лекарь от треволнений и страха устал настолько, что попросту заснул на диване.

– Искандер-эфенди, не хотите ли отдохнуть?

Тот быстро закивал. Бедолаге было очень много лет, ему хотелось домой, под бок к жене и вовсе не хотелось отвечать за жизнь Повелителя. Искандер-эфенди вовсе не был постоянным лекарем султана, просто так сложилось, что никого во дворце не оказалось, слава Аллаху, приехал этот иудей, теперь ответственность за жизнь султана на нем, теперь можно домой.

Но оказалось, что обрадовался Искандер-эфенди рановато, никто отпускать его не собирался. Эта султанша… она сумасшедшая…

– Искандер-эфенди, вы никогда не спали на султанских простынях?

– Н-нет…

– На султанских матрасах?

– Н-нет…

– А я спала. Удобно, поверьте. Сейчас вам постелют, и вы отдохнете.

Она совсем с ума сошла?! Спать на султанском малиновом матрасе и зеленых султанских простынях?!

Но глаза султанши смотрели так, что он невольно закивал.

– Ну вот и хорошо.

Роксолана хлопнула в ладоши и отдала распоряжение возникшему из воздуха евнуху, чтобы лекарю постелили на диване и помогли устроиться на ночь:

– Господин Искандер-эфенди будет здесь до тех пор, пока Повелителю не станет лучше, но ему самому тоже нужен отдых…

– О Аллах! – несчастный лекарь не знал что и думать.

…Потянулись тревожные минуты ожидания. Несмотря на возражения Хамона, Роксолана еще раз вливала в рот Сулеймана лекарство поцелуем.

Зато к тому времени, когда приехали Михримах с Гекче, султану уже можно было разжать зубы, чтобы напоить приготовленным противоядием. Поможет ли, не поздно ли?

Хамон и Гекче старались делать вид, что все в порядке, но по тому, как они тревожно переглядывались между собой и тихонько перебрасывались словами, Роксолана понимала, что все плохо.

– Госпожа, противоядие подействует нескоро. Нужно ждать…

И снова она сидела, держа безжизненную руку в своих руках, поглаживала, уговаривала не покидать ее, вспоминала счастливые минуты совместной жизни. Дыхание Сулеймана немного выровнялось, испарина пропала, но что-то во всем его теле, в сжимаемой ее ладонями руке было не так.

Она вдруг поняла: Сулейман дышит, несомненно, он жив, но рука безжизненна и тело странно вытянулось и…

– Господин Хамон?

– Госпожа?..

– Что с Повелителем? Только не лгите, я же вижу. Он жив и словно мертв. Что это?

– Госпожа… противоядие подоспело слишком поздно, это не вина Гекче… но…

– Говорите!

– Повелитель может остаться парализованным частично или даже полностью.

Роксолана сжала виски пальцами. Вот почему его рука безжизненна! Неужели Сулейман действительно может остаться вот таким бревном? Когда-то в детстве она видела такое, соседку разбил паралич, она лежала, молча вращая глазами, полными ненависти к окружающим, потому что они были свободны, а она зависела от всех.

Отчаянье захлестнуло настолько, что захотелось просто выть. Может, лучше было вовсе не давать противоядие? Тогда Сулейман просто умер бы и не мучился, а теперь, если выживет, но останется неподвижен, простит ли он ее?

Рядом стояли притихшие Хамон и Гекче. Что они могли еще сказать, чем утешить? Никто в целом мире не мог сейчас утешить несчастную женщину.

Сколько прошло времени, не мог бы сказать никто, Сулейман дышал уже ровно, но жизни ни в его теле, ни в его лице не было. Поплакать бы, уткнувшись даже в это безжизненное тело, но она и этого не могла себе позволить. Сидела, сама безжизненная, но внутри постепенно росло: бороться надо до последнего! Вдруг вскинула голову:

– Пока ничего не решено! Мы будем делать все, что возможно, только нельзя, чтобы об истинном положении дел узнали враги. Вы сможете объяснить толково?

Хамон кивнул:

– Скажем, что Повелитель пока под действием опиума, поскольку ему нужен отдых.

– Да, утром покажем Повелителя лекарям, чтобы убедились, что он дышит ровно. Можно даже впустить сюда кого-нибудь, например, Великого визиря. А там увидим…

– Вам нужно отдохнуть, госпожа. Хотя бы рядом прилягте.

– Да.

Но прилечь не смогла, все сидела, держа безвольную руку в своих ладонях, и пыталась понять, что ей делать. К рассвету решение не изменилось: пока никому ничего не сообщать, Аллах милостив, он может вернуть Сулейману способность двигаться.

Кара-Ахмед-паша с трудом скрывал свою радость, он все прекрасно понял: ненавистная ему султанша просто скрывала смертельную болезнь, если не вообще саму смерть султана. Великий визирь поспешил прочь из дворца, кивнув Кемаль-заде Мустафе, чтобы тот следовал за ним.

Не успел отойти пару шагов от комнаты, где султанша объявляла о болезни Повелителя, бочком подкатил Али Ибрагим-паша:

– Кара-Ахмед-паша, нужно созвать Диван…

Руки сложены на животе, словно стоит перед Повелителем, взгляд в пол, голос вкрадчивый… Кара-Ахмед мысленно усмехнулся: побежали крысы с тонущего корабля?

Но он был не готов проводить Диван, пока не знал, как быть, покачал головой:

– Не следует торопить события… Повелитель болен, но это не значит, что власть скоро сменится… Аллах милостив и позволит Повелителю выздороветь быстро.

Про себя добавил: или вообще не выздороветь.

Али Ибрагим-паша закивал, соглашаясь:

– Да продлит Аллах дни нашего Повелителя…

Он все понял правильно: рисковать и торопиться не стоит.

Но Кара-Ахмед-паша не желал торопиться вовсе не потому, что надеялся на выздоровление султана, просто не был готов к такому повороту событий, не было преемника. Наследник, конечно, был, в день казни шехзаде Мустафы им назван старший из оставшихся в живых сыновей Хуррем шехзаде Селим, но это совсем не тот султан, которого хотел бы видеть на троне сам Великий визирь. И второго сына Хуррем шехзаде Баязида тоже не желал признать своим Повелителем. Тем более, ни один из них его само Великим визирем не оставит.

Кемальзаде Мустафа Челеби напомнил о себе:

– Визирь, в Манису умчался гонец к шехзаде Селиму…

– Все верно, наследнику должны сообщить о том, что султан болен.

– Но зачем нам здесь наследник?!

Секретарь глуп, разве можно обсуждать такие вопросы во дворце, где уши есть у всего? Сделал знак следовать за собой, но по пути все же не выдержал:

– Пусть едет, в пути убить легче, чем здесь.

– Шехзаде убить?

Удивительно, секретарь имперского совета Кемальзаде Мустафа всегда отличался умом, но если у него нет и доли той ловкости, которая жизненно необходима царедворцу, то он скорей опасен со своим прямолинейным умом, чем полезен. Над этим стоило подумать.

Кара-Ахмед-паша поморщился:

– Никто никого убивать не намерен, я говорю о том, что наследнику в пути нужно быть осторожным.

Он ушел, не оборачиваясь и больше не приглашая за собой. А Кемальзаде Мустафа остался стоять столбом. Неужели задумано страшное: по пути из Манисы в Стамбул убить шехзаде Селима? Но какой в этом прок самому Великому визирю, ведь тогда наследником станет шехзаде Баязид, а уж он терпеть не может своего дядю Кара-Ахмед-пашу.

И все же…

Некоторое время он метался, пытаясь понять, что же делать. Сам Кемальзаде Мустафа не слишком любил обоих принцев, и если Повелитель не выживет (секретарь невольно прошептал молитву о долгих днях жизни султана), ничего хорошего лично ему ждать не стоит. А если Кара-Ахмед-паше удастся уничтожить шехзаде одного за другим? Кемальзаде в ту минуту думал вовсе не о судьбе империи, а о своей собственной, вдруг ужаснувшись пониманию, что теперь он тоже во всем замешан, и Кара-Ахмед-паша лично его в живых не оставит наверняка, слишком много знает!

Секретарь вдруг понял, что молчать нельзя и поспешил к покоям султана.

Конечно, его не пустили, Кемальзаде Мустафа знаками объяснил дильсизу, что ему нужно немедленно видеть султаншу. Вообще-то это было рискованно, во дворце и впрямь глаза и уши у всего, если Кара-Ахмед-паше донесут, что секретарь говорил с султаншей, самому Кемальзаде несдобровать.

Он нервно мерил шагами комнату в ожидании, когда выйдет султанша, что позовут внутрь и не надеялся. Но вышла не Хуррем Султан, а ее дочь Михримах Султан.

– Что случилось? Повелитель болен, султанша подле него, если что-то дельное, скажите мне, я передам.

Как же они похожи! Всем – фигурой, глазами, голосом, не сказала бы, что это не султанша – не понял. Мгновение Кемальзаде сомневался, но потом подумал, что мать и дочь очень близки, а оставаться в покоях султана опасно, могут передать Кара-Ахмед-паше.

– Великий визирь отправил гонца к наследнику в Манису…

Михримах чуть приподняла бровь:

– Что в этом необычного?

Во дворце везде уши… и Кемальзаде, встав так, чтобы его руки могла видеть только дочь султана, знаками, как часто изъяснялись придворные, показал:

– В дороге слишком опасно для наследника.

Она поняла все мгновенно, чуть кивнула:

– Вы правы, Кемальзаде Мустафа, такого гонца стоило отправить султанше, но она слишком озабочена большой усталостью Повелителя и не подумала об этом… Но Аллах милостив, все будет хорошо.

А руки показали: я все поняла, предупредим… Хвала языку ишарет, придуманному придворными, на нем можно говорить, не раскрывая рта.

– Как здоровье Повелителя, да продлит Аллах его дни?

– Повелитель спит, кризис миновал, но пока он очень слаб.

Михримах вернулась в комнату Сулеймана с тяжелым сердцем. Придворные всегда загодя чувствуют беду, раз уж начали суетиться, значит, знают, что дело плохо. Но говорить об этом матери нельзя, на ней и без того лица нет.

Султан лежал, вытянувшись, безжизненный, отсутствующий, и только тяжелое дыхание выдавало его присутствие на этом свете. Роксолана только что влила в его уста противоядие, приготовленное Гекче, и сидела, держа в руках безжизненную руку Сулеймана.

– Матушка, я отлучусь ненадолго?

– Да, конечно, иди.

Через полчаса из дворца выехали два гонца в сторону Босфора. Нет, они не слишком торопились, двигались спокойно. За Измитом разделились, один отправился на запад в сторону Яловы, второй на восток в Сакарью. Первый вез письмо Михримах Султан в Манису для шехзаде Селима, второй шехзаде Баязиду. Вот теперь, убедившись, что на них никто не обратил внимания, гонцы помчались стрелой, как положено гонцам.

Сестра сообщала о болезни отца и просила Селима оставаться в Манисе, а Баязида срочно спешить в Стамбул.

Почему? Несомненно, шехзаде Селима, наследника престола, по пути в Стамбул ждала засада, ему ехать смертельно опасно, но отсутствие обоих принцев в столице, когда султан на грани жизни и смерти, опасно не меньше. Должен быть здесь хотя бы один.

Михримах понимала, что Селим смертельно обидится, узнав о двух письмах, но лучше пусть обижается, чем будет убит по пути. Нужно немного переждать. Аллах милостив, он дарует еще долгие годы жизни султану, Повелитель справится с болезнью и все встанет на свои места.

Зато эта болезнь покажет, кто как относится и к султану, и к его наследникам. Нет худа без добра…

Об этом же думала и Роксолана, сидя у постели едва живого мужа. Пока главным было вырвать Сулеймана из лап смерти, остальное потом. Все дела потом.

Когда Михримах попыталась что-то сказать, мать только отмахнулась:

– Пусть делят трон, мне все равно. Если Повелитель умрет, все будет безразлично.

– Отец выживет, матушка, выживет. Иосиф Хамон сказал, что если не умер до сих пор, то выживет.

Роксолана вздохнула: да, выживет, только какой ценой? Бывает жизнь тяжелей смерти, что если Сулейман и впрямь останется парализованным даже отчасти? Для простого смертного это очень тяжело, но выносимо, для султана нет. Неподвижный и беспомощный он уже не султан.

– Матушка, я отправила гонцов к Селиму и Баязиду.

– Да, пусть приедут, они должны успеть …

Сказала и ужаснулась собственным словам. Но Михримах возразила:

– Нет, Селиму нельзя приезжать.

– Он же наследник?

– Его по пути поджидает засада, где неизвестно, ехать опасно.

Некоторое время Роксолана молча смотрела на дочь, вспоминая Аласкара, потом покачала головой:

– Селим никогда не простит тебе этого…

– Я знаю, но сейчас его жизнь важней, чем даже трон.

– Михримах, хоть ты не говори о троне. Не могу слышать.

Не приехали ни Селим, ни Баязид.

Баязид не поверил письму сестры, решив, что его нарочно выманивают в Стамбул, чтобы уничтожить, после разговора с матерью, предлагавшей привезти сыновей на воспитание в Топкапы, шехзаде вообще перестал верить родственникам. Сыновей в качестве заложников? Никогда! И сам на расправу не поедет. Если Селим станет новым султаном, к чему тогда у Стамбуле он сам, чтобы душить сподручней?

Баязид не любил Мустафу, не было оснований обожать старшего брата, буквально не замечавшего сыновей Росколаны, но признавал его право на престол и готовил себе возможность улизнуть подальше не только Стамбула, но и Османской империи в том числе.

Но когда султан казнил Мустафу, Баязид понял, что может побороться за престол или хотя бы часть власти. Селим не Мустафа, ему всей империи не удержать. Так бывало после султана Мехмеда Фатиха, его сыновья Баязид и Джем сцепились меж собой, практически поделив империю, которая тогда была куда меньше. Но Джем оказался слаб, и Баязид изгнал его в Европу.

Джем ошибся, поддержку нужно было искать не на западе у папы римского, а на востоке. Продажны всюду, но Сефевиды тогда еще были достаточно сильны, чтобы спорить с Османами. Для себя Баязид видел в качестве поддержки только восток. И ехать в Стамбул для него означало подставлять свою голову под меч без сопротивления. Янычары, конечно, его могут поддержать против Селима, но этой поддержки едва ли хватит на всю империю, его силы далеко от Стамбула, значит там нечего делать.

Мать и сестра женщины, как бы они ни были умны и не склонялись на сторону его самого, бывают минуты, когда все решает не чья-то тайная или явная поддержка в Стамбуле, а тысячи острых мечей пусть и вдалеке от него.

Селим не приехал потому, что получил сразу два письма – от сестры, предупреждающей, что на него возможно покушение по дороге, и от Великого визиря Кара-Ахмед-паши, приглашавшего в Стамбул и обещавшего поддержку против брата Баязида.

Он не хотел этого трона, если бы не трогали, мог прожить всю жизнь в санджаке и никого не трогать в ответ. Власти жаждала Нурбану, вернувшаяся из Стамбула сама не своя. Она рассказывала о султанше Хуррем так, словно это первейший враг, ставила себе в заслугу то что сумела вывезти Мурада, твердила о власти, которую султанша взяла над всем в империи. А теперь султан лежал больной, чем все закончится, неизвестно, и Селим предпочел переждать в стороне. Если на то будет воля Всевышнего, он станет султаном и без риска для жизни, а если нет… если нет, то как ни старайся, ничего не получится. Селим предпочел доверить решение своих проблем Всевышнему.

