Наталья Павловна Павлищева

Прощальный поцелуй Роксоланы. «Не надо рая!»

Нежданная гостья

Сулейману шестьдесят – возраст для мужчины очень солидный.

Султана уже прозвали Кануни – Законником. Он действительно строго соблюдал все законы империи в том, что касалось управления страной и его дел как падишаха. И при этом без конца нарушал все что можно, если дело касалось его Хуррем.

Хуррем Роксолану назвала мать Сулеймана валиде Хафса Айше, назвала за звонкий смех, звучавший словно серебряный колокольчик. Зеленоглазая девчонка из Рогатина, волей судьбы ставшая рабыней султанского гарема в Стамбуле, Настя Лисовская действительно была улыбчива, может, тем и понравилась султану?

Впервые услышав этот голосок, султан сделал Роксолану-Хуррем икбал – избранной, той, что побывала на ложе Повелителя, и не раз. Но это все не было нарушением, бывали икбал и из истопниц. Нарушения начались, когда Роксолана родила сына. После того ей вовсе не полагалось бывать у султана, потому что неписаное правило гласило: одна наложница – один сын. Мать шехзаде, кем бы она ни была до того, как стать икбал – принцессой или истопницей, – должна уехать с ним в санджак – провинцию, чтобы помочь наладить там жизнь.

Принцы учились править государством в санджаках. Беда в том, что править государством предстояло только одному из них, остальные, согласно закону Мехмеда Фатиха, должны быть уничтожены со всем их потомством мужского пола. Закон Фатиха вовсе не требовал обязательного уничтожения, но позволял сделать это в целях сохранения целостности империи в случае смены правителя. Вчерашние шехзаде, ставшие султанами, пользовались этим законом против соперников, так отец Сулеймана султан Селим уничтожил сначала отца, сместив того с трона, потом двух братьев с их сыновьями, а потом и двух собственных сыновей и внуков от них, оставив только Сулеймана.

Именно потому наложницам не позволялось рожать больше одного сына, ведь матери трудно согласиться с уничтожением своих сыновей одним из них.

История показала, что это не так, легко соглашались, и братоубийство из-за власти процветало не только в Османской империи.

После рождения первенца Сулейман не удалил от себя Роксолану, хотя та могла родить еще сына, и не одного. С той минуты начались его нарушения правил ради смешливой зеленоглазки. Роксолана родила шестерых детей, пятеро из которых были сыновьями. Но это не все, султан женился на бывшей рабыне! И не в том ужас, что была рабыней, а не принцессой, а в том, что османские падишахи не женились уже более полутора столетий, просто брали наложниц, чьи дети имели равные права на наследование трона независимо от происхождения их матерей. А Сулейман женился по закону шариата, объявив Роксолану женой перед главным кадием Стамбула.

И в санджак с сыном она не поехала, и на трон рядом с султаном села, и дела вершила многие, словно великий визирь. И из бывшего гарема переехала в Топкапы, ближе к султану, оставив прежних наложниц во главе с бывшей кадиной (матерью султанского сына, умершего от оспы) Гульфем в Старом Дворце. Быть отставленной наложницей, конечно, ужасно, но и всесильная султанша всего лишь рабыня своего Повелителя, что легко доказали события следующих месяцев.

Нелепость, Гульфем приехала в Топкапы, сначала осматривала гарем, словно что-то прикидывая, потом отправилась к султану.

Главный евнух, провожавший отставную наложницу к Повелителю, был явно смущен. Когда он вернулся, Роксолана поинтересовалась:

– Аббас-ага, Повелитель вот так сразу согласился принять Гульфем Султан?

– Она просила об этом несколько дней назад. Сегодня Повелитель прислал в Старый Дворец сказать, что готов встретиться.

– Что Гульфем Султан было нужно, почему она просила о встрече?

– Я не знаю, султанша, действительно не знаю.

– В Старом Дворце что-то не в порядке?

– Жалоб не было.

– Но зачем-то Гульфем приходила к Повелителю?

Это так и осталось Роксолане неизвестным.

Прошло несколько дней…

Стук в дверь заставил Роксолану вздрогнуть. Она никого не ждала, кто посмел побеспокоить всесильную султаншу в поздний час?

– Войди!

Это был главный евнух, уже четвертый за время ее пребывания в гареме. Подумав об этом при появлении рослого Аббаса, чье имя вполне оправдывалось вечно угрюмым выражением его лица, Роксолана ужаснулась:

– Какая же я старая!

Она старалась не менять слуг часто, хотя к евнухам это не относилось. Молоденькие глуповатые служанки рядом раздражали, к тому же их юность подчеркивала ее собственный возраст. Конечно, во дворце немало молодых рабынь, но они не отличались красотой и даже изяществом, всесильной султанше совсем ни к чему соперницы, она ценила преданность и послушание.

А вот евнухов меняла, не потому что переставала доверять, просто оскопленные мужчины быстро превращались в нечто не слишком привлекательное внешне. Толстые, больше похожие на вульгарных женщин, с визгливыми голосами и рыхлыми телами, они становились неприятны, приходилось менять на новых. В гареме только чернокожие евнухи, это была идея султана – рожденный от такого охранника ребенок обязательно будет отличаться цветом кожи. Это удивляло, потому что у Сулеймана бедолаги были полными скопцами, какие дети?!

Султанша не замечала или делала вид, что не замечает этих несчастных, общаясь только с главным евнухом, но и таких после нескольких лет службы отправляла в Старый Дворец на покой. Аббасу тоже пора, лишение мужского достоинства сказалось на внешности, он умен и старательно держит себя в разумных пределах, мало ест и много двигается, к тому же не полный скопец, но время берет свое.

– Султанша, Повелитель желает поговорить с вами сейчас.

– Сейчас?

– Да, госпожа.

Роксолана только покосилась в зеркало, которое поднесла по ее знаку Муфида, кивнула:

– Поспешим, если Повелитель требует.

По пути успела поинтересоваться у евнуха:

– Что-то случилось? Это из-за Гульфем Султан?

– Не знаю, госпожа, Повелитель ничего не сказал.

Султан позвал к себе не через дильсиза, потайным путем, а через главного евнуха, это сродни официальному вызову. Значит, все-таки случилось…

– У Повелителя кто-то был перед этим?

– Келальзаде-паша, госпожа…

Шагая к покоям султана, Роксолана быстро прикидывала.

Келальзаде Мустафа Челеби – канцлер, секретарь имперского совета, кроме того, он официальный историограф падишаха, успешно претворяющий в жизнь идею создать образ идеального монарха. Он весьма преуспел в этом, для потомков уже сделаны записи о деяниях султана Мехмеда Фатиха, блистательного завоевателя Константинополя, а также серьезно подправлен образ отца нынешнего падишаха султана Селима Явуза – так, чтобы прозвище Явуз не считалось свирепым или жестоким, а если и считалось, то по отношению к врагам империи и ислама.

О султане Сулеймане и говорить нечего, Келальзаде-паше оставалось всего лишь объяснить казнь Ибрагима-паши и шехзаде Мустафы. Он объяснил, припомнив все просчеты и ошибки казненных, но людская молва, которая от его сочинений не зависела, продолжала возлагать вину на султаншу Хуррем.

Что же мог такого сообщить Келальзаде-паша Повелителю, чтобы поздно вечером вызвать к себе султаншу? Ради очередной главы из его истории династии Сулейман этого делать не стал бы.

– Войди!

Что-то в голосе Сулеймана не понравилось Роксолане, все же Келальзаде-паша принес не лучшее известие Повелителю.

– Повелитель, вы пожелали меня видеть?

Она точно знала, когда как обратиться к супругу. Наедине бывала и шаловливой, и даже дурашливой (раньше, теперь это выглядело бы уже смешно), ласковой, просто влюбленной женщиной, но стоило оказаться рядом кому-то из слуг или чужих – превращалась в покорную рабыню. Уже много лет Сулейман не имел поводов укорить свою Хуррем за хоть в чем-то неподобающее поведение.

Так же вела себя и Михримах. Конечно, она давно взрослая женщина, дочь – Айше Хюмашах – замуж пора выдавать, но и она бывала ласковой кошечкой, прилежной ученицей или гордой принцессой, в зависимости от обстоятельств.

– Да, Хуррем, проходи. Оставьте нас.

Жест, отправляющий прочь всех, сам тон говорили о важности разговора, а еще о недовольстве Повелителя.

Пройдя в глубь большой комнаты, Роксолана ждала. Не стоило лезть с вопросами, султан все сам скажет, но сердце неспокойно. Что же случилось?

– Присядь.

Сел на диван, но не рядом и так, чтобы видеть ее лицо, скрывая свое в тени. И это тоже не понравилось Роксолане, но она молчала.

– Во время всех этих событий… как вел себя шехзаде Баязид?

Какие события султан имел в виду, объяснять не нужно: говорилось о том, как после похода против шаха Тахмаспа и казни старшего из шехзаде, Мустафы, бывшего первым наследником трона, Сулейман вдруг слег и довольно долго лежал практически неподвижно. Все считали, что султан безнадежен, что он уже никогда не встанет на ноги, немедленно каждый потянул в свою сторону, придворные принялись искать выгоду из создавшегося положения и гадать, кто же станет следующим султаном. Лишь султанша боролась не только за жизнь Повелителя, но и за целостность империи.

Конечно, она могла не беспокоиться, ведь следующим султаном становился ее сын, а значит, она сама валиде Султан. Так было даже проще, Нурбану, любимая наложница шехзаде Селима и мать его старшего сына Мурада, не в состоянии помешать всесильной султанше, но Роксолана решила иначе. Ей и в голову не пришло объявить любого из оставшихся сыновей султаном, мать даже не вызвала принцев в Стамбул. Напротив, Роксолана сделала все, чтобы никто не догадался о тяжелом состоянии Сулеймана, о том, что султан не встает и не произносит ни звука, что на его лице живут только глаза, а шевелятся лишь пальцы рук. Несколько недель Роксолана решала все вопросы сама и даже рискнула поставить тугру – подпись падишаха – на фирмане, чтобы доказать всем, что Сулейман в состоянии читать, писать и подписывать документы. За подпись вместо султана могло быть одно наказание – смерть.

Особенно тяжело стало, когда в горах Румелии вдруг объявился лже-Мустафа и враги султанши немедленно подняли головы. После казни по приказу самого султана настоящего шехзаде Мустафы через несколько месяцев в горах Румелии объявился человек, очень похожий на принца. Это неудивительно, всем известно, что у Мустафы несколько двойников. Немедленно поползли слухи, что это и есть спасшийся Мустафа, он, мол, заподозрил неладное в срочном прибытии падишаха в войска и отправил в шатер к султану двойника, которого и казнили вместо шехзаде.

Заговорщики привлекли Махидевран, и та «признала» в лже-Мустафе своего сына. Бесполезно объяснять, что в пику султанше она признала бы сыном даже чернокожего старшего евнуха. Но не отправишь же глашатаев кричать об этом на всех рынках? И чем больше оправдываешься, тем меньше люди верят в твою невиновность – это Роксолана поняла давно. Она уже давно не боролась за людскую признательность, за доброе к себе отношение, поняла, что молву не переломишь, не переубедишь. Ни тогда, когда строила мечети и больницы, ни когда открывала бесплатные столовые и имареты в разных городах, ни когда давала деньги на строительство или очистку новых арыков для воды… никогда Стамбул не сказал слова благодарности. Иерусалим сказал, а Стамбул нет. Ее так и не приняли в родном городе ее детей, и Роксолана больше не пыталась понравиться никому.

Нет, в те страшные дни она боролась только за целостность империи и за самого султана. Обездвижен? Но ведь глаза-то живут! И руки теплые, бессильные, но теплые. Будет на то воля Аллаха, переборет болезнь, встанет и…

Следующая мысль должна бы испугать по-настоящему. Она столько всего сделала от имени султана, даже тугру поставила… Роксолана прекрасно понимала, что должно последовать за выздоровлением Повелителя – ее собственная казнь. Никому не дозволено заменять падишаха без его приказа, а уж подписывать что-то тем более. Роксолана знала, что ее жизнь будет длиться, только пока он болен, и при этом отчаянно боролась за выздоровление.

Но и тогда она не вызвала в Стамбул и не посадила на трон кого-то из своих сыновей, а ведь вполне могла бы. Рустем-паша привез самозванца с его сообщниками в Стамбул, но не рискнул казнить. Прекрасно понимая, что именем заключенного под стражу лже-Мустафы немедленно будет поднят бунт, Роксолана сама приказала казнить бунтовщика.

Никто, кроме личного лекаря султана иудея Иосифа Хамона и немых дильсизов-охранников, не подозревал, что султан лишь прикидывается совершенно беспомощным и что подпись он поставил сам, воспользовавшись тем, что безмерно уставшая жена попросту заснула, так и не сумев вывести все завитки тугры. Сулейман лежал, прикидываясь совсем больным, и изучал, кто как ведет себя в такой ситуации.

Конечно, на Роксолану свалилось тогда слишком много всякого: болезнь (она ведь тоже не подозревала о том, что не так уж Сулейман болен), необходимость от его имени решать государственные дела, а еще бунт лже-Мустафы и необходимость отдать приказ о его казни.

После султана слегла она сама: невыносимо болели внутренности, желудок сводило так, что не могла ни есть, ни пить неделями. Роксолана никогда не была толстой, но теперь остались кожа да кости. И зеленые глаза на исхудавшем лице, казавшиеся большими, даже огромными.

Но они все пережили, со всем справились. Конечно, Повелитель немолод, у него все чаще болит нога, но дух его силен и воля несгибаема.

Что же такого сообщил султану Келальзаде-паша?

– Я не знаю, как вел себя шехзаде Баязид, – честно призналась Роксолана, – шехзаде был в то время далеко от Стамбула, сначала вместе с вами в походе, а потом там, куда вы его отправили, Повелитель.

Султан почему-то несколько мгновений внимательно смотрел на жену, потом встал и сделал пару шагов по комнате. Роксолана тоже поднялась – когда Повелитель стоит, даже султанше негоже сидеть, особенно если ее вызывают вот так: почти официально и поздно вечером.

– Но я не из-за того тебя позвал.

Почему-то ей показалось, что Сулеймана чуть смущает необходимость произнести очередную фразу… В следующее мгновение Роксолана убедилась, что так и есть, но мысль о его смущении мгновенно отошла на задний план, настолько поразили слова султана:

– С завтрашнего дня Гульфем Султан будет жить в Топкапы.

– Кто?…

– Гульфем. Распорядись, чтобы подготовили покои.

Сказать, что обомлела, – значит, не сказать ничего. Гульфем – вторая кадина Сулеймана, вернее, была ею много лет назад.

Первой кадиной (неофициальной женой) Сулеймана была Фюлане, которая еще в его бытность наместником Кафы там родила шехзаде Сулейману сына – Махмуда, но умерла при родах. Двух следующих кадин – Гульфем и Махидевран – Сулейман взял себе в Манисе. Гульфем родила Мурада, а Махидевран – Мустафу. Тогда Сулейман был еще наследником престола, единственным у своего отца Селима, свергнувшего предыдущего султана Баязида. Селим – младший из сыновей и не мог надеяться когда-либо на трон, но победил всех: сначала заставил отца отречься от престола в свою пользу, потом уничтожил двух братьев и всех племянников. А потом очередь дошла до собственных сыновей и внуков, остался только Сулейман и его мальчики.

Благодаря отцу у Сулеймана не было соперников, а потому, когда после восьми лет правления умер сам султан Селим, его единственный сын Сулейман стал султаном без помех.

А потом, уже в Стамбуле, в его жизни появилась Роксолана, прозванная Хуррем, и затмила собой всех остальных.

Два старших сына Сулеймана – Мурад и Махмуд – умерли в год рождения старшего из сыновей Роксоланы, ее первенец был назван Мехмедом. Больше никто не рожал султану сыновей, а Роксолана родила Абдуллу, Селима, Баязида и Джихангира, и еще после первенца – дочь Михримах, ставшую любимицей отца. Абдулла умер в детстве, остальные выжили, только Джихангиру в младенчестве покалечили спинку, конечно же обвинив в этом мать, неспособную родить здорового малыша.

Они с Сулейманом любили своего Мехмеда, но наследником должен был стать Мустафа, он старший из сыновей, он достойный. Но все понимали, что отец назовет наследником Мехмеда, а потому старшего сына Роксоланы попросту заразили оспой, кроме него в Манисе в тот год умерли только двое слуг. Сулейман, твердо веривший, что такие болезни, как оспа и чума, – наказание Аллаха, и если вины нет, то и опасаться не стоит, расследование проводить не стал. Роксолана не верила в это наказание, но что она могла? Нет, смогла: исполнителя установили, но он сам умер вместе с Мехмедом, а заказчики остались безнаказанными.

Через десять лет Сулейман в походе казнил Мустафу за то, что сорокалетний шехзаде устал ждать своей очереди на трон и начал подписывать свои бумаги как «Султан Мустафа». Это было равносильно покушению на законную власть, Сулейман такого не прощал.

Махидевран давно жила с сыном и внуками сначала с Манисе, потом в Амасье, а теперь вот подле его могилы в Бурсе. Гульфем осталась в Старом Дворце, когда Роксолана организовала свой переезд во дворец Топкапы к Сулейману.

Гульфем в Топкапы означает, что султан решил возродить уничтоженный Роксоланой гарем?!

Вида не подала, поклонилась как положено:

– Как прикажете, Повелитель. Какие покои подготовить для Гульфем Султан?

Гульфем давным-давно перестала быть «Султан», как только умер ее единственный сын, таков обычай. Но Повелитель вправе хоть жениться на ней, кто может возразить Тени Аллаха на Земле?

– Сама реши.

– Как много с ней переедет служанок? Извините, Повелитель, я спрашиваю, чтобы понять, сколько и каких комнат освобождать.

– Не знаю, отправь кого-нибудь в Старый Дворец, пусть поинтересуются.

– А… Гульфем Султан знает, что она переезжает?

Глаза султана сверкнули недовольством.

– Конечно знает, я сам ей приказал сегодня!

– Как скажете, Повелитель…

Удалилась не поворачиваясь к нему спиной, отвыкла от такого, но получилось ловко, не споткнулась.

За дверью сразу подозвала главного евнуха:

– Отправь кого-то в Старый Дворец, пусть спросят, сколько служанок переедет с Гульфем завтра.

Тот склонился, глядя виновато:

– Я уже сделал, госпожа. Четыре комнаты будет достаточно. Мы подобрали и почти подготовили.

Роксолана обомлела: все вокруг знали о переезде Гульфем, кроме нее?!

– Ты знал, что Повелитель решил вернуть Гульфем?

Евнух снова уставился в пол и виновато вздохнул:

– Да, госпожа…

– Почему же мне не сказал?!

– Я… я не думал, что вы не знаете. Решил, что просто не желаете этим заниматься.

Роксолана уже мерила быстрыми шагами коридоры дворца, направляясь к своим покоям. Внутри все сжалось, желудок снова свело.

– Какие комнаты вы подготовили?

Евнух объяснил. Он сделал все толково: постарался и Гульфем разместить так, чтобы обиды не было, и от султанши расположить подальше, лучше не придумаешь. Роксолане оставалось только кивнуть в знак согласия.

– Хорошо. Все сделано?

– Да, госпожа.

– С завтрашнего дня тебе придется звать госпожой Гульфем Султан.

– А вы?! – ахнул евнух.

– Я?… Я по-прежнему буду стараться делать все, что прикажет Повелитель. Иди проследи, чтобы все было готово, не то Гульфем Султан может быть недовольна.

Аббас не выдержал, у самых ее покоев все же поинтересовался:

– Госпожа, что произошло, почему Гульфем… Султан возвращается?

Роксолана мысленно усмехнулась его паузе перед словом «Султан», пожала плечами:

– Аббас-ага, Повелитель не объясняет свои поступки никому. Постарайся, чтобы у Гульфем Султан не было причин выражать недовольство.

– Все сделаю, госпожа.

В своей комнате просто опустилась на диван, не в силах даже двигаться.

Пятнадцать лет гарема просто не существовало – когда случился пожар, лишь чуть задевший помещения гарема в Старом Дворце, Роксолана сделала все, чтобы перебраться в Топкапы, причем безо всяких остальных наложниц. Оставшиеся в Старом Дворце не знали нужды ни в чем, у них не было одного: надежды, ни малейшей надежды стать султаншей.

И вот теперь…

Почему Сулейман вдруг вспомнил о Гульфем? Конечно, самой Роксолане пятьдесят, а Повелитель еще силен как мужчина, но она исправно поставляла на ложе красивых девушек, пристально следя за тем, чтобы они не были ни умны, ни честолюбивы. Только ублажение тела, не больше, к этому давно научилась не ревновать.

Но Гульфем… Гульфем куда старше самой Роксоланы, она не слишком умна и образованна, а если что и знала, то наверняка окончательно забыла в Старом Дворце среди женской болтовни и сплетен. Зачем Гульфем султану?!

Объяснение могло быть только одно: ему не угодила сама Роксолана. Чем? Сулейман спрашивал о младшем сыне, что такого натворил Баязид?

Желудок, постоянно болевший после многих страшных событий, снова свело так, что даже о Гульфем думать больше не могла, позвала лекарку. Конечно, это не Гюль и не старая Зейнаб, которые могли снять боль одним прикосновением пальцев, но данное лекаркой снадобье помогло, султанша заснула.

Проснулась она от шума, когда солнце давно не только взошло, но и поднялось высоко в небо.

– Муфида, что случилось? Что за шум?

– Госпожа, это Гульфем Султан. Она хочет вас видеть.

Роксолана усмехнулась: вызывает к себе?

– Скажите, что я нездорова.

– Она потому и пришла сама, чтобы проведать и поинтересоваться здоровьем.

А вот этого допускать никак нельзя, нельзя показывать Гульфем, что она больна.

– Попроси подождать, сообщи на кухню, чтобы принесли сласти и фрукты, и дайте мне одеться.

Служанки расторопны, Чичек, подавая платье, сообщила, что Гульфем Султан предложено подождать султаншу в кешке, там прохладней, туда уже несут угощение. Они помогли Роксолане одеться, привели в порядок волосы, нанесли немного румян на бледные щеки.

– Только не перестарайтесь, чтобы я не выглядела раскрашенной.

– Что вы, госпожа. Просто оживим цвет лица, вы бледны сегодня.

– А вчера нет?

Чичек – девушка не из робкого десятка, склонила голову, кося лукавым взглядом:

– Это потому, что вы ничего не едите. Выпейте вот это…

– Снова снотворное? Ты хочешь, чтобы я заснула прямо перед Гульфем Султан?

Удивительно, но у самой Роксоланы необходимость добавлять к имени соперницы слово Султан раздражения не вызывало.

Чичек рассмеялась:

– Нет, госпожа. Это, наоборот, поможет быть бодрой.

Роксолана шла к кешку, где уже сидела Гульфем, и пыталась понять, что чувствует и как себя вести. Для всех она всесильная султанша, одного взгляда которой достаточно, чтобы передвигались горы, но вот пожелал султан, чтобы заботилась об отставленной когда-то наложнице, и она будет это делать.

Кто Гульфем теперь? Соперница, но в чем? Почему Сулейман вдруг принял решение вернуть ее в гарем, вернее, перевести из Старого Дворца в Топкапы?

Гульфем, конечно, постарела, но была красива той породистой красотой, которую неспособны уничтожить даже годы. У султанов не бывает некрасивых наложниц, даже у будущих султанов. Поставщики красивых девушек всегда знали свое дело, они подбирали для гаремов не тех, кто хорош сиюминутной красотой юности, а умели высмотреть среди красавиц таких, что не оскорбят взгляд и в старости. Даже старых уродливых рабынь не бывает.

– Гульфем Султан… как я рада вашему приезду! Аббас-ага все сделал как надо, вы довольны своими покоями или есть какие-то пожелания?

Гульфем явно смущена, забормотала:

– Да, все хорошо, все хорошо…

– Как ваше здоровье?

– Спасибо, неплохо. А ваше? Я слышала, вы были больны?

– Да, была. Трудно остаться здоровой, наблюдая, как устал Повелитель. Спасибо за ваше беспокойство. Прошу извинить, Гульфем Султан, но у меня столько обязанностей, что даже поболтать с вами некогда. Мы еще побеседуем, а пока прошу меня простить, Повелитель не любит безделья.