Сначала Нурбану закатывала скандалы ежедневно, но когда он пригрозил выставить вон из гарема, затихла.

Все ждали, причем каждый свое: кто-то выздоровления султана, кто-то его смерти, кто-то ошибки султанши, а она сама только того, чтобы очнулся, дал знать, что видит и слышит, ведь то, что жив, знала сама, рука Сулеймана хоть и была безвольной, но оставалась теплой.

– У Повелителя теплые руки! – Роксолана твердила это, как заклинание, требуя от Хамона подтверждения, что означает, что султан будет жить.

– Ты сильный, ты со всем справишься, ты не только выживешь, но и встанешь на ноги…

Иногда пальцы Сулеймана слегка сжимались, Роксолана принимала это за свидетельство скоро выздоровления, но Хамон сказал, что это может быть просто судорога.

– Ну и пусть считает это судорогой, мы-то знаем, что это ты пожимаешь мои пальцы, правда? – уговаривала она султана, и пальцы слегка сжимались в ответ.

Так прошла неделя…

Сидя рядом с неподвижным Сулейманом, Роксолана рассказывала ему о том, что происходит в Стамбуле:

– Селим и Баязид не приехали, но это даже неплохо, хуже, если бы они вцепились друг в дружку прямо у твоего ложа. Но Кара-Ахмед-паша вызвал из санджака своего сына. Зачем? Желает пристроить его где-то в столице? Но наш племянник слишком привержен к опиуму, говорят, не выходит из наркотического дурмана. Разве можно такому что-то доверять?

В другой раз она пожаловалась:

– Великий визирь держит посла польского короля Сигизмунда, не давая приема, уже второй месяц. Посол жаловался мне, он привез меха и благие пожелания своего короля, ничего больше. Нельзя обижать тех, кто тебе ничем не угрожает и готов дружить…

Немного подумав, вдруг объявила:

– Я сама приму посла! Скажу, что это твой приказ, Сулейман!

Некоторое время Роксолана, возбужденная собственной смелостью, ходила по спальне, потом остановилась и решительно объявила:

– Приму!

Кара-Ахмед-паша брызгал слюной от возмущения:

– Эта ведьма объявила, что приняла польского посла по распоряжению Повелителя. Проверить это невозможно, меня всего раз допускали в спальню, Повелитель спал и ничего не мог сказать. Да, он жив, дышит ровно, но это же ничего не значит! Как можно узнать, доверил ли он прием посла султанше, если у двери спальни эти чертовы дильсизы стоят стеной?!

А Роксолана, смеясь, рассказывала Сулейману о том, как беседовала с послом короля Сигизмунда и даже не в своих покоях.

– Представляю гнев Великого визиря, когда он узнал, что я делаю. А посол молодец, прибыл быстро, как только я позвала. И все прошло прекрасно…

Через день:

– Сулейман, можно, я и Бусбека, посла короля Фердинанда приму сама? Он тоже давно мается, вдруг там что-то срочное, а чертов паша просто боится сам принимать решение? Я тоже не буду ничего решать, все выслушаю, а потом ты подумаешь, ладно?

И снова Кара-Ахмед-паша метался по своим покоям и грозил уничтожить чертову ведьму, которая действительно приняла австрийского посла Бусбека сама, и вопросы, которые он долго не мог решить с Великим визирем, тоже решила. Вопросы не слишком важные, но слишком затянувшиеся.

Первыми сообразили купцы, которые узнав о самостоятельности султанши, цепочкой потянулись к ней на прием – выразить надежду на скорейшее выздоровление Повелителя, преподнести всевозможные дары, о чем-то попросить… Она просила жертвовать в свой Фонд на строительство мечетей и имаретов, на содержание общественных бесплатных столовых и бань, на новые фонтаны в Стамбуле… Жертвовали и даже охотно.

Какие-то вопросы решала сама, с какими-то поступала иначе – вызывала нужного пашу и укоряла в бездействии, утверждая, что Повелитель огорчен тем, что паша не заметил такой проблемы, и непременно строго спросит, причем совсем скоро.

Временами она жаловалась Сулейману:

– Как только ты все успевал? Я едва преклоняю голову на подушку, а уже рассвет и у дверей моей приемной толпа просителей и жалобщиков. Это же работа визирей, но они бездельничают!

Каждый вечер подробно рассказывала о том. Как обстоят дела, отчитывалась перед ним, лежащим пластом, в том, что сделала, что приказала, кого наказала от его имени. Эти рассказы слышал и Иосиф Хамон, только головой качал: женщина справляется с делами лучше любого паши. Роксолана научилась не откладывать решение того, что можно сделать сразу, на потом, но если чего-то не понимала, не знала или нужно было подумать, немедленно объявляла, что расскажет обо всем Повелителю и тот примет решение.

Многих такое положение дел устраивало, просто Кара-Ахмед-паша осторожничал, боясь допустить ошибку, многие дела не решались месяцами, даже те, что требовали срочного решения. Роксолана иногда не знала, что решение можно отложить, иногда не задумывалась о последствиях, иногда просто самовольничала, но пока все получалось как надо.

Стамбул не замечал болезни Повелителя, то есть о его здоровье молились, но по делам обращались все чаще к султанше, словно так и надо. Особенно усердствовали в этом иностранцы и купцы. Вторым некогда ждать аудиенции у Великого визиря или выздоровления султана Сулеймана, первые просто и дома привыкли к правлению женщин и не видели ничего страшного в том, что распоряжается умная султанша.

Возможно, именно поддержка иностранцев и купцов и позволила Роксолане взять многое на себя. Она не вмешивалась в управление жизнью Стамбула, если могла, то просто помогала, выделяя деньги, а остальным турки интересовались мало. Какая разница водоносу или лодочнику, камнетесу или повару кто принял австрийского посла? Или имаму мечети кто ответил на письмо польского короля?

Стамбул снова жил обычной жизнью, люди привыкают ко всему, в том числе и к долгой болезни своего Повелителя. Султанша вела себя скромно, чаще обычного на улицах не показывалась, на рожон не лезла, а в остальном безразлично. Все равно ведьма!

Конечно, бесился Великий визирь и визири Дивана, но были минуты, когда Кара-Ахмед-паша даже радовался, что султанша сняла с него часть обязанностей. Не отбирала бы печать, остальное переживаемо.

Но постепенно стало казаться, что правит султанша, а он, Великий визирь нужен только для того, чтобы кивать ей в знак согласия.

Масло в огонь подливала Фатьма Султан, выяснившая, что меха присланные польским королем, прошли мимо нее только потому, что супруг поленился принять посла, а султанша приняла! Буря получилась знатной… Кара-Ахмед-паша стал сознавать, что постепенно собственными руками отдает власть в руки султанши. С этим надо было что-то делать…

Кара-Ахмед-паша был привычно недоволен. А чему радоваться, если быть Великим визирем оказалось не столько выгодно и почетно, сколько хлопотно и опасно.

Повелитель уже давно не выходит из своей спальни, Кара-Ахмед-паша подозревал, что за него все решает эта ведьма, но ничего поделать не мог, даже когда потребовал, чтобы под фирманом была поставлена тугра Повелителя. Это вдвойне сложно, во-первых, тугру нарисовать просто трудно.

Наследники трона заранее придумывают себе тугру и упорно тренируются, делая тысячи изображений, пока не получится так, как надо, это все в тайне, чтобы никто не мог увидеть заранее.

Во-вторых, тугру султана имеет право изображать только он сам, любая попытка повторить карается смертной казнью. Об этом знают все, и еще ни разу не слышали, чтобы кто-то рискнул это сделать.

Желая вывести ненавистную султаншу на чистую воду, Кара-Ахмед-паша спровоцировал требование тугры под очередным фирманом. Конечно, он не настолько глуп, чтобы требовать самому, но в Диване нашелся послушный паша, озвучивший нужные слова, остальные поддержали.

Кара-Ахмед-паша осторожно, исподволь готовил такое требование. Он осторожно заводил разговоры наедине сначала с теми, кто точно ненавидел султаншу и ее зятя Рустема-пашу, отстраненного Повелителем от должности Великого визиря, потом с теми, кто колебался… Когда таких набралось больше половины Дивана, осмелился поговорить уже в кругу единомышленников, но снова крайне осторожно, мол, не вынуждает ли лекарь-иудей Повелителя находиться в состоянии полусна?

– Но как это проверить, если в спальню к Повелителю никого не пускают, а если это и случается, то султан ничего не говорит, только смотрит…

– Если Повелителя поят дурманящими средствами, чтобы он оставался беспомощным, это государственное преступление! Это измена!

Кара-Ахмеда-паше очень понравился такой вывод, он закивал:

– Да, да…

– Но как проверить?

– Я знаю, – вскинул глаза хитрый царедворец, словно только что придумал, – нужно потребовать от султанши, чтобы под очередным фирманом стояла тугра Повелителя.

– Верно, верно, – поддержали визиря паши. – Пусть Повелитель поставит свою тугру, мы точно будем знать, что это его воля, а не проклятого иудея…

Имя султанши из осторожности не упоминалось.

Тогда и возникло это требование: подтвердить фирман тугрой.

Роксолана ужаснулась:

– Зачем?! Вы не доверяете воле Повелителя?

Но она могла сколько угодно демонстрировать свой гнев, Великий визирь и его сторонники нашли способ доказать обман и фактический захват власти султаншей, и упускать такую возможность не собирались.

– Воля Тени Аллаха на Земле священна, но Диван, как и вся империя желают удостовериться, что это его воля, а не воля его врагов, сул танша.

– Кого вы называете врагами?!

– Султанша, – Кара-Ахмед-паша низко склонил голову, пожалуй, ниже, чем требовалось, это далось тяжело из-за его полноты, но паша был готов помучиться, чтобы потом увидеть гибель ненавистной женщины, – просьба Дивана законна, каждый фирман должен содержать тугру султана. Хотя бы один раз можно подписать, чтобы сомнений больше не оставалось. Уже который фирман имеет лишь государственную печать, я не хочу, чтобы меня обвинили в преступном использовании своей власти…

Его глаза вдруг жестко сверкнули, но голос оставался вкрадчивым:

– Или Повелитель, да продлит Аллах его дни, не в состоянии подписать?

Роксолана мгновенно поняла угрозу: любая попытка оттянуть подписание фирмана тугрой будет означать признание бессилия султана. А это если не смерть, то отстранение от власти. Кому нужен султан, который даже собственную тугру поставить не в состоянии?

Выздоровление Сулеймана слишком затянулось, Роксолана прекрасно понимала это и сама, начиная большую игру с Диваном, она не ожидала, что все будет так долго и тяжело. Но признание бессилия Повелителя означало не просто его отстранение от трона, а гибель. Для империи это не проблема, у султана двое взрослых сыновей, назначен наследник – шехзаде Селим… Но для самого Сулеймана и для Роксоланы катастрофа.

Да и для Селима с Баязидом тоже. Баязид не смирится с внезапным первенством брата, начнется, непременно начнется война между братьями. А в ней легко погубить обоих. Не зря же Кара-Ахмед-паша вызвал в столицу и своего единственного сына Бурхана. Конечно, Бурхан племянник султана, но что мешает Кара-Ахмеду, уничтожив шехзаде, посадить на трон этого червяка и остаться самому при власти?

Нельзя сказать, что эти мысли возникли в голове Роксоланы вдруг, она уже не раз задумывалась, что рано или поздно Диван потребует доказательств дееспособности Повелителя, а также о том, что будет, если Сулейман не сможет быстро восстановиться.

Она демонстративно вздохнула:

– Какой фирман должен подписать Повелитель, чтобы его паши перестали в нем сомневаться. Не думаю, что тень Аллаха на Земле будет доволен таким недоверием пашей, но… – женщина развела руками. – Я передам султану ваше требование. Не вините меня, если … – едва не сказала, мол, Диван будет распущен, но вовремя сообразила, что наживать смертельных врагов еще и вот таким заявлением сейчас не время, смягчила слова, – … это произойдет не через час. Повелитель отдыхает, но сегодня подпишет фирман. Давайте, – Роксолана протянула руку.

– Что? – обомлел Кара-Ахмед-паша, не готовый к такому повороту событий.

– Фирман, который вы требуете подписать. Я же сказала, что передам ваши, Кара-Ахмед-паша, требования Повелителю. Надеюсь, он сегодня найдет время поставить тугру на фирмане, и завтра я вам верну бумагу с подписью. Давайте. Любой фирман, который готов на утверждение, давайте.

Кара-Ахмед-паша ужаснулся вот этому уточнению: «ваши, Кара-Ахмед-паша, требования».

– Это не мои требования, султанша, это вообще не требования, а просьба Дивана, чтобы успокоить волнения в народе, слишком давно не видевшем своего Повелителя.

– Давайте фирман, – снова вздохнула Роксолана. – Повелитель не игрушка, чтобы его выставлять на всеобщее обозрение.

Фирман взяла и даже удалилась красиво – гордо держа головку, но что дальше?

Чтобы нарисовать тугру, нужны месяцы тренировок, даже если Михримах снова найдет своего ловкача, умеющего подделывать письма, то подделать тугру тот не сможет, к тому же это смертельно опасно. Можно не сомневаться, что Кара-Ахмед-паша установит строжайшее наблюдение за дворцом и ее покоями, даже мышь не проскочит.

Вернувшись в покои султана и войдя в его спальню, Роксолана бессильно привалилась спиной к закрытой двери. Что делать?! Оттянуть катастрофу можно на день, но чем дольше она будет затягивать, тем сильнее станут подозрения и тем больше поводов для активных действий даст в руки Кара-Ахмед-паше и его сторонникам.

До конца дня двигалась, словно сонная, в голове лихорадочно билась одна мысль: что делать?!

Сквозь вязь решеток пробивались последние лучи заходящего солнца, создавая на полу причудливый узор. Эта привычная картина на сей раз выглядела какой-то особенной, словно в ней был намек, подсказка. Как в детской игре: по этой линии пойдешь – никуда не попадешь, по это линии пойдешь – и вовсе пропадешь… Найти единственную линию, которая приведет к победе, очень трудно, в игре Роксолана обычно хитрила, когда они с подругами рисовали витиеватые пересечения линий, чтобы изобразить те самые три пути, взглядом отслеживала путь в обратную сторону от заветной цели, и потому всегда знала, какую дорожку избрать.

А что если и сейчас так:

Завтра она должна отдать Кара-Ахмед-паше фирман с тугрой султана внизу. Не сделать этого нельзя, значит, тугра должна быть изображена. Но нарисовать ее Сулейман, лежащий пластом, просто не в состоянии. Роксолана внимательно посмотрела на султана, словно надеясь увидеть какие-то значимые изменения, нет, ничего не изменилось. Ровное дыхание, иногда взгляд из-под ресниц, но руки безвольны…

Женщина в отчаянье присела рядом, погладила руку:

– Сулейман, если бы ты мог поставить свою тугру… Они бы надолго замолчали, и у нас было время вылечить тебя.

Показалось, или пальцы Повелителя чуть дрогнули?!

Нет, не показалось! Захотелось кричать, но этого нельзя. Роксолана буквально взмолилась:

– Сулейман, открой глаза, мне так нужна твоя помощь!

Он чуть приоткрыл веки.

– Ты меня слышишь? Слышишь ведь?! Дай знать, хоть как-то дай мне знать, что слышишь.

Веки приподнялись и снова опустились.

– Слышишь… Кара-Ахмед требует, чтобы я завтра предоставила им фирман с твоей тугрой. Но как я могу это сделать?! Если бы ты смог подписать…

Веки султана снова дрогнули.

– Ты прав, я не смогу… Сулейман, я многое сделала от твоего имени, возможно, не все так, как сделал бы ты сам. Когда встанешь, можешь приказать меня казнить. Но только встань, любимый.

Роксолана поднялась и в волнении принялась мерить спальню шагами, стискивая руки. Сама не заметив как, начала рассказывать султану обо всем, что сделала за это время, как принимала от его имени послов, как отменяла распоряжения Великого визиря и сама распоряжалась…

– Но разве я не права, разве не права?! Подумай, к чему нам союз против Сефевидов, если ты только что заключил с ними мир в Амасье? Стоило только кивнуть в знак согласия, и шах Тахмасп непременно узнал бы об этом и напал снова.

Она не заметила, что из-под опущенных ресниц взгляд султана неотступно следит за ней, а его губы едва уловимо дрогнули.

– И еще эти генуэзцы… где они были, когда нам была нужна помощь? Сидели и выжидали. А теперь хотят особых условий торговли. И венецианцы хотят. Но вы же дали такие права французским судам, к чему заново переделывать, верно?

Роксолана могла сколько угодно искать поддержки у своего султана, необходимости ставить тугру на фирмане это не отменяло.

Высказав все свои сомнения и подробно разъяснив султану, почему вела такую политику, признав недочеты и подчеркнув успехи, она наконец выдохлась и устало опустилась на край султанского ложа. В голосе почти горе:

– И вот теперь это все рухнет, если я завтра не покажу фирман с тугрой. Меня обвинят в том, что узурпировала власть, а вас признают неспособным управлять империей…

Немного посидела, снова вздохнула:

– Наверное, я погубила нас с вами. Может, лучше сразу признаться, что вы больны? Пусть бы на престол взошел Селим? Но я не ради власти, нет, я так надеялась, что вы осилите болезнь, встанете на ноги, сможете снова сесть на свой трон!

И вдруг выпрямилась:

– Но я не допущу, чтобы наши враги одержали победу. Не допущу! Знаете, что я сделаю? – Она понизила голос до шепота. – Я сама нарисую эту тугру! Все равно вы меня предадите казни, когда встанете, семь бед – один ответ.

Роксолана решительно поднялась и шагнула к столику с писчими принадлежностями. Она испытывала состояние восторга и ужаса одновременно, но понимала, что выбора просто нет.

Но решиться это одно, а сделать другое. Уже через час Роксолана просто стонала:

– Повелитель, ну почему вы придумали себе столь тяжелую в исполнении тугру?!

Рисунок не давался, его мелкие детали внизу не желали помещаться в пределах крупных завитков, какая-нибудь крошечная черточка ускользала.

Чтобы уверенно начертать султанскую тугру, требовался не один вечер, а много-много часов тренировок.

Для удобства Роксолана перебралась на ковер, сидя на полу, склонилась над низеньким столиком. Она рисовала и рисовала, от усталости уже стали слипаться глаза, и когда небо на востоке порозовело, обессиленная султанша опустила голову на сложенные руки. Тугра так и не удалась.

Проспала недолго, потому что, когда вдруг вскинулась, сознавая, что потеряла время, первые лучи солнца только заглянули сквозь вязь окна. Светильники догорали, два даже начали немного чадить, шея от неудобного положения затекла и с трудом поворачивалась, на щеке остался след от рукава, а перед глазами на столике… Некоторое время Роксолана таращила глаза на листок. Внизу под фирманом стояла отменно выполненная тугра султана!

– О Аллах! – прижала руки к губам женщина. – Неужели я и в полусонном состоянии рисовала?! Надо же, получилось даже лучше… совсем как у самого Повелителя…

Оглядевшись вокруг, поняла, что пол забросан листками с попытками повторить тугру. Это нужно срочно уничтожить, потому что, попав на глаза врагам, эти листы могли привести к гибели. Роксолана принялась сжигать бумаги, потом позвала Айше:

– Нужно заменить масло в светильниках и убрать пепел из жаровни. Проследи, чтобы бумага хорошо прогорела, и не осталось даже маленького клочка.

– Да, госпожа.

Пока Айше убирала следы ее ночных стараний, Роксолана присела на ложе султана, зашептала:

– Я справилась. Простите меня, но я нарисовала вашу тугру, Повелитель.

Сулейман приоткрыл глаза, смотрел на жену долгим, пристальным взглядом. Что хотел сказать, неизвестно, она поняла все по-своему:

– Я знаю, что преступница и нет мне прощения, но у меня не было другого выбора. Вы казните меня, когда встанете, но встаньте хотя бы для этого, умоляю вас.

Бывали минуты, когда Роксолана обращалась к Сулейману на «ты» и по имени, но сейчас она воспринимала его как Повелителя, а себя, как его рабыню.

Его пальцы снова дрогнули, слегка сжимая ее руку.

Когда в спальню вошел Иосиф Хамон, султанша встретила его радостным блеском в усталых глазах и счастливым сообщением:

– У Повелителя шевелятся пальцы, а еще он выражает согласие, прикрывая глаза. Он сумеет побороть болезнь!

– Хвала Аллаху. Повелитель, да продлит Аллах его дни, со всем справится, султанша. Но у вас усталый вид. Сидели у постели?

– Да… да…

– Отдохните.

Она с удовольствием ушла к себе, но сначала отправила евнуха Джафера с посланием к Великому Визирю:

– Отнеси это, но передай только лично в руки. Если не удастся, умри, но не отдай никому другому.

Несчастный евнух слушал султаншу, вытаращив глаза, свиток принял так, словно в нем гадюка, двумя пальцами, держал, отстранив от себя.

Роксолана рассмеялась:

– Чего ты боишься? Это просто фирман, подписанный нашим Повелителем, потому он никуда не должен деться.

– Повелитель даже подписывает фирманы?! – ахнул евнух.

В другое время Роксолана бы возмутилась такой бесцеремонностью и глупостью, но на сей раз была этому даже рада. Пусть все слышат…

Почти презрительно дернула плечиком:

– А почему ты сомневаешься? Конечно, Повелителю нелегко рисовать свою тугру, но он все равно сделал это, чтобы у пашей Дивана не возникало сомнений. Иди, отдай фирман Великому визирю.

Отвернувшись от евнуха, она пробормотала себе под нос:

– Хотела бы я видеть его рожу…

Действительно, очень хотела, но боялась выдать себя.

И все же Роксолана поняла главное: есть люди, которых нельзя иметь врагами. С Фатьмой или Шах Хурбан она смогла справиться, могла принимать послов, могла решать дела в купцами, многое могла от имени Повелителя, но рано или поздно Кара-Ахмед-паша добьется своего, вечно подделывать тугру не станешь, поймут, что обманывала.

Если врага нельзя уничтожить или победить, его следует подкупить.

Если лекаря можно подкупить домиком с садом на берегу и хорошей пенсией, то чем можно подкупить Кара-Ахмед-пашу? Только обещанием сохранить пост Великого визиря. Подкупить, испугать – что угодно, лишь бы пока не мешал. Расправиться с ним можно позже.

Роксолана снова и снова мерила шагами свою комнату, щелкая костяшками пальцев – эту привычку у нее терпеть не могла старая Зейнаб, говорила, что женщину с такой привычкой обычно все ненавидят. Роксолане плевать на всех, любил бы султан.

Сулейман уже достаточно окреп, чтобы даже сидеть, но он так плохо разговаривает, что никого к султану пускать нельзя. Если поймут, что Повелитель не может говорить и его правая рука и нога обездвижены, в Османской империи появится новый Повелитель.

Казалось бы, что переживать Роксолане, ведь наследник престола ее сын? Но она уже натворила столько дел, что в случае свержения Сулеймана даже в пользу Селима несдобровать. Сын не простит матери предпочтения Баязида.

Роксолана старательно гнала от себя эти мысли. Сейчас нужно думать о другом.

Лже-Мустафа не последний, найдутся еще… Она понимала, что Кара-Ахмед-паша сделает все, чтобы Сулеймана лишили власти, это смертельно опасно и для самого Сулеймана, и для Михримах, все знают, что дочь помогала матери, и тем более, для нее самой.

Кара-Ахмед-паша готов идти до конца, он скорей поможет Селиму, чтобы свергнуть Сулеймана. А потом просто отравит Селима, убьет Баязида и посадит на трон своего сына, ведь это будет старший из рода Османов. Или может стравить братьев между собой ради гибели одного из них, чтобы убить второго.

Было от чего заламывать руки и метаться по комнате. Не успела выбраться из одной опасности, как грозит вторая еще большая. Хуже всего, что Великий визирь использует ее сыновей в борьбе за престол для своего сына! И Селиму этого не объяснишь, он больше не верит матери.

Сейчас нужно если не ликвидировать, то хотя бы вывести из игры Кара-Ахмед-пашу. Это не Махидевран, у которой было не так много возможностей. Кара-Ахмед-паша смертельный враг, и он это понимает. Победить визиря пока нельзя и убить тоже.

Соблазнить? Смешно, он стар и девушками не интересуется, она уже немолода.

Нет, соблазнить можно, но только властью. Какую власть можно предложить человеку, который рвется к высшей власти в империи? Посадив на трон своего никчемного сына, он будет править. Этого допустить нельзя, но как?!

Больше прибегать к помощи шейхульислама Абуссууда Роксолана не могла, он не помощник. Решать только самой.

Роксолана замерла, оглушенная новой мыслью.

Ну что ж, если другого выхода нет…

– Разие, позови Джафера и пусть мне помогут одеться.

Она разговаривала резко, строго, словно и забыла, что сама была служанкой, склонявшей голову перед каждым членом султанской семьи, перед всеми, кто выше по положению в гареме. И дело не в том, что времена преклонения головы прошли, просто не до таких мелочей. Роксолана едва ли замечала, кланяются ли ей, это неважно, заботы другие.

Евнух возник, как всегда, мгновенно и из ниоткуда.

– Госпожа?..

– Отправь… нет, сходи сам к Великому визирю и скажи, что я хочу с ним поговорить наедине, чтобы без лишних ушей. Пусть придет… он знает куда.

Пока помогали переодеться, Роксолана убеждала себя, что другого выхода у нее просто нет. Убедить не удалось, но несмотря на сомнения и чувство вины, султанша все же отправилась в дальний кешк, где любила сиживать. Такой же был в саду Старого дворца, как только переехала в Топкапы, распорядилась построить и здесь. У султана больше не было наложниц, а у нее соперниц, а потому никто не покушался на владения султанши, хотя охрана вокруг кешка стояла стеной. Но это дильсизы, они не проболтаются, потому что немые, и не предадут, потому что не знают, что это возможно.

Сидела в кешке, поджидая Кара-Ахмед-пашу, и думала о том, что легко променяла бы эту невыносимо тяжелую, хотя и роскошную, жизнь на спокойную вдали от суеты у престола, если бы знать, что не тронут и, главное, если бы вместе с Сулейманом. Но понимала, что это невозможно, султан, оставивший трон, больше не живет. У власти должен оставаться только один, остальные, кто может претендовать на власть, должны быть уничтожены.

Когда-то она всем сердцем осуждала закон Фатиха, а сейчас? Было страшно сознавать, но в глубине души уже понимала султана-Завоевателя. Власть неделима ни пополам, ни натрое, никак.

Стало страшно… Душа погибла…

– Что же ты сделала со мной, жизнь? За что ты меня так?! Разве я желала власти, когда смешливой девчонкой попала в объятья султана? Разве желала чьей-то смерти? Хотела только любить и быть любимой, рожать детей и видеть их счастливыми.

Да, она мечтала стать самой любимой, единственной, чтобы убедить султана отменить проклятый закон Фатиха, а что получилось? Сейчас готова сама его применить? Ради власти? Нет, просто уже поняла, что открытая борьба за нее развалит все то, что собиралось, создавалось, завоевывалось веками.

Хороша ли, плоха ли Османская империя, но она есть, существует, живет почти спокойно. И если только начнется передел, погибнут люди, много людей. Совсем не только те, кто стоит за спинами ее собственных сыновей, погибнут ни в чем неповинные жители городов и селений, по которым прокатится вал войны за передел империи.

Ради чьей-то власти гибнет больше тех, кто не имеет к ней никакого отношения. Может, Мехмед Фатих не так уж и неправ, сказав, что легче потерять принца, чем провинцию?

Фатих сам уничтожил даже своего трехмесячного брата, чтобы не иметь соперников, зато создал империю. Теперь Роксолане предстояло сделать выбор между сыновьями, чтобы эту империю постараться сохранить.

– Только бы все не зря…

Из задумчивости султаншу вывели шаги по дорожке. Она подумала о том, что это может быть просто убийца, но пугаться уже некогда.

Нет, к кешку приближался Кара-Ахмед-паша со своими сопровождающими янычарами.

– Приветствую вас, госпожа. Вы хотели поговорить?

– Да, визирь, но наедине. Здесь нет острых ножей и я безоружна, пусть ваши люди постоят в стороне.

Мгновение визирь колебался, но под насмешливым взглядом Роксоланы вынужден был согласиться. Ее губы чуть тронула усмешка:

– Негоже сильному мужчине бояться слабую женщину.

– Вы никогда не были слабой, султанша, – возразил, устраиваясь на подушках Кара-Ахмед-паша.

– Тем более.

Что тем более, не сказала. Убедилась, что его охранники отошли подальше и перевела взгляд на самого пашу. И вдруг внутри взыграло озорство. Не к месту, не нужно бы, даже опасно, но отказать себе в удовольствии побесить Кара-Ахмед-пашу не смогла, не удержалась.

Роксолана просто сидела и смотрела на собеседника, приторно улыбаясь. Несколько мгновений он смотрел в ответ, потом на лице отразилось легкое недоумение… потом волнение… потом откровенное беспокойство… Оглянулся вокруг, словно ища опасность или ожидая поддержку. Но вокруг кешка было пусто.

– Вам не холодно, паша?

– А? Что? – Дернулся почти испуганно, засопел, поняв, что сглупил, мотнул головой. – Нет, не холодно. Вы хотели поговорить со мной, султанша?

– Знаете, я люблю это место. Босфор видно, спокойно, хотя иногда дует холодный ветер…

Еще мгновение и паша просто поднялся бы, решив, что его дурачат, но Роксолана уловила эту готовность, вмиг стала серьезной, взглядом пригвоздила к месту:

– Да, хотела.

Добавить бы, что стоило увидеть его рожу, желание пропало. Нельзя…

– Мы с вами враги, так?

У Кара-Ахмеда просто отвисла челюсть. Роксолана дала ему время осознать сказанное, медленно кивая, словно ища у паши поддержки сказанному. Тот также наклонил голову, соглашаясь с султаншей и не сводя с нее глаз.

– Так… но иногда двум врагам договориться легче, чем двум закадычным друзьям, так? – продолжила султанша.

Снова последовали два медленных кивка.

Наверное, со стороны это выглядело даже комично, она кивала, кивал и он, но все медленно-медленно.

– Та-ак… Давайте, договоримся.

На мгновение в глазах паши проснулось что-то, сверкнула злорадная радость – султанша пришла просить пощады?! Но эта радость тотчас потухла, потому что ее взгляд ни о какой пощаде не молил. Он был острым, как клинок, и как клинок жестким.

– Не скрою, я вовсе не желала бы с вами договариваться, скорее, хотела уничтожить вас. Как и вы меня. Но обоим придется смириться с существованием друг друга.

Кара-Ахмед-паша уже начал приходить в себя, он уселся вольно, пусть султанша говорит что угодно и делает вид, что снисходит, обращаясь к нему, уже то, что она вообще начала этот разговор, значило, что готова на уступки.

Роксолана поняла, что пора прекратить игру, не то можно заиграться.