– Да, конечно, я просто хотела вас проведать и поблагодарить за хорошо подготовленные комнаты.

Когда, откланявшись, Роксолана уже ступила ногой на порог кешка, Гульфем вдруг добавила:

– Только комнат будет нужно больше.

– Вам тесно? Что же вы сразу не сказали, Гульфем Султан?

– Не мне. – Глаза наложницы смотрели почти насмешливо. – Через несколько дней приезжает незаконнорожденная дочь императора Карла Габсбурга Каролина.

– Куда приезжает?

– Сюда. Каролина – испанская принцесса и моя внучатая племянница, Повелитель разрешил ей погостить у нас, поскольку он очень интересуется императором Карлом и всем, что с ним связано.

– Она ваша племянница? Как такое может быть?

– Моя сестра была замужем за немецким дворянином из Регенсбурга. Ее дочь стала фавориткой императора Карла.

– Повелитель ничего не сказал мне о приезде принцессы. Вероятно, он намерен поселить принцессу не во дворце?

Только сама Роксолана знала, каких усилий стоило не выдать бушевавших внутри мыслей, но ей удалось сдержаться, в голосе звучала лишь озабоченность.

– Я вам говорю. Она будет жить во дворце.

– С каких пор вы стали передавать мне распоряжения Повелителя, разве для этого нет Аббаса-аги?

– Повелитель просил меня передать вам и Аббасу-аге, что принцессу нужно разместить в лучших комнатах.

Роксолана рассмеялась:

– Но лучшие комнаты отданы вам, Гульфем Султан, не могу же я приказать вас оттуда выселить! Или вы согласны уступить свои покои своей внучатой племяннице?

– Придется, – неожиданно вздохнула Гульфем, что несказанно изумило Роксолану, – только ей нужно добавить комнат, а мне можете подготовить три вместо четырех.

– Это приказ Повелителя или ваша придумка?

– Это воля нашего султана.

Роксолана вернулась в кешк, присела, внимательно глядя на Гульфем:

– Кто такая эта девушка, что Повелитель к ней столь внимателен? Ну-ка, рассказывайте подробней хотя бы для того, чтобы я представляла, как готовить ей комнаты.

Гульфем выпрямилась и принялась говорить, не глядя на султаншу, словно произнося заранее заготовленную речь:

– Каролина – незаконнорожденная дочь императора Карла.

– Кто ее мать?

– Не знаю…

– Как это не знаете, если это ваша племянница? Вы говорили, что ваша сестра вышла замуж за немецкого дворянина из Регенсбурга.

– Да, – словно вспомнила выученный урок Гульфем. – Ее мать Барбара Бломберг. Сейчас она замужем за каким-то дворянином.

– Кто замужем, ваша племянница или ее дочь?

– Моя племянница. – Похоже, Гульфем окончательно взяла себя в руки, но эта путаница очень не понравилась Роксолане. Подозрительно, при дворе уже однажды появлялась лже-принцесса, выдававшая себя за сестру шаха Тахмаспа Перихан, хорошо, что ей не удалось отравить султана.

– Как ваша племянница оказалась в Стамбуле?

– Она пока еще не в Стамбуле, прислала письмо из Неаполя с просьбой укрыться при дворе нашего султана, потому что отец не желает признавать свою дочь и ей угрожает расправа. Я показала письмо Повелителю, он разрешил принцессе приехать и пожить здесь.

Что-то во всем этом казалось подозрительным Роксолане, но как она могла возразить?

– Как много слуг у принцессы? Кстати, почему она принцесса, если мать всего лишь дворянка, а отец ее не признает?

– Для… для нее добились этого. Нужно же как-то выходить замуж.

– За Повелителя? – усмехнулась Роксолана.

– Нет, что вы! Она только поживет здесь, а потом обратно в Европу. Принц Филипп, наследник короля Карла, благоволит сестре, он обещал помочь, добиться от отца согласия на ее возвращение.

– Хорошо, это не наше дело. Так как много слуг у принцессы или она просто одинокая красивая девушка?

– Немало, из Неаполя сообщили, что ее двор составляет полтора десятка человек, не считая охраны.

– Полтора десятка женщин или мужчин?

– Не знаю…

– Как вы представляете размещение мужчин в гареме или вообще в Топкапы? Может, принцессе выделить загородный особняк?

– Не знаю…

– Хорошо, я спрошу у Повелителя. Если вашей племяннице нужно всего лишь укрытие, то проще поселить ее в Летнем Дворце по ту сторону Босфора.

– Нет-нет, только Стамбул! Она ведь привыкла к европейской жизни, здесь хотя бы с послами видеться будет, а там мало ли что…

– Вы обещали ей негу падишахского гарема? – рассмеялась своим знаменитым серебряным смехом Роксолана. – А как же сам Повелитель, ему понравится смотреть на европейскую вольницу?

– Повелитель согласен на пребывание Каролины в гареме. Он всегда чувствовал какую-то связь с императором Карлом, потому принять дочь императора, даже незаконнорожденную, тоже честь.

– Велика честь – принять у себя нагулянную девицу, которую отец не признает своей! – фыркнула себе под нос Роксолана.

Гульфем нахмурилась, видно что-то уловив:

– Что вы сказали?

– Конечно, честь! Особенно если это ваша племянница. Когда прибудет эта Каролина Бломберг?

– Как вы ее назвали?

– Каролиной Бломберг, вы же сказали, что ее мать Барбара Бломберг, а Карл Габсбург своей не признал, следовательно, фамилия должна быть Бломберг.

– Ну да, наверное… Через неделю…

Роксолана кивнула:

– Я распоряжусь о подготовке ваших новых покоев и о расширении покоев для вашей племянницы. Только вам придется предупредить ее, что пребывание мужчин на территории гарема невозможно ни в каком виде. Если желает оставить своих слуг, то должна жить вне Топкапы.

– Она знает.

– Простите, мне нужно спешить, дела.

Роксолана шагала по дорожке от кешка к своим покоям и ломала голову. Что-то во всем этом не так… Только что?

Ну, если не считать самой невесть откуда свалившейся принцессы, все остальное не менее странно.

Как она узнала, что двоюродная тетка в гареме султана, причем отставная наложница? Из гарема такие вести по миру не разносятся, никто не знает имен наложниц и даже кадин Повелителей, а уж об их переписке не могло идти и речи. Откуда у немецкой девушки, соблазненной императором Карлом, или даже ее дочери сведения о том, что Гульфем в гареме Повелителя, и вообще о том, что она жива?

Почему бы этой красавице не дождаться прихода к власти ее царственного братца Филиппа, если Гульфем утверждает, что тот ей благоволит? Зачем отправляться в гарем к султану? Это вообще впервые – чтобы кто-то из европейских принцесс добровольно просился в гарем к Османскому падишаху.

Когда-то женщина, выдававшая себя за сестру шаха Тахмаспа, пыталась попросту отравить Сулеймана. Но сейчас в этом нет никакого смысла, Османская империя достаточно сильна, чтобы ее не пугали выпады европейских монархов, тем более в Европе у самих не все в порядке, там идет жесточайшая борьба за власть.

В любом случае нужно поговорить с Сулейманом, Роксолане очень не понравилось то, что решение о переезде в гарем Гульфем и теперь вот об этой Каролине султан принял сам, даже не поставив ее в известность, в конце концов, она управляет гаремом…

Сулейман на вопрос о предстоящем визите принцессы поморщился:

– Не думал, что тебе понравится пребывание принцессы в гареме, потому и говорить не стал. Я найду ей какой-нибудь из загородных домов.

– Я не против ее пребывания в гареме, боюсь только, что принцессе привычно мужское общество, а это… – она развела руками, словно сокрушаясь, – в гареме невозможно. Но если вы позволите…

Зачем сказала это, не знала и сама. Роксолана поняла, что отпускать принцессу жить где-то отдельно нельзя, это чревато большими неприятностями, а потому быстро добавила:

– Повелитель, мы научим принцессу правильно носить яшмак. К тому же, если она красива и хочет замуж, почему бы ей не стать наложницей наследника престола?

Сказала раньше, чем успела это придумать, но идея понравилась. Сулейману, который явно мучился из-за неосмотрительного согласия принять во дворце опальную принцессу. Он усмехнулся:

– Не думаю, что Нурбану будет рада такому соседству, но почему бы нет?

– Если не Селим, то Баязид. Но принцессу лучше поселить в гареме, к ней нужно приглядеться. А своих мужчин оставит снаружи. Я надеюсь, что она скромна.

– Я рад, что ты отнеслась к этому разумно, Хуррем. – Было заметно, что у султана камень свалился с души.

– Хотите посмотреть, как выглядит дочь вашего давнего соперника? Или вообще породниться с ним против его воли? Это заманчиво – отец дочь не признал, а она станет наложницей шехзаде. Тогда лучше Баязид.

– Мы подумаем. Подготовь комнаты.

– Как скажете, Повелитель.

И снова Роксолана размышляла, забросив остальные дела.

Ей совершенно не нужна ни законная, ни незаконная дочь императора Карла, а что касается собственных сыновей и возможности женитьбы кого-то из них на принцессе, и того меньше. У старшего принца Селима, наследника престола, наложница Нурбану из знатнейшего венецианского рода Баффо, которую Роксолана когда-то подобрала сама. Нет, не сватов в Венецию засылала – юную красотку привезли пираты, девчонка оказалась с норовом, она исцарапала не одну физиономию, прежде чем предстала перед Роксоланой. Султанша обучила и воспитала красотку на свою голову. Конечно, при жизни Сулеймана Нурбану против свекрови не пикнет, но вот когда Селим станет султаном, голову поднимет…

У младшего из оставшихся в живых сыновей Сулеймана принца Баязида любимая наложница Амани куда спокойней и тише, та голову склонит и против дочери Карла слова не скажет. Но стоит ли давать Баязиду, и без того рвущемуся к власти, такую наложницу? Если эта Каролина окажется столь же амбициозной, как Нурбану, то беды не миновать: подстрекаемые наложницами, братья столкнутся так, что во все стороны посыплются искры. И это будут искры войны.

Роксолане вдруг стало смешно: она делит шкуру неубитого медведя. Девушка еще не приехала, а султанша уже прикидывает, за кого из сыновей ее лучше выдать. Может, она страшна настолько, что ни один не пожелает такую? Говорят, император Карл не из красавцев. Да и вообще, европейские монархи не самые красивые люди на земле, они женятся на своих родственницах, вместо того чтобы вливать новую кровь, как это испокон века делают Османы, считающие, что престол сыну даст отец, а красоту и здоровье – мать. Для этого она сама должна быть красивой и здоровой, независимо от происхождения.

Распорядилась Аббасу-аге приготовить новые комнаты для Гульфем Султан, а к ее бывшим добавить новые.

– Сколько, госпожа?

– Двух хватит. И не слишком старайся, если эта принцесса таковая только по названию и во дворцах не жила, то и без того будет потрясена нашим богатством.

А потом попросила позвать к себе личного врача Повелителя Иосифа Хамона и иудейку киру Эстер. Конечно, снова будут болтать, что султанша знается с иудеями, но Эстер частенько бывает во дворце, принося всякую всячину от торговцев, а с Иосифом после той болезни Повелителя, когда все думали, что султан не выживет, султанша советуется часто.

Но на сей раз разговор с Хамоном шел не о здоровье, вернее, не только о нем.

– Иосиф, у испанского короля Карла есть незаконнорожденные дети?

Хамон изумился:

– Наверняка, султанша, как и у всех монархов Европы, и не только у монархов.

– Мне нужно, чтобы срочно узнали все о Барбаре Бломберг, жительнице Регенсбурга, и ее связи с императором. У нее есть незаконнорожденная дочь от Карла. Где она, что с ней?

– Конечно, султанша, но позволительно ли мне будет спросить: зачем?

– Вам ответить могу. В Стамбул скоро прибудет Каролина Бломберг, которая называет себя незаконнорожденной дочерью короля. Повелитель решил предоставить ей убежище у нас до тех пор, пока к власти в Испании не придет сын императора Карла Филипп. Я не ошибаюсь в именах?

– Нет, султанша, вы совершенно правы, император Карл уже отказался от короны Священной Римской империи в пользу своего брата короля Фердинанда, теперь готов отказаться и от испанской короны в пользу сына – дофина Филиппа. Но мне ничего не известно о дочери императора. Вернее, известно, но о другой. Это Маргарита Пармская, дочь какой-то горничной, она признана отцом, воспитана любимой тетушкой Карла, а потом его сестрой в Брюсселе. Маргарита замужем уже во второй раз, у нее есть дети. Что-то здесь не так.

– Вот поэтому я прошу все разузнать. Нет, о той принцессе, если она вообще принцесса, которая прибудет, говорят, что она Каролина и рождена в Регенсбурге.

– Я не знаю, где родилась Маргарита Пармская.

– А сколько ей лет?

– Маргарите… дайте подумать… примерно как вашей дочери принцессе Михримах.

– О, тогда это не она. Гульфем Султан сказала, что Каролина молодая девушка, вполне пригодная, чтобы стать наложницей кого-то из шехзаде. Она же внучатая племянница самой Гульфем Султан.

– Я все разузнаю, султанша. Еще раз: как зовут женщину из Регенсбурга?

– Барбара Бломберг.

– А ту, которая приедет?

– Каролина. Наверное, тоже Бломберг, если отец от нее отказался, значит, дали фамилию матери.

С кирой Эстер разговор был несколько иной:

– Эстер, к нам скоро прибудет неожиданная гостья, возможно, ей придется провести в гареме некоторое время. Гостья из Европы, принцесса, попавшая в опалу. Не думаю, что стоит рассказывать о ней на рынке или вообще кому-то, но мне нужна помощь в организации ее жизни в гареме.

– Конечно, я сделаю все, что понадобится, султанша, и буду молчать.

– Я не сомневаюсь. Мы не станем угождать гостье, меняя свои обычаи и правила, но кое в чем можем уступить. Она не должна чувствовать себя в золотой клетке, однако наблюдение должно быть пристальным, более чем пристальным.

– Вы не уверены, что ее намерения чисты?

– Вы стали бы бежать в Стамбульский гарем, если вас обижают в Европе?

– Возможно, гарем Повелителя самое надежное место для той, которую обижают в своей стране.

Роксолана задумалась:

– Вы правы, надежней не сыщешь… Европейские дворы сейчас бурлят, опасно везде.

– Султанша, позвольте спросить… у вас есть какие-то планы насчет этой принцессы?

– Пока нет, нужно посмотреть, что она из себя представляет. Но Повелитель просил, чтобы она чувствовала себя уютно. Мне нужны ловкие девушки, говорящие по-испански и по-французски, те, кто знает правила поведения и обращения в Европе. На поводу идти не будем, но освоиться должны помочь.

– Я пришлю Дильяр и Надину, султанша, они прекрасно говорят одна по-испански, вторая по-французски и по-итальянски.

Предстоящий приезд принцессы не давал покоя. Ну что бы переживать из-за какой-то беглянки, к тому же рожденной незаконно?

Странное понятие «незаконно» для Стамбула. Все дети султана законны, кем бы ни были рождены, потому что это его дети. Конечно, старшие шехзаде имеют больше прав на престол, но Повелитель волен назвать наследником любого из сыновей, даже если остальные будут против, а они обязательно будут. И самая влиятельная та наложница, которая родила будущего султана, ставшего настоящим. Стать валиде, матерью правящего султана, – вот мечта любой наложницы, потому что наложниц может быть много, а мать одна. Это разумно.

Все женщины гарема равны, но некоторые выше остальных. Первая – мать султана валиде Султан, потом четыре кадины, его жены, больше иметь не позволяют законы шариата, но и те жены, что родили детей, но не попали в заветную четверку, – тоже кадины, их дети законны и имеют равные права с остальными. Разве это не правильно?

У Роксоланы особое положение, потому что она кадина эфенди, то есть единственная из жен, с которой султан совершил свадебный обряд по шариату. Султаны не женились уже больше полутора сотен лет, потому обряд по шариату с Роксоланой и вызвал столько шума и ненависти к ней.

Однако это не изменило положения ее детей, старшим наследником оставался до самой казни сын Махидевран шехзаде Мустафа. Казнен был отцом за то, что не смог дождаться своей очереди править и присвоил себе честь называться султаном при живом отце. Такого Повелители Османской империи никогда не прощали, шелковый шнурок затянулся на шее Мустафы.

У европейцев совсем иное отношение к рождению детей. У них законными считаются только те дети, что рождены в браке, а жену можно иметь только одну, и только после смерти супруги можно жениться еще раз.

Все дети, что рождены от мужчины другими женщинами, считаются незаконнорожденными, бастардами, и прав не имеют, если только отец своей властью не выделит им владения или не даст какие-то привилегии. Бастардов в Европе много, особенно среди тех, кто имеет власть и деньги.

Нурбану, которую Роксолана когда-то купила для Селима в наложницы, тоже рождена вне брака, она бастард богатейшего венецианского семейства Баффо, но это не дает ей никаких прав на родине. А вот рядом с Селимом Нурбану может стать следующей султаншей. Если, конечно, не будет заносчивой дурой. К сожалению, пока это так. Нет, наложница не глупа, она умна и хитра, но слишком честолюбива и амбициозна, ее главной ошибкой может стать именно это: слишком большое нетерпение. Нурбану не желает понять, что та змея охотится успешней, которая умеет, когда нужно, надолго замереть в ожидании своего часа. Спешка может спугнуть жертву.

Роксолане не слишком нравилась мысль, что придется подстраиваться под новую наложницу или даже просто гостью гарема, но, с другой стороны, может, появление принцессы встряхнет сонное женское царство?

Что ж, во всякой ситуации есть свои положительные стороны, их только нужно увидеть.

Неделя пролетела быстро, тем более у Роксоланы было немало дел и без будущей гостьи, а ее собственная дочь, любимица и помощница Михримах, уехала в имение в Дидимотике, чтобы распорядиться кое-какими переделками там.

Когда принцесса со своими приближенными прибыла во дворец, Роксоланы в нем не было, она осматривала строительство, которое вел Мимар Синан – главный архитектор империи. Синан многое строил по заказу или с подачи Роксоланы. Его стиль – с взметнувшимися ввысь иглами минаретов и круглыми куполами между башнями – был уже хорошо узнаваем и заметно изменил облик Стамбула, бывшего Константинополя. Синан доказал, что способен строить не хуже тех, кто возвел великолепную Айя Софию.

На улице к султанше вдруг бочком подскочил присланный Аббасом евнух, зашептал, что принцесса приехала. Роксолана чуть приподняла бровь:

– Ее есть кому встретить, у принцессы во дворце двоюродная бабушка, Гульфем Султан во всем разберется.

Евнух исчез, словно и не было, а Синан поинтересовался:

– Что за принцесса, госпожа?

– К Гульфем Султан в гости пожаловала ее внучатая племянница из Европы, поживет в гареме какое-то время. Давайте посмотрим место, где будет стоять еще одна больница, мне кажется, ее лучше развернуть, чтобы холодные зимние ветры не задували в окна.

– Вы даже об этом подумали, султанша.

– Конечно, тем, кто болен, не слишком приятно еще и мерзнуть на влажном ветру.

– Да, вы правы, здание стоит развернуть…

Вернувшись во дворец, Роксолана сразу поняла, что принцесса уже начала вводить свои правила. Служанки испуганно жались у покоев самой султанши и на вопрос, что случилось, ответили коротко:

– Мужчины…

Роксолана в том возрасте, когда яшмак уже можно не использовать, но демонстративно подоткнула его и отправилась, махнув рукой своим девушкам:

– Муфиде, позови ко мне Аббаса-агу, а ты, Чичек, со мной.

В покоях, отведенных сначала Гульфем Султан, а теперь отданных гостье, явно творилось нечто особенное. Во-первых, вдоль всего коридора перед комнатами стояли большие сундуки. Роксолана подумала, что, даже если это все вещи принцессы, все равно слишком много для изгнанницы…

Во-вторых, из-за двери доносился мужской голос с сильным акцентом, объясняющий на ломаном турецком:

– Мы сможем вас научить многому, что привычно европейским цивилизованным обществам и пока неизвестно туркам…

Ошибок было столько, что султаншу покоробило: если уж язык не знают, позвали бы переводчицу. И почему вообще в гареме мужчина?!

Бочком подошел Аббас-ага, он выглядел смущенным.

– Аббас-ага, почему там мужчина?

– Это переводчик…

– Переводчик, который не знает язык? Позовите Дильяр и Надину, быстро. Только чтобы обязательно закрыли лица.

Сделав евнуху знак следовать за собой, Роксолана вошла в комнату без стука и предупреждения, евнухи, с интересом прислушивающиеся к происходившему внутри, едва успели открыть перед ней дверь. Это совсем не понравилось султанше – если принцесса и дальше будет так смущать гарем, то ее стоит отправить в загородный дом… где-нибудь в Карамане…

Войдя, Роксолана остановилась, строго оглядывая покои. Здесь тоже стояли сундуки и валялись какие-то ткани и меха… На диване сидели девушка в европейском платье и Гульфем, которая при виде султанши поднялась. Служанки Гульфем быстро склонили головы, сложили руки и отступили к стенам. Девушка и мужчина тоже поднялись, с любопытством глядя на вошедших.

– Аббас-ага, почему в гареме мужчина?

– Я переводчик, синьора, – попытался изобразить витиеватый поклон нелепо одетый человек.

– Для переводчика вы слишком плохо говорите по-турецки. Аббас-ага, немедленно удалите из гарема всех мужчин, если сами не хотите последовать прочь. И не стоит уговаривать, правила касаются всех.

Девушка, видно, поняла о чем речь, картинно прижала руки к груди, изображая отчаяние:

– О боже! Я не знаю турецкого, как же я буду объясняться?! Антонио, прошу вас, не покидайте меня!

– Успокойтесь, здесь многие говорят по-итальянски. К тому же переводчицу я вам предоставлю. Разве об этом нельзя было сказать, Гульфем Султан?

– Я говорила, – залепетала Гульфем по-турецки.

– Кстати, почему итальянский, а не испанский или немецкий, если вы испанская принцесса с немецкими корнями?

– Я… я жила в Италии.

– Если вы намерены жить в Стамбуле хотя бы какое-то время, вам придется подчиняться нашим правилам. Не думаю, чтобы вы о них ничего не знали.

– Я не знала, синьора, извините…

– Не думаю, ведь вы же переписывались с вашей бабушкой Гульфем Султан? Это все ваши вещи?

– Нет, еще остались на корабле. Но там больше вещи моих людей. Я ожидала встретить более радушный прием и поговорить с султаном…

– Вас радушно встречали в других странах? – Глаза Роксоланы блестели насмешливым любопытством. – Повелитель никого не встречает на пристани, его аудиенции нужно ждать, если таковая вообще состоится. Но прежде вам придется изучить наши правила. Преподнесу первый урок. Мужчин в гареме не может быть никаких, сюда входит только сам Повелитель и крайне редко тот, кого он приведет с собой. Полагаю, ваш переводчик, который не силен в турецком, к привилегированным относиться не будет.

Роксолана спокойно прошла к дивану и села посередине, Гульфем при этом после ее разрешающего жеста присела на краешек, принцесса же уселась почти рядом.

– Второе: сидеть в присутствии султана или султанши можно только с нашего разрешения. Если такового не последовало, нужно стоять, сложив руки, как это делают девушки вокруг вас.

Принцесса поджала губки, явно подбирая слова похлестче, но не успела, Роксолана скомандовала:

– Встаньте и постойте, пока не приглашу сесть.

– Но, синьора, это невежливо, в Европе…

– Когда я приеду в Европу, буду соблюдать ваши правила, а в Стамбуле вы соблюдайте наши. Третье: все эти сундуки вам просто не понадобятся. Вы не будете носить европейские наряды. – Она сделала останавливающий жест и продолжила: – Полагаю, вам следует сначала посетить какое-то из европейских посольств и поинтересоваться у них, как вести себя в столице Османской империи. Пусть это будет венецианское посольство, они давно в Стамбуле и знают все правила. Присядьте, вижу, вам тяжело стоять.

– Ни к чему посольство, я подчинюсь всем вашим правилам, только перечислите их.

– Я пришлю вам переводчиц, это разумные девушки, которые познакомят вас со всеми правилами подобающего поведения. Но, думаю, не следует учить их тому, что привычно европейским цивилизованным обществам и пока неизвестно туркам.

Девушка надменно вскинула красивую головку:

– Когда я смогу поговорить с султаном?

– Поговорить? Говорить будет Повелитель, а вы – слушать и отвечать на вопросы. И когда бы вы хотели, чтобы это произошло? – Роксолана чуть прищурила глаза.

– Сейчас!

Насмешка в глазах султанши стала откровенной:

– Вы уже побывали в хаммаме? В европейском цивилизованном обществе не принято после долгого пути сначала вымыться и лишь потом отправляться на аудиенцию к правителю? Или вообще не принято мыться?

Роксолана встала, следом вынуждены были подняться и Гульфем с Каролиной.

– Вас проводят в хаммам, как и ваших спутников. Среди них только слуги или есть кто-то, кто претендует на особое положение?

– Переводчик.

– Он вам не понадобится, он плохо знает язык. Мужчины вашей свиты будут жить отдельно, посоветуйте им не перечить, как и женщинам – закрыть лица. Согласие принять вас вовсе не означает, что мы готовы изменить свои правила поведения и приличия в угоду вашим воззрениям. То, что вы принцесса, не дает права не подчиняться. Поверьте, синьор Гритти, позже ставший дожем Венеции, в свою бытность в Стамбуле послом просидел четыре месяца в тюрьме за неумение вести себя подобающе.

Роксолана была у двери, когда Каролина все же спросила:

– Так когда я встречусь с султаном?

Султанша даже головы не повернула в ее сторону, но ответила:

– Повелитель даст вам аудиенцию, когда сочтет нужным.

– Но я хотела бы кое-что рассказать ему!

– Изложите письменно, Повелитель читает по-итальянски. Впрочем, можете на латыни или по-испански, как вам легче. Только не делайте ошибок, Повелитель этого не любит. И не надейтесь, что Османская империя ляжет у ваших ног, она только у ног своего султана, Тени Аллаха на Земле.

Она не слышала, вполне догадалась, что Каролина прошептала вслед удалявшейся султанше:

– Стерва…

Роксолана размышляла. Резковато? Возможно, но это полезно, принцесса получила хороший урок, иначе эта самоуверенная красотка разрушит созданный с таким трудом порядок. Как она взросло выглядит для девятнадцати лет… Жизнь потрепала? И почему до сих пор не замужем, небось не за короля не хочется, а короли в жены не берут?

Мелькнула озорная мысль, что, если отдать красавицу в наложницы Селиму под начало Нурбану, та быстро приучит принцессу к порядку. Может, и правда, поручить ее Нурбану – она из венецианского рода Баффо, две итальянки легко найдут общий язык…

В тот же день Сулейман поинтересовался:

– Хуррем, ты видела принцессу?

– Да, Повелитель.

– И?

– Нурбану на невольничьем рынке была похожа на принцессу куда больше. Для начала гостью пришлось заставить вымыться. И выгнать из гарема сопровождающих ее мужчин. Переводчиц я дала своих.

– Что-то не так? – Султан уловил недоговоренность.

– Странное впечатление производит эта принцесса, словно и не принцесса.

– Не забывай, она выросла не при дворе у отца. Возможно, ее воспитывала мать…

– Нет, жила в Италии. Ни испанского, ни немецкого не знает, образования не получила, хотя в себе уверена.

– Да, император Карл явно не жаловал дочь. Нужно помочь бедняжке.

– На бедняжку Каролина не похожа: два десятка огромных сундуков и свита больше моей. Нужно что-то делать с ее сопровождающими, а саму принцессу я поручу Нурбану, она итальянка, быстрей найдут общий язык, а возможно, и общих знакомых.

– Хорошо. Я завтра уезжаю в Румелию посмотреть состояние войск, вернусь не скоро, думаю, вы тут сами разберетесь.

– Да, Повелитель.

– Хуррем, ты обиделась на то, что я без твоего согласия позвал в Топкапы Гульфем и пригласил эту принцессу?

– Нет, Повелитель.

– Тогда почему зовешь меня так?

Она с трудом сдержала улыбку, потупившись.

– Мы договаривались, что наедине ты будешь говорить «Сулейман».

– Да, Сулейман.

– Вот то-то же. Иди ко мне, я уеду, долго тебя не увижу…

Конечно, Роксолана немолода, никогда не была особенной красавицей, но разве самое главное – внешняя привлекательность? Они столько лет вместе, родили шестерых детей, прошли самые разные испытания, многое пережили, давно единомышленники, и султанша – прекрасная помощница своему мужу. Такие отношения много дороже любой страсти. А еще была любовь, над которой бессильны года.

Казалось, любовь навсегда, потому Роксолана легко допускала на ложе Повелителя молоденьких наложниц, зная, что это лишь ублажение тела, а его дух, его сердце, его мысли с ней, как и ее – с ним. Пусть уже не было сумасшедшей страсти, но эти двое любили друг друга по-прежнему.

Что могло разрушить такие чувства, такие отношения? Ничто…

Однако беда всегда приходит, когда ее меньше всего ждешь.

Чичек была недовольна появлением гостьи, кажется, больше всех. Муфида даже посмеялась:

– Ты ее к кому-то ревнуешь?

– К кому я ее могу ревновать? Кому она тут нужна, тощая уродина?

Это была неправда, Каролина красива, причем яркой женственной красотой. Увидев девушку, Гульфем даже подумала, что именно такой красавицей в молодости была Махидевран, легко завладевшая сердцем Сулеймана, тогда еще шехзаде, наследника престола.

В красоте гостьи Чичек смогла убедиться в первый же день, потому что напросилась с ней и ее служанками в хаммам:

– Госпожа, я тоже понимаю итальянский, смогу что-то интересное услышать…

Роксолана посмеялась и согласилась.

Из хаммама Чичек вернулась какой-то встревоженной, но султанша была у Повелителя, поговорить удалось не сразу.

Едва дождавшись, когда хозяйка немного освободится от неотложных дел, Чичек бросилась к ней:

– Госпожа, можно мне что-то сказать? Только наедине.

– Хорошо, Чичек. Тебе что-то нужно?

– Нет, – служанка почти шептала. – Эта Каролина лжет, она понимает по-турецки.

– С чего ты взяла?

– Да, я заметила. Она прислушивается, когда говорят вполголоса. Зачем человеку прислушиваться к тихой речи, которую он не понимает?

Роксолана задумалась. Да, наблюдательная Чичек права, человек не станет прислушиваться к речи, которую не понимает. Не зря она попросила Хамона все разведать, но тот пока ничего сказать не мог, прошло слишком мало времени, чтобы разузнать.

– Госпожа, может, ее пока не допускать к Повелителю?

– Я и не собираюсь, тем более султан уезжает, вернется нескоро. Но это не все, – султанша слишком хорошо знала свою служанку, чтобы не понять, что у той остались какие-то сомнения, – что ты хочешь сказать?

Чичек вздохнула:

– Есть еще сомнения.

– Говори.

– Госпожа, только не думайте, что я завидую или выдумываю. Эта принцесса не девушка.

– А кто, юноша? – рассмеялась хозяйка.

– Она женщина.

– С чего ты взяла?

– У нее фигура и жесты не девичьи. И бедра широкие.

– Может, и так, нам-то что?

– Почему она себя зовет принцессой? – упрямилась Чичек.

– Наверное, у нее есть на это право, а если и нет, все равно. Султан распорядился предоставить ей убежище на время, потом решим, как быть. Пусть живет.

Гарем – место запретное

Проблемы с заморской гостьей после первого урока поведения не закончились, а только начались. Нет, Каролина послушно удалила сопровождавших ее мужчин, переоделась сама и переодела служанок, даже закрывала лицо яшмаком, но беспокойства от этого не убавилось.

О потере слуг, которых привезла с собой из Неаполя, не жалела – все равно они чужие: те, кто помогал Каролине вообще отправиться в Стамбул, помогли и слуг нанять. За последние почти два года невольного практически затворничества Каролина отвыкла от шумных празднеств или пирушек, но тишина в гареме ее убивала, временами приходилось прислушиваться, чтобы удостовериться, что не осталась в этом мире совсем одна или не оглохла.

Служанки и евнухи, передвигающиеся бесшумно, возникающие, кажется, из стены и в ней исчезающие, странные движения кистями рук у тех редких придворных, которых она увидела…

На вопрос, что это за взмахи, Гульфем ответила, что ишарет, язык жестов, которым придворные пользуются, чтобы не нарушать тишину и покой Повелителя.

– У вас что, никогда не бывает праздников?

– Бывают, как раз сегодня вечером будет у султанши. Она и нас пригласила.

Каролина хотела поинтересоваться, в чем именно отправиться на этот праздник, а главное, можно ли будет поговорить с султаном, но почему-то промолчала.

И правильно сделала, потому что в ее комнатах уже ждал великолепный наряд и подходящие к нему драгоценности, каких у Каролины не было никогда в жизни. Служанка Дильяр сказала, что это прислала султанша к сегодняшнему вечеру.

Зачарованная Каролина принялась рассматривать одежду и украшения. Все было роскошно: богатейшая ткань верхней одежды, шелковая, расшитая золотом и украшенная мелкими драгоценными камнями, тончайшее полотно нижней, сквозь которую тело просвечивало полностью, столь же тонкая ткань накидки, которую следовало прикрепить к прическе на макушке. Расшитые золотом туфельки и богатейшее колье с бирюзой в цвет наряда. Бирюзовыми были и сережки, и браслет, и перстень.

Все, что ей принесли, тянуло по стоимости на пару деревень со всеми землями, домами, хозяйством и живущими в них людьми. Чем она будет платить за такую роскошь?!

Хорошо, что не успела спросить, служанка присела в поклоне:

– Госпожа, султанша прислала вам одежду к празднику и еще в сундуках на каждый день… А здесь драгоценности. Возможно, для вас они будут непривычны, но женщины двора носят такие…

– Это… подарок?

– Конечно. Султанша передала, что понимает неудобство, вызванное необходимостью отказаться от привычной одежды и обуви, и просит принять новые. Если что-то не впору, придут швеи и немедленно все исправят. Но сначала наряд для сегодняшнего вечера.

Ясно, предстоял прием, из чего следовало, что нужно быть как можно очаровательней, чтобы покорить султана. Интересно, как она будет выглядеть в этом костюме?

Выглядела прекрасно. Тонкое полотно нижней рубашки приятно прилегало к телу, богато расшитый шелк верхнего платья плотно охватывал ее стан, правда, широкий, тоже богато украшенный пояс не позволял согнуться, приходилось держать спину прямо.

Но особенный восторг, который Каролина постаралась не показать, вызвали украшения. Конечно, Каролина имела немало побрякушек, но это были именно побрякушки по сравнению с тем, что сейчас надевали на ее шею, запястья, пальцы или вставляли в мочки ушей. А уж колье на волосы и лоб!.. Массивные камни чистой воды, без изъянов, оправленные в серебро – золото было неуместно для бирюзы, – камней много, но они не затмевали обрамляющее серебряное кружево, и серебро не прятало блеск камней.

А служанки уже занялись волосами Каролины.

Посмотрев на себя в большое венецианское зеркало, тоже в серебряной оправе, Каролина горделиво улыбнулась: великолепна! Какое из мужских сердец сможет устоять перед вот такой красотой?

Она действительно была хороша. Красива от природы, с большими голубыми глазами, нежной кожей, светлыми золотистыми волосами и бровями вразлет. Крепкое здоровье проявлялось румянцем и чистыми, без красных прожилок и желтизны, белками глаз. У нее женственная фигура с крупной грудью и широковатыми бедрами, которые покрой наряда подчеркнул, но разве мужчинам не нравятся широкие бедра женщин?

Султанша угадала с размером и, особенно, цветом наряда и украшений: темно-голубой с переходом в синий прекрасно оттенял цвет глаз красавицы. Может, эта султанша и не такой уж монстр, каким показалась при вчерашней встрече?

Каролина слышала, что в гаремах порядки и дисциплина строже, чем в католических монастырях, но полагала, что ее, как гостьи, к тому же попросившей прибежища, это касаться не будет. Оказалось, что будет, а потому долго терпеть этот кошмар она не намерена, вот только выполнит порученное – и обратно. Таков был уговор в Риме: первая задача – наладить личный контакт с султаном, если станет невмоготу, она может просто вернуться.

Но предоставленные султаншей наряд и украшения несколько примирили Каролину с необходимостью потерпеть многочисленные ограничения. С драгоценностями на шее даже монастырские правила выглядят не столь строгими.

«Если уж такие украшения дарит султанша, то что способны подарить султан или его сын?»

Мысль была приятной. Правда, ее несколько подпортила другая: разрешат ли потом все забрать с собой? Но Каролина тут же самонадеянно усмехнулась: она, и не справится? Такого не бывало! Сам Папа Пий IV – завзятый фарисей – отправил ее не на костер инквизиции, а вот сюда, к султану Османской империи.

– Ну что ж, гарем так гарем! – решила Каролина и вдруг поинтересовалась, кивая на остальные сундуки, явно не те, которые она привезла с собой: – А здесь что?

– Остальная одежда и все необходимое. Вам пора, госпожа…

Да, конечно, не стоит начинать с того, что заставлять султана ждать себя, хотя появление с легким опозданием для привлечения внимания к собственной особе было бы весьма кстати. Нужно сделать вид, что заплутала в многочисленных коридорах и зашла не туда, ее должны извинить, а само прочувствованное объяснение легкой беспомощности тоже привлечет к ней внимание. Играть Каролина умела хорошо, как и соблазнять тоже.

Уверенная в своей скорой и блестящей победе, она кивнула служанкам и отправилась на праздник, предвкушая впечатление, которое произведет.

Но «заплутать» просто не позволили. Евнухи стояли так, что оставалось двинуться только в нужную сторону. Ее не просто сопровождали, но и направляли. Решив, что и без опоздания найдет способ предстать перед падишахом во всей красе, Каролина горделиво вскинула головку и постаралась изобразить одну из своих самых очаровательных улыбок. Самую-самую она решила пока приберечь.

Из каких-то покоев доносилась музыка, но довольно непривычная. Однако ни смеха, ни веселых голосов, ни шума присутствия многих людей не слышно. Это так у них выглядят праздники? Каролина представляла нечто иное. А может, ее намеренно пригласили пораньше, чтобы посидела и подождала?

В большой комнате прямо на ковре сидели музыкантши, две из них водили смычками по каким-то инструментам, две били в бубны, а другие играли на чем-то похожем на лютни, остальных Каролина просто не успела разглядеть. В центре несколько девушек танцевали, извиваясь в такт музыке.

Вдоль стен стояли низкие диваны со множеством подушек, на которых сидели и тихонько болтали женщины, в стороне журчал фонтан, на невысоком помосте стояли еще три дивана, образуя каре, на боковых уже сидели женщины, в том числе Гульфем Султан, а центральный был свободен.

Главный евнух указал Каролине на диван, где имелось место подле Гульфем:

– Вам туда, госпожа.

Ни султана, ни султанши еще не было. Понятно, выход падишаха и его супруги только предстоит.

Каролина не торопилась к своему месту, стараясь впитать как можно больше впечатлений по пути. Их оказалось немало. Женщины были разодеты в наряды самых разных цветов и оттенков, кроме мрачных. Яркие платья, блеск драгоценностей, отражавшееся в них пламя свечей, и красота… Вот что поразило Каролину, пожалуй, больше всего – все до единой женщины в комнате были красивы, причем красивы не подрисованной красотой, а чертами лица. Много светловолосых и даже голубоглазых, с точеными шеями, нежной кожей, алыми губами и красивой грудью.

На фоне присутствующих красавиц Каролина уже не выделялась.

Не подавая вида, что смущена, она подошла к Гульфем. Та с улыбкой пригласила присаживаться рядом, обратилась к соседкам по дивану и сидевшим на диване напротив:

– Это наша гостья, госпожа Каролина. Она из Европы, с согласия султанши поживет в гареме некоторое время. – Улыбнувшись Каролине, словно подбадривая ту, добавила: – Пока не надоест.

Каролина в ответ постаралась улыбнуться пошире, кивком приветствуя присутствующих. Конечно, ее пристально разглядывали, причем некоторые – даже не скрывая этого.

– Султан и султанша будут позже? – стараясь не выдавать своих мыслей, шепотом поинтересовалась у Гульфем Каролина.

– Да, конечно, – чуть смутилась та. Каролина решила, что интересоваться причиной задержки правящей четы, видно, не слишком прилично, и, чтобы перевести разговор на другое, попросила:

– Назовите мне тех, кто сидит с нами. Попытаюсь запомнить.

Конечно, не запомнила, потому что была поражена услышанным. Гульфем называла собравшихся жен придворных и дипломатов, упоминая, откуда те вообще прибыли.

Из шести сидевших рядом женщин только две оказались турчанками, остальные либо приехали с мужьями из Парижа, Генуи, Венеции… либо совсем недавно жили в родительских домах на Балканах, в Греции, даже в Австрии…

Гульфем подтвердила:

– Да, очень многие женщины гаремов родились не в Стамбуле, не говоря уж о женах посланников и купцов. Потому здесь многие понимают итальянский и латынь, испанский, греческий и французский. Это влияние султанши, она сама любит языки и не позволяет женщинам забывать то, что они знали. Но в присутствии султанши говорят по-турецки.

– Откуда прибыла к нам госпожа? – поинтересовалась ближайшая соседка, очень красивая брюнетка лет тридцати пяти.

– В последние годы из-за происков врагов я вынуждена была жить в Италии, в монастыре.

В каком уточнять не стала, но собеседница чуть приподняла бровь:

– Италия велика, правда, слишком разрозненна.

Каролина не была готова к таким расспросам и уже приготовилась ответить, что из Феррары, с трудом вспоминая, какие там есть монастыри, но в эту минуту раздалось:

– Дестур! Внимание! Султанша Хуррем Хасеки Султан!

Музыка моментально стихла, а женщины, как и она, поднялись, даже те, кто был постарше.

Бывает такое: стоило этой невысокой женщине ступить ногой на порог комнаты, как Каролина почувствовала власть султанши. Не высока ростом, не самая красивая и молодая, не ярче других одета, и украшений на ней, пожалуй, поменьше, чем на многих – во всяком случае, она не обвешана с головы до пяток, – но если бы она была и вовсе в крестьянском платье или под накидкой, ее присутствие почувствовалось бы мгновенно. Словно воздух в комнате стал иным. Вошла Хозяйка.

Она приветливо улыбалась, Каролина вспомнила, что имя Хуррем означает «дарящая радость, улыбчивая». Спокойно, без суеты, но и без подчеркнутой медлительности и важности Роксолана проследовала через центр комнаты, сделав знак музыкантшам и танцовщицам, чтобы продолжали, поднялась на помост, легким поклоном приветствовала сидевших женщин, сделала знак рукой, что могут садиться.

Музыкантши, повинуясь воле султанши, уже заиграли, но музыка была тихой, чтобы не мешать, танцовщицы задвигались, но бесшумно, даже мониста на их костюмах не позвякивали. А вот женщины остались стоять, пока не села сама Роксолана.

Вот она, власть над людьми, полная и безоговорочная! Осторожно покосившись на присутствующих, Каролина поняла, что, если бы вдруг исчезли две небольшие ступеньки, ведущие на этот помост, и султанше понадобилась помощь, любая подставила бы свою спину в качестве ступеньки.

Только дождавшись знака султанши садиться, женщины зашуршали шелками.

«Что же будет, когда придет падишах?» – подумала Каролина.

Но оказалось, что султан не придет. На вопрос одной из женщин, надолго ли мужчины отбыли в Румелию, Роксолана рассмеялась своим серебристым смехом:

– Их нет всего полдня, а вы уже соскучились? Через месяц вернутся.

Каролина ужаснулась: «Месяц, она сказала, что султан вернется через месяц?! Или это о других мужчинах?» Осторожно поинтересовалась у Гульфем, та кивнула:

– Да, Повелитель уехал в Румелию.

Султанша услышала разговор, чуть приподняла бровь:

– Зачем вам нужна встреча с Повелителем? Если есть какие-то вопросы, их вполне могу решить я.

– Нет, Ваше Величество, мне нужно кое-что передать падишаху от Его Святейшества Папы Римского Пия.

– Почему вы вчера об этом не сказали? Это срочно? Если очень, мы можем отправить гонца с сообщением.

– Нет, не срочно, просто во время пребывания в Риме я встречалась с Его Святейшеством и мне поручено передать благие пожелания…

Что-то смутило ее во взгляде султанши, та кивнула, сделала знак, чтобы играли громче, а танцовщицы вышли вперед.

– Вам нравится, как двигаются девушки? Такие танцы непривычны для Европы, не так ли? Или в монастыре не танцуют никак, вы ведь в монастыре воспитывались в последние годы?

Каролина что-то забормотала, что девушки танцуют прекрасно, смотреть на них доставляет удовольствие. Она сделала вид, что не заметила слов о монастыре.

Султанша чуть наклонилась к ней и произнесла на латыни:

– Почему Папа Пий IV решил передать привет вашими устами, если при дворе постоянно присутствуют его посланники? В женских устах привет звучит приятней?

Каролина почувствовала, что по спине течет холодный пот.

Звучала непривычная, чуть протяжная музыка, танцевали девушки, одетые в прозрачные шаровары, босые, с едва прикрытой грудью и голым животом, вокруг сидели женщины в непривычных нарядах, из курильниц вился дымок со сладковатым запахом, журчала вода в фонтане, но повелительница всего этого царства беседовала с ней так, как смогла бы не всякая европейская королева.

Стало не по себе: нет, этот мир иной не из-за яшмаков на лицах женщин в присутствии мужчин, не из-за чужой речи, он иной в чем-то другом, и пока она не поймет, в чем именно, успеха здесь не добьется. А успех нужен, и чем раньше, тем лучше, вечно сидеть на углях не хотелось.

Странным было ощущение от происходившего вокруг. Покажи она дома хотя бы щиколотку в чулке, назвали бы распутницей. Да, ноги обнажали, но либо крестьянки, для которых задрать юбку до колена ради удобства не казалось неприличным, либо женщины легкого поведения, которые спокойно обнажались полностью. Но первые отличались грубостью уже в силу своего происхождения и положения, а вторые вынуждены носить на улицах ярко-желтые парики, дабы их сразу можно было отличить от уважаемых женщин Италии. А уж показать талию или живот и вовсе не приходило в голову, это выглядело бы не эротично или завлекательно, а вульгарно и даже развратно.

Но здесь перед ней танцевали девушки, ноги которых видны сквозь прозрачную ткань шаровар до самых бедренных повязок, руки обнажены полностью, грудь едва прикрыта, зато накинут яшмак – тонкая ткань, прячущая нижнюю часть лица. И все это вместе почему-то развратным не казалось.

Сидевшие на диванах женщины тоже укутаны от запястий до пяток, яшмаков на лицах нет, потому что это гарем и нет мужчин, но при малейшей угрозе появления чужого мгновенно укутаются в свои накидки и превратятся в кокон из ткани. Но даже в ворохе тканей они удивительно беспомощны и эротичны одновременно, куда больше, чем обнаженными в хаммаме.

Каролина вдруг заметила, что, в то время как она изучает танцовщиц и окружающих женщин, ее саму столь же пристально изучает султанша. Неожиданно для себя смутилась. Губы Роксоланы чуть тронула улыбка, знаком подозвав Каролину подсесть ближе, султанша тихонько поинтересовалась:

– Что такое для себя вы сейчас выясняли?

Глаза смотрели насмешливо, но эта насмешка не была обидной.

Каролина почему-то поделилась наблюдениями. Султанша в ответ кивнула:

– Потому что развратность не в теле, а в душе. Можно быть обнаженной и целомудренной одновременно. Или закутанной в ткани и меха и всем существом кричащей о доступности. Мужчины поймут это сразу. Будьте осторожны, доступной легче стать, чем перестать быть…

Каролина изумленно прошептала:

– Откуда это известно вам, Ваше Величество?

Ответа не последовало, султанша только посмотрела на собеседницу долгим, очень долгим взглядом и отвернулась к другим женщинам, которые радостно защебетали, гордые проявленным повелительницей вниманием.

Каролина почувствовала, что если вообще хочет чего-то добиться в этом немыслимом мире, то у нее единственный выход – постараться подружиться с этой женщиной, привлечь ее на свою сторону.

Нужно посоветоваться с Гульфем, как это сделать.

Но советоваться не пришлось, султанша занялась Каролиной сама. Утром следующего дня к ней пришла девушка, объявившая, что будет учить истории.

– Вы полагаете, что я не сведуща в истории?