Она снова уставилась в лицо визиря гипнотизирующим взглядом, от которого Кара-Ахмед оторваться не мог.

– Я знаю, что вы мечтаете о троне для своего сына. – Роксолана сделала останавливающий жест рукой, хотя визирь ничего не возразил, он потерял дар речи, казалось, эта ведьма подслушала его тайные мысли. – Это невозможно. Сегодня Повелитель подписал фирман, согласно которому определен порядок наследования, если он решит отойти от дел. Имени вашего сына в этом списке нет. Сначала шехзаде Селим и шехзаде Баязид…

Она снова замолчала, не отрывая взгляда от его лица, но на сей раз в глаза не смотрела, уставилась в переносицу. Кара-Ахмед занервничал, потом не выдержал:

– Что хочет госпожа?

Роксолана усмехнулась:

– Сначала договорим о вас, уважаемый Великий визирь. У вас взрослый сын, даже если бы каким-то чудом он стал султаном, вы-то ему зачем? Сейчас он племянник султана, а вы кто? Только Великий визирь. Пока Великий визирь. Как вы думаете, почему Повелитель все еще не снял вас с должности?

Роксолана прекратила гипнотизировать Кара-Ахмеда, с которого уже пять потов сошло, она встала и прошлась по кешку, задумчиво разглядывая свои ладони. Визирь заворожено следил за ней. Откуда ему знать, что Роксолана нарочно надела позвякивающие дрожащие браслеты, чтобы привлечь внимание к рукам?

Позволив ему немного прийти в себя, вдруг резко повернулась и оказалась снова лицом к лицу с Кара-Ахмедом.

– Пока, слышите, лишь пока я ничего не рассказывала ему о том, как вы мне мешаете.

Это «вы» и «мне» прозвучало с особым ударением.

– Но, госпожа…

– Тсс! – палец коснулся губ визиря, а потом уткнулся ему в лоб. – Мешаете. Но султан об этом не узнает… Вы хотите остаться Великим визирем?..

Она резко отшатнулась от Кара-Ахмеда и стоило тому почти завопить: «Да, госпожа!», тут же добавила:

– …у султана Баязида?

Теперь Роксолана сидела напротив визиря и сосредоточенно раскладывала складки своего платья, словно ничего такого и не говорила. Кара-Ахмед с трудом переводил дыхание. Ведьма, она точно ведьма!

– Я тоже думала, что хотите…

Глаза над яшмаком смотрели насмешливо.

Султанша поднялась и уже у выхода из кешка обернулась к багровому от переживаний визирю:

– Помогите моему сыну и я помогу вам… остаться Великим визирем.

Она ушла, оставив какой-то чувственный аромат, а Кара-Ахмет еще долго не мог двинуться с места. Что это было? Женщина, которую он ненавидел и пытался презирать, только что запросто поставила его себе на службу. Самое ужасное – ему вовсе не хотелось сопротивляться. Вчерашний враг не стал другом, это невозможно, он по-прежнему желал гибели той, что только что владела его вниманием и волей, но еще сильней желал снова испытать на себе ее чары.

А Роксолана шагала по дорожке сада, будучи не менее измученной. Ей тяжело далось это противостояние, зря визирь думал, что у султанши получилось все так просто. Роксолана вовсе не собиралась говорить то, что сказала. Поняв, что бороться одновременно с визирем и тысячей других врагов вокруг и не позволить им уничтожить Сулеймана, она решила привлечь визиря на свою сторону.

Для этого нужно было пожертвовать одним из сыновей, обещав место визиря при другом. Если бы Роксолана сказала, что Кара-Ахмед будет Великим визирем при Селиме, тот не поверил. Всем известно, что старший из оставшихся шехзаде не слишком прислушивается к мнению матери, а еще, что она сама предпочитает Баязида.

Значит, от имени Баязида и нужно предлагать, мол, помогите Баязиду стать султаном, и он сделает вас при себе Великим визирем. То, что этого не сделал бы Селим, тоже знали все, потому что этот шехзаде терпеть не мог отцовского Великого визиря и не упускал возможности это продемонстрировать.

Роксолана перешагнула через себя и решила открыто предложить Кара-Ахмеду обещание поста Великого визиря в обмен на поддержку Баязида. Это давало призрачный шанс, что визирь хотя бы на время прекратит войну против нее самой.

Но Кара-Ахмед оказался на удивление внушаемым, он смотрел султанше в глаза, как кролик смотрит в немигающие глаза змеи. Ей не пришлось ничего обещать, просто спросила, хочет ли Кара-Ахмед быть Великим визирем при султане Баязиде. Попросила помочь сыну, но какому не сказала же! И в чем помочь тоже.

Теперь оставалось ждать, что последует.

Михримах, узнав, что мать ушла куда-то, ничего не сказав, выпытывала у евнуха Джафера:

– Как ты мог не узнать, куда отправилась султанша?! Она ходит одна?

Тот оправдывался, как мог:

– Госпожа, Хуррем Султан не выходила из дворца, она в Топкапы. Какая опасность может ей грозить здесь?

– Здесь?! Да в змеином логове и то безопасней, чем во дворце! Кто пошел с султаншей?

Роксолана подошла незаметно, рассмеялась:

– Михримах, оставь его в покое, он не виноват. А по поводу клубка змей ты права.

– Матушка, где вы были?

– В саду в кешке.

– Как же я не подумала вас там поискать?

– Не стоило.

– А… а что вы там делали?

– Пойдем, расскажу. – Убедившись, что их не подслушивают, Роксолана рассмеялась. – Пробовала подружиться с Кара-Ахмедом-пашой.

– С кем? – обомлела дочь.

– Ты не ослышалась, с Великим визирем.

– Зачем? – опасливо прошептала Михримах.

– Даже врагов лучше иметь в своих сторонниках.

– И он согласился дружить? – конечно, принцессе трудно поверить в столь нелепое предположение, как дружба двух заклятых врагов – ее матери и Великого визиря.

– Я предложила ему место визиря и в будущем в обмен на помощь моему сыну.

Это было похоже на предательство, но Михримах прекрасно знала, что мать ничего не делает просто так, а потому продолжала осторожно расспрашивать:

– В чем, матушка, и кому, Селиму или Бая зиду?

– Ни в чем, ни кому не сказала, просто спросила, хочет ли он быть Великим визирем при султане Баязиде.

– И он согласился?

– Нет, конечно. Но пока будет думать, стоит ли принимать мое предложение, выиграем время. Хотя бы ненадолго Кара-Ахмет-паша оставит нас в покое. Как Повелитель? Пойдем к нему.

– Отец спит, Иосиф Хамон рядом. Расскажите подробней, как вы беседовали с Кара-Ахмедом-пашой.

– Потом расскажу.

Кара-Ахмед-паша отправился из кешка прямо домой, работать он был не в состоянии. На вопрос, что случилось, сказал, что сильно болит голова.

Дома визиря встретила Фатьма Султан с привычным недовольством своим положением и требованиями новых украшений.

Кара-Ахмед-паша остановился, с недоумением глядя на супругу, словно увидел ее впервые. Растолстела, глаза густо подведены сурьмой, на щеках нелепыми красными пятнами румяна, наряд вызывающий, а украшений столько, что хватило бы на целую лавку ювелира.

– Куда тебе их столько, у тебя же не две шеи и четыре уха?

Султанская сестра обомлела. Фатьма не привыкла слышать от Кара-Ахмеда какие-то возражения.

– Ты что себе позволяешь?

Великого визиря поразил визгливый голос супруги. Неужели он всегда такой?

Стоял, смотрел, не слыша, что та кричит. Это безразличие задело Фатьму Султан еще сильней, чем спокойней смотрел муж, тем больше распалялась она сама. Когда визирь в свою очередь раскрыл рот, султанская сестра обомлела окончательно, потому что муж тихо произнес:

– Какая же ты дура…

Глядя вслед мужу, удалявшемуся шаркающей походкой, Фатьма судорожно придумывала, как поступить. Жаловаться, как Шах Хурбан, брату невозможно, да если бы тот и не был болен, все равно глупо. Как приструнить Кара-Ахмеда, забывшего, что всем обязан ей, Фатьме Султан, что это ее родство с Повелителем вознесло Кара-Ахмеда на такую высоту.

В своих покоях Фатьма Султан устроила очередной погром, снова были биты служанки, что-то порвано, что-то сломано… Немного отыгравших на служанках, султанская сестра обессилено повалилась на подушки дивана, размышляя уже не о том, как приструнить мужа, а о том, как ему отомстить.

Это ничтожество считает, что смог бы сам стать Великим визирем? Ну, он увидит, каково это – не иметь поддержки жены!

Что бы такое сделать, чтобы Кара-Ахмеда вышвырнули не только с должности, но и из Дивана вообще? Женщины в гневе страшны, а такие, как Фатьма Султан, не привыкшие к отказам и отсутствию внимания, особенно. Она была готова сделать хуже себе, только бы это навредило мужу.

– Шах Хурбан была права, когда уничтожила этого негодяя Лютфи-пашу! Я своего уничтожу тоже!

Фатьма не глупа и прекрасно понимала, что тем самым разрушит не только карьеру супруга, но и семейную жизнь совсем. Но понимала и другое: не успокоится, пока не отомстит мужу за оскорбление.

Теперь оставалось придумать, как это сделать.

К Повелителю не пробиться, никого не пускает эта ведьма Хуррем. Вернее, пускает, но только под своим приглядом и избранных, в число которых сестры не входили. Кара-Ахмед рассказывал, что султан очень слаб, лежит, почти не шевелясь, но при этом умирать не собирается.

Просить о чем-то ненавистную Хуррем Фатьма не стала бы ни за что. Нет, лучше придумать что-то другое.

Понятно, что султан долго не протянет, значит, нужно искать защиту от супруга у следующего султана. Только такой идиот, как ее Кара-Ахмед, мог мечтать, что султаном станет их сын. У Сулеймана и без племянников наследников хватает, понятно, что наследует шехзаде Селим, именно его падишах назвал своим преемником после казни Мустафы.

Фатьма даже вздрогнула, вспомнив о том, что Сулейман казнил своего старшего сына, очень достойного наследника трона. Чуть подумала и махнула рукой: Селим так Селим. Но Кара-Ахмед сделает все, чтобы не допустить шехзаде Селима до трона, потому что Селим терпеть не может Кара-Ахмеда.

Женщина даже руки потерла от удовольствия: вот оно, само в руки плывет! Селим не переносит Кара-Ахмеда, Хуррем предпочитает этому сыну шехзаде Баязида, если помочь шехзаде Селиму стать новым султаном, то можно убить двух птиц одной стрелой.

Решено, она будет помогать Селиму! И посмотрим, Кара-Ахмед, кто из нас глуп!

Так Селим, не подозревая о том, получил нежданную и нежеланную сторонницу во дворце.

Впрочем, немного погодя Фатьма Султан… передумала, вернее, решила, что помогать можно по-разному. Помочь самому шехзаде Селиму стать султаном, значит, все равно помогать ведьме Хуррем. Но если помешать стать таковым шехзаде Баязиду, то удар по его матери будет куда чувствительней.

Оставалось придумать, как помешать Баязиду. Проще всего опорочить шехзаде. И Фатьма Султан принялась с упоением придумывать, какую бы гадкую сплетню пустить о шехзаде Баязиде? Глуп? Труслив? Уродец вроде Джихангира?

Никто не поверит, шехзаде умен, красив, ловок, он прекрасно владеет оружием, лучше брата разбирается в любых вопросах. И сыновья у него есть, и женщинам нравится…

Недостатки у шехзаде, хоть убей, не находились! Не слишком покорен по отношению к отцу и большой насмешник? Так это, скорей, на руку принцу. Пожалуй, армия охотней согласилась бы сделать следующим султаном как раз Баязида.

Фатьме Султан совершенно наплевать на то, кто будет следующим султаном, но ей не все равно будет ли это соответствовать воле Хуррем. Чтобы досадить Хуррем, она готова посадить на трон даже собственного евнуха! Султанские сестры не раз пытались пробиться в спальню, требуя возможности увидеть брата, но натыкались на жесткий отпор дильсизов, стеной стоявших у двери. Никто, кроме лекаря Иосифа Хамона и проклятой роксоланки входить туда не мог.

Всем же ясно, что Повелитель либо при смерти, ибо вообще умер! А эта ведьма просто оттягивает собственный конец, но чем дольше она тянет, тем страшней будет расправа. Теперь Фатьма Султан принялась придумывать, какую бы расправу учинить над ненавистной султаншей.

Фатьма не подозревала, что жизнь очень скоро сама подбросит ей возможность облить грязью шехзаде Баязида, при этом сам Баязид будет ни при чем.

Казалось, справилась, хоть на время, Кара-Ахмед-паша притих, он больше не требовал тугры на фирманах, не требовал доказательств, что ее распоряжения – воля Повелителя, не противился тому, что она сама решает многие вопросы правления.

Ей бы задуматься над такой внезапной покладистостью, но Роксолана настолько устала от ежеминутного беспокойства за жизнь Сулеймана, переживаний из-за своего самовольства, от бесконечного потока дел, что бдительность ее притупилась. Решила, что подкупила Кара-Ахмед-пашу обещанием оставить Великим визирем, и успокоилась.

А к чему паше быть Великим визирем при такой султанше – не подумала. Что за Великий визирь, за которого все решает женщина? Ему и дома султанши хватало.

Кара-Ахмед-паша быстро пришел в себя после беседы в кешке, но сделал вид, что все по-прежнему. Ты хитра, но я хитрей и еще посмотрим, кто кого пересилит…

В Эдирне уже давно отправлен свой человек, который начал действовать. И Аласкар должен тайно привезти внука султана Джема с острова. Все начнется в Румелии, потом полыхнет в Стамбуле, а потом в час наибольшего волнения Кара-Ахмед-паша продиктует свою волю. Да, посадить на трон своего сына не получится, тот заплутал в опиумном тумане, но и без этого дурака найдется кому быть послушным Кара-Ахмеду султаном.

Очень хорошо, что султанша отправила невестку и внука обратно в Манису, хорошо, что братья не дружат меж собой, что Баязид далеко, а Селим все чаще заглядывает в чашу с вином. Опиум и вино это плохо, но плохо, если для своего, для врага очень хорошо. В вине легко растворяется яд, менее заметен, чем в чистой воде…

И пусть все считают Кара-Ахмед-пашу почти безвольным, подчинившимся султанше. Пусть она сама считает, что сумела подчинить себе Великого визиря. В том, что султанша ведьма, он теперь не сомневался, на себе испытал чары ее зеленых ведьминых глаз, но сумел вырваться из-под ее влияния, чем очень гордился, правда, гордился втайне.

Одно усвоил твердо: больше никаких бесед с султаншей наедине, чтобы снова не оказаться в плену ее чар.

Теперь оставалось ждать…

Борьба никогда не будет закончена

У Роксоланы все мысли заняты султаном. Уже которую неделю она практически правила, но все равно даже на приеме думала, прежде всего, о нем – лежавшем без движения. Сулейман открывал глаза, даже давал знать, что согласен с чем-то или возражает, но не вставал, не поворачивался.

Конечно, теперь она гораздо меньше времени проводила с Повелителем, хотя заходила несколько раз за день в его спальню, а по вечером по-прежнему давала полный отчет о происшествиях и принятых от его имени решениях. И все же больше времени султан проводил в обществе Хамона и верных дильсизов, они мыли Сулеймана, кормили его, перестилали постель…

Как долго это будет продолжаться? Не бесконечно же? Пыталась спросить у Гекче, та как-то странно прятала глаза и невразумительно бормотала обещания, что все будет хорошо. Что хорошо?! Что?!