– Истории Османов, госпожа. А еще вас будут учить правилам обращения при дворе. Если вы сами желаете что-то изучать, то скажите, султанша пригласит учителей.

– Например?

– Учиться игре на музыкальных инструментах. Стихосложению, фарси, арабскому языку, математике, философии… умению вести дела и заниматься подсчетами… рукоделию… персидской поэзии…

– И есть те, кто всем этим владеет?

– Султанша… Наложниц обучают этому, с ними должно быть интересно беседовать.

– Нет, кроме ваших правил поведения, ну и персидской поэзии, остальное я знаю сама.

– А языки, госпожа? Султанша приказала спросить про языки.

– Турецкому меня же учат. Достаточно.

– Как скажете, госпожа…

– Так что там про историю Османов?

Слушала вполуха, ей ни к чему разные Орханы и Мехмеды. Даже о Завоевателе Константинополя едва не пропустила, задумавшись о своем.

– Госпожа, вы не слушаете, султанша скажет, что я вас плохо учила.

– Не стоит много сразу. – И вдруг поинтересовалась: – Что, султанша действительно изучала… философию, например?

– Да, она была в школе в Кафе. А принцесса Михримах и вовсе училась вместе с братьями в школе.

«Ненормальный мир», – твердо решила для себя Каролина.

Отправляясь в Стамбул, Каролина рассчитывала, что сразу же будет принята султаном, ведь ей столько твердили, что одно имя императора Карла способно заставить султана забыть обо всем. Но в первый же день ее пребывания падишах попросту уехал, и никакой приватной беседы не последовало, султан вовсе не интересовался гостьей. У турок так принято или те, кто говорил об интересе султана к имени Карла Габсбурга, попросту ошибались?

Султан был где-то на севере, султанша занята своими делами, праздники больше не устраивали. Гульфем при первой же возможности вернулась в Старый Дворец, посоветовав и Каролине поступить так же, но та переезжать подальше от Топкапы не собиралась, не ради гаремных сплетен прибыла издалека.

Иногда задавала себе вопрос: а ради чего?

Жизнь в Топкапы начинала ей нравиться, конечно, коробили бесконечные запреты и жесткая дисциплина, но однажды она вдруг задумалась, а всегда ли так было. Вопрос задала Гульфем, та покачала головой:

– Я в других гаремах не жила, бывала только в гостях, не знаю. А при валиде Хафсе, матери султана Сулеймана, было также строго. Иначе нельзя, иначе все будут делать что захотят и станут без конца ссориться.

– А у шехзаде в гаремах?

– Думаю, тоже порядок. – Гульфем покосилась на Каролину. – Зря вы отказались учиться, султанша любит, когда учатся.

– Зачем мне? То, что нужно, я знаю, а философия мне ни к чему.

Гульфем вдруг усмехнулась:

– Принцесса Михримах даже вместе с братьями верхом ездила, как юноша, и оружием владеет. Султану это нравится, они небось и сейчас охотиться будут в Эдирне.

– Верхом я езжу и из лука стрелять умею.

– Повелителю это нравится, – повторила Гульфем.

– А султанша?

– Она нет, ездит, но не как мужчина. В молодости все время беременной была, она же шестерых детей Повелителю родила, а потом уже неприлично стало скакать.

Каролина испытала настоящее удовлетворение от того, что нашлось хоть что-то, в чем она сильней султанши.

Этим надо воспользоваться! Только где и как, а главное – зачем? Пока не знала, но знала, что непременно воспользуется.

Шли день за днем, лето вступило в свои права, становилось все жарче, расцвело неимоверное количество роз, казалось, все вокруг пропитано запахом этих цветов. Хотя в комнатах было прохладно, Каролине хотелось погулять по саду, особенно тянуло в дальний кешк, откуда явно открывался прекрасный вид на Босфор, но Дильяр, везде сопровождавшая гостью и постоянно наставлявшая (Каролина даже прозвала ее «Сеньорита Нельзя»), покачала головой:

– Туда нельзя. Это кешк Повелителя и султанши.

– Опять нельзя! Я только одним глазом посмотрю, чем он от остальных отличается.

– Ничем, но вас не пустят.

– Это мы еще посмотрим!

Действительно не пустили, перед шагавшей решительным шагом Каролиной (Дильяр предусмотрительно осталась на месте) словно из-под земли вырос рослый охранник, таких звали дильсизами, Каролина знала, что они немые, и решила этим воспользоваться.

Но пройти не удалось. Сделав несколько безуспешных попыток, Каролина даже разозлилась. Дильяр давно звала ее:

– Госпожа, госпожа, нам пора…

– Я только посмотрю, – пыталась втолковать дильсизу Каролина.

Тот лишь отрицательно качал головой.

Не выдержав, она прошипела по-итальянски:

– Ты не только нем, но и туп!

И услышала в ответ:

– Вас зовут, госпожа.

Мало того что дильсиз оказался не немым, он еще и говорил по-итальянски!

Поистине в этом мире все не таково, каким кажется.

«Ничего, я все изменю! – внезапно решила Каролина. – Хватит сидеть и ждать!»

Не обращая внимания на выговаривающую ей Дильяр, которая твердила, что от тяжелой руки дильсиза можно пострадать, Каролина размышляла.

Она сказала Роксолане лишь часть правды, причем очень малую ее часть. Вовсе не ради передачи привета она добралась в Стамбул, ей нужна была власть над этим миром, примерно такая же, какая была у султанши.

Султан Сулейман Кануни, Законник и ревнитель веры, столп, который с места не сдвинешь. С таким никто и связываться бы не стал. К тому же на Святом Престоле Папы менялись так часто, что едва успевали запомнить имя одного, как приходилось учить следующее. Ватикану было не до турок – не терзали походами, и ладно.

Нынешний Папа Пий IV тоже стал таковым в весьма преклонном возрасте – в 79 лет, но полон сил и желания изменить мир. Изменил, костры инквизиции запылали ярче прежнего.

Вспомнил Пий и о турках. Султан Сулейман настоящий хранитель веры, чего не скажешь о его наследнике. Принц Селим пристрастился к вину, запрещенному Кораном, еще в юности, когда стал наместником в Манисе после своего брата Мехмеда – родительского любимца и наследника престола. Шехзаде Мехмеда тогда явно заразили оспой, он погиб, и наследником снова был назван шехзаде Мустафа.

Селим и раньше не слишком верил в свою долгую жизнь, прекрасно понимая, что быть третьим в очереди к трону смертельно опасно: кто бы из старших братьев – Мустафа или Мехмед – ни пришел к власти, любой применит закон Фатиха, и никчемная жизнь принца Селима прервется, как и жизнь его сыновей.

Этого не желала признавать его любимая наложница Нурбану – венецианка из рода Баффо, которую мать лично выбрала для сына и сама воспитала. Нурбану почему-то верила в счастливую судьбу Селима, но пить ему не мешала. Главным для нее был ее собственный сын Мурад, потому что Нурбану прекрасно помнила, что главная женщина империи – мать султана, валиде.

Биться за влияние с Хуррем, матерью Селима, она никогда бы не рискнула, значит, следовало подготовить Мурада, а Селиму помочь после восхождения на престол быстро закончить свои дни. Как бы ни была сильна Роксолана, но отучить сына от пьянства она уже не сумеет, как и вернуть ему здоровье.

О замыслах Нурбану в Риме, конечно, не подозревали, как, собственно, и о ее существовании. Знали о наложницах наследников, но гарем на то и закрытое место, чтобы об альковных делах его владельцев не было широко известно. Главное – наследники престарелого султана, лучше старший, подверженный порокам и при этом менее честолюбивый Селим.

Вот Селима и принимал в расчет Папа Пий, отправляя Каролину в Стамбул.

Никто не мог знать гаремных дел империи, никто не знал имени Нурбану и того, что она венецианка и бастард знатного рода. К тому же, воспитанная султаншей, женщина могла и не пойти на поводу у Рима. Принцу Селиму нужна новая наложница – красивая, умная, верная Святому Престолу и такая, чтобы ей не воспротивилась всемогущая султанша.

Для этого следовало для начала понравиться султану Сулейману, потом – султанше Хуррем Хасеки, а потом и самому Селиму. Каролина надеялась, что, выполнив первый пункт плана, легко справится со вторым и третьим. Но с первого дня все пошло не так.

Теперь она понимала, что без благоволения султанши не будет ничего остального, уж Селима-то точно не будет. Именно эта зеленоглазая женщина, невысокая, не такая уж красивая, но очень умная и прозорливая, являлась стержнем султанской семьи, все крутилось вокруг нее, многое на ней держалось, очень многое от нее зависело.

Следовало завоевать если не любовь, то доверие и благоволение султанши. Но эта Хуррем Хасеки не так проста, чтобы ей лезть на глаза. Не учиться же и впрямь философии, на это уйдет полжизни, а тем временем султан Сулейман, который уже попросту стар, умрет, на трон сядет его сын, и неизвестно, получится ли стать его главной женщиной.

Каролину просто коробило именно это – необходимость ложиться в постель к старшему из оставшихся в живых султанских сыновей. Не теряя времени, ей следовало как можно больше разузнать о наследнике престола.

Чтобы что-то разведать, Каролина сделала вид, что послушала совет султанши и съездила к венецианскому послу. Пришлось действовать очень изворотливо, чтобы посол не понял ее интереса к наследнику, а также кем именно она направлена в Стамбул, иначе дальше дело просто не двинулось бы. Роксолана, упоминая сидевшего в тюрьме посла Венеции и будущего ее дожа сеньора Луиджи Гритти, не преувеличивала. И будущий правитель Великолепной Сеньоры Венеции в тюрьме сидел, и венецианские купцы давным-давно в Стамбуле освоились.

Освоились и французы, можно бы разузнать кое-что и у французских купцов, но у Каролины были свои причины не объявлять о своем присутствии.

На ее счастье, венецианского посла в Стамбуле не оказалось, зато была его супруга. И это везение, потому что Венеция совсем недавно стала позволять своим послам обзаводиться семьями на месте службы или брать жен с собой, посол Венеции работал в ужасных условиях, ему ничего не платили, кроме весьма скромных средств на содержание посольства, запрещали иметь на месте семью и требовали ежемесячных отчетов, зато в случае, если посол попадал в неприятности, выбираться из таковых следовало самому.

Супруга нынешнего посла была первым и счастливым исключением. Она обрадовалась девушке, совсем недавно приехавшей из Италии, вопросы задавала исключительно о том, что сейчас носят, едят, пьют и читают. Эта любительница поэзии потратила все отведенное Каролине на пребывание в ее доме время на обсуждение достоинств сонетов Петрарки и сравнение их с творчеством Лоренцо Великолепного. Выяснять интересующие гостью вопросы оказалось некогда. Когда Каролина уже уезжала, хозяйка вспомнила:

– А вы-то сами откуда и из какого семейства?

Каролина вспомнила незаконную дочь семейства Баффо, ныне именуемую Нурбану, и спокойно представилась ею. Не станет же эта болтушка проверять истинность утверждения!

Пришлось расспрашивать о шехзаде Селиме Гульфем Султан.

Та основательно поморщилась:

– Этот глупец недостоин трона совсем. Он никогда не собирался править, никогда к правлению не готовился. Даже Баязид учился всему лучше, чем Селим.

Гульфем рассказала, что из двух братьев старший Селим внешне не слишком привлекателен, и не только внешне. Наследник невысок ростом, толст, дебел и страшный любитель выпить. Селим всегда твердил, что его жизнь будет не длинней султанской, а потому пожить надо всласть, что и делал. Султанша даже купила и воспитала для него Нурбану, хотя могла бы отдать девушку другому сыну. Но и Нурбану ничего не смогла сделать с любовью шехзаде к вину.

– Сопьется! – пришла к твердому выводу Гульфем.

Каролине хотелось сказать, что не жалко, а понимание, что придется обхаживать толстого пьяницу, и не один день, а много, выполняя любую его прихоть, коробило.

– А шехзаде Баязид?

– Баязид похож на отца – султана Сулеймана: высокий, худой и себе на уме. Об этом принце, кажется, и мать мало что знает. Он всегда в движении, словно боится, что завтра с султаном что-то случится и ему придется прятаться от брата. Баязид хорошо учился, он стал бы хорошим султаном, да вот не судьба. – Гульфем усмехнулась. – Разве что Селим помрет от пьянки раньше Повелителя, да продлит Аллах его дни.

Каролина горячо поддержала такую просьбу к Богу тетки шехзаде-пьяницы.

Итак, имелся пожилой, даже старый султан, два наследника: один – толстый безвольный пьяница, второй – тощий скрытный верзила, и над всем этим султанша, обмануть которую очень трудно.

Просто наладить отношения Папы и падишаха, передав привет от одного к другому посредством милой беседы, не представлялось возможным. Женщина преуспела не больше посланников-мужчин. В этом закрытом мире просто вскружить голову правителю, как, например, в Париже, невозможно, здесь иные законы. Зря Его Святейшество надеялся на мгновенный успех голубоглазой красавицы: в гареме таких много, и они не диктуют волю султану, даже султанша не диктует.

Пришлось перейти к долгосрочному плану, что самой Каролине совсем не нравилось…

Ее задачей стало прибрать к рукам того, кто будет на троне в ближайшие пару лет (дольше Папа Пий просто не протянет, ему уже больше восьмидесяти лет). При этом желательно не обзавестись детьми и не потерять жизнь из-за гаремных страстей.

Султанша больше любит младшего сына – Баязида, но даже она не может серьезно влиять на скрытного принца. К тому же, кто бы из них ни стал следующим султаном, она останется валиде Султан, то есть главной женщиной империи, способной влиять на решения Повелителя. И, пожалуй, вот это было главным препятствием на пути Каролины. Бессмысленно становиться наложницей или даже женой следующего султана, если тот будет заглядывать в рот мамочке. А султанше пятьдесят два года, хотя она явно больна.

«Ладно, с султаншей разберемся потом, – подумала Каролина. – Сначала надо определиться, кто следующий сядет на трон, а значит, должен стать объектом пристального внимания».

Посоветоваться Каролине не с кем, никто не должен догадываться о действительной цели ее приезда в Стамбул.

Поскольку ни одного из наследников в Стамбуле не было и возможности встретиться с ними тоже (не станешь же гоняться за неуловимым Баязидом и не поедешь просто в гости к Селиму), начать следовало все-таки с султанши. Однако и с ней встретиться не удавалось. Султанша занята с утра до вечера, она ездила смотреть, как идет строительство очередного комплекса или просто столовой, отвели ли воду от садов великого визиря к городским фонтанам, справедливо ли торгуют в Бедестане, как работает паромная переправа на азиатский берег…

Оставалось пожимать плечами: неужели без султанши этим некому заняться?

Роксолана много времени проводила, принимая посланников или купцов, беседуя с чиновниками и просто путешественниками из других стран, сидела за бумагами в кабинете вне гарема, куда Каролине хода не было.

Гульфем и остальные в Старом Дворце ныли, что уже жарко, и надеялись на скорый переезд в Летний Дворец, звали с собой. Каролине очень хотелось просто поехать покататься верхом, потанцевать или полежать на травке, слушая болтовню какого-нибудь поклонника, но она даже от переезда в Летний Дворец отказывалась, боясь упустить драгоценное время. Нет, пока султанша в Топкапы, нужно и ей быть здесь.

Это даже хорошо, потому что женщины разъехались по загородным особнякам, султанша осталась почти одна, это повышало шансы Каролины хотя бы случайно встретиться.

Но встреча состоялась вовсе не случайная.

Каролину вдруг позвали в сад, причем не просто в сад, а в кешк с видом на Босфор, куда раньше не допускали. Тот самый дильсиз жестом показал, чтобы следовала за ним. Каролина подумала, что вполне может выдать тайну, рассказав султанше, что охранник вовсе не немой, но посмотрела на большущие сильные руки и поняла, что рисковать не стоит.

Роксолана сидела, глядя на блестевшую вдали воду Босфора, вдыхала морской воздух и размышляла. Услышав легкие шаги по дорожке, голову повернула не сразу. Жестом пригласила Каролину проходить и присаживаться.

Девушка оглядывалась с откровенным любопытством: ничего особенного, кешк как кешк, остальные не хуже, почему же сюда не пускают?

– Потому что здесь может сидеть Повелитель, он любит бывать в одиночестве. Да и я тоже.

Султанша ответила на вопрос, который Каролина не произнесла. Стало не по себе, она умеет читать мысли? Это плохо.

Роксолана тихонько рассмеялась:

– О чем вы еще могли подумать, оглядывая кешк, как не о сравнении его с остальными и о том, почему сюда никого не пускают? Икрам рассказал, как был вынужден едва ли не выставить вас вон.

Вот тебе и выдала дильсиза!

– Вы знали, что он не немой?

Глаза Роксоланы сверкнули чуть лукаво:

– Здесь многое не таково, каким кажется. Будьте осторожны… А кешк нами любим просто потому, что отсюда прекрасный вид на море, не так ли?

– Да, красиво, очень красиво, – согласилась Каролина, ничуть не кривя душой.

– Завтра в Стамбул приезжает моя невестка Нурбану со своим старшим сыном Мурадом. Нурбану – главная наложница наследника престола. Но для вас она интересна другим. Нурбану – венецианка из рода Баффо. Я думаю, вам это уже известно. По тому, как вы интересовались семьей султана и наследниками, ясно, что вас интересует место в одном из их гаремов. Нет? – Глаза Роксоланы впились в лицо обомлевшей Каролины.

Заметив ее замешательство, султанша тихонько рассмеялась, откинувшись на подушки, потом продолжила, глядя вдаль:

– Можете не отвечать. Не ради передачи простого привета от Его Святейшества вы прибыли в Стамбул. Хотите в гарем? Пожалуй, можно, только вот в какой? Вы красивы и умны, хотя не так, как следовало бы. Учиться не пожелали, считая, что все знаете и без моих советов. Зря, но и это терпимо. Однако должна напомнить, что закон Фатиха никто не отменял, это означает, что следующий султан вправе казнить всех своих родственников мужского пола, которые могут претендовать на власть. Селим и Баязид могут казнить один другого и заодно всех племянников. Я боролась против этого закона, но так и не сумела убедить Повелителя его отменить.

Роксолана немного помолчала, словно что-то вспоминая, Каролина тоже сидела молча. Сбывалось то, чего она так хотела, – султанша, похоже, приняла ее, доверяет, во всяком случае, разговор откровенный и серьезный.

– Понимаете, что это значит? Селим старший и оставить младшего брата в живых не сможет, потому что это означало бы постоянные бунты, Баязид беспокоен. Но и Баязид не может отпустить Селима с миром жить в санджаке – именем старшего принца непременно поднимут восстание, даже если Селиму в пьяном угаре будет все равно. Выбор невелик, да? Любитель вина Селим, которого непременно постарается свергнуть Баязид, или Баязид, у которого прав на трон нет, зато есть амбиции, и они запросто могут привести к шелковому шнурку на шее. Гарем уничтоженного шехзаде разгоняется тут же. Как не ошибиться?

Каролина сидела, кусая губы. Султанша не просто поняла цель ее появления в Стамбуле, но и предельно откровенно разъяснила ситуацию. Самой султанше все равно, она останется валиде, а как быть остальным?

– Они оба мои сыновья. И это самое тяжелое – понимать, что сыновья будут воевать друг с другом из-за власти. Не хотела бы дожить до такого времени… – Голос султанши глух, и в нем столько боли…

Но мысли Каролины были заняты не переживаниями Роксоланы, а информацией, которую получила от султанши.

Роксолана немного посидела, словно приходя в себя, потом усмехнулась:

– Я достаточно откровенна с вами? Хочу добавить еще одно. Чтобы не пропасть в гареме Селима, нужно одолеть Нурбану, а ее я сама выбрала и воспитала. Чтобы не пропасть в гареме Баязида, нужно поразить душу самого шехзаде, для своего гарема он даже девушек выбирает сам, и не думаю, что кто-то из них может влиять на принятие принцем решений. Даже я не всегда могу. Выбирайте, только не ошибитесь.

Роксолана поднялась, пришлось встать и Каролине.

Султанша усмехнулась, заметив эту поспешность: хоть чему-то научилась. Сделала знак, чтобы девушка осталась.

– Посидите, здесь хорошо думается.

Уже на пороге кешка вдруг на мгновение остановилась, проговорила, не глядя на красавицу:

– И не скрывайте свое знание турецкого языка…

Каролина ахнула:

– Султанша…

Но всесильная Хуррем уже шла по дорожке сада, прямая и величественная, несмотря на небольшой рост и хрупкую фигурку. Бывают люди, которые выше всех остальных, даже если в действительности маленького роста. Такими их делают характер и воля. Роксолана была выше, жизнь научила.

Эта странная зеленоглазая женщина права во всем. Как ей удалось стать султаншей, отодвинув остальных красавиц? Причем не просто султаншей, а кадиной эфенди, единственной законной женой и фактически соправительницей мужа.

Мелькнула мысль, что зря отказалась заниматься той же философией: султанша знает, о чем говорит.

Легкий ветерок с Босфора колыхал занавески кешка, было прохладно и приятно, уходить совсем не хотелось. Здесь хорошо и плохо одновременно, легко и безумно трудно, понятно и сложно, спокойно и смертельно опасно. Обманчивая тишина, обманчивая немота, обманчивое спокойствие… здесь все обманчиво, все мираж, ни на что нельзя положиться.

А на слова султанши можно? Почему-то Каролина почувствовала, что можно, что эта удивительная женщина вовсе не играла с ней, как кошка с пойманной мышью, зачем ей играть? Ну, попадет Каролина в гарем одного из сыновей, что это изменит для самой султанши? На ее век влияния на сыновей хватит.

Каролина осознавала, что без помощи султанши у нее не только ничего не получится, но не удастся сделать и шагу.

Интересно, чем привлекла султаншу Нурбану? Если понять, чем могла привлечь мать наследников венецианка, поймешь и то, как заставить ее помочь себе. А может, просто вернуться, признавшись Папе, что ничего не удалось? Каролина покрутила перед глазами рукой, разглядывая богатый браслет с гранатами, подаренный также султаншей, вздохнула. Никуда она не уедет, потому что в Риме в лучшем случае будут монастырь и бесконечные посты, а не дворцовая роскошь и изумруды в золоте.

Нет, нужно искать свое место здесь, только нельзя ошибиться, султанша права. Поможет ей эта необычная женщина…

– Дильяр, что ты там говорила об учителе философии и персидской поэзии? И еще расскажи-ка мне о Нурбану, наложнице принца Селима.

– Я не знаю Нурбану, только слышала, что она очень красива, умна и держит гарем шехзаде Селима в руках крепче, чем госпожа – наш.

– Ладно, посмотрим, что это за Нурбану…

Нурбану Каролина увидела впервые в хаммаме, поскольку наложница Селима, приехав, сразу же отправилась именно туда.

Бывшая венецианка и будущая султанша, как она надеялась, была красива, как только может быть красива женщина в расцвете сил. Рослая, не потерявшая стройности при рождении детей, с прекрасными густыми волосами, большеглазая и большеротая, она знала о своей красоте и была в себе уверена.

Когда Каролина пришла в хаммам в сопровождении неизменной Дильяр, на волосы Нурбану уже наносили какое-то средство, ее руками занималась другая служанка, втирая какую-то пасту, а ногами – третья. Пахло миндалем и лимоном.

Нурбану не обратила на Каролину ни малейшего внимания, ее интересовала только собственная персона. Навернув на смазанные волосы госпожи большой тюрбан из ткани, служанки помогли ей улечься удобней и занялись телом.

Каролина решила тоже не обращать внимания на эту задаваку и направилась прямиком к султанше, сидевшей на своем диване в окружении заискивающих красавиц, обернутых тканями. Роксолана жестом подозвала к себе Каролину, показала, чтобы присаживалась рядом, и также жестом отпустила от себя остальных. Возражений не последовало.

– Вам нравится Нурбану?

– Хороша, – согласилась Каролина.

– И умна к тому же, причем хитрым, женским умом.

Сама не зная почему, Каролина вдруг поинтересовалась:

– Она занималась философией?

В ответ раздался знаменитый серебристый смех султанши.

– Ей ни к чему. Когда Нурбану отправлялась к Селиму, тот был третьим шехзаде и ему не грозило стать чем-то больше правителя санджака, да и то ненадолго. Главную задачу – родить Селиму сына – Нурбану выполнила. А философия… Не забывайте, она из рода Баффо, в доме ее матери бывали те, кто философские учения создавал. Нурбану образованна и без моих усилий. Кстати, почему вам не дали образования?

– У меня не было матери, в доме которой собирались бы философы, – неожиданно для себя парировала Каролина и тут же об этом пожалела.

– Расскажите о себе и своей матери. Как случилось, что она привлекла внимание императора Карла?

Ругая себя на чем свет стоит за неосторожность, Каролина промямлила что-то о том, что с ранних лет была отдана на воспитание в простую семью, о которой и рассказать-то нечего.

– А в Рим как попали?

– Человек, в доме которого я воспитывалась, имел отношение к Святому Престолу и в свое время переехал с одним из кардиналов в Рим, меня взяли с собой.

– Почему вас не выдали замуж в Риме, вы же вполне в возрасте?

– Без приданого? В Европе это проблема…

– И после этого вы продолжаете утверждать, что Европа более цивилизованна? Это мужчина обязан всем обеспечить женщину, в том числе и одарить ее. Вы считаете себя способной соперничать с Нурбану? – неожиданно поинтересовалась султанша.

– Не знаю, я не думала.

Роксолана сделала какой-то знак, и служанки принялись за Каролину. Ее волосы тоже намазали каким-то средством, Дильяр объяснила, что это сладкий миндаль, растертый с молоком, он способствует росту волос, тело массировали со скрабом, все волосы, кроме тех, что на голове, удалили черной пастой, застывавшей после нанесения и попросту вырывавшей крошечные волоски, отросшие после предыдущей экзекуции…

Каролина постаралась расслабиться и получать удовольствие от того, что делали с ней ловкие руки служанок.

Когда манипуляции с ее телом и головой были закончены, она оказалась не в состоянии даже шевелиться, лежала на животе, обессиленная и сонная, и млела. И вдруг заметила, что Нурбану, которая уже пришла в себя, внимательно за ней наблюдает, вернее, разглядывает. Вот еще! Каролина принялась так же откровенно разглядывать женщину в ответ.

Роксолана с интересом наблюдала за этим переглядом. Достойные соперницы, но стоит ли их сводить в гареме Селима? А если они окажутся в разных гаремах, не обострит ли это соперничество братьев? Вернее, нет никакого соперничества: Селим, которому давно все безразлично, спокоен, понимая, что за ним традиции – он старший шехзаде – и предпочтение отца. Баязид, более активный и деятельный, этого допустить не может, а потому за престол готов биться.

Сейчас Селима вперед подталкивает Нурбану, Баязид способен двигаться сам. Но если у и без того амбициозного Баязида появится вот такая честолюбивая наложница, не толкнет ли это его на открытое противостояние?

И все же Роксолана решила, что сводить в одном гареме двух итальянок опасно, значит, Каролине предстоит гарем Баязида. Еще немного понаблюдав за девушкой, она поняла, что замечания Чичек справедливы: перед ней явно женщина, причем женщина опытная… Была замужем или имела любовника? В Европе это совершенно не удивительно, к тому же с кого брать пример девушке, если мать родила ее вне брака от императора?

Нет, Баязид такую не примет…

А вот чтобы осадить ретивую Нурбану, Каролина вполне подойдет.

После хаммама подозвала к себе Каролину:

– Сделали свой выбор?

Та вскинула глаза, чуть усмехнулась:

– Да.

– Кто?

– Принц Селим.

Роксолана рассмеялась:

– Я вас предупредила. И не зовите его принцем, он шехзаде.

С этого дня началось откровенное противостояние Каролины и Нурбану. Весь гарем замер в предвкушении вырванных волос и исцарапанных лиц. Ситуация небывалая, раньше если и боролись между собой, то за внимание султана, а тут две красавицы всячески выказывали друг дружке свое презрение, но мужчины, из-за которого шла битва, рядом не было, да и о самой борьбе он не подозревал.

Откуда в Старом Дворце знали новости из Топкапы, оставалось загадкой, но и там утро начиналось с известий о противостоянии, а вечер заканчивался обсуждением событий и рассуждениями, у кого больше шансов.

«Конечно, у Нурбану, – говорили одни, – она же уже родила шехзаде Селиму сына! А эту новенькую еще неизвестно, возьмет ли в гарем».

«Нурбану Селиму уже надоела, шехзаде с удовольствием сменит ее, а что касается сына, то на все воля Аллаха… К тому же новенькой явно благоволит султанша, да, даже сама подбирала ей учителей и наряды!»

Нурбану не выдержала и пришла к Роксолане сама.

– Валиде, можно с вами поговорить?

Когда Нурбану было что-то нужно, а такое случалось часто, она называла Роксолану «валиде».

– Что-то с внуками, Нурбану? Проходи.

Та вошла, остановилась, покачав головой:

– Нет, внуки в порядке.

– Тебя беспокоит Каролина?

Нурбану уже привыкла к всезнанию султанши, перестала удивляться, осознав, что та вовсе не читает мысли окружающих, а просто мыслит логически сама.

– Да, эта итальянка. Откуда она взялась?

Роксолана с улыбкой пожала плечами:

– Из Италии. Тебя беспокоит, в чей гарем она может попасть?

Нурбану буквально взвилась:

– У Селима гарем полон!

– Женщин никогда не бывает много, особенно для Селима.

Роксолане просто хотелось подразнить невестку. А еще так султанша приучала Нурбану не выдавать свои мысли, гарем не то место, где стоит показывать, что думаешь или чувствуешь. Нурбану это понимала, но горячая кровь не позволяла оставаться невозмутимой, когда внутри все горит.

Перед Роксоланой стояла вероятная будущая султанша, мать Мурада, которому всего десять, но мальчик уже сейчас сознает, что он наследник Османского престола. И сознает это благодаря его матери – Нурбану.

У Нурбану хватило ума понять, что ни матерью, ни даже женой султана без помощи вот этой невысокой зеленоглазой женщины ей не стать. Именно потому наложница шехзаде никогда ничего не делала и не говорила против Хуррем, самое большее, что могла себе позволить, это выпалить в сердцах вот такой вопрос о новенькой.

Поняв, что султанша не только оправдываться, но и обсуждать эту тему не намерена, Нурбану сникла.

– Госпожа, вы считаете, что я недостаточно хороша для шехзаде Селима?

– Ты мать его старшего сына, разве этого мало? Селиму самому решать, сколько иметь женщин в гареме. А Каролина живет здесь с позволения Повелителя и по приглашению Гульфем Султан. Станет ли она чьей-то наложницей – Селима или Баязида, – мы пока не решили. Вернется Повелитель, подумаем.

Позже и Нурбану, и сама Роксолана думали, что, отправь тогда султанша новенькую в гарем одного из шехзаде, жизнь могла бы сложиться иначе для всех. Но человеку не дано предвидеть последствия большинства своих поступков, будь это возможно, жизнь большинства людей стала бы иной.

Нурбану для себя сделала вывод, что новенькую вовсе не обязательно должны отправить в гарем к Селиму. Пусть лучше едет вон к Баязиду! У этого шехзаде женщины и дети разбросаны по всей империи, ему еще одна красотка не помешает.

Роксолана заметила размышления невестки и добавила:

– Я предложила ей самой подумать над этим. Но все будет решено, когда приедет Повелитель. Нурбану, тебе ли бояться новой наложницы в гареме? Сколько их было у Селима? Правда, эта – дочь императора Карла.

– Кого?!

– Каролина – незаконнорожденная дочь императора Карла. Во всяком случае, она так утверждает.

– Лжет! – неожиданно даже для себя произнесла Нурбану. – Я все разузнаю. Она не может быть дочерью императора.

– Почему?

– Не знаю. Не похожа, и все тут.

– Хорошо, понаблюдай за ней, если тебе что-то кажется и если ты не хочешь ее в гарем шехзаде Селима.

– Вот уж этого ей не видать! – прошипела себе под нос Нурбану.

Каролину она встретила почти сразу, та, словно что-то почувствовав, сама направлялась к султанше. Гостья в гарем шла в сопровождении двух служанок, которые не понимали ни по-турецки, ни по-итальянски. О чем будет говорить, не знала, но надеялась, что тема найдется.

Нурбану вышла от Роксоланы разъяренной, с трудом себя сдерживая, а потому коридор мерила шагами решительно. Размышляла, как приструнить эту нахалку, дать понять, что место подле Селима занято и освобождать его никто не собирается. А тут вдруг сама Каролина навстречу, да еще и евнухов не видно…

Поравнявшись с девушкой, Нурбану вдруг схватила Каролину за плечо и, толкнув в боковой коридор, прижала к стене, зашипела в лицо по-турецки, забыв, что перед ней чужестранка:

– Держись от моего Селима подальше! Не понимаешь по-турецки? Вот выцарапаю глаза, сразу поймешь! Могу повторить по-итальянски, я еще не забыла.

И замерла, потому что Каролина зашептала в ответ по-турецки:

– Ты глупа! Мне не нужен твой Селим, и я хочу тебе помочь!

Неизвестно, от чего Нурбану обомлела больше – от того, что чужестранка свободно говорила по-турецки, или от ее слов. А Каролина, стряхнув руки наложницы со своих плеч, спокойно продолжила уже по-итальянски:

– Ты знаешь латынь? Может, лучше перейти на нее, во дворце слишком многие понимают итальянский.

– Знаю…

– Наше общение не вызовет подозрений, если только мы вдруг не начнем обниматься у всех на виду или царапать друг дружке глаза. Но разговаривать нужно не здесь, где за каждым углом по евнуху.

По знаку Каролины Нурбану проследовала за ней в сад.

– Здесь слишком жарко, посидим в кешке или вообще на лужайке, но в тени, у меня нежная кожа, которая не терпит солнца. – Каролина говорила по-итальянски. Нурбану лишь кивнула.

Они шли по дорожке сада, словно две добрые подруги.

Увидев эту картину из окна, Роксолана усмехнулась:

– Чичек, ты только посмотри. Что могло их объединить, если обеим нужен Селим, вернее, будущий трон под его задом?

Чичек с изумлением покосилась на султаншу, никогда не слышала от нее таких речей.

– Не доверяю я этой Каролине, госпожа.

В отсутствии Михримах Роксолана все чаще разговаривала с Чичек, девушка схватывала все на лету, часто додумывала раньше, чем султанша успевала произнести, иногда предлагала выход сама. А еще она очень наблюдательна, зорким глазам Чичек всегда стоило доверять, а теперь тем более.

Чичек не верила Каролине Бломберг, но ничего, кроме простого предчувствия, у нее пока не было. Если Нурбану твердила, что Каролина не похожа на принцессу, то служанка умоляла султаншу отправить эту девушку прочь, потому что от нее будут одни неприятности.

– Госпожа, я всегда чувствую тех, от кого будут неприятности.

Чичек тоже намеревалась следить за Каролиной Бломберг. Она не стала говорить Роксолане, что уже договорилась с ее переводчицей Дильяр, что та поможет в слежке и будет подробно рассказывать обо всем, что делает и как себя ведет гостья.

Если бы не Нурбану, Каролина почувствовала себя зажатой в тисках: со всех сторон за ней наблюдали, подслушивали и запоминали каждое движение.

Нурбану успокоила новую подругу:

– За всеми так. Это гарем, даже если султанша не приказывает, в гареме заведено подсматривать. Здесь и шагу не ступишь, чтобы об этом кто-то не узнал.

– Тогда и о наших с тобой встречах и разговорах тоже знают?

– Конечно, но со мной можешь не бояться. И меня можешь не бояться, если только от Селима будешь держаться подальше.

– Мне рассказывали, что шехзаде Селим… толстый…

Нурбану кивнула:

– Толстый…

– И… пьяница?

– Да, толстый пьяница. Но он наследник престола, если Повелитель вдруг упадет с лошади, или подавится вишневой косточкой, или с ним еще что-то случится, Селим станет султаном. А следующим султаном – его старший сын Мурад, а я – валиде Султан.

Вот она и выдала свою мечту. Но могла бы не выдавать, это все хорошо знали.

Каролина чуть помолчала, потом принялась рассуждать:

– Когда Селим станет султаном, главной женщиной все равно останется Хуррем, так? И только когда султаном будет твой Мурад, править гаремом будешь ты?

– Да.

– От вишневой косточки в горле султана ты ничего не выигрываешь?

Нурбану подозрительно прищурилась:

– О чем ты?

– Не об отравлениях, упаси боже! Я о том, что султанша прочно сидит на своем месте. Все в ее власти, так?

– Она больна, ей недолго. А вот султан крепок…

– Я заметила, что султанша бледна. Чем она больна?

– Не знаю, что-то с желудком, она почти ничего не ест.

– Не будем о грустном. Расскажи лучше о шехзаде Баязиде. Вдруг у меня не будет выбора и в гарем идти придется?

– А ты расскажи об императоре Карле, – решилась начать разведку Нурбану.

– Я никогда его не видела, да и мать тоже. То есть мать видела, но была слишком мала, чтобы что-то помнить. Меня сразу отдали в другую семью на воспитание, простую и не очень богатую.

– Но у тебя, говорят, было много сундуков.

Каролина улыбнулась:

– Все в этом гареме знают… Да, я была при дворе Его Святейшества Папы Пия, он дал все содержимое сундуков и нанял корабль, чтобы отправить меня в Стамбул. Мне нужно переждать, пока к власти в Испании придет мой старший брат Филипп, он обещал дать мне пристанище в Испании.

– А родные матери?

– Они отказались от меня сразу.

Нурбану несколько успокоилась: может, и правда, эта принцесса пробудет в Стамбуле недолго? Но Каролина тут же испортила настроение новой подруге, вздохнув:

– Но в Испании не приветствуют девушек, рожденных вне брака и не имеющих приданого… Может, султанша права и мне лучше подумать о гаремах шехзаде?

Лучше бы она этого не говорила, потому что благодушное настроение Нурбану тут же улетучилось.

Сколько ни пыталась разговорить ее Каролина, Нурбану оставалась сдержанной. Если султанша в чем и права, так в том, что свои мысли и чувства нужно держать при себе. А раскрывать душу перед этой чужой вообще не стоило, с ней нужно осторожно. Вишневая косточка в горле султана… надо же! А завтра расскажет всем, что это придумано Нурбану!

Наложница Селима досадовала на себя, надо же так забыть об опасности!

Досадовала и Каролина, она поняла, что спугнула единственную, кто мог стать ее настоящей союзницей в этом странном месте. Теперь понадобится много усилий, чтобы вернуть зародившееся доверие Нурбану.

Каролина сидела у окна и размышляла, глядя на крупные звезды в черном небе. Легкий ветерок тянул прохладой от моря, где-то очень далеко были слышны окрики стражников, обходивших то ли городские улицы, то ли пристани… Стамбул спал…

Папа Пий решил, что женщина сможет добиться успеха там, где бессильны мужчины. Возможно, это так, ведь даже здесь всем заправляет женщина – нет, не заседаниями Дивана или делами купцов, хотя Каролина уже наслышана, что султанша частенько занимается и такими проблемами, словно великий визирь. Но повседневные заботы Стамбула или вопросы жизнедеятельности гарема Каролину не интересовали вовсе, вот интриги – это для нее. Если бы была возможность своей ловкостью и хитростью кого-то ставить на должности или снимать, тут она непременно имела бы успех.

Но как это делать, если у наследника престола такая бешеная жена и еще десятки других? Каждый день бороться за внимание толстого пьяницы безо всякой надежды когда-либо стать главной женщиной гарема? Зачем ей это?

Стать практически камеристкой при Нурбану в надежде, что та будет держать рядом многие годы?

Отправиться в гарем Баязида? Но неизвестно, каково там. К тому же, как только султаном станет Селим, его брат Баязид будет уничтожен, а гарем окажется неизвестно где. Нет, она уже знала где – останется доживать в Старом Дворце, сплетничая и завидуя тем, кто у власти.

А если султан проживет долго?

И так плохо, и этак…

А как долго проживет Папа Пий? Когда стал Папой, ему уже было 79 лет… Но когда и его не будет, в Риме останутся те, кто знает о ней.

А может… да, это было бы единственным выходом – попросить защиты у этой необычной женщины, султанши Хуррем. Она смогла бы защитить и от Папы, и от всех жизненных трудностей.

Как этой Хуррем удалось стать главной женщиной гарема, не будучи матерью султана? А где вообще валиде нынешнего султана? Почему у султанши такое сильное влияние, если все говорят, что Повелитель силен и телом, и духом? Значит, она еще сильней или хотя бы равна? Вокруг твердили о любви султана к своей Хуррем, мол, столько лет вместе, а влюблен как юноша.

Это все рассказывала Гульфем.

Каролина уже о многом расспросила, многое поняла, реальность гарема отличалась от выдумок при дворе Папы в Риме так же сильно, как сам гарем от двора. Но она все равно могла бы найти здесь свое место.

Оставалось одно препятствие: чтобы получить защиту у султанши, нужно рассказать ей все о себе и о том, зачем прибыла в Стамбул. А вот на это нужно решиться…

И она почти решилась, но человек и впрямь не может знать, что с ним будет завтра.

А назавтра в Стамбул вернулся султан Сулейман…

Беда от нежного сердца

Что-то в гареме и вообще в Топкапы изменилось, другим стал словно сам воздух.

Нет, все оставалось на своих местах – Босфор, сады Перы на другом берегу Золотого Рога, корабли и лодки в заливе… Но везде слышалось: «Повелитель, Повелитель вернулся!»

Эта новость застала Каролину врасплох. Если вернулся султан, значит, ее в любую минуту могут пригласить к нему на аудиенцию и там решить судьбу. Но Каролина была не готова.

За время отсутствия султана она разведала все что можно о принцах и пришла к выводу, что ни один ей не подходит. Каролина надеялась пробыть в Стамбуле, только пока на Святом Престоле Папа Пий, а потом вернуться в Европу. Ей уже не хотелось блистать при дворах или сорить деньгами, но Каролина понимала, что в нынешней Европе крайне опасно жить той, у которой столько секретов.

Оставаться же в гареме тоже невозможно. За время вынужденного воздержания она едва не сошла с ума. И как эти наложницы могут обходиться без мужчин? Нет, гарем решительно не для нее, разве что на время, пока не окочурится этот Папа Пий.

А это значило, что ни к одному из принцев она отправиться не может, оттуда потом не вырвешься. Но чтобы остаться в гареме самого султана, нужно согласие султанши, а для этого следовало давно с ней поговорить.

Каролина делала несколько попыток, давала понять, что не желает мешать Нурбану, да и вообще, быть последней не в ее правилах… Но это все были только намеки, серьезный разговор таки не состоялся. Каролина оправдывалась перед собой тем, что султанша все время занята, но прекрасно понимала, что это лишь отговорки.

И вот теперь вернулся султан. Если он вдруг возьмется решать ее судьбу, то может получиться неудачно…

Каролина решила немедленно поговорить с султаншей, но все произошло несколько иначе.

– Госпожа, вас зовет к себе Гульфем Султан.

– Что случилось?

– Дорогая племянница, – Гульфем предпочитала не называть взрослую девушку внучкой, – подготовься, сегодня мы идем к султану. Иди оденься, он нас вызовет.

– А султанша? – зачем-то поинтересовалась Каролина.

– Ее нет в Стамбуле, уехала в имение ненадолго. К Повелителю поведу тебя я, я же твоя тетушка.

Эта встреча изменила многое, столь многое, что Гульфем не раз проклинала себя и за то, что вообще согласилась принять Каролину в гареме, и за то, что отправилась к Сулейману с племянницей, воспользовавшись отсутствием султанши. Просто хотелось показать, что и она чего-то стоит.

Каролина превзошла сама себя, а служанки постарались, чтобы их госпожа выглядела как можно лучше.

Но красивых женщин много, Каролина интересовала Сулеймана как дочь императора Карла, отношения с которым были своеобразными всегда.

Карл V, император Великой Римской империи, благодаря матримониальным усилиям своих родственников, многочисленным удачным бракам дедушек, бабушек, дядей и тетей, а также поголовной бездетности последних и следующим одна за другой смертям оказался наследником половины Европы. Его владения простирались от Балтики до Средиземного моря, от Нидерландов до Венгрии, не говоря уже об Испании, Неаполитанском и Сицилийском королевствах. Карл имел владения в Новом Свете и в Африке. В его распоряжении находился флот, способный выполнять любые задачи, сухопутные войска, противостоять которым мог мало кто, и его амбиции сдерживались пока только огромными просторами владений, наличием французских земель, так некстати «вклинившихся» в его земли, а также появлением на Востоке мощной силы – Османской империи, правитель которой султан Сулейман видел себя объединителем Запада и Востока.

И все же главный и вожделенный для многих монархов титул императора Священной Римской империи, который он получил от деда – Максимилиана I – заодно с Австрией, Богемией, Моравией, Силезией и Тиролем, достался Карлу не без усилий. Был коронован еще десять лет назад, в октябре 1520 года в Ахене, но Папа Римский Климент возложил такую корону на его голову только что – в феврале 1530 года.

Священная Римская империя существовала с 800 года н. э., когда на Рождество папа Лев III возложил соответствующую корону на голову Карла Великого. Быть императором Священной Римской империи означало быть прямым наследником славы (и обязанностей) Великого Карла. И хотя империя ныне не та, и власти у императора ровно столько, сколько сам себе добудет, корона оставалась вожделенной для всех королей Европы. Королей много, император один.

Карл благоразумно уступил австрийское эрцгерцогство своему младшему брату Фердинанду, который предпочел бы материнские владения – Арагон и Кастилию, но вынужден был согласиться и на австрийские земли. А еще претендовал на Венгрию, которую почти всю захватили турки.

Не столкнуться Карл и Сулейман просто не могли, хотя предпочли бы дружить, во всяком случае, быть союзниками.

Не получилось, их столь старательно сталкивали друг с другом, норовя свести на поле боя, что понадобилась немалая хитрость и такие же усилия, чтобы прямого столкновения избежать. Они сумели, когда вели странную войну за Вену.

Эти времена прошли давным-давно, определились границы, каждый занят своим, хотя столкновения на море продолжались.

Но теперь Испанией правил сын Карла Филипп, а титул императора Священной Римской империи перешел к его брату королю Фердинанду. Сулейман уже давно стал безразличен к европейским делам, если те не касались границ его империи. Однако интереса к личности самого Карла не потерял, а потому встретиться с его дочерью было интересно.

Для султана не существовало законных или незаконных детей, все, кто рожден от какого-либо отца, должны одинаково признаваться его детьми, мужчина в ответе за свое потомство, какая бы женщина его ни родила.

То, что Каролина не признана отцом, не добавляло Карлу симпатий султана и одновременно несколько возвышало османского падишаха в собственных глазах, а турок поднимало над европейцами.

Сулейман слышал, что Габсбургов отличала выступающая вперед нижняя челюсть, а потому ожидал увидеть нечто похожее у Каролины. К тому же Хуррем сказала, что девушка не слишком похожа на принцессу.

Лицо девушки закрыто яшмаком, Сулейману стало смешно и досадно одновременно. Но на то он и Повелитель, приказал:

– Здесь можно снять яшмак, вам, наверное, непривычно?

Не было ни тяжелой челюсти, ни чего-то другого – перед Сулейманом стояла красивая, очень красивая, зрелая девушка, так похожая на молодую Махидевран, из-за которой он когда-то потерял голову…

Конечно, потом была (и есть!) Хуррем, но забыть ту стройную лань Махидевран он не в силах. На несколько мгновений замер, девушка чуть смутилась. Зато подала голос Гульфем:

– Повелитель, не правда ли, Каролина похожа на Махидевран в молодости?

С трудом проглотил застрявший в горле ком, выдавил из себя:

– Да… похожа…

Каролина мало что знала о Махидевран, разве что слышала это имя от Гульфем, но ситуацию оценила быстро.

– Повелитель, расскажите мне о Махидевран…

Это решило все.

Когда через два дня Роксолана вернулась в Стамбул, то Чичек, остававшаяся в гареме, огорошила ее заявлением, что «эта дрянь» очаровала Повелителя.

– Кто?

– Каролина ваша! Пригрели змею на своей груди! Она от Повелителя не отходит, а он с нее глаз не спускает.

Роксолана накричала на Чичек, как не кричала никогда:

– Занимайся своими делами! Распустила язык! Хочешь, чтобы его укоротили? Что ты такое болтаешь о Повелителе?!

Чичек потупилась, но упрямо проворчала себе под нос:

– Вы еще увидите…

Увидела в тот же день.