В висках почти постоянно билась боль, иногда становясь невыносимой. Наверное, это от постоянного недосыпа, а еще от тревоги. Не будь лежащего пластом султана, она уехала бы в загородное имение, отдохнула, поспала вволю, и все наладилось, боль исчезла бы. Но уехать Роксолана не могла, как и бросить дела или просто выспаться. Приходилось терпеть.

В дверь стук, следом скользнула Амаль:

– Госпожа, пришел Рустем-паша, у него срочное дело…

– Пусть войдет.

Рустем сильно взволнован:

– Султанша, плохие новости.

– Повелитель?! – ахнула Роксолана. Для нее новости могли касаться только здоровья султана, остальное отошло на задний план.

Она только час назад вышла из покоев султана, чтобы отдать распоряжения, неужели за это время что-то случилось?! Султанша махнула рукой Рустему-паше, чтобы следовал за ней, и буквально помчалась в спальню Сулеймана, благо ход был тайный. Дильсизы на пути едва успевали прижиматься к стенам. Изумленный Рустем-паша едва поспевал за ней. Вот как султанша попадает к Повелителю…

Рустем, едва поспевая за тещей, успокоил:

– Нет, госпожа, там все по-прежнему.

Она устало выдохнула, спрашивая уже без интереса:

– Что?

Рустем-паша прежде убедился, что дверь даже в тайный коридор закрыта плотно, только тогда заговорил:

– В горах Румелии объявился самозванец, выдающий себя за чудом спасшегося шехзаде Мустафу.

– Что?! Все знают, что Мустафа казнен и похоронен.

– Да, госпожа, но сразу же после казни поползли упорные слухи, что казнен его двойник. У шехзаде Мустафы было несколько двойников, об этом тоже знали. Теперь идет молва, что сам Мустафа спасся, а в шатер к Повелителю ходил двойник.

Роксолана замерла. Рустем тоже молчал, понимая, что ей надо дать время осознать ситуацию, которая была очень сложной. Повелитель болен, а на севере вдруг появился человек, выдающий себя за его наследника, причем того, который любим янычарами и частью армии. Будь Повелитель здоров и в силе, никакой самозванец не посмел бы поднять голову, но сейчас кому противостоять?

Но Рустем ошибся, Роксолана поняла опасность мгновенно, после первых же его слов, а теперь размышляла над тем, как быть.

– Рустем-паша, разве Повелитель мог ошибиться и казнить двойника?

– Нет, но как это доказать?

– Рустем-паша, ты поедешь и уничтожишь его!

– А если это…

Глаза Роксоланы сверкнули холодным бешенством, словно два клинка, выхваченные из ножен:

– Тем более!

Она встала, нервно прошлась по комнате, остановилась напротив зятя, некоторое время изучала его лицо, потом тихо добавила:

– Не просто уничтожишь, но и привезешь доказательства, что это не Мустафа!

– Какое?

– Не знаю, Рустем-паша! Расспроси банщиков, может, были какие-то шрамы, родинки, пятна, еще что-то особенное. Доставишь такую руку, ногу, голову, чтобы швырнуть под ноги Кара-Ахмед-паши как доказательство. Или ты сделаешь это, или Кара-Ахмед-паша швырнет собакам наши головы.

– Я понял, госпожа…

Рустему-паше удалось найти банщика, который делал массаж в хаммаме шехзаде Мустафе, когда тот приезжал в Стамбул. Хасан изумился:

– Простите, паша, но зачем вам знать?

– У тебя слишком длинный язык, где не нужно, посмотрим, так ли он длинен в нужную минуту. Говори, если знаешь!

Банщик на несколько мгновений задумался, видно, вспоминая.

– У шехзаде был шрам на предплечье – след от удара мечом. Он тренировал удары и поскользнулся… Некоторое время даже в хаммам ходить не мог.

– В каком возрасте? Я такого не помню.

– Это случилось уже в Манисе. Я просто шрам видел.

– На какой руке?

– На… левой.

– Больше ничего?

Банщик еще подумал, но покачал головой:

– Нет, паша, если что-то и есть, то я не видел или не помню.

Итак, поймав самозванца, следовало убедиться в отсутствии шрама на его левом предплечье.

Кара-Ахмед-паша страшно нервничал, если те, кто выполнял его поручение в Румелии, сделают что-то не так, может случиться беда.

В Румелию ловить самозванца отправился Рустем-паша, это, якобы, приказ султана. Мало кто поверил в то, что Повелитель приказал так, но спорить почему-то не стали. Кара-Ахмед-паша тоже. У него была своя причина для молчания.

Не успел Рустем-паша отбыть, как по рынкам Стамбула прокатилось: в Румелию ездила Махидевран Султан! Кто лучше матери сможет определить, ее ли это сын? Материнское сердце не солжет, оно и в рубище узнает своего сына-падишаха, и в золотой одежде разглядит сына-бедняка.

Стамбул гудел, слухи ходили один другого нелепей. Говорили, что Махидевран, увидев небесное знамение над могилой Мустафы в Бурсе, приняла решение самой идти в Румелию, якобы, Мустафа позвал ее к себе в этом видении, сказав, что жив и жаждет встречи. Махидевран Султан пешком прошла тяжелый путь, увиделась с этим человеком и по ей одной известным приметам определила, что это не двойник, а настоящий шехзаде, чудом избежавший смерти. Сын сказал заветные слова, материнское сердце подтвердило, что это он.

Дальше больше, слухи росли, как снежный ком, через несколько дней уже оказывалось, что и внук султана тоже спасся, а их могилы пусты!

А потом и вовсе сочинили, что Махидевран Султан вернулась в Стамбул, чтобы перед Повелителем свидетельствовать, что он приказал казнить двойника, а Мустафа жив. Мол, Повелитель знал, что это двойник, сам велел сыну бежать, чтобы не попасть в лапы ведьмы Хуррем!

Но Хуррем сумела расправиться и с Махидевран тоже, мать Мустафы умерла с улыбкой на устах, сказав, что нашла сына живым и встретится с Повелителем в раю.

Чем нелепей слухи, тем охотней им верят. Никто не подумал просто съездить в Бурсу или поговорить с теми, кто только что оттуда, узнать верно ли, что могилы вскрыты и пусты. Никто не задумался, что от Бурсы до Румелии и гонцы на хороших лошадях не один день скачут, а уж женщине пешком пройти этот путь туда и обратно совсем не под силу.

Никто не спросил, зачем Мустафе бежать из Эрегли от Хуррем, которая в то время находилась в Стамбуле и почему султан не мог защитить собственного сына?

Зато теперь внезапная болезнь Повелителя, только что с победой вернувшегося из похода, стала казаться крайне подозрительной. Понятно, эта ведьма решила отравить султана, чтобы посадить на трон своего сына Селима!

Тут молва заколебалась, потому что Селим в Стамбул не приехал, как и Баязид. Оба наследника оставались в своих санджаках, что мало походило на стремление быть рядом с троном, чтобы вовремя на него сесть после смерти Повелителя.

Тогда пополз другой слух: султанша решила посадить на престол сразу малолетнего внука, чтобы править самой. Потому сыновья и опасаются собственной матери, не приехали в Стамбул. Ведьма она и есть ведьма.

Воспользовавшись минутой, Нурбану подхватила Мурада и увезла его в Манису. Роксолана только рукой махнула: пусть едет, ее ничто не волновало, кроме жизни Сулеймана. Даже делами занималась скорее по привычке.

Иногда накатывала смертная тоска, хотелось выть из-за безвыходности положения, но даже этого нельзя. Закусывала край яшмака и подолгу сидела у постели мужа, даже не вытирая крупные слезы. Почему судьба так жестока к Сулейману, за что его так? Он старался править справедливо, не рубил головы налево и направо, не карал без причины, зато поощрял, заботился и награждал. Был щедрым и справедливым, скрытным быть его заставляла жизнь…

Но вот уже которую неделю находится между жизнью и смертью. Даже если выживет, Хамон сказал, что возможна неподвижность…

Снова брала его теплую, такую живую, но безвольную руку в свои руки, горячо шептала:

– Ты справишься, ты со всем справишься…

Потом горько вздыхала:

– Только простишь ли ты меня за своеволие?

Роксолана уже не могла сидеть круглые сутки в спальне Сулеймана, оставляла его иногда на Михримах, но чаще на Иосифа Хамона и дильсизов. Те смотрели на султаншу странными глазами, но привычно молчали. Пусть смотрят, не до них.

Она старалась заниматься делами, словно ничего не случилось, принимала послов, изучала бумаги, отдавала распоряжения, следила за строительством. Последнее делать становилось все трудней, однажды ее носилки едва не закидали камнями, требуя, чтобы ответила за… убийство Махидевран и падишаха. Что было делать, кричать, что Махидевран жива, и султан тоже?

Выручил султаншу Кемальзаде Мустафа, проезжавший мимо. Он приказал своей охране взять султанские носилки в кольцо и проводить до дворца.

– Госпожа, вам не стоит выезжать. Пока все не решится.

Сама понимала, что не стоит, но как быть? Сидеть взаперти, значит, давать повод для новых обвинений. Но и выезжать опасно, можно не вернуться.

Спасти ее могло только одно: если Повелитель выздоровеет, причем чем скорей, тем лучше, а значит, только чудо, потому что Сулейман по-прежнему лежал с закрытыми глазами.

Роксолана присаживалась рядом, брала его теплую руку в свои руки, подолгу рассказывала о том, что происходит, что сделала, какие решения приняла, говорила о своих сомнениях, о том, как трудно женщине справляться с мужчинами, особенно такими, как этот мерзкий толстяк Кара-Ахмед-паша… Спрашивала совет, но, понимая, что Повелитель ответить не может, пыталась рассуждать сама, прикидывая, как бы он поступил в таком случае.

Ей хорошо работалось в его спальне, потому по ночам часто засиживалась допоздна. Причем это началось еще с того фирмана, иногда обнаруживала, то даже не помнит, как разобрала какие-то бумаги, как выделила важное…

– Я становлюсь султаном, тебе не кажется? Если ты и дальше будешь лежать, я просто возьму власть в свои руки, не отдавать же ее Кара-Ахмед-паше.

Шутка вышла мрачноватая, понимая это, Роксолана вздыхала:

– Сулейман, я становлюсь брюзгой, давно не смеялась… Я помню, как ты не брился три года, пока не одержал победу, которая была для тебя важна. Я не буду смеяться до тех пор, пока ты не встанешь. Мне очень трудно одной, если бы ты только знал, как мне трудно…

Его пальцы вздрагивали, но Роксолана, раньше та радовавшаяся малейшему движению, теперь просто поглаживала руку, если честно, уже ни на что не надеясь.

Однажды так и сказала:

– Вот вернется Рустем, уничтожив проклятого самозванца, изловлю Махидевран… Нет, я не буду приказывать ее ловить, если она и признала самозванца своим сыном, то от отчаянья. Но когда Рустем расправится с самозванцем, позову Селима, пусть он опоясывается мечом Османов.

Мятежников во главе с тем, кто выдавал себя за Мустафу, привезли в Стамбул. Услышав об этом, Роксолана возмутилась:

– Джафер-ага, немедленно позови сюда Рустема-пашу!

Пока евнух искал султанского зятя, Роксолана металась по султанской спальне, это единственное место, где разговаривать можно без опасения, что подслушают, потому последние недели она привыкла все секретные разговоры вести именно там. Присутствия Хамона не боялась, понимая, что они связаны не просто одной нитью, но целым толстым канатом.

Рустем-паша все не шел. Боялся?

Роксолана стояла у окна, глядя сквозь вязь решетки на листву, подрагивающую на ветру с моря. Шел месяц зулькаада, месяц, когда все сидят дома. Но не зелень в преддверии осени занимала ее, все поглощено единственным вопросом: что делать?

Махидевран пошла до конца, она все же ездила в Румелию и признала своим сыном чужого человека. Все ради того, чтобы опрокинуть все, создаваемое Роксоланой столько лет. Мать Мустафы не поверила в непричастность многолетней соперницы даже не к казни ее сына, а в то, что Роксолана не получала письма с просьбой спасти жизнь внука.

Махидевран предпочла, погибая сама, утащить на дно и ее тоже.

А что еще можно было ожидать от несчастной матери? Умом и даже сердцем Роксолана все это понимала, если бы знала, кто убил Мехмеда и могла отомстить, разве не отомстила бы любой ценой? Или за лежащего пластом султана? Знай она кто или по чьему приказу дали яд, разве не пожертвовала бы собственной жизнью, чтобы наказать виновного?

Нет, она не осуждала Махидевран за попытку отомстить, но проклинала за то, что кадина не остановилась даже после предупреждения. Выбрала самый тяжелый момент, когда уже почти никто не верил в способность Сулеймана подняться с постели и снова сесть на трон Османов, и нанесла удар.

Мятежников привезли в Стамбул. Впереди них бежала молва, что мать признала в главаре сына, значит, это настоящий Мустафа.

Эстер уже сообщила султанше о слухах на рынках Стамбула, мол, мать шехзаде Мустафы, любимая кадина Повелителя, которую ведьма Хуррем сначала прогнала в Манису, потом в Амасью, а потом и вовсе сжила со света, перед самой смертью признала этого человека своим сыном Мустафой!

На каждый роток не накинешь платок, не отправлять же глашатаев, чтобы кричали на улицах, мол, Махидевран Султан жива и здорова, а настоящий Мустафа казнен за измену и связь с сефевидским шахом. А, может, привезти саму Махидевран и возить по улицам в клетке, чтобы все видели, что она жива? Роксолана горько усмехнулась: вот был бы повод для толпы растерзать саму султаншу.

Почему-то возникла мысль о валиде Хафсе. Невольно проговорила вслух:

– Что бы ты сделала на моем месте, валиде Хафса Айше? Как бы ты поступила?

К тому времени, когда Рустем-паша все же пришел (казалось, что прошло полдня, в действительности не больше получаса, едва рассвело окончательно), Роксолана уже сама все решила.

На стук в дверь ответила не сразу, почему-то испугала мысль, что это может быть… Махидевран!

– Войди.

– Госпожа…

Вошел Рустем-паша. Обернулась к нему так резко, что в ушах взлетели серьги, сделанные собственноручно еще молодым Сулейманом. Ноздри маленького носика возмущенно раздувались (не столько была возмущена, сколько старалась быть такой, чтобы легче озвучить свой приказ).

– Я вам, Рустем-паша, что приказала? Уничтожить самозванца там, а не везти в Стамбул!

– Госпожа, но не было возможности сделать это, чтобы не вызвать бунт. В Румелии слишком многие поверили в то, что это не самозванец. К тому же Махидевран Султан признала самозванца своим сыном.

– Чтобы уничтожить нас, она признает своим сыном и Джафера, и Кара-Ахмед-пашу, не только двойника Мустафы! У него есть шрам на предплечье?

– Нет… Но банщик мог ошибиться…

– Ты казнишь самозванца и его сообщников сейчас! Немедленно! Это приказ Повелителя.

Рустем осторожно оглянулся на постель, где все также неподвижно лежал Сулейман. Роксолана перехватила взгляд зятя. Чертов трус! Вот кому не быть султаном. Вопросительно приподняла бровь:

– Или тебе тоже нужна тугра на фирмане по этому поводу? Рустем-паша, пойми, у нас просто нет другого выхода, уже сегодня самозванца освободят, и никакая охрана не сможет удержать половину Стамбула, которая штурмом возьмет тюрьму.

– Но Диван…

– А его отрубленную руку принесешь на заседание Дивана в доказательство обмана. И чтобы ни единого не осталось в живых! Иди!

– Да, госпожа.

Роксолана понимала, какую ответственность взвалила на плечи зятя, но знала и другое: ни у нее, ни у него выбора нет. Невесело усмехнулась: исполнялось желаемое, у нее есть возможность казнить пусть не самого Мустафу, но хотя бы его двойника. Хотела ли она этого? Честно призналась себе, что хотела. Только раньше, чтобы освободить путь к трону своему сыну, неважно какому, а теперь, чтобы… сохранить жизнь не только свою, но и султана.

Присела на край ложа, взяла руку Сулеймана в свои руки:

– Простил бы ты меня, если бы знал, что я делаю? Сулейман, но у меня нет другого выбора. Ты ведь тоже приказал казнить Мустафу, верно? Понимаю, что это не оправдание, но если завтра освободят этого человека, то мы все погибнем. Селим не успеет в Стамбул, и Баязид тоже. Наша защита слишком слаба, чтобы удержать не только трон, но и сами наши жизни.

Снова показалось, что пальцы султана дрогнули, пожимая ее руку. Снова удивилась тому, что безжизненная не подвижная рука такая теплая.

Раньше это давало надежду, что все изменится, сейчас она не имела времени даже задуматься над этим. Все в воле Аллаха, будь что будет, но она должна сделать все, чтобы спасти Сулеймана, спасти трон, спасти себя и сыновей.

Устало поднялась, вздохнула:

– Только бы Рустем справился, не струсил… Я пойду переодеться и отдать распоряжения на сегодняшний день.

Рустем-паша не струсил, он осознал опасность и, выйдя из покоев султана, прямиком направился в подземелье, где сидели только что привезенные мятежники. Следом шла личная охрана и десяток янычар из тех, на кого он мог положиться. Это на случай, если сопротивление окажет охрана тюрьмы.

Но сопротивление не оказали, ведь это Рустем-паша пару часов назад распределял по отдельным камерам привезенных мятежников, которых якобы ждал суд.

Коротко бросил начальнику охраны тюрьмы:

– Выполняю приказ Повелителя!

Пока не опомнились, поспешил к камере лже-Мустафы, на ходу, выхватывая меч. Охранник усмехнулся в усы: ишь как боится паша за свою шкуру, не рискует даже к скованному цепью преступнику без обнаженного меча входить.

И так и остался с открытым ртом, когда этот самый меч вдруг уверенно отсек голову главарю мятежников, а потом зачем-то левую руку.

– Запри снова, – кивнул на залитую кровью камеру, пряча руку в мешок.

А остальные пришедшие с султанским зятем вооруженные люди, уже расправлялись с сообщниками мятежника. Большинство спало вповалку после изнурительного пути, но первые же крики разбудили, кто-то пал под ударами мечей, там не проснувшись, кто-то попытался сопротивляться. Но как сопротивляться скованными руками?

И все же трое людей Рустем-паши пострадали, двое тяжело ранены, один убит.

Однако пашу мало интересовали раны, кто их считает?

– Проверьте, не осталось ли живых.

– Нет, паша, уже проверили…

– Тела всех на свалку собакам, предатели нашего султана не имеют права быть похоронены с честью. Тело главаря оставить, как есть, пусть пока валяется в камере.

– Крысы доберутся, – равнодушно поскреб небритую щеку глава охраны.

– За один день не съедят, а съедят – не велика потеря. Мы приказ Повелителя выполнили.

– Рустем-паша, а можно задать вопрос?

– Говори.

– А правда, что Повелитель столько дней уже не встает с постели? Как его здоровье?

– Повелитель бодр, хотя очень устал в походе. Скоро совсем поправится.

Несмотря на бодрый тон паши, было видно, что слышавшие его речь не очень верят ей. Рустем-паша нахмурился:

– Ты что не веришь?

– Верю, верю, – замахал руками охранник. – Да продлит Аллах дни нашего Повелителя!

Остальные присоединились к пожеланию, Рустему показалось, что на всякий случай.

Да, султанша права, стоит только сейчас показать свою слабость, и погибнешь. Но как же Повелитель? Легко говорить, что он почти здоров и полон сил, а что в действительности? Когда он встанет?

И ведь у султанши не спросишь, огрызнется сильней, чем он сам только что.

Дурные вести разносятся быстрей хороших.

Рустем-паша не успел сообразить, куда теперь девать мешок с отрубленной рукой, как к нему во дворе уже подскочил Кемальзаде Мустафа:

– Рустем-паша, вы казнили мятежников? Казнили того, кто… выдавал себя за Мустафу…

– Да, – мрачно подтвердил паша.

– Без согласия на это Дивана?

– По приказу Повелителя!

Секретарь чуть смутился…

– Но в Диване потребуют… Что это?! – он почти в ужасе кивнул на капли крови из мешка. – Голова преступника?

– Нет, его рука.

– Рука?

– Как доказательство того, что это был не шехзаде Мустафа, а самозванец! У шехзаде на руке шрам, – Рустем вытащил руку из мешка, продемонстрировав Кемальзаде.

Того передернуло…

– Вам не кажется, что пора вмешиваться? – голос тревожный.

– Пора, господин…

– Тогда помогите мне и поскорей.

– Да, господин…

Роксолане уже сообщили, что Рустем-паша казнил мятежников.

– Слава Аллаху, хоть тут не испугался. Нужно сообщить Повелителю…

Но стоило ей переступить порог спальни, чтобы ждать развития событий рядом с Повелителем, как …

– А?! – больше ничего произнести не успела, крепкая мужская рука зажала ей рот.

– Тише, тише… Все будет хорошо…

А в комнате заседания Дивана уже бурлили страсти. Весть о том, что Рустем-паша по распоряжению своей тещи-ведьмы казнил чудом избежавшего смерти в шатре отца шехзаде Мустафу, которого даже кадина Махидевран признала своим сыном, разнеслась по дворцу мигом. Кемаль-заде рассказал и об отрубленной левой руке казненного.

Паши были возмущены, уже столько недель султанша никого не допускает к Повелителю, не позволяет поговорить с ним…

– Да, Повелитель поставил свою тугру на фирмане, но его ли это рука?

– Вы правы, паша, кто знает?..

Высокие шапки склонялись друг к другу, передавая чужие слова, добавляя свои, все вполголоса, почти шепотом…

– Эта ведьма султанша поит нашего Повелителя чем-то, держа его все время во сне, а сама правит за него…

– Где это видано, чтобы женщина постоянно находилась в спальне Повелителя?

– Э… Касим-паша, вы забываете, что она уже давно в Топкапы живет!

– Да-да, а ведь еще Мехмед Фатих повелел, чтобы женщина не смела ночевать там, где проходят заседания Дивана!

Великий визирь Кара-Ахмет-паша пока помалкивал, прислушивался. Сейчас этот глупец Рустем-паша принесет на заседание Дивана отрубленную руку, которая должна свидетельствовать о том, что это рука не Мустафы.

Конечно, не Мустафы, но и рука не та, у шехзаде шрам был на правой, а не на левой руке. Когда перепуганный расспросами банщик прибежал к Великому визирю, Кара-Ахмед-паша щедро одарил его за сообщение и принял меры – тут же отправил распоряжение, чтобы правая рука двойника оказалась украшена шрамом. А банщик припрятать свои деньги не смог… не успел… бывает, когда лихие люди нападают очень кстати… Полученные им монеты стали платой за убийство теперь опасного человека…

У Кара-Ахмед-паши не было причин бояться. Сегодня Рустем-паша окончательно вырыл могилу себе и своей теще. А Повелитель? Пусть лежит себе дальше, без него обойдутся.

Султанша хотела, чтобы он помог ее сыну, правда, не сказала какому. Кара-Ахмед-паша не столь глуп, чтобы не поразмыслить над этим. А, подумав, пришел к выводу, что это просто ловушка, султанша возомнила себя самой умной и решила таким способом привязать его к себе? Пусть тешит свое самолюбие, недолго осталось.

Он не намерен помогать ни одному из сыновей, пусть оба погибнут в предстоящей войне друг с дружкой. Кара-Ахмед-паша ничуть не сомневался, что шехзаде немедленно сцепятся меж собой, а там, где война, да еще и такая, легче легкого отправить на тот свет обоих, обвинив в этом соперника.

Жаль, что у них с Фатьмой Султан сын такой никчемный оказался, а ведь племянник Повелителя, причем старший…

Но у Кара-Ахмед-паши был и другой претендент. О… об этом человеке не знал никто, Великий визирь много лет готовил его втайне от всех, даже своей сумасшедшей женушки. Фатьме Султан ничего рассказывать нельзя, тем более поверять такие секреты, непременно в запале выболтает. А это тайна из смертельно опасных…

Паша окинул взглядом гудящий Диван. Пусть поярятся, тем послушней потом будут.

На острове, там, куда не заглядывают даже пираты Хайраддина Барбароссы, у него жил внук султана Джема, брата султана Баязида. Когда-то дед Сулеймана, не желая казнить своего младшего брата, позволил тому бежать в Европу и жить там на положении почетного пленника, не слишком обремененного ограничениями у папы римского Александро Борджиа. За то, чтобы брата султана не выпускали из этого плена, султан Баязид платил немалые деньги папе римскому.

Также когда-то султан Мехмед Фатих платил византийцам за содержание своего брата Орхана почетным пленником. Император Константин тогда увеличивал и увеличивал требования оплаты, доведя сумму до абсурдной, на такую можно было содержать половину Константинополя. Жадный может потерять все, что и случилось с императором Византии, он потерял сам Константинополь.

Сын Мехмеда Фатиха поступил похоже – он много лет платил папе римскому и королю Франции за содержание султана Джема.

Но потом, когда папа не поделил Неаполитанское королевство с французским королем, Джем то ли был казнен по недосмотру, то ли просто умер от постоянного поноса.

У султана Джема остался сын, а у того свой сын, который получался двоюродным братом султану Сулейману.

Это Сулейман думал, что казнил внука султана Джема, захватив крепость Родоса. Там действительно выпустили всех рыцарей, казнив только никому неизвестного мужчину и мальчика. Но Кара-Ахмед-паше стало известно, что мальчик-то не тот! Ребенка еще во время осады сумели подменить. Это все Аласкар, это он сумел обнаружить уже не мальчика, а достаточно взрослого парня, рыбачившего на соседнем с Родосом островке, и привезти его к Кара-Ахмед-паше.

Паша помнил о существовании особой приметы, которую имел султан Баязид, но о которой знали только его банщики (хвала банщикам, благодаря ним многое можно узнать). Обнаружив такую же у доставленного парня, Кара-Ахмед-паша, конечно, не стал открывать ему тайну его происхождения и причину интереса к его персоне, но поселил в секретное место и приставил учителей, которые тоже не ведали, кого воспитывают.

Аласкар разыскал парня через двадцать лет после разгрома Сулейманом Родоса, с тех пор прошло еще четырнадцать. В тайном месте жил взрослый мужчина, твердо уверенный, что сам Кара-Ахмед-паша его тайный отец, и он всем паше обязан.

Это хороший запасной вариант. Когда еще через пару лет шехзаде передушат друг друга, внук султана Джема очень пригодится… А еще… тогда он непременно разведется с этой толстухой султанской сестрой и наберет себе гарем, которого был лишен все годы брака с Фатьмой Султан.

Кара-Ахмед-паша так задумался о своем великолепном будущем, что не сразу услышал, что к нему обращаются.

– Что?

– Кара-Ахмед-паша, Рустем-паша пришел. Может, мы начнем заседание Дивана? Пусть объяснит, что натворил без нашего разрешения?

– Да, конечно!

Когда султана не было на заседаниях, Великий визирь занимал его место, это повелось еще со времен Ибрагима-паши, следующие Великие визири с удовольствием следовали примеру.

Кара-Ахмед-паша тоже не отказывал себе с такой малости – посидеть на троне, ведя советы Дивана. И на сей раз устроился поудобней.

Призвав к порядку, озвучил волнующий всех вопрос:

– Рустем-паша, нам сообщили, что вы казнили доставленных из Румелии людей. По какому праву?

Паши заметили две особенности: Кара-Ахмед-паша говорил о себе во множественном числе, как султан, и назвал мятежников «этими людьми».

Но Диван поддержал своего Великого визиря, паши загалдели. Кара-Ахмед-паша позволил им немного пошуметь, чтобы наглец понял, что превысил свои права, потом поднял руку, призывая к тишине.

Но Рустема-пашу, похоже этот ропот не испугал, он вскинул голову:

– Я действовал по приказу Повелителя!

– И где же этот приказ?

– Он… у султанши Хуррем Султан.

По комнате прокатился насмешливый ропот. Кара-Ахмед-паша тоже позволил себе улыбнуться:

– Ах, у султанши… так бы и сказали, что выполнили ее распоряжение. Но султанша может распоряжаться в гареме, к которому вы, Рустем-паша, не принадлежите. – Снова выждал, позволив пашам посмеяться и зорко следя за тем, кто смеется, а кто нет. – Вы казнили человека, который, возможно, и был шехзаде Мустафой, ведь даже его мать, Махидевран Султан, признала в этом человеке своего сына.

Вот теперь в Диване было тихо…

– К тому же перед смертью не лгут, а Махидевран Султан поклялась, что это ее сын.

Рустем-паша чувствовал, как по спине течет липкий пот. Так можно и голову потерять, на заседаниях Дивана султанша не спасет… Но он держался. Ответил чуть насмешливо:

– Вы правы, паша, я к гарему Хасеки Хуррем Султан не принадлежу, как и вы. Махидевран султан жива, и ни в чем не клялась, а если и поклялась, то Аллах ее накажет. Это не ее сын!

– Вы можете это доказать?

– Да. Банщик, который делал массаж шехзаде Мустафе в Стамбуле, сказал, что на его предплечье был шрам от неудачного удара мечом во время тренировки. Охранники уже донесли вам, что я отрубил руку у самозванца, причем доставил его сюда, чтобы не сказали, что подменил в Румелии. – Рустем на ходу придумал о том, почему привез мятежника в Стамбул, и был рад удачной мысли. – Эта рука здесь, – он поднял окровавленный мешок.

Кара-Ахмед-паша с трудом сдержал довольную улыбку, пришлось сделать озабоченный вид:

– Покажите, мы посмотрим…

Рустем-паша взялся за веревку, стягивающую мешок и в этот момент…

– Султан Сулейман Хезлет Лери Хан!

Это, вполне привычное ранее громкое сообщение о приближении Повелителя, сейчас прозвучало громом среди безоблачного неба и повергло пашей Дивана в шок. Они словно по команде вскинули головы, хотя должны бы опустить пониже, и смотрели, широко раскрыв глаза, а некоторые и рты, как приближается к своему трону, казалось, безнадежно больной султан Сулейман! Кара-Ахмед-паша буквально сполз с трона, стараясь стать как можно незаметней и не икнуть ненароком.

Роксолана за своей решеткой тоже замерла, впившись взглядом в высокую фигуру Повелителя. Рядом с ней стоял, закусив губу, Иосиф Хамон, пожалуй, он единственный кроме самого султана знал, какими усилиями дается Сулейману вот эта прямая спина и твердая походка.

– Я же сказал вам, султанша, что все будет хорошо…

– Могли бы сказать раньше, – невольно прошипела Роксолана.

Как же велик этот зал заседаний Дивана! Сколько шагов от двери до трона?! А время просто остановилось, казалось, ему не будет конца, султан все шел и шел… и каждый шаг мог оказаться роковым. Только бы не упал, только бы не споткнулся! Шаг… еще шаг… А?! впереди ступеньки! Почему они об этом не подумали?! Сердце остановилось… Нет, лучше не смотреть, Аллах не допустит падения Повелителя на глазах у его врагов.