Роксолана не верила собственным глазам. Чичек была права, зря накричала на девушку. Султан влюблен, влюблен со всей страстью последней любви!

В бороде и волосах давно седина, Каролина годится ему во внучки, но когда и кого останавливала разница в возрасте, тем более если мужчина силен и достаточно крепок, чтобы любить женщин?

Внутри билась одна мысль: но как же?…

Остановила сама себя: а что как же? Ей пятьдесят два, давно бабушка, больше не способна быть горячей на ложе, пришла пора уступить это место кому-то другому окончательно. До сих пор на ложе бывали только рабыни для услады тела, душа султана по-прежнему оставалась с ней, их связывали отношения куда крепче простой страсти.

Заглянув в свою душу, поняла, что так больно ранило: не то, что взял молоденькую красавицу, не то, что не сводит с нее глаз или влюбился – никто не волен над своим сердцем, если оно выбрало вот эту голубоглазую, значит, так тому и быть. Нет, обижало не это, а то, как легко Сулейман вдруг отказался от их многолетней любви, от нее самой.

Султан оставил Роксолане все дела, доверил то, что не доверил бы никому другому, Сулейман считался с женой, ставил ее выше всех не только женщин, но и мужчин империи, но его сердце отдано другой. И не тот факт, что Повелитель полюбил другую, а тот, что с легкостью отказался от прежней любви, ранил сердце Роксоланы.

Душевная рана обнажала телесную, внутренности болели с каждым днем сильней. Иосиф Хамон только сокрушенно качал головой и советовал уехать лечиться. Но она не могла, нет – не потому, что держали дела, не потому, что ревновала или злилась, хотя было и то и другое, а потому, что сердце подсказывало не верить этой женщине, что султан в опасности.

Но сил видеть его блестящие глаза, восторг которых предназначен другой, не оставалось, и Роксолана все чаще старалась отговориться делами, оставить их без своего присутствия. Сулейман не возражал, Каролина умела развлечь стареющего Повелителя.

И пожаловаться некому, Михримах далеко, писать откровенные письма опасно, а вокруг только служанки. Верная Чичек давно предлагала ценой своей жизни испортить лицо Каролине, Роксолана только отмахнулась:

– И думать не смей!

Унизительным было сознание, что все все видят и понимают. Стареющей султанше оставили только дела, все остальное теперь делает другая – молодая, красивая. Слуги шушукались, придворные переглядывались, во дворец зачастили жены пашей, раньше заглядывавшие крайне редко. Чтобы визит не показался подозрительным, делали вид, что просто привезли деньги для Фонда. Конечно, это хорошо, Фонд помощи бедным стремительно пополнялся, Роксолана смогла позволить строительство того, что раньше казалось слишком дорогим, увеличила расходы на содержание больниц и обеды в бесплатных столовых. Синан заложил очередной фонтан, ведь вода в Стамбуле дорога, ее попросту не хватает, а у бедняков, не имеющих денег для оплаты водоносов, часто единственная возможность получить воду – набрать ее в бесплатном фонтане имарета.

Узнав, что Рустем-паша отвел большой поток для своих садов, из-за чего два фонтана в городе почти пересохли, накричала на зятя и обещала пожаловаться Повелителю. Великий визирь все исправил, это понравилось Стамбулу, жители наконец заметили, что султанша что-то для них делает. Но до признания было еще очень далеко, Роксолана сомневалась, что такое вообще произойдет.

Она занималась делами, стараясь не думать, чем в это время заняты султан и Каролина. Аббас-ага докладывал, что они вместе выезжали на прогулку, но в сопровождении придворных и евнухов, что долго гуляли по саду, плавали на барке по Босфору… Докладывать не просила и даже старалась не слушать, понимая, что просто боится услышать самое главное: Повелитель и принцесса были вместе и в спальне…

Нет, этого не было. Почему? Султан вполне силен, чтобы осчастливить женщину, но эту к себе не брал, потому что берег? Или здесь худшее, что могло произойти для самой Роксоланы, – страсть к красивой внешности переросла в любовь к самой Каролине? Мысли об этом гнала от себя, едва успевали мелькнуть.

Но от себя не убежишь. Все равно думала, а значит, страдала. Страдала и худела.

А еще ждала обещанных Иосифом Хамоном сведений о Каролине Бломберг. Но Хамон в ответ на ее вопросительный взгляд отводил свой в сторону, сведений не было. Зато настаивал на лечении, напоминая, что чем дольше она затягивает, тем тяжелее и продолжительней оно будет.

Когда желудок прихватывало так, что губы синели, клялась, что завтра же попросит у Повелителя разрешения уехать в Эскишехир, но наступало завтра, боль немного утихала и Роксолана ничего не просила. Ведь для этого нужно поговорить с Сулейманом наедине, посмотреть ему в глаза, показать свою боль, душевную и телесную.

Он так увлечен и счастлив, что может не заметить состояния супруги, а если и увидит, то будет недоволен. Султан чувствовал себя виноватым перед женой, а чувство вины еще никому не помогало любить того, перед кем виноват. И чем больше предавал Сулейман свою Роксолану, тем меньше хотелось видеть ее, встречаться взглядом, тем сильней болело сердце у султанши. Узел завязался очень крепко, такие не распутывают, их разрубают.

Роксолана понимала, что разрубать придется самой, но, как и Сулейман, решиться на последний шаг не могла. Да и каким он должен быть? Уехать к Селиму и попытаться взять сына в руки? Или вообще отправиться к Баязиду? Она знала, что сумеет удержать сына от выступления против брата, но все чаще сомневалась, что этому нужно противиться.

А еще чаще становилось все равно, накатывала безумная боль, она принимала настойку и проваливалась в сон. Иногда хотелось утром не проснуться…

Все, за что боролась, что создавала столько лет, рухнуло из-за голубоглазой красотки. Нет, в гареме по-прежнему порядок, но это ненадолго, и главное – Сулейман сердцем не с ней. Столько лет был един, а сейчас не с ней.

Исхак Капсали смотрел на черную махину Везувия и удивлялся. Вулкан вовсе не казался страшным, просто черная гора, на которой ничего не растет. Как же нужно было рассердить Бога, чтобы эта черная махина проснулась и принялась изрыгать из себя пламя и выбрасывать камни, стерев с лица Земли два города!

– Рабе…

Исхак обернулся. Молодой человек скромной наружности уважительно склонился перед ним:

– Вас ждут… – Рука указывала на карету с задернутыми шторками, остановившуюся поодаль. Из-за шума прибоя Капсали не услышал стука колес. Стало не по себе, подумал:

«Старею?»

Но потом посмотрел на колеса и понял, что стука услышать просто не мог – карета давно съехала с каменистой дороги и стояла на песке.

Стоило подойти ближе, дверца кареты приоткрылась, словно приглашая внутрь. В карете его ждал седой горбоносый мужчина, сделав приглашающий жест и подождав, пока Капсали устроится на подушках удобней, он тихо заговорил:

– Судно нанято в порту Неаполя римлянином для римлянки. Весь экипаж и слуги отсюда, но кому будут служить, не знали. Слуг брали надолго, судно должно вернуться сразу.

– Вернулось?

– Да, только капитан ничего не знает, попросили доставить, хорошо заплатили, он выполнил свою работу. Женщина за время плавания на палубе не показывалась, пришла на судно под вуалью, под вуалью и ушла.

– Мне нужно знать, кто эта женщина.

Седоволосый помолчал, потом посетовал:

– Информация стоит денег…

Исхак молча протянул большой кошель с монетами. Его собеседник мгновение подержал кошель на весу, словно прикидывая объем монет, результат, видно, удовлетворил, кивнул:

– Завтра вы будете знать…

– Сейчас, – спокойно возразил Капсали, разглядывая полоску берега в щель между занавесками окна кареты.

Легкая улыбка тронула губы седовласого, он снова заговорил. Со стороны могло показаться, что его слова ничуть не интересуют Исхака, тот словно и вовсе не слушал, продолжая смотреть в щель между занавесками. Но собеседник знал, что слышит каждое слово.

Когда седовласый закончил говорить, Капсали только кивнул и открыл дверцу кареты, бросив на прощание:

– Вам разрешат то, о чем вы просили.

Больше слов не требовалось, серьезные деловые люди не болтают попусту. Разошлись довольные друг другом, каждый получил то, что хотел: Исхак Капсали – информацию, ради которой проделал далекий путь, а его собеседник – немалую сумму и гарантии будущих заработков.

Оба имели основания доверять произнесенным словам, серьезные люди слов на ветер не бросают и говорят только то, в чем совершенно уверены. На этом стоит мир договоров и обмена информацией…

В это время другой гонец мчался сначала в сторону далекого Регенсбурга, а через день – обратно в Стамбул, везя за пазухой драгоценное послание: информацию, которая так много значила во все века. Всегда тот, кто владел нужными сведениями, мог принимать верные решения. И во все времена умные люди платили за информацию, не жалея денег, понимая, что она самое дорогое из всего, что можно купить.

Бедный иудей Шломо Ябецев тоже не из болтливых, но если уважаемые люди присылают с такой малой просьбой, как за хорошие деньги разузнать все о дочери соседа, почему бы те деньги не получить? Таки получил их Шломо, узнал что требовалось и написал, не раскрывая имен (на всякий случай), сами поймут.

Пряча солидный кошель с деньгами, довольно приговаривал:

– Ну вот, Рейна, есть нашей дочери на приданое. А всего-то – сходить и поболтать с соседом-шорником. Хороший человек этот Бломберг, и на дочку зря сердится – не будь ее, и я бы не заработал.

– Ох, Шломо, не нравятся мне те расспросы о дочери Бломберга и ребенке, которого она нагуляла от короля, об этом никто ничего не должен знать, и болтать – тем более.

– А никто и не знает. И не болтает. Нет того ребенка. А деньги на приданое Юзе есть, да еще и нам останется, – сладко позевывая, усмехнулся Ябецев.

Они уже укладывались спать, когда, взбивая тощую подушку, Рейна вдруг ахнула:

– Шломо, а как ты Лейбе объяснишь, откуда деньги взялись?!

Муж даже сел, выпучив глаза:

– Ты права. Если скажешь, что деньги есть, Лейбе долг вернуть потребует, он не из тех, кто забывает долги.

Шломо с досадой задул свечу. Сон как рукой сняло.

Легли, некоторое время молча таращились в темноту, потом Шломо вздохнул:

– Нельзя говорить о приданом, расспросы начнутся…

Судили, рядили, но ничего не придумали, так и осталась Юзя Ябецев бесприданницей, а кошель с деньгами лежал до лучших времен, когда все забудут о дочери Бломберга и том, что на ее секрете можно хорошо заработать. А бедный еврей Шломо так и остался бедным евреем.

Состояние султанши беспокоило Иосифа Хамона все сильней. Он решил не просто вести разговоры о необходимости следить за своим здоровьем, но откровенно сказать, что дело плохо. Все равно получилось не слишком настойчиво.

– Султанша, вам нужно принять меры, поезжайте в Эскишехир, попейте воды, примите ванны, отдохните от дел и забот. А еще я посоветую в Эскишехире хорошего лекаря, который отвары и настои делать умеет от всего.

Роксолана усмехнулась:

– Как конфеты маджуну от всех болезней? Я не ем сладкого.

– Сладкое есть нужно, конфеты и впрямь полезные, хотя не они валиде Айше Хафсу вылечили, конечно. Но Заки-эфенди знает толк в лечении болезней, тех, что внутри человека, и вам поможет.

И все же, если бы султан не проводил дни напролет с Каролиной Бломберг, Роксолана не решилась бы уехать в Эскишехир.

Иосиф Хамон все взял в свои руки: он сам поговорил с султаном и сказал, что если не отправить Хуррем на лечение, то она долго не проживет. Конечно, Повелитель разрешил.

На сей раз с ней не было дочери и внучки, как несколько лет назад, Михримах и Хюмашах еще не вернулись из Эдирне. Внучке пора замуж, совсем взрослая стала, но в ее сердце навсегда Аласкар – человек, чьей женой она не станет никогда. Внучке Повелителя не пристало даже думать о таком браке. Прошли те времена, когда султан мог сделать вчерашнего раба великим визирем и выдать за него свою сестру, когда третьим визирем Дивана становился вчерашний конюший Рустем, чтобы затем подняться до положения зятя султана и великого визиря. Больше таких назначений не было.

И лучший шпион империи, неуловимый и способный решить любые задачи Аласкар, не мог рассчитывать на благоволение султана в случае сватовства к его внучке.

Это понимали все, но Хюмашах упорно верила, что предназначена только для Аласкара и тот сумеет завоевать не только ее сердце, но и сердце султана.

От Михримах пришло письмо, дочь напоминала матери, что Хюмашах не хочет слышать ни о ком другом. Сама Хюмашах в сделанной приписке сообщала бабушке, что намерена вернуться с отцом в Стамбул в ближайшее время и тут же приехать к ней в Эскишехир. Роксолана обрадовалась, эту внучку она любила больше всех других. Понимала, что должна дарить свою любовь всем одинаково, но не могла не выделять красивую, смышленую дочь Михримах – она так напоминала ей саму принцессу.

Хюмашах, как и Михримах, училась вместе с принцами, была не по-женски умна, легко схватывала любые знания, прекрасно ездила верхом, стреляла из лука и даже билась мечом. Когда-то это очень нравилось Сулейману в дочери, но к таким же успехам у внучки султан был равнодушен. А уж о том, чтобы выдать внучку замуж за кого-то не столь знатного, как она сама, не могло быть и речи.

У Хюмашах оставалась одна надежда – на бабушку, Повелитель всегда прислушивался к мнению султанши, если уж бабушка не поможет, то не поможет никто.

Роксолана, прочитав письмо, сокрушенно вздохнула: едва ли в своем нынешнем положении она сумеет помочь Хюмашах. Их с Аласкаром любовь зародилась на глазах Роксоланы в Сакарье. Аласкар тогда служил ее врагу Кара-Ахмеду-паше, мужу султанской сестры Фатимы и великому визирю. По заданию визиря он готовил нападение на Роксолану и ее сопровождающих, среди которых были Михримах и Хюмашах, по дороге на Анкару, потому что Кара-Ахмед-паша решил, что султанша поедет к Повелителю именно этой дорогой.

Роксолана не собиралась ехать в войско, она решила побыть в Эскишехире, а сам Аласкар, сначала вознамерившийся дорого продать султанше тайну, предупредив ее о засаде, привычно перелез в сад при доме, где они остановились в Сакарье, и наткнулся на Хюмашах. Решив, что девушка – служанка султанши, Аласкар применил свою обычную тактику достижения цели: при помощи вздохов и обещаний жениться, но девушка оказалась не робкого десятка, хотя к султанше наглеца все же провела.

То, что эти двое завладели душами друг друга, было видно с первого взгляда. Роксолана посмеялась над усилиями Аласкара, позволила им поговорить в своем присутствии и даже несколько раз обменяться письмами, но, конечно, не больше. Самый лучший шпион все равно всего лишь шпион, а Хюмашах – внучка Повелителя. И все же ни девушка, ни молодой человек не теряли надежды, что Аллах смилостивится и они будут вместе.

Торопиться некуда, Хюмашах четыре года назад была совсем юной, думать о замужестве рано, но время шло и угроза стать чьей-то женой по велению падишаха нависла над Хюмашах по-настоящему. Видно, потому она решила приехать к бабушке и попросить ее о помощи.

Аласкар служил уже самой Роксолане, и весьма успешно, это он смог раздобыть сведения о месте нахождения лже-Мустафы и заманить того в ловушку, подстроенную Рустемом-пашой. Но отец Хюмашах не подозревал, что такой ловкости сверх шпиона обязан не только заданию султанши, но стремлению Аласкара угодить тому, кого тот страстно желал видеть своим тестем.

Еще в Сакарье Роксолана дала Аласкару большой перстень, который открывал шпиону двери в ее кабинет. Правда, пользоваться перстнем не приходилось, ловкий молодой человек умудрялся проникать в любые покои, минуя всех охранников. Это нравилось и не нравилось Роксолане одновременно. Ловкость Аласкара, конечно, хороша, но одновременно она означала беспомощность охранников султанши.

И предстоящий приезд Хюмашах Роксолану тоже радовал и огорчал: она соскучилась по любимой внучке, но понимала, о чем та будет просить, и знала, что ничем не сможет помочь. Султан больше не слушал свою Хуррем, вернее, всячески избегал ее общества. У него была другая советчица в сердечных делах, а возможное замужество относилось именно к таким.

Роксолана послушно выполняла все предписания Заки-эфенди, который лечил ее от внутреннего недуга: пила невкусную воду, принимала ванны, много гуляла, стараясь не думать о делах и о том, что творится в Топкапы. Последнее удавалось с большим трудом, но пребывание на водах все равно пошло на пользу, на лице султанши появились признаки легкого румянца, она уже не держалась за желудок и не принимала опиумную настойку от невыносимых болей.

Рядом с ней помимо верной Чичек постоянно находилась Камиля, знавшая немыслимое количество стихов, особенно персидских и арабских авторов. Во время прогулок она часами читала божественные строчки, иногда Роксолана даже устраивала своеобразную перекличку, тогда они либо читали стихи по очереди, либо одна начинала, а вторая продолжала четверостишие.

Покой, прогулки, вода и другое лечение сделали свое дело – султанша выглядела ожившей, хотя была худа и бледна. Но главное – она не принимала наркотики для обезболивания.

Аббас-ага сообщал из дворца новости обтекаемо, мол, все хорошо, все в порядке, стараясь не упоминать ни султана, ни его новую наложницу. Роксолана даже смеялась:

– Будь я султаном, отправила бы Аббаса-агу послом куда-нибудь, вот кто умеет писать обо всем и ни о чем.

Она не знала, что писал вовсе не евнух, а Муфиде, которая окидывала критическим взглядом очередное послание, сочиненное бедолагой, бросала его в огонь и писала от себя новое. Аббас-ага только сопел, прекрасно понимая, что девушка права.

Наступил день, когда Заки-эфенди объявил, что следует сделать перерыв в лечении и снова вернуться к питью воды через десять дней. А вот отвары и прочее следовало пить постоянно. Это означало, что султанша может на неделю вернуться в Стамбул.

Роксолана махнула рукой:

– Оставьте меня.

Должна бы радоваться, что увидит Стамбул, который давно стал родным, Топкапы, где была полновластной хозяйкой столько лет, посидит в любимом кешке с видом на Босфор, встретится с внучкой, которая уже должна бы приехать в столицу. Но главное – увидит своего Сулеймана, не важно, что он теперь с другой, сердце все равно тосковало по его высокой фигуре, носу с горбинкой, орлиному взгляду…

Сердце болело больше желудка, болело из-за тоски…

Хотела и не хотела ехать одновременно, понимая, что там тоска будет куда сильней, а значит, снова вернется боль в желудке. Но как объяснить всем, почему не желает ехать?

Чичек решительным шагом направилась к Заки-эфенди, растерянно стоявшему в стороне. Он не понимал, почему султанша не рада возможности навестить Повелителя. До чего же эти мужчины глупы и неловки! А еще считают себя умней женщин!

– Заки-эфенди, можно с вами поговорить? Мне нужен ваш совет, желудок, знаете ли…

Лекарь изумленно покосился на служанку:

– У вас прекрасный цвет лица…

– Это только кажется, пойдемте, поговорим.

Буквально оттащив бедолагу в сторону, чтобы никто не слышал, Чичек зашипела:

– Заки-эфенди, вы должны сделать все, чтобы госпожа не ездила в Стамбул!

Тот растерялся:

– Почему? Я думал, она будет рада…

– Нет! Там она снова начет переживать и все возобновится.

– Но что я могу?

– О Аллах! – взвыла Чичек. – Скажите, что отвары, которые ей нужно пить, можно приготовить только из местных трав, которые не растут в окрестностях Стамбула…

– Но травы можно привезти…

Сжав кулачки, чтобы не наброситься на непонятливого лекаря, Чичек с ангельской улыбкой на лице продолжала шипеть:

– Скажите, что именно эти травы привезти нельзя! Что султанше вреден воздух Стамбула, что угодно скажите, только чтобы она не возвращалась туда.

– А… если я не скажу? – зачем-то поинтересовался растерянный Заки-эфенди, хотя уже понял, что султаншу и впрямь лучше не отпускать во дворец.

Чичек, раздвинув губы в сладкой улыбке, пропела сквозь зубы:

– Убью… как собаку…

И тут же почти завопила:

– Заки-эфенди, неужели нельзя отпустить султаншу в Стамбул хотя бы на денек?!

Тот опомнился и все же подыграл:

– Но что даст госпоже день, пусть лучше ее внучка приедет сюда. Хюмашах Хатун тоже будет полезно подышать воздухом и попить целебную воду.

Через четверть часа все вокруг были убеждены, что султанше ни в коем случае не стоит ехать в Стамбул, лучше провести эту неделю где-нибудь неподалеку.

– Пойдемте, попробуем убедить в этом госпожу.

– Да-да, пойдемте, – поспешно согласился с настойчивой служанкой лекарь.

Чичек очень понравилась ему своей настойчивостью. И вообще красивая девушка, даже очень красивая… Чем больше Заки-эфенди приглядывался к Чичек, тем больше та ему нравилась.

Саму служанку меньше всего интересовал лекарь и куда больше султанша.

Роксолана выслушала Заки-эфенди, которого то и дело толкала в бок Чичек, молча, кивнула:

– Я поживу пока в Бурсе, туда вы сможете возить мне отвары.

– Туда? – переспросил лекарь, покосившись на Чичек. Получил ее легкий кивок и тоже закивал. – Туда смогу! Обязательно смогу, султанша.

От Роксоланы не укрылись хитрости Чичек, она рассмеялась:

– Ты довольна?

– Очень, госпожа. А Хюмашах Хатун тоже будет рада побыть с вами здесь.

Роксолана хотела побывать в Бурсе не только ради того, чтобы не ехать в Стамбул, ей была нужна одна встреча…

Ешиль Бурса – Зеленая Бурса…

Так и есть, зелени в этом городе и его окрестностях столько, что хватило бы на весь Стамбул и еще осталось. В Стамбуле деревьев куда меньше, спасают только сады Перы и дворцовых комплексов. Все дело в воде, ее маловато, потому водоносам в столице работы всегда много. В Бурсе воды достаточно, потому деревья и кусты сажают на каждом свободном клочке земли. Много яблонь, но особенно хороши в Бурсе персики – шефтали, сладкие, как поцелуй красавицы.

Бурса была столицей Османского государства до завоевания Стамбула, в ней великие могилы.

Но Роксолану интересовала одна, и даже не сама могила, а приходящая к ней женщина. День за днем, в любую погоду к месту упокоения сына уже четыре года приходила Махидевран, это султанше было известно хорошо.

Зачем сама шла туда – и не знала, просто сердце велело. Аббас отправил с султаншей в Эскишехир достаточно охраны, но в Бурсу Роксолана взяла с собой кроме носильщиков всего двоих и верного Замира – чернокожего гиганта, способного единолично нести носилки, если понадобится. Его имя – «совестливый, воспитанный» – очень подходило смущающемуся от любого взгляда нубийца. Только самые доверенные знали, что Замир не полный кастрат, а потому не стал женоподобным и бессильным.

Замира позвала с собой и тогда, когда носилки остановились.

Махидевран сидела, глядя в пустоту и не замечая ничего вокруг. Они виделись в последний раз давно, когда Махидевран приезжала со старшим внуком из Амасьи. Она тогда жила в Старом Дворце, в Топкапы не появилась, тем более, Сулеймана не было – уезжал в Эдирне на охоту.

Роксолана просто подошла и опустилась на траву рядом. Махидевран лишь покосилась на нее. Теперь было все равно, у несчастной женщины не осталось никого и ничего. Сын казнен, совсем скоро внучки выйдут замуж и покинут ее, но им даже в наследство дать нечего. Дом в Бурсе Махидевран продала, чтобы оплатить постройку мавзолея сыну, Румеиса возразить не посмела. Жить немного погодя будет не на что, и внучкам на свадьбу подарить тоже. Впереди нищета…

Она вдруг усмехнулась: разве что попроситься в имарет султанши, там привечают нищих старух, не дают умереть голодной смертью. Но она ладно, а что делать вдове Мустафы и его дочерям? Деньги, которые дал Кара-Ахмед-паша за то, что признала самозванца своим сыном, украли. Самого Кара-Ахмеда казнили, помощи ждать неоткуда и не от кого…

Но больше надвигающейся нищеты и бездомности Махидевран терзала гибель сына и внука. Мустафа имел право стать следующим султаном и страстно желал этого, слишком страстно, чтобы не надеяться взять власть раньше срока, за это поплатился. И хотя матери все равно, виновен сын или нет, – главное, что казнен, – Махидевран готова признать, что виновен. Но внук?! Ведь она просила султаншу спасти жизнь мальчику, обещала увезти его и никогда не напоминать о существовании.