Она зашептала молитву столь страстную, что силы небесные устоять не могли, даже если в их планах было нечто другое.

Роксолана сжала кулачки и смогла выдохнуть только тогда, когда Сулейман преодолел медленно, но спокойно, эти проклятые ступеньки и сел на трон.

Султан насмешливым взглядом обвел оторопевших пашей, бровь чуть приподнялась:

– Наши визири не рады нас видеть?

Те словно проснулись, почти одновременно возопили:

– Повелитель, да продлит Аллах ваши дни! Мы рады, очень рады!

Минуту султан позволял пашам выражать обожание, искреннее или нет, словно благосклонно принимая их восторги и пожелания. На деле же он просто приходил в себя после стольких усилий, потом сделал еще одно: поднял руку, чтобы успокоить Диван:

– Довольно, мы видим, что вы нам рады. Какой вопрос разбирали, Кара-Ахмед-паша?

Великий визирь склонил голову пониже, насколько позволяла толстая шея, султан не должен заметить искры злорадства в его глазах.

– Повелитель, да продлит Аллах ваши дни, по вашему высочайшему приказу Рустем-паша якобы поймал и казнил человека, выдававшего себя за казненного шехзаде Мустафу, и его сообщников…

Сулейман молчал, позволяя выговориться Кара-Ахмед-паше. Тот чуть занервничал.

– Но у Дивана сомнения, не был ли мятежник настоящим шехзаде… Ведь у шехзаде Мустафы, как известно, были двойники. Да простит падишах нам наши сомнения, мы просто желали оградить ваш трон от посягательств самозванцев.

– Нашему трону не угрожают никакие самозванцы. Шехзаде Мустафа был казнен по моему приказу и у меня на глазах, но если у пашей все же возникли сомнения в нашей справедливости… – он демонстративно дождался, чтобы паши выразили полнейшее одобрение султанским действиям, – …то можно просто проверить, самозванец ли казнен.

Султан снова обвел теперь уже жестким взглядом своих пашей, те опустили глаза и головы безо всякой команды.

– У шехзаде Мустафы был шрам на предплечье, рана получена в Амасье. Известно ли об этом Рустему-паше?

Рустем склонил голову ниже остальных:

– Известно, Повелитель.

– Так покажите нам руку казненного преступника, и все станет ясно. Впрочем, мы сами покажем. Дайте мешок.

Паши подняли головы, те, кто стояли подальше, даже шеи вытянули, с любопытством вглядываясь в то, что делает Повелитель, Роксолана выдохнула, а за ее спиной Иосиф Хамон спрятал улыбку в кулаке.

Сулейман вытащил отрубленную левую руку, глаза Кара-Ахмед-паши сверкнули злорадной радостью, но на это никто не обратил внимания, все были заняты действом у трона.

На руке не было шрама, Сулейман хмыкнул:

– Шрама нет… но это левая рука, а шрам был на правой…

Снова замерли все, а у Рустем-паши даже дыхание остановилось. Снова потекли немыслимо длинные томительные мгновения…

– А где же правая?

Рустем-паша ответить не успел, он хорошо помнил, что и на правой шрама тоже не было. Султан жестом остановил открывшего рот зятя и протянул руку назад к своему верному охраннику:

– Ахмед…

Дильсиз подал второй мешок, развязывая его на ходу.

– Вытащи.

Ахмед достал вторую отрубленную руку. Сулейман выхватил ее и швырнул под ноги Великому визирю:

– На ней тоже нет никакого шрама!

Рустем снова перевел дыхание…

Кара-Ахмед-паша оторопело смотрел на правую руку без шрама. Он же сам приказал нанести такую рану двойнику. Не выполнили мерзавцы!

Сулейман с трудом, но поднялся в полный рост. Высокий, грозный, он сейчас был как никогда похож на своего великого прадеда Мехмеда Фатиха. Глаза метали молнии, а голос загремел на весь дворец:

– Но если бы и был, если бы это был настоящий шехзаде Мустафа?! Вы забыли, что это мы приказали казнить изменника?! И мы приказ не отменяли!

Паши разом стали ниже ростом и тоньше, даже Кара-Ахмед-паша, казалось, сдулся, мгновенно похудев и норовя спрятаться от султанского гнева в своем роскошном халате.

– Какое право вы имели усомниться в действиях Рустем-паши, Кара-Ахмед-паша?! Мы приказали поймать и казнить того, кто нарушил спокойствие империи, Рустем-паша выполнял наш приказ! Как вы можете обсуждать наши приказы?

Снова повисла тишина, в которой было слышно даже движение воздуха… Паши задержали дыхание. Позволив несколько мгновений им помучиться, Сулейман вернулся на трон и махнул рукой:

– Пусть уберут.

Снова медленно оглядел стоявших едва живых членов Дивана, усмехнулся:

– Теперь мы видим цену вашей работы. – Чьей именно не сказал. – Во время нашей болезни вы занимались чем угодно, но только не сохранением спокойствия в империи. Кара-Ахмед-паша, отдайте государственную печать, мы больше не можем вам ее доверять.

Кара-Ахмед-паша дрожащими руками вынул печать из висевшего на поясе мешочка. Лишиться поста Великого визиря это еще не самое страшное.

Дрожащие пухлые руки протягивали печать падишаху.

– Рустем-паша, возьмите печать, теперь вы ее хранитель.

И снова взгляды пашей вскинулись вверх, забыв, что должны быть опущены.

Рустем-паша вернулся на пост Великого визиря! Недолго Кара-Ахмед-паша таковым пробыл…

Но это оказалось не все.

– За время вынужденного отсутствия мы не отдыхали, напротив, внимательно изучали все, что было сделано вами, Кара-Ахмед-паша, на посту Великого визиря. – Сулейман снова протянул руку назад, и Ахмед вложил в нее какие-то бумаги. – Вашему богатству могли бы позавидовать многие, паша. Неудивительно, такие взятки… За два года удвоить свое состояние… Вы не просто обобрали империю, но сделали это так открыто и нагло…

– Повелитель, позвольте объяснить…

Сулейман даже глаза не поднял на лепетавшего Кара-Ахмед-пашу, у бедолаги язык заплетался от ужаса, открытое обвинение во взятках грозило уже не просто потерей печати и должности.

– Объясните…

А что объяснять, что взятки берут все? Что надеялся на смену власти и то, что в таком случае никто не спросит? Что подбивала на взятки все та же султанская сестра? Что брал ради новых и новых украшений для Фатьмы Султан?

– Молчите? Конечно, вам нечего нам сказать. Казнить!

– А?! – забился в крепких руках охранников Кара-Ахмед-паша. – Повелитель, пощадите! Я все верну! Все верну!

– Конечно, вернете, мы сами вернем. Все и даже больше.

Лицо Сулеймана перекосило, все же каждый шаг, каждое слово, каждый жест давались ему еще с трудом. Он страшно устал играть этот спектакль, махнул рукой:

– Все могут идти. Рустем-паша, останьтесь.

Потерявшего от ужаса сознание Кара-Ахмед-пашу утащили, остальные члены Дивана поспешно покидали помещение, стараясь не повернуться к Повелителю спиной, из-за чего в двери образовался затор. За уносимым Кара-Ахмедом-пашой тянулся… мокрый след – от ужаса мочевой пузырь несчастного царедворца не выдержал…

Роксолана закрыла лицо руками, не в силах больше сдерживаться, по лицу текли крупные слезы, а плечи содрогались от рыданий.

Иосифа Хамона рядом уже не было, он бесшумно скользнул из потайной комнаты и дальше через потайной же ход к помещению для заседаний Дивана. Когда Роксолана снова посмотрела сквозь решетку, Хамон уже давал что-то понюхать Сулейману и следом что-то выпить. Силы Повелителя требовалось поддержать, не настолько он был здоров, чтобы сразу проводить вот такие заседания.

Рустем-паша стоял, опустив голову и сложив руки на животе, как полагалось. Султан приказал остаться, но не сказал зачем.

Сулейман медленно приходил в себя…

– Рустем-паша, ты все сделал верно, но тебя обманули по поводу руки.

– Повелитель, я так рад, что вы смогли…

– Что, спасти тебя?

– Как вы узнали про руку?

– Потом, – отмахнулся Сулейман. – Сейчас иди работать, у тебя много дел. Сначала проверь все распоряжения Кара-Ахмед-паши. С его имуществом я разберусь сам. Иди…

Не рассказывать же ему, сколько сил потребовалось, чтобы провести все это действо.

Больше всего Роксолана жалела, что не имеет права войти в комнату заседаний Дивана, чтобы броситься на шею своему Повелителю.

Она ведь толком понять ничего не успела, когда рука Иосифа Хамона зажала ей рот и над ухом прозвучало:

– Тихо, тихо… Все будет хорошо…

Сулейман стоял уже одетым для выхода, не позволяя дильсизам поддерживать себя.

– Вы?.. Повелитель!..

– Тихо, Хуррем. Потом все объясню. Иди в ту комнату, из которой можно наблюдать за заседаниями Дивана. Меня поддержит Ахмед.

Уже за решеткой, ожидая появления Повелителя, она все же услышала краткое объяснение Хамона:

– Мы знали, что Повелителя пытаются отравить. Таких попыток было несколько. Он принимал противоядие, но когда я вынужден был уехать, Повелителю дали другой яд. Гекче помогла его спасти, но султан предпочел не показывать, что уже пришел в себя.

– Почему?

– Чтобы посмотреть, кто как себя поведет в такой ситуации.

– Как давно Повелитель пришел в себя?

Иосиф Хамон не смог сдержать улыбку:

– Давно, госпожа.

Роксолана схватилась за горло:

– Он… он видел, как я рисовала его тугру?!

– Конечно, но у вас так и не получилось…

И тут Роксолану осенило:

– Да, я не сумела этого сделать, заснула, а когда проснулась… тугра была нарисована, как надо! Это?!..

– Да, Повелитель сам подписал свой фирман, так что вы не совершили этого преступления.

Роксолана прижала пальцы к вискам:

– О Аллах! Сколько других я совершила!

Хамон только пожал плечами:

– Не для себя же. Вы сумели сохранить спокойствие империи и прекрасно справлялись со всеми делами. Не будь вы женщиной, были бы назначены Великим визирем.

Говорить дольше не позволил голос снизу:

– Султан Сулейман Хезлет Лери Хан!

Рустем-паша вышел из комнаты заседаний Дивана, с некоторым презрением оглядывая склоненные перед ним головы и даже спины пашей, никуда не ушедших после заседания.

– Рустем-паша, позвольте выразить удовлетворение вашим назначением на пост Великого визиря…

– Да, теперь в империи снова будет порядок…

– Наш Повелитель, как всегда, мудр в своих решениях…

– Да продлит Аллах его дни…

Хотелось рассмеяться в лицо, спросить, а не они ли только что со злорадством ожидали его падения? Да и падению Кара-Ахмед-паши тоже радовались.

Конечно, паши вовсе не злодеи или предатели, но каждый за себя и доволен падением того, кто не является его собственным ставленником или защитником. Мелькнула нехорошая мысль, что и смерти Повелителя многие тоже были бы рады. Внимательно оглядел пашей, пытаясь понять, кто из них на кого из шехзаде делал ставку, пока султан болел. Это важно, от этого многое зависело.

Видел перед собой склоненные головы и понимал, что этим вопросом нужно заняться немедленно, это даже важней многих других дел. Кивнул, уходя:

– Благодарю за поздравления, паши. Но сейчас не время, скопилось много работы. Проверьте то, что поручено вам, порядок должен быть во всем.

Знаком подозвал своего охранника:

– Передай Ахмеду, дильсизу Повелителя, что мне нужно срочно встретиться с ним.

Рустем один из немногих, знавших, что глава дильсизов султана Ахмед вовсе не нем, хотя изъясняется исключительно на ишарете. Сейчас самое время обсудить с главой охраны султана кое-какие вопросы безопасности, сторонники казненного Кара-Ахмеда так просто не отступят, они постараются найти лазейку и отомстить или довести свой страшный замысел до конца.

Предстояла тайная война, которая часто более опасна, чем открытая.

Султан удалился через второй вход, опираясь на руку Хамона. Он чувствовал себя выжатым, показываться даже слугам в таком виде не хотелось.

– Повелитель, почему вы настаивали, чтобы вот так появиться перед пашами, можно было просто вызвать всех к себе?

– Нет, наши подданные должны видеть нас сильными. Иначе выглядело бы недостойно. Мы справились… Теперь в свои покои и поскорей, мы долго не выдержим.

Роксолана ждала его в спальне, дальше хода ей не было.

– Сулейман!

Султан прижал ее к себе.

– Все хорошо, Хуррем, все хорошо.

– Вы должны отдохнуть.

– Конечно, помогите мне раздеться и прилечь.

Она не стала звать слуг, сама сняла с Сулеймана одежду, разула.

– Ты словно служанка…

– Я и есть ваша служанка, Повелитель…

– Хуррем, ты моя жена. И перестань наконец звать меня Повелителем, для тебя я Сулейман.

– Да, Повелитель.

Сказала и осеклась, вырвалось по привычке. Они смотрели в глаза друг другу, смеясь. Казалось, самое страшное позади, пережили, осилили, заставили судьбу подчиниться их желаниям.

Все же она не выдержала:

– Простите ли вы меня когда-нибудь? Я столько натворила…

– Зато теперь я знаю тебе цену, султанша моя. Вот кто вполне мог бы стать моим наследником. Или Великим визирем. Мы еще подумаем.

Прижав ее к своей груди, Сулейман вдруг поинтересовался:

– Простишь ли ты меня, Хуррем, я столько времени обманывал тебя, вынуждая страдать.

Роксолана покосилась на султана снизу вверх:

– Это мы еще посмотрим…

– Я вымолю прощение, – рассмеялся султан. – Меня оправдывает только то, что для меня видеть твои мучения было не легче.

В своем дворце билась в истерике Фатьма Султан, она прекрасно понимала, что за казнью мужа последует и ее собственное падение. Служанки в ужасе попрятались по углам, ожидая бури. Но ее не последовало, Фатьме Султан оказалось не до слуг, она отчаянно пыталась придумать, как сохранить собственное положение. Представить себя жертвой мужа? Можно бы, но делать это надо было раньше, а не после его казни.

И вдруг… О, какая удача, женщина вспомнила о недавнем синяке, полученном от падения. Можно нанести еще пару царапин… больно, конечно, но придется потерпеть.

– Фируза! Фируза?!

Кальфа появилась немедленно, ровно через столько мгновений, сколько потребовалось, чтобы скользнуть в дверь и плотно прикрыть ее за собой. Но и это показалось Фатьме Султан долгим.

– Где ты была, почему тебя не дозваться?!

– Госпожа, я здесь. Неужели вы меня долго звали?

Фатьма к изумлению Фирузы не стала ругаться, а жестом позвала ее к себе.

– Помоги мне наделать царапин.

– Что сделать, госпожа?

– До чего же ты глупа! Мне нужно, чтобы все выглядело так, словно я вчера была избита мужем.

– Но вашего мужа…

– Казнили! Ты хочешь, что бы и я последовала за ним? Помогай!

– Что я должна делать, госпожа?

– Расцарапай мне лицо… Нет, лицо не надо! Пусть лучше будет… плечо.

– Может, синяк под глаз поставить? – усомнилась Фируза.

– Мне?! Ты с ума сошла?