Султанша сделала вид, что не получала письмо с просьбой. Так Махидевран в это и поверила! Конечно, не ее же внука казнили безвинно!

И вот теперь эта женщина здесь. Зачем? Полюбоваться на унижение и полный крах бывшей соперницы? Убедиться, что хуже быть не может?

Но она не увидит слез Махидевран, даже если действительно придется голодать и просить милостыню. Но руку за куском хлеба в сторону султанши Махидевран ни за что не протянет, скорее эта рука отсохнет от голода…

И все же не выдержала соседства, заговорила глухим голосом:

– Вы должны быть довольны, госпожа. Всесильная султанша… будущая валиде Султан… Всех затмили, со всеми справились, всех уничтожили…

– Я никого не уничтожала.

– Ибрагим-паша, Мустафа, Кара-Ахмед-паша, мой внук… мало?

Чего она ждала, крика, взрыва, приказа уничтожить и ее?

Роксолана вздохнула:

– Ибрагим-пашу, Мустафу и Кара-Ахмед-пашу казнил Повелитель, со мной не советовался. Можете не верить, мне все равно. О том, что должны казнить вашего внука, я не знала.

– А если бы знали?

Роксолана вдруг задумалась, что бы сделала действительно, если бы узнала, и вдруг честно призналась:

– Не знаю, что сделала бы. Есть вопросы, в которых Повелитель со мной не советуется.

– А сейчас особенно?

Ого, даже в Бурсе известно о Каролине? Но гнева почему-то не было, снова вздохнула:

– Сейчас особенно.

Махидевран не выдержала, ей требовалось выплеснуть так долго копившиеся обвинения:

– Вы уничтожили гарем, лишив стольких девушек хотя бы призрачной надежды…

– Махидевран, вы сами сказали, что их надежды были призрачными. Не вам объяснять, что лишь четыре могли стать кадинами, а остальные? Они были лишены всего, кроме этой самой несбыточной мечты стать одной из четырех избранных. Те, что действительно на что-то годились, стали женами других сановников, а глупые и некрасивые остались служанками. Разве так не справедливей? Разве родить сыновей или дочерей в гареме придворного сановника или богатого купца хуже, чем до старости завидовать тем, кому удалось попасть на ложе Повелителя?

– Не стоит объяснять, я все понимаю сама. Но вы сломали старое, не создав нового.

– Нового?

– Да, у ваших сыновей гаремы. Вряд ли они откажутся от множества наложниц в угоду вам. Зачем вы создавали гаремы шехзаде, если считаете, что они не нужны?

Султанша поморщилась:

– Я пришла не за тем…

– А зачем? Чтобы убедиться, что я нищая? Посмотреть, осталось ли еще что-то, что можно у меня отнять? Нет, не осталось, – она с коротким смешком развела руками, – последнее я вложила вот в это. Могилу моего сына вы забрать не сможете.

– Махидевран, что бы ни случилось когда-то или не так давно, речь не о нас с вами. У вас внучки, которых надо растить и выдать замуж. – Роксолана сделала предостерегающий жест, останавливая возражения Махидевран. – Я знаю, что вы вложили все средства сюда, – она кивнула в сторону места упокоения Мустафы, – а потому прошу принять вот это.

Роксолана сделала знак, и чернокожий гигант, возникший словно из воздуха, протянул ей большой ларец.

– Пожалуйста, выслушайте меня. Это не мое, я знаю, что вы не примете от меня ничего. В этой шкатулке драгоценности, оставшиеся от валиде Хафсы, и деньги, которые предназначались… одной женщине. Перед смертью валиде завещала мне заботиться о ней, простите, не могу сказать, кто она, это не моя тайна. Могу только заверить, что Повелитель об этом поручении узнал не сразу, но все же узнал. И против не был.

Махидевран с изумлением смотрела на извечную соперницу: как могла валиде поручить ей что-то?! Роксолана поняла ее сомнения, усмехнулась, отвечая на невысказанный вопрос:

– Просто рядом никого не было, вот мне и поручили. К тому же валиде думала, что я знаю эту тайну. Сейчас в такой заботе надобности нет, дама очень состоятельна сама. Я могла бы отдать деньги на благотворительность от имени валиде, но подумала, что правнучкам Хафсы они окажутся нужней. Как и ее украшения. Посмотрите, вы должны их помнить.

Махидевран с волнением открыла шкатулку…

Еще бы не помнить! Сколько раз она с завистью любовалась вот этими серьгами, оттягивавшими нежные мочки небольших ушек валиде! А вот этот браслет… изумруды в нем так и горят. И это колье с гранатами… и перстень с яшмой…

У валиде был прекрасный вкус, она умела и выбирать, и носить украшения так, что те не затмевали хозяйку и не бросались в глаза, зато прекрасно оттеняли нежную кожу и подчеркивали цвет глаз красавицы.

Махидевран забыла о присутствии Роксоланы, она перебирала украшения, переносясь в счастливые дни молодости, когда Сулейман любил ее, очень любил, предпочитал всем остальным красавицам гарема. Долговязый шехзаде, молчаливый и строгий внешне, оказался прекрасным любовником.

А как был счастлив Сулейман, когда Махидевран родила сына! У него уже были двое, рожденные первыми кадинами, – Махмуд и Мехмед, но Мустафа с первого дня, первого крика стал любимым. Сына Махидевран любили все: и отец, и валиде Хафса, и придворные молодого шехзаде, а потом султана. Никто не сомневался, что именно этот красивый и умненький мальчик в будущем станет следующим султаном.

Все еще более упрочилось, когда страшная болезнь унесла жизни сразу двух старших мальчиков, и теперь Мустафа стал старшим. Болтали, что не обошлось без колдовства, что Махидевран применила какие-то тайные заговоры, чтобы болезнь не тронула ее сына. А все было просто: она сидела взаперти, держа своего сына за руку, получала еду через щель в двери, постоянно окуривала комнаты травами, задыхаясь от запаха, но это помогло – Мустафа выжил.

Правда, выжил не только он, Хуррем родила мальчишку, названного тоже Мехмедом. Этот ребенок не был соперником Мустафы, и Махидевран не обращала внимания на его мать, вообще не считая Хуррем соперницей.

Вот в этом и была ее ошибка, потому что это даже не соперница, с таковыми хотя бы борются, а Хуррем захватила сердце султана сразу и навсегда.

Прошло много лет, Повелитель казнил Мустафу за покушение на власть, все были уверены, что подложные свидетельства подбросила Хуррем, и ее винили в казни любимца янычар старшего из шехзаде.

Махидевран знала, что это не так, что сын и впрямь называл себя султаном Мустафой, что был готов поднять оружие против отца, но какое материнское сердце смирится даже со справедливой казнью сына?! И какое не станет проклинать счастливую соперницу, чей сын теперь стал наследником?

Тем более попросила заступиться за маленького внука, который не виновен в поступках отца. Помощи не получила и прокляла султаншу и ее потомство. Хуррем ответила, что ничего не знала ни о казни, ни о ее просьбе спасти внука, а проклятия возвращала.

Умом Махидевран понимала, что могла и не знать, но сердце кричало о мести!

А потом в горах Румелии объявился человек, выдающий себя за Мустафу. Материнское сердце затрепетало, хотя Махидевран уже начала строительство усыпальницы для сына и внука, но денег не хватало… У Мустафы было несколько двойников, у его сторонников всколыхнулась надежда, что в шатер на смерть отправился именно двойник. Махидевран лучше других знала, что Сулейман легко отличил бы двойника, а также что не оставил бы после этого настоящего Мустафу жить, непременно объявил на него облаву.

И снова разум боролся с сердцем, разум кричал, что султан не мог не убедиться в том, что это Мустафа, а сердце искало зацепки, чтобы верить, что либо не убедился, либо понял, но позволил сыну уйти, не желая его казнить в действительности.

Она придумывала и придумывала для себя истории того, как спасся Мустафа. Но пришел человек от Кара-Ахмед-паши с предложением денег за признание человека из Румелии своим сыном, и мир рухнул. Махидевран поняла, что выдумки были только выдумками, что Мустафы и впрямь нет, он похоронен и нужно построить усыпальницу. А средств на усыпальницу не было.

И тогда несчастная женщина встала перед выбором: совершить грех, признав своим сыном чужого человека, чтобы получить деньги и построить на них усыпальницу настоящему, или… А вот «или» попросту не было, Кара-Ахмед-паша не оставил бы в живых ее саму, невестку и внучек, тот, кто слишком много знает, опасен и жить не должен.

Она приняла деньги, надеясь, что успеет построить усыпальницу, пока те же янычары не сообразят, что матери нелепо возводить усыпальницу сыну, которого она объявила живым.

Зять Хуррем Рустем-паша выловил лже-Мустафу, а в Стамбуле мятежников казнили, молва привычно объявила виновной в этом султаншу.

А вот усыпальницу Махидевран построила совсем на другие деньги. Те украли в первую же ночь, сделал это тот, кто и привез. Махидевран, обнаружив пропажу, смеялась: как она могла забыть, что Кара-Ахмед-паша никогда не отдает, он только забирает? Они с Румеисой и девочками чудом остались живы, просто султан казнил самого Кара-Ахмед-пашу.

Усыпальницу сыну и внуку Махидевран построила в долг, но расплачиваться нечем, за строительство придется отдавать дом и тем самым оказаться на улице.

Тот, кому бывшая кадина задолжала, пока разрешил им с Румеисой и девочками пожить в доме, но только до осени, совсем скоро они уйдут на улицу. А девочек пора выдавать замуж, но что за невесты, у которых запасной рубашки нет?

На дне шкатулки лежали золотые монеты, много, их будет достаточно, чтобы прожить, пусть и скромно, до старости, и чтобы сделать внучкам свадебные подарки, тоже хватит.

Но тут женщина вспомнила, кто предлагает ей деньги и драгоценности. Нет, от Хуррем она не примет ни гроша даже для спасения внучек!

Махидевран вскинула голову и обнаружила, что, пока перебирала украшения свекрови, султанша исчезла. Стоял только ее евнух. Женщина захлопнула шкатулку, с трудом поднялась на ноги, все же сказывался возраст, и покачала головой:

– Отдай это своей госпоже, я не возьму.

Чернокожий гигант поднял шкатулку с земли и спокойно возразил:

– Султанша сказала, что это вашим внучкам. Я провожу вас до дома и буду пока помогать, чтобы вас не обокрали снова.

Махидевран просто задохнулась от возмущения: эта ведьма знает о ней все?! Даже о тех деньгах за предательство и о краже знает?!

Развернулась и быстро зашагала домой, борясь с подступающими слезами отчаяния.

– Госпожа, султанша не знает о краже, ей не сказали.

Замерла.

– А ты откуда знаешь?

– Мой брат служил у вас…

Махидевран поняла, кого ей так напоминает этот рослый красавец с темной кожей.

– Сахиб?

– Да, госпожа.

Ее собственный евнух Сахиб поплатился жизнью за попытку отстоять те самые деньги, его искалечили так, что прожил всего месяц.

– Я думал, что виновата султанша, пошел к ней служить, чтобы отомстить, но теперь знаю, что не виновата.

Махидевран вздохнула:

– Иди, тебе пора.

– Нет, мне разрешили служить вам столько, сколько будет нужно.

– И доносить обо мне?

– Зачем?

Действительно, зачем? О чем теперь доносить, если она уже никто?

– Как тебя зовут?

– Замир. Пойдемте, госпожа, становится жарко, вам не стоит быть на солнце.

– Да…

Роксолана чувствовала себя легче, сняв такой груз с плеч, она договорилась с Замиром, что будет пересылать ему деньги, чтобы тот незаметно подкладывал в бездонную шкатулку, или придумает еще что-то, например найденный в саду клад…

Она по-настоящему жалела Махидевран, понимая, почему та пошла на подлог, одно материнское сердце всегда поймет другое… Но Махидевран не менее строптива, чем сама Роксолана, она не примет помощь прямо из рук соперницы, потому султанша и выдумала разные хитрости. Валиде Хафса никогда не оставляла драгоценности правнучкам, Роксолана сама отложила в сторону все, что принадлежало матери султана, но отдавать своей дочери Михримах почему-то не стала. Шкатулка словно ждала своего часа.

А еще деньги… Те, что валиде Хафса когда-то оставила Роксолане вместе с наказом заботиться о некой кире Эстер, давно закончились. Сулейман узнал тайну и давно содержал Эстер сам, вернее, просто фирманом освободил Эстер и ее потомство от налогов, этого вполне хватило.

Золотые монеты, щедро устилавшие дно ларца, положила сама Роксолана, понимавшая, что просто из ее рук помощь принята не будет.

О бедственном положении Махидевран султанше рассказал Замир, однажды вдруг укоривший ее в безжалостном отношении. Роксолана должна бы приказать казнить евнуха, который посмел открыть рот против нее, но султанша приказала рассказать все, что ему известно. Вот тогда и появилась эта большая шкатулка.

Отправляясь в Эскишехир, Роксолана решила, что в Бурсу с драгоценностями поедет Замир, но потом поняла, что Махидевран и слушать не станет евнуха, и, получив несколько свободных дней, поехала сама.

Помочь Махидевран, пусть и обманом, получилось.

Хюмашах не могла сразу отправиться в Эскишехир к бабушке, не заехав в Стамбул. Но лучше бы не заезжала! Лучше бы сделала крюк и поплыла морем в Бурсу, а оттуда поехала на воды!

Каролина чувствовала себя в гареме хозяйкой, особенно после отъезда султанши. Удивительная женщина спокойно уступила ей свои владения. Это означало, что она серьезно больна, что подтвердил и султан, и оказывать сопротивление не сможет. Нурбану тоже притихла и вообще завела разговор об отъезде к мужу.

Зато приехала из Эдирне (Каролина понятия не имела, где это) внучка султана Хюмашах. Каролина уже поняла, что это дочь любимой султанской дочери, из чего следовало, что с девушкой нужно подружиться.

Хюмашах была хороша, она взяла лучшие черты матери и отца, имела острый ум и независимые суждения. С первой же встречи Каролина почувствовала угрозу своему положению. А это только внучка, что же будет, когда приедет дочь?

И Каролина нашла, как ей показалось, гениальный выход – Хюмашах нужно немедленно выдать замуж, причем не здесь, среди этих дикарей, в гарем, а в Европу! Например, за одного из французских принцев! Да, у короля Генриха и королевы Екатерины Медичи несколько сыновей, и только один из них – Франциск – женат на шотландской королеве. Почему бы нет?

Сулейман, выслушав такие прожекты своей пассии, усомнился:

– Если уж в Европу, то почему не к твоему племяннику, сыну короля Филиппа?

– Карлосу? Он урод!

– Ну, тогда в Италию, у нас там много знакомых и достойных людей.

Нет уж, связываться с Италией Каролине не хотелось вовсе, были свои причины.

– Там от вашей внучки потребуют непременно креститься, иначе нельзя. А во Франции свобода нравов.

Внешне все выглядело настоящей заботой о внучке Повелителя, но сопротивление встретили со стороны самой Хюмашах, которая и слышать не желала о каком-то замужестве.

Это возмутило Сулеймана. Нет, внучка не возражала открыто, все же воспитана в гареме, а не в Париже, где, по словам Каролины, нравы вольные, но ужаснулась именно такой перспективе:

– Повелитель, не отправляйте меня так далеко, я не вынесу разлуки с матерью, бабушкой и с вами тоже!

– Мы подумаем! – объявил Сулейман, чувствуя себя смущенным.

Хюмашах, которая и без того была в ужасе от вольностей, творившихся в гареме, поняла, что нужно спешить к бабушке за помощью.

Девушка не только не хотела уезжать замуж куда-то далеко – она мечтала стать женой Аласкара, супершпиона султанши, к которому сама Роксолана так благоволила.

Султан решил показать новой пассии охотничьи угодья под Эдирне, но чтобы уехать, нужно вызвать из Эскишехира Хуррем.

Он вызвал главного евнуха:

– Отправь кого-то в Эскишехир, пусть передадут султанше мое повеление вернуться в Стамбул. Довольно отдыхать.

Аббас-ага хотел напомнить, что султанша лечится, но не решился.

– Повелитель, Хюмашах Хатун просилась тоже съездить в Эскишехир.

– Вот с ней кого-то и отправь.

– Как прикажете, Повелитель.

Сулейман ворчал себе под нос:

– Распустились, слуги норовят возразить господину! А все потому, что хозяйка гарема отдыхает уже больше месяца.

Хюмашах примчалась в Эскишехир и почти с порога принялась рассказывать, какой кошмар ныне творится в гареме и как ее саму решили выдать замуж за одного из французов, которые, как известно, почти все больны заразными болезнями, подхваченными у нехороших женщин!

– Откуда тебе известно про французов?! – ахнула Роксолана.

– От Каролины услышала, она сама и рассказывала. Они с Гульфем теперь хозяйничают в гареме, а Повелитель им потакает. Бабушка, вы должны вернуться и навести там порядок!

Вот теперь Роксолане страстно захотелось остаться в Бурсе насовсем. Вернуться в Стамбул, чтобы угождать двум наложницам султана – бывшей и новой? Или чтобы решать вопросы за великого визиря Рустема-пашу? Нет уж, ей куда лучше на воле. А может, вообще съездить к кому-то из сыновей или сначала к одному, потом ко второму? Вернуться через год…

К чему вернуться, к развалинам того, что так долго создавала? И все же Роксолана не была готова отправиться в Топкапы, чтобы организовывать жизнь наложниц султана, она не валиде, в конце концов!

– Лекарь предписал мне пить воду из источника еще месяц, я не могу вернуться. Передай падишаху, что приеду через месяц.

Евнух с сочувствием посмотрел на госпожу и вздохнул:

– Султанша, это не просьба вернуться, это приказ Повелителя.

Что? Сулейман ей приказывает стать служанкой у его новой наложницы?

– Хорошо, завтра отправляемся.

Сказала скорее невольно, чем сознательно. Столько лет ее учили и она сама учила других, что воля Повелителя священна и подлежит неукоснительному исполнению… И вот теперь должна делать это сама – не обсуждая и не задавая вопросов, выполнять. Выполнять, даже если прикажет лизать пятки у новой наложницы, если заставит мыть их с Гульфем в хаммаме. Конечно, не заставит, она мать наследника, но подчиняться строгим правилам жизни в Топкапы эти две явно не намерены, значит, ей придется либо постоянно с ними ссориться, либо терпеть наглость и выкручиваться.

За что же такое на старости лет?! Лучше бы самой в Старый Дворец, она бы там организовала все по-своему и жила без забот. И государственные обязанности выполнять тоже не хотелось. Внутри все по-прежнему болело, и есть не могла совсем. Одна радость – дочь и внуки. И внуки не все, с Хюмашах отношения доверительные, а вот Нурбану своих воспитывает так, что хоть плачь или тоже ругайся каждый день.

Ох-хо! О Нурбану-то она и забыла. Если эта красотка спелась с Гульфем и Каролиной, то возвращаться и вовсе не стоит.

Но выбора не было, потому утром, пока еще не жарко, караван султанши отправился в путь в столицу.

Лекарь едва ли не своим телом заступил путь:

– Нет, госпожа, вам нельзя прерывать лечение! Если вы сейчас не долечитесь до конца, болезнь не просто вернется, она станет…

– Ну, договаривайте. Смертельной?

– Да, госпожа. Вы слишком много пережили, ваш желудок может просто сгореть…

– Может быть, можно взять воду с собой или привозить ее в Стамбул?

– Нет, – грустно вздохнул Заки-эфенди, – она теряет свои свойства довольно быстро, нужно пить на месте. Госпожа, вы не должны уезжать! Всего месяц, еще хотя бы месяц. А потом беречься… и, возможно, вы справитесь.

Если бы он не произнес этого «возможно», Роксолана сделала бы попытку остаться, чтобы продолжить лечение, но это слово перечеркнуло все ее надежды. Ради призрачной возможности стоит ли идти против воли Сулеймана?

И она решила ехать.

– Как только появится возможность, я вернусь и все начну снова. А до тех пор буду беречься, как вы мне и советовали.

Заки-эфенди только развел руками, словно снимая с себя всякую ответственность.

– Сколько я смогу прожить без лечения?

Вот теперь в его глазах вспугнутой птицей мелькнул испуг:

– Не знаю, госпожа, на все воля Аллаха…

– Год? Два?

– Не больше.

– Идите. Постойте. – Роксолана сняла с пальца большой перстень. – Это плата за… молчание.

Лекарь снова развел руками.

Дорога шла вдоль берега моря, местами в буквальном смысле, потому жарко не было, но дорожная пыль не позволяла держать окна кареты открытыми, а султанше так хотелось подышать морским воздухом! Потому время от времени, когда берег оказывался совсем близко, останавливались, Роксолана выходила и немного прогуливалась.

Слуги дивились: проще путешествовать морем мимо Принцевых островов, чем огибать по берегу. Не все знали, что султанша не любит море после своего первого страшного путешествия, когда пленную девчонку везли в Кафу на едва державшейся на плаву феллахе и она поклялась, что, если будет ее воля, больше никогда не ступит ногой ни на одно судно. Ступить пришлось, когда везли из Кафы в Стамбул, чтобы повыгодней продать какому-нибудь богачу, привлеченному новым султаном Сулейманом в столицу в связи с восхождением на престол Османов.

Тогда она не могла возразить, посадили и отвезли, как удобней. Теперь сидела на престоле Османов рядом с мужем сама, но возразить все равно не могла. Глядя на морскую гладь, Роксолана усмехнулась: хорошо, не потребовал прибыть морем, могло и так случиться.

Море лежало у ее ног, яркое, красивое, искрилось на солнце… И ему были безразличны мысли и чувства всесильной султанши, как когда-то была безразлична судьба перепуганной девчонки.

Вернувшись в карету, Роксолана приказала плотней задернуть шторки и сделала вид, что дремлет. Но поспать не давали гнетущие мысли.

Какая же она всесильная султанша, если придется потакать капризам хитрой наложницы?

Впервые за много лет шевельнулась мысль о том, что этого не было бы, будь она валиде Султан – матерью наследника, даже Нурбану не посмела бы пикнуть, а сейчас она просто жена, пусть и законная, пусть и самая влиятельная. Но вот нашлась нахалка, которой все влияние нипочем, и будет султанша у нее на побегушках.

Нет, не будет! Не для того выживала, столько боролась, столько сил положила, здоровье потеряла, чтобы теперь исполнять чью-то волю. Разве что волю Повелителя. Мысленно усмехнулась: вот то-то и оно, послушно выполняет волю султана, а тому диктует нахалка. Дома в детстве слышала поговорку, что ночная кукушка всегда дневную перекукует. Не понимала, о чем это, а теперь поняла. Так и есть, ночная кукушка сможет оказаться сильней.

И что теперь делать – непонятно.

И Михримах в Дидимотике, с ней бы можно было посоветоваться.

На нетвердую палубу ступать все равно приходилось: сам Стамбул раскинулся на двух берегах Босфора, когда-то этот пролив спас ее и детей от бунтующих янычар. Она жила словно в ссылке в Летнем Дворце, почему янычары не переправились и не разгромили его, непонятно, но этого не случилось. А вот дворец Ибрагима-паши на площади Ипподром оказался разгромлен, сестра султана Хатидже Султан едва спаслась. Возможно, тот кошмар и повлиял на ее психическое здоровье.

Роксолана испытывала к Босфору какую-то благодарность, может, потому ее в волнах пролива не тошнило?

Никакого разгрома или беспорядка в Топкапы Роксолана не заметила, Аббас все же старался как мог. Но то, что здесь хозяйничала чужая рука, стало ясно сразу. Кое-какие вещи из ее комнат пропали.

– Аббас-ага, что это? Где ваза, которая здесь стояла?

– Госпожа, ее разбили.

– Кто посмел входить в мои комнаты без моего ведома?!