Бедная кальфа перепугалась не на шутку:

– Госпожа, я только хотела, чтобы выглядело по-настоящему.

Фатьма внимательно изучила свое лицо в зеркале. Да, конечно, синяк под глазом выглядел бы по-настоящему, но это же больно! Вздохнула:

– Нет, обойдемся без синяка. Все равно Кара-Ахмеда уже казнили. Давай, придумаем, как сделать царапины, а синяк я покажу на руке, помнишь, тот что получила при падении. До сих пор болит.

– Госпожа, тот синяк уже и не синяк вовсе, он пожелтел.

– Ничего, не станет же султан его разглядывать. Делай царапины!

– Где?

Фатьма долго выбирала, где же изобразить следы избиения, но все части тела было жалко, вздохнув, наконец решилась:

– На руках. Но повыше локтя, чтобы не было видно из-под рукавов.

– Если не видно, зачем тогда делать?

– Поговори еще! Я закачу рукава.

– Чем делать?

– Ножом.

– О Аллах!

– Острием ножа! Какая ты бестолковая.

Но стоило Фирузе только прикоснуться острым кончиком ножа к коже Фатьмы Султан, как та возопила так, что в комнату вбежал евнух:

– Вах, госпожа, что случилось?! Что ты делаешь, Фируза?!

Фатьма отмахнулась:

– Выйди, выйди, Мамед, не твое дело.

– Но Фируза с ножом?

– Да, я показывала Фирузе, как на меня вчера напал Кара-Ахмед-паша.

– С ножом?! – ахнул евнух.

Фатьма Султан поджала губы, ну до чего же глупы эти слуги! Фируза сообразила скорей:

– Мамед, выйди, я тебе потом все расскажу. Главное не забудь: господин вчера напал с ножом на нашу госпожу. Ты понял?

– Когда?

– Уйди, – почти взревела Фатьма Султан.

Убедившись, что дверь за евнухом закрылась, Фируза принялась внушать:

– Госпожа, нужно потерпеть. Не кричите, иначе сюда действительно сбегутся все слуги. Может, не будем делать ничего?

– Режь! – подставила свою пышную белую плоть Фатьма.

Она вытерпела пару надрезов, но не больше.

– Достаточно, в конце концов, не мог же паша исполосовать меня всю?

Фируза попыталась сказать, что пара царапин совсем не похожи на результат нападения с ножом, но хозяйка отмахнулась:

– Мои слуги меня спасли. Главное – синяк и сам факт нападения. Скажи остальным, чтобы подтвердили, что видели нападение. Придумайте там что-нибудь…

К султану прибежал посланник Фатьмы Султан, это был евнух Мамед. Конечно, его не пустили в спальню, но он и не рвался туда, но евнуху повезло, Роксолана как раз вышла, чтобы сказать несколько слов своему евнуху. Мамед бросился к ней:

– Госпожа султанша, моя госпожа просит простить ее за то, что не отправляла сегодня никого узнать о драгоценном здоровье Повелителя, да продлит Аллах его дни. Госпожа лежит без сил…

Только Роксолана собралась усмехнуться, мол, неудивительно после казни мужа, как евнух возопил:

– Ее так избил вчера Кара-Ахмед-паша, так из бил! Напал с ножом, всю изрезал и наставил синяков.

– Что?! Когда?

– Говорю же: вчера. Сегодня только кровь смогли остановить. Лежит моя госпожа, бледная. Как смерть. А как драгоценное здоровье нашего султана? Она как только глаза открыла, бедняжка, так и задала этот вопрос, но мы вчера от ужаса обо всем забыли.

– Повелитель чувствует себя хорошо. Фатьма Султан не знает о казни своего супруга?

По тому, как евнух быстро отвел глаза, поняла, что знает и догадалась, что все остальное только игра.

– Подожди-ка меня здесь. Сейчас расскажешь все султану.

– Ох, госпожа, – Мамеду меньше всего хотелось врать в лицо Сулейману, он заелозил, – стоит ли расстраивать Повелителя такими тяжелыми вестями?

Тяжелыми? Это после казни самого Кара-Ахмеда? Глянув на смиренно сложившего ручки на животе Мамеда, Роксолана согласилась:

– Ты прав, не стоит. Подожди меня здесь, я сейчас выйду.

В спальне она сообщила Сулейману:

– Фатьма Султан лежит при смерти.

– Испугалась за себя? Нужно сказать, что я с женщинами не воюю, если она ничего против меня не сделала, может не бояться за свою жизнь.

– Нет, утверждает, что вчера Кара-Ахмед-паша напал на нее с ножом, избил и изрезал.

– Что?!

– Да, пришел евнух Мамед, говорит, что только-только кровь остановили.

Сулейман усмехнулся:

– Думаю, если бы Фатьме Султан досталось от мужа вчера, мы бы вчера об этом и узнали.

– Может, стоит съездить, все узнать?

– Поезжай.

Вот уж чего Фатьма Султан ожидать не могла, так это появления в своем доме вместе с вернувшимся евнухом султанши Хуррем. Вернее, евнух бежал рядом с носилками султанши, пытаясь придумать, как сообщить о предстоящем визите свою хозяйку. Не удалось, хитрая Хуррем не отпускала евнуха от себя, расспрашивая и расспрашивая о подробностях ужасного происшествия.

Одновременно бежать, придумывать, как предупредить хозяйку, и убедительно врать не получалось. Султанше было легче, она занималась только тем, что загоняла в тупик несчастного евнуха с его ложью.

Фатьма Султан едва успела броситься на диван и прижать к глазам платок, тщетно пытаясь наспех выдавить слезу. Сообразительная Фируза принялась перевязывать руку хозяйки, якобы прикрывая какую-то рану. Фатьма возмутилась:

– Ты не ту руку завязываешь! Царапины на другой.

– Пусть думают, что и здесь тоже есть.

– Тогда и голову завяжи. Нет, давай, я просто приложу мокрую ткань на лоб…

Намочить платок оказалось нечем, и Фируза спешно опрокинула на него половину кувшина шербета. Ощутив липкий платок на своем лице, Фатьма Султан открыла рот, чтобы накричать на кальфу, но не успела, в комнату уже входила Роксолана.

Сестра султана тут же откинулась на подушки и слабо застонала. Фируза уже колдовала над ее рукой.

– Госпожа Фатьма Султан, что с вами случилось? Ваш евнух рассказал страшные вещи…

Роксолана успела заметить и наспех завязанную руку, и слишком мокрую повязку на лбу и теперь предвкушала возможность поиздеваться над Фатьмой Султан.

– О… – застонала та, пытаясь понять, что именно мог рассказать Мамед и как ей теперь быть.

– А где ваша лекарка, почему она не ухаживает за своей госпожой?

– Она…она ушла за снадобьем, чтобы перевязать раны госпоже Фатьме Султан! – нашлась Фируза.

– Вы сильно изранены? – весь вид Роксоланы выражал сочувствие, голос был просто приторно медовым, но глаза откровенно смеялись. – Как мог этот ужасный человек поднять руку, да еще и с ножом на сестру Повелителя?! Позвольте, я помогу, – султанша перехватила сползающую со лба несчастной Фатьмы ткань. – Вай, она липнет! Что это, чем вас лечат?

– Это… это снадобье такое липкое, чтобы голова скорей прошла.

– Надо же, а мне никогда не прикладывали такого. Госпожа Фатьма Султан, вы уверены, что это помогает? – Роксолана потрясла тканью, с которой щедро капал шербет, стараясь, чтобы капли попадали на лицо Фатьмы.

– Да, помогает, помогает, – закивала бедолага, стараясь при кивках от капель отворачиваться.

– Тогда конечно! – султанша шлепнула мокрую ткань на лоб Фатьме Султан и придавила так, чтобы шербет потек той в глаза.

Сестра Сулеймана взвыла, не выдержав.

– Больно? Ах вы, несчастная! Я обязательно расскажу Повелителю, как вы мучаетесь. А еще эти раны… Позвольте мне поправить повязку… Ой, она развязалась совсем, видно, была плохо завязана… И не там… О Аллах, кто лечит вас?! Где ваша бездельница-лекарка?! Неудивительно, что вам так больно и плохо, вам перевязали не ту руку. К счастью, – Роксолана жестом остановила пытавшуюся встать Фатьму, – я привезла свою лекарку, она прекрасно умеет залечивать раны. Гюльсун, подойди. Не бойтесь, Фатьма Султан, Гюльсун лечила даже Повелителя, она вас быстро избавит от боли. Перевяжи скорей раны госпожи, не то она умрет от потери крови и от боли!

Неизвестно, сколько бы еще продолжался этот спектакль, но Фатьма не выдержала, она вскочила так быстро, как только позволяла полнота, и возопила:

– Нет никаких ран! Оставьте меня!

– Как нет? А как же рассказ вашего евнуха? Вам нужно немедленно наказать его!

Фатьма стояла, всхлипывая и растирая злые слезы липкими руками по липкому лицу.

И Роксолане вдруг стало ее жалко. Не задумываясь, сделала жест, чтобы служанки вышли. Фируза, никогда не видевшая госпожу плачущей, и Гюльсун поспешили скрыться за дверью. А султанша смотрела на несчастную соперницу, давнишнего врага, и видела перед собой вовсе не кичливую, надменную сестру Повелителя, а старую, никому не нужную женщину, у которой только что казнили мужа. Одинокую, всеми забытую…

Единственный сын умер от пьянства, мужа больше нет, слуги боятся и ненавидят, сестры тоже, скажи сама Роксолана хоть слово, и завтра весь Стамбул будет потешаться над незадачливой больной. Даже если это змея, то яда у нее больше нет…

Султанша шагнула к Фатьме Султан:

– Я скажу Повелителю, что нападение было, но не столь страшное, как описал евнух. Гюльсун будет молчать, постарайтесь, чтобы не проговорились ваши слуги.

Сестра Сулеймана всхлипнула.

– Фатьма Султан, уезжайте в Дидимотику, там у вас наверняка много подруг. Повелитель не отберет ваше состояние, я попрошу об этом.

Толстуха только кивнула.

Роксолана поспешила уйти…

Она сидела в носилках молча, размышляя на странной судьбой султанской сестры, и только у самого дворца сказала Гюльсун:

– У Фатьмы Султан есть раны, хотя небольшие. И нападение вчера было, но не такое страшное.

– Да, госпожа.

– Обо всем, что видела, молчи.

– Да, госпожа.

– А еще лучше – забудь.

– Да, госпожа.

…Роксолана не сдержала свое обещание Фатьме Султан, она не смогла солгать Сулейману.

– Избиения не было? – глаза султана смеялись.

– Было, но…

– Если бы было, нам не довелось казнить Кара-Ахмед-пашу. Едва ли дожил бы до сегодняшнего дня тот, кто вчера поднял руку на нашу сестру.

– Повелитель, не наказывайте ее, Фатьма Султан и без того несчастна. Оставьте ей ее украшения, ваша сестра уедет в Дидимотику и постарается больше не мешать.

Сулейман вздохнул:

– Хорошо. Но о чем вы говорили, ты вернулась задумчивой.

– Просто посмотрела на Фатьму Султан другими глазами.

– И что увидела? Ну-ка, иди ко мне ближе, посиди рядом.

– Увидела, что она немолода, одинока и несчастна.

Султан задумался, Хуррем права, Фатьма одинока…

– Повелитель, зачем люди приходят в жизнь?

– Чтобы познать величие Бога.

– Но разве они умирают, познав это? Зачем вся суета, борьба за власть?

Сулейман притянул к себе жену, коснулся губами ее волос.

– Ты родилась в простой семье, рождение не наложило на тебя тяжелых обязанностей. А наши дети, разве они могут не быть ответственными за каждый шаг, за каждый поступок? Рождение в семье правителей, тем более, столь великой страны заставляет жить, как требуется, а не как хочется.

– Но разве это дало счастье нашим детям? Они с рождения живут под угрозой быть задушенными шелковым шнуром, если с вами, спаси Аллах, что-то случится. Знают, что соперники, враги друг другу. Разве борьба за трон, даже трон Османской империи делает человека счастливым?

Он молчал, долго молчал, Роксолана уже пожалела о том, что задала этот вопрос, но ее действительно мучил вопрос о слишком дорогой цене власти.

Когда Сулейман все же заговорил, его голос был тихим и усталым:

– Я сам давно думаю об этом. Иногда очень хочется оставить все и уйти жить к дервишам.

Она немного подождала, не желая сбивать настроение Сулеймана, а потом тихонько поинтересовалась:

– Но ведь можно же не к дервишам, а просто в имение, как Лютфи-паша. Говорят, он доволен жизнью…

– Это было бы счастьем, но сначала я должен знать, что империя в надежных руках, и в ней порядок.

Значит никогда, – подумала Роксолана, но вслух ничего не сказала.

Сулейман еще помолчал, а потом вдруг с горечью добавил:

– Я был одинок до того как встретил Ибрагима, очень одинок. И стал одинок после того, как между нами встала власть. Он единственный, кто знал меня не как шехзаде Сулеймана или Султана Сулеймана, а как друга, единственный, кому я мог пожаловаться или попросить совет.

Роксолану захлестнула горькая волна обиды и отчаянья, не в силах сдерживаться, тихонько прошептала:

– А… я?..

– Ты иное. Ты любимая женщина, перед которой нельзя показывать слабость или просить помощи.

– Но почему?!

– Потому что ты можешь разлюбить.

Кажется, он был удивлен ее непониманием. Разве может быть иначе, разве может сильный мужчина выглядеть слабым перед любимой женщиной?

Но она даже выпрямилась.

– Повелитель, но когда вы лежали вот так, – Роксолана сделала жест рукой, видно, означавший лежавшего пластом султана, – я любила вас не меньше, скорее наоборот.

– Это была жалость, – Сулейман даже нахмурился.

– Нет! Просто тогда я была нужна вам.

– Ты и сейчас нужна.

– Не так. Сейчас просто нужна, а тогда была очень нужна. Возможность быть нужной любимому это… это счастье, Повелитель!

– Просто я зависел от тебя, – пробурчал Сулейман, впрочем, весьма довольным голосом.

Роксолана рассмеялась. Султан вдруг подумал, что ей уже пятьдесят, а смех и голос по-прежнему звонки и молоды.

– А помнишь стихотворение, которое ты читала подруге, когда я впервые услышал тебя?

– Помню, как я могу его забыть?

– Прочти снова?

Она чуть задумалась, а потом тихо начала:

– В груди моей сердце как молот огромный стучит.

То плачет оно, то замрет, как в силках, и молчит.

Беда с ним, любовью горячее сердце больно,

Тебя лишь желает, любимый мой, видеть оно.

Ужели же всем суждены эти муки, Творец?

Не лучше ль тогда обойтись нам совсем без сердец?

Роксолана сидела, прижавшись к любимому, и читая стихи, а Сулейман слушал и думал, что не одинок в этом мире, пока рядом такая удивительная женщина…

По Стамбулу гремело: Повелитель выздоровел! Повелитель казнил Кара-Ахмед-пашу! Великим визирем снова стал Рустем-паша!

А еще: казнен лже-Мустафа и его сообщники! Спокойствию Османской империи больше ничто не угрожает.

И никому не было дела до замершего сердечка и стихов, которые султанша читала своему возлюбленному Повелителю. Никто и не догадывался об этих стихах. У правителей люди видят лишь внешнее и редко замечают наличие этих самых сердец.

Content

Наталья Павлищева
Роксолана Великолепная. В плену дворцовых интриг

Когда любимый далеко…

Перехитрить хитреца

Я справлюсь, я со всем справлюсь…

С радостью соседствует беда…

Борьба никогда не будет закончена