Роксолана была возмущена не на шутку: пусть бы в своих покоях творили что хотели, но приходить в ее закрытые комнаты?!

Евнух забормотал, что девушки тут убирали, стирали пыль, чтобы не забилась в подушки, пришла Каролина Хатун и стала все рассматривать… Бросила подушку и попала…

Роксолана махнула рукой:

– Прекрати! И немедленно распорядись, чтобы здесь все хорошенько вымыли. Мне противно оставаться там, где кто-то что-то трогал без меня. Все вещи вон, ковры тоже! И подушки, подушки уберите! Надо же так испортить мои покои… Все нужно начинать заново.

Это, конечно, бунт, только против чего? Что изменит замена подушек, если новая наложница считает себя вправе бросаться подушками в ее комнате?

Что делать, пожаловаться султану? Смешно, пожилая уже женщина будет жаловаться на молоденькую наложницу? Нет, предстояло придумать что-то такое, что утопило бы эту наложницу в ее собственной наглости, погубило, но изящно.

Роксолана пожалела, что уступила поле боя, уехала, оставив сердце султана этой…

Додумать не успела, узнав о ее возвращении, пришла Гульфем:

– Ох, как я рада, что вы вернулись!

– А что такое, разве Аббас-ага не справлялся со своими обязанностями?

– Нет, просто я вынуждена каждый день куда-то ездить, принимать гостей, что-то придумывать. Мне кажется, что даже Повелитель устал… А ведь завтра надо уезжать.

– Куда?

– На охоту. Так захотелось Каролине, а Повелитель исполняет все ее прихоти. И мне приходится выполнять, – вздохнула Гульфем.

– Не я ее сюда привезла, – все же не удержалась Роксолана.

– А что это у вас? – кивнула на беспорядок несчастная женщина.

– Я меняю все, неприятно знать, что тут хозяйничал кто-то другой.

– Она не хозяйничала, только раз зашла и посмотрела, что и как.

– Все равно неприятно. Извините, мне нужно к Повелителю, он просил прийти сразу после возвращения. Каролина случайно не у него?

– Нет, спит в своих комнатах.

Ничего подобного Сулейман не просил, просто передал приказ срочно вернуться, но Роксолане совсем не хотелось беседовать с Гульфем, подсунувшей султану такую пассию, от которой и сама теперь страдает. Небось, хотела испортить жизнь Роксолане, а испортила заодно и себе, только Роксолане от этого не легче.

Можно отправиться к мужу потайным ходом, но, во-первых, ей вовсе не хотелось, чтобы Гульфем о таком знала, во-вторых, в глубине души боялась, что дверь там окажется закрытой или дильсизам приказано не пускать. Как бы эти немые силачи к ней ни относились, приказ султана куда важней, если приказано, то не пустят даже ценой собственной жизни.

Евнух постучал, прежде чем впустить Роксолану в кабинет Сулеймана. Это внове, потому что уже много лет у нее была привилегия входить в султанские покои не только без приглашения, но и без стука.

– Войди!

– Повелитель, приехала Хуррем Султан…

«Без Хасеки», – мысленно отметила Роксолана.

– Пусть войдет.

Вошла, изображая саму смиренность. Пока шла к покоям Сулеймана, успела порадоваться по поводу отъезда, хоть пару дней можно будет отдохнуть, привести свои комнаты в порядок, разузнать, что тут да как… Она решила пресечь все жалобы, которые последуют, пока не придумала, как быть дальше.

– Повелитель… вы приказали мне срочно вернуться, прервав лечение. Я приехала.

– Прервав лечение? Ты больна?

– Да, Повелитель, я ездила в Эскишехир не на прогулку. Лекарь сказал, что нужно пить воду еще месяц.

– Но ты была в Бурсе, а не в Эскишехире.

Роксолана смотрела на такое знакомое и незнакомое одновременно лицо, и сердце обливалось кровью. Неужели эта самоуверенная девчонка смогла так легко разрушить то, что столько лет создавалось? Хотелось броситься к нему на грудь, встряхнуть, закричать:

– Сулейман, очнись! Ты немолод, зачем тебе наглая девчонка, которая годится во внучки?! Рабынь для утех достаточно любых, зачем же ты становишься рабом ее прихотей сам?

Но как она могла? Всесильная султанша была перед властью Повелителя, его капризом никем и ничем. Это вдруг стало так ясно, словно пелена спала. Да, пелена надежды, что опомнился, что умный, сильный, побеждавший любых врагов, любые недуги и решавший любые вопросы Повелитель сумел не пойти на поводу у минутной прихоти и не стал жертвовать тридцатью пятью годами счастья в угоду пустышке.

Не опомнился, не сумел… или не захотел? Скорее, второе.

Со вздохом ответила:

– Мне нужно месяц пить, потом сделать перерыв в десять дней и снова пить воду месяц и принимать ванны. В перерыве ездила в Бурсу поклониться могилам первых Османов.

– Хорошо, потом еще съездишь, попьешь. Месяц, два, сколько будет нужно. Раз уж вернулась, пока оставайся здесь. Мы послезавтра уезжаем на охоту…

Повелителя не положено перебивать, потому не спросила, надолго ли. Сам сказал:

– В Эдирне надолго, на месяц, не меньше. Ты останешься распоряжаться всем здесь. Кроме того, накопилось много дел: послы приема ждут, письмо от короля Сигизмунда, французы тоже ждут…

И Роксолана не выдержала, усмехнулась:

– Садразам тоже едет охотиться или он не справляется с делами?

– Великий визирь никуда не едет, но ему нужна твоя помощь.

Вот и все. Лето, жарко, гарем в Летнем Дворце, султан с наложницей на охоту, а султанша пусть вместо лечения и отдыха занимается делами.

«Ты хотела править империей? Правь!» – мысленно усмехнулась Роксолана. Вслух сказала иное:

– Какие-то еще приказания, Повелитель?

– Хуррем, не стоит показывать обиду. Ты отдыхала больше месяца, теперь потрудись немного. И у Синана накопились вопросы по строительству, и в Фонде дела есть. Вы с Михримах уехали и все забросили.

– Простите, Повелитель, я все сделаю. Мне можно идти?

– Да.

Даже не поинтересовался, как здоровье, лишь приказал доделать все пропущенные дела.

Желудок снова свело, даже в голове помутилось, но она усилием взяла себя в руки. Никто не должен заметить готовых брызнуть из глаз слез, понять, как ей плохо. Никто!

Аббас все же учуял.

– Госпожа?…

– Аббас-ага, пусть в комнатах поскорей приведут все в порядок, а я успею кое-где побывать за это время, до вечера можно кое-что сделать.

– Вы не будете отдыхать после дороги?

– Нет, Аббас-ага, некогда. Пока я отсутствовала, накопилось много дел, Повелитель потребовал, чтобы я поскорей ими занялась, будто никто без меня не работал. Нужно отправить человека к садразаму, чтобы прислал самые срочные документы, да и вообще пришел сам в кабинет. Решено, я переоденусь и поработаю с бумагами там, пока мои покои приведут в порядок. Пришлите ко мне Чичек и Муфиду.

Допоздна в кабинете султанши горели светильники, почти до утра она разбирала самые срочные дела. К ее удивлению, дел, с которыми не смог бы разобраться Рустем-паша или которые требовали бы ее немедленного присутствия, оказалось совсем немного. Ради этого не стоило заставлять приезжать из Эскишехира, значит, просто каприз? Чей – его или ее? Скорее, второе, красавице просто захотелось иметь султаншу в услужении, решила добиться того, что не смогла из-за отъезда Роксоланы в Эскишехир.

Как хорошо, что султан со своей новой наложницей уезжает в Эдирне, может, к их возвращению удастся все переделать и уехать самой? Пусть лекари скажут Повелителю, что ей нужно три месяца провести в Эскишехире.

Мелькнула нехорошая мысль, что уже и не нужно…

Утром, едва успела подняться и привести себя в порядок, Чичек объявила, что встречи с ней просит Иосиф Хамон.

– Попросите подождать, я сейчас приду в кабинет.

Иосиф что-то узнал об этой девушке, иначе не звал бы. Почему ее так не любит собственный отец, не желает признавать?

– Султанша…

– У вас есть новости?

– Сначала скажите, почему вы вернулись, не доведя лечение до конца?

– Повелитель приказал.

– Вы объяснили, что должны еще пить воду?

– Ему сейчас важней европейская гостья. Есть новости?

– Есть, и боюсь, они вас не обрадуют.

– Что?

То, что услышала, заставило даже присесть, ноги не держали. Она подозревала, что все не так, как утверждает эта голубоглазая красотка, но чтобы настолько…

– Они завтра намерены ехать на охоту, этого нельзя допустить.

– Вы боитесь отравления, султанша?

– Нет, она рвется в его наложницы. И давно стала бы таковой, но ей нужны гарантии. Как хорошо, что вы все узнали сейчас! Благодарю вас.

Иосиф покачал головой, отвергая протянутый султаншей большой перстень:

– Не стоит, госпожа, я тоже переживаю за нашего султана. Вы скажете ему?

– Конечно, он не должен быть игрушкой в руках этой женщины. Вы уверены во всем, о чем сказали?

– Да, госпожа.

Роксолана шла по саду в направлении кешка, из которого слышался смех Каролины и чуть глуховатый голос Сулеймана. В горле стоял ком, она хорошо знала этот тембр голоса мужа, он появлялся, когда султан бывал влюблен. Сулейман влюблен, это видно сразу, влюблен в женщину, его недостойную, лживую и безнравственную. И Сулейман никогда не простит Роксолане то, что она сейчас скажет, но у нее нет выбора.

Каролина и Сулейман обсуждали подробности пути в Эдирне и то, как хорошо там охотиться.

– Я прерву вашу беседу. Повелитель, вы позволите сказать мне кое-что очень важное?

– Это действительно важно?

– Да, мой султан, тем более касается вашей гостьи и вас.

– Говори. – В голосе Сулеймана звучала тревога, он не мог не заметить волнение Роксоланы.

– Вы по-прежнему не желаете становиться наложницей шехзаде, Каролина? – Роксолана назвала девушку ее европейским именем, даже подчеркнула его.

– Наложницей шехзаде? – приподняла четко очерченную бровь красавица. Но бровь тут же опустилась, а на лице появилось выражение ужаса, потому что Роксолана добавила:

– Каролина Венье…

Лицо красавицы просто вытянулось, глаза широко раскрылись, она едва дышала. Султан в недоумении переводил взгляд с жены на возлюбленную, но вопрос задать не успел, Роксолана продолжила сама:

– Повелитель, у императора Карла три дочери, одна из которых незаконнорожденная – это Маргарита Пармская, она вам известна. И один незаконнорожденный сын, рожденный Барбарой Бломберг всего десять лет назад. Барбара живет в Регенсбурге, она замужем и имеет еще шестерых детей от своего мужа, беременна седьмым, но слыхом не слыхивала о «дочери короля». Кстати, ей всего двадцать восемь лет, так что быть вашей матерью, Каролина, она никак не может.

Роксолана стояла, возвышаясь и над женщиной, которая схватилась за горло от потрясения, и над Сулейманом, который сидел, молча слушая супругу.

– А вы… мне рассказать, кто вы на самом деле?

– Нет!

– Рассказать! – приказал султан.

– Каролина Венье – известная римская проститутка, которая, чтобы не попасть на костер инквизиции при нынешнем Папе Пии IV, согласилась стать шпионкой в Стамбуле. Думаю, их целью все же был шехзаде Селим, он наследник и будущий султан, но столкнувшись с Нурбану и поняв, что та легко свои позиции не сдаст, а при случае может и выяснить, кто вы есть на самом деле, Каролина, вы избрали другой объект применения своих чар. Кстати, ей, – Роксолана кивнула на женщину, мгновенно потерявшую весь свой блеск и живость, – не двадцать, а двадцать четыре года, четыре из которых она провела в борделе, а еще два изучала турецкий. Каролина говорит по-турецки и все понимает. Я заметила это давно, еще до своего отъезда, но не имела доказательств ее лжи.

Сулейман наконец смог произнести хоть слово:

– Взять ее!

– Повелитель, пощадите! Я несчастная женщина, которую вынудили! Меня заставили! Умоляю, оставьте мне жизнь! – Женщина билась в сильных руках дильсизов.

– Повелитель, не казните сразу, нужно узнать, кто ее прислал. – Роксолана произнесла это на фарси, султан только кивнул.

– Запереть в комнате и не спускать глаз. Если упустите, шкуру спущу живьем!

Когда Каролину увели, повисло тяжелое молчание, Роксолана ждала решения своей участи, понимая, что теперь Сулейман просто возненавидит ее. Но было уже все равно, внутри болело так сильно, что думать ни о чем, кроме этой всепоглощающей боли, не могла. Глаза застилал туман…

Тем не менее она не могла уйти без его разрешения. Опустилась на подушки дивана, чтобы не упасть, и сидела, стараясь дышать глубже и спокойней, как советовал Хамон.

– Откуда у вас эти сведения?

– Мне их предоставил человек, которому вы безраздельно доверяете, он помогал вам скрывать вашу тайну довольно долго.

– А Хамон откуда знает?

– Я попросила разузнать все об этой дочери императора. В первый же день заметила, что она понимает турецкий, а значит, лжет. Простите, Повелитель, можно мне уйти к себе, я плохо себя чувствую?

– Да, конечно, иди.

С трудом вышла из кешка и добрела до Чичек, которая привела султаншу в ее покои. Чтобы заглушить невыносимую боль, пришлось выпить настойку опия.

Очнулась нескоро, но стоило открыть глаза, как пришел главный евнух:

– Султанша, Повелитель приказал, чтобы вы уезжали лечиться немедленно.

Едва успела подумать, что уже поздно, как Аббас добавил:

– А эта женщина… она шпионка Папы Римского. И прислали ее против вас, не против шехзаде Селима.

– Ей удалось… – с трудом прошептала Роксолана.

Евнух ахнул:

– Это она вас отравила?!

– Разве обязательно травить человека, чтобы уничтожить его? Завтра выезжаем, распорядись, чтобы собрали вещи. Как в прошлый раз. И позови Чичек.

Снова каретная тряска – как ни старались служанки, как ни выстилали перинами внутренности кареты, все равно трясло, было невыносимо больно, накатывала дурнота.

В Эскишехире встретил Заки-эфенди: не выговаривал, не укорял, просто чем-то поил – видно, опиумной настойкой, потому что ничего не чувствовала, словно проваливаясь в небытие, потом давал какие-то отвары, ворчал, требовал от служанок быть внимательней, снова поил…

Пришла в себя нескоро, у ее постели привычно суетились Чичек и Муфиде, в стороне сидел, опустив голову, Заки-эфенди.

– Госпожа проснулась! – подала голос Чичек.

Лекарь поспешил к султанше:

– Госпожа, как вы себя чувствуете?

Она едва заметно улыбнулась:

– Еще не поняла, но, кажется, жива.

– Боль не стихла?

Роксолана прислушалась к своим внутренностям. Конечно, было больно, но не невыносимо, кивнула:

– Утихла.

– Не шевелитесь, вам нужно лежать тихонько и пить отвары. Я боялся, что мы не справимся…

– Что со мной?

– Вы слишком много переживали, от этого внутри вашего желудка образовалась ранка, которая могла разъесть внутренности и истечь кровью. Но Аллах милостив, кажется, обошлось. Теперь нужно залечить эту рану отварами и настоями, чтобы она не кровоточила. И беречься.

И снова потекли дни между сном и явью. Чтобы султанша не страдала от болей и не делала лишних движений, а еще больше чтобы не переживала из-за незавершенных дел, ее снова поили обезболивающими средствами и снотворным.

Узнав о болезни матери, примчалась Михримах. Очнувшись, Роксолана попросила дочь об одном:

– Вернись в Стамбул, не бросай дела, которые мы с тобой начали. Это лучшее, что ты можешь для меня сделать.

Приезжала Гульфем, но ее и вовсе не допустили, чтобы не напоминала о пережитых неприятностях.

Присылали письма с пожеланиями скорейшего выздоровления сыновья и их наложницы. Писала Хюмашах, уверяя, что у нее все хорошо.

Почти каждый день прибывал гонец от султана и привозил послания, которые никто не рисковал читать, складывали стопкой у постели Роксоланы. Она видела эти письма, но не открывала, тоже не решаясь. Будь что будет, ей не хотелось ничего знать о судьбе той, что разрушила ее брак, теперь все равно, что решил султан, даже если он простил эту женщину и оставил в гареме.

Сначала хотелось спросить, что с лже-принцессой, но проваливалась в сон и забывала о ней, а потом произошла встреча, многое изменившая в ее жизни.

Позже Роксолана и вспомнить не могла, почему произнесла по-русски: «Береженого бог бережет», наверное, было к месту. Повторила по-турецки схожую пословицу, Заки-эфенди понял. Любопытная Чичек поинтересовалась:

– Это на каком языке вы сказали, госпожа?

– На русском.

Заки улыбнулся:

– Не забыли? Верно, человек не должен забывать язык, на котором впервые произнес «мама».

– Забыла, – вздохнула Роксолана, – это случайно вырвалось. Как помнить, если больше тридцати лет ни с кем не разговаривала?

– В Эскишехире священник-московит, из Иерусалима возвращается. Приходил сказать слова благодарности за имарет, в Иерусалиме построенный, и дом для паломников-христиан.

У Роксоланы вдруг заблестели глаза:

– Давно приходил? Может, не уехал еще?

– Если не уехал – найду, – обещал лекарь.

Монаха нашли и привели к Роксолане.

Она не сразу смогла произнести первые слова, сидела бледная, обложенная подушками, с синяками под глазами, впалыми щеками, смотрела почти умоляюще, словно боясь, что не поймет ее речь:

– Как ваше имя?

Забыла слово «зовут»… Но остальное, видно, сказала правильно, он понял:

– Отец Иов я, султанша. Могу не по-русски, могу на турецком говорить, ежели надо.

– Нет, по-русски. Сама хочу, давно не говорила… Слова вспоминаю с…

Он подсказал:

– С трудом?

– Да.

– Султанша, вы, если что забудете, по-турецки договаривайте, а я поправлю.

Дальше так и говорили на смеси двух языков.

– Вы русская ли, султанша?

– Русинка из Рогатина. Отец там священником был.

– Ух ты! Нет, в Рогатине не бывал… А как сюда-то?

– Как все – сначала в рабство, потом вот султаншей стала. А ты откуда?

Они были, пожалуй, одного возраста, только он бородой укрыт, волосы седые, худой не меньше, чем Роксолана после болезни, но худоба иная – не болезненная, а сильная, жилистая.

– Я-то московит, только давно дома не был. На Святой Афон ходил, там два года жил, потом три года в Константинополе, потому турецкий знаю, в Иерусалим ходил, там вас добрым словом поминают всякий день. Теперь снова в Константинополь, к патриарху Иоасафу, а в следующем году – обратно в Москву и в свой монастырь на север, к Белому озеру.

– Какая она, Русь, расскажи.

– Русь-то? Великий князь Иван Васильевич на царство венчался…

Остановила жестом:

– Про правителей я и без тебя знаю. Ты мне о Руси расскажи.

Посмотрел внимательно, все понял и тихонько заговорил, даже глаза прикрыл:

– Небо синее-синее… и березки белоствольные стоят… поле в желтых колосьях спелых и по окоему лес темной стеной… журавли клином с юга или на юг… а зимой снега белые, пушистые по пояс… и капель весенняя… и звон колокольный со звонницы над всем плывет…

Покосился на султаншу, вспомнив, что та, верно, мусульманка уже, не стоило бы о колокольном звоне-то. А у Роксоланы по щекам катились слезы, прошептала:

– Я и перекреститься не могу… креста на мне нет…

Некоторое время отец Иов молча смотрел на несчастную женщину, вокруг которой все в серебре да золоте, полным-полно слуг, готовых выполнить любое желание, а вот покоя в душе нет. Потом вдруг полез под ворот рубахи, достал оттуда простой крестик на простом шнурке, поцеловал и… протянул султанше:

– Коли примешь, возьми, он у Гроба Господня со мной побывал, там освящен.

Роксолана дрожащими руками приняла драгоценный дар. Совсем не думала, что будет с ним делать, просто знала, что дан от души и особенно дорог. И вдруг стала тихо говорить, что ее Господь никогда не простит, она веру сменила, даже хадж совершила.

– Я много о вас слышал, султанша. Не сплетни, что в Бедестане ходят, а о том, что бедняков кормите, больницы строите, школы…

– Мечети, – усмехнулась Роксолана.

Монах чуть помолчал, потом вздохнул:

– Я так мыслю: Бог, он един для всех. Пророки только разные. Но Господь видит, кто бы каким пророкам ни молился, чем он полезен: то ли под себя все гребет, то ли людям нужен. Будь честным, не укради, помогай ближнему, не убивай, не лги… у всех одинаково. Кто честен перед совестью своей, тот и прав пред Богом.

Они еще довольно долго беседовали, вернее, говорил все больше Иов, Роксолана не все понимала, но от одного тихо журчавшего голоса становилось на сердце легче и теплей. Посветлело на душе, а потому и полегчало.

В комнату, где сидела султанша с необычным гостем, зашел Заки-эфенди:

– Госпожа, вам пора настой пить. И достаточно сегодня сидеть, пора лечь и поспать.

– Простите, султанша, уморил я вас, – спохватился Иов.

– Нет, все хорошо. Спасибо за помощь и беседу. На душе полегчало. Возьмите, – она протянула перстень, но монах помотал головой.

– Не обижайтесь, султанша, не возьму.

– На дорогу пригодится.

Иов тихонько рассмеялся:

– Э, нет. Нищего не обворуют и сорок разбойников, скорее, внимания не обратят, а тому, у кого есть что взять, путешествовать опасно. Я лучше спокойно пойду без денег…

Они говорили уже по-турецки, чтобы и лекарь понял.

– Возьми, припрячь, чтобы никто не знал, монастырю на нужды отдашь.

После ухода монаха лекарь все же поинтересовался:

– О чем вы так долго беседовали с этим человеком?

– О родине, Заки-эфенди, о том, какая она красивая…

Лекарь на мгновение замер, Роксолане даже показалось, что в его старых глазах блеснули слезы.

– Заки-эфенди, а где вы родились?

– В пустыне. Нет ничего прекрасней пустыни, когда до самого горизонта желтые барханы…

– Лес! – возмутилась Роксолана.

– Нет, султанша, пустыня!

– Реки с прозрачной водой, озера и синее-синее небо!

– Барханы.

– Снега по пояс и капель весной…

– Это что?

– Снег – это…

– Снег я в Амасье видел, а это… капель?

– Капель – это когда на солнце сосульки таять начинают и капают так: кап, кап, кап… Вот и зовут – капель.

Роксолана счастливо смеялась, словно воспоминание о капели вдруг вернуло ей молодость и здоровье. Даже губы порозовели.

Крестик спрятала, позвав Чичек:

– Принеси шкатулку с ключом.

Закрыв, попросила:

– Чичек, этот ключ никто не должен у меня взять. Обещай.

– Клянусь, госпожа.

– А ты откуда родом?

– Я с Дона.

– Откуда?! – ахнула Роксолана. – Что же ты не сказала, что русская?! Мы бы с тобой по-русски говорили.

Чичек смутилась:

– Я не помню. Маленькая совсем была, когда с матерью в плен попала. Мать потом отдельно забрали, а меня добрые люди вырастили, хорошо относились, только продали. А потом к вам попала. Я не помню, знаю только песенку, что мать в детстве пела.

Она запела что-то непонятное, напев хороший, а вот слова… нет, это не по-русски.

– А ты снег помнишь?

– Помню.

– И березки с белыми стволами.

– Березки и здесь есть.

– Здесь не такие! А вокруг Рогатина леса стеной стояли.

– На Дону степь, это я помню. Широкая, и Дон широкий.

С этого дня султанша пошла на поправку.

Последняя беда

Сулейман очень старался скрыть плохие вести от Роксоланы, но на то она и Роксолана, чтобы все видеть и чувствовать.

– Повелитель, что-то случилось?

– Нет, ничего. Я просто занимаюсь делами.

Они не вспоминали Каролину и все, что происходило в предыдущие месяцы, султанша немного пришла в себя, на ее бледных щеках даже появилось подобие легкого румянца, правда, глаза лихорадочно блестели, что очень не нравилось ни Заки-эфенди, который теперь стал лекарем Роксоланы, ни Иосифу Хамону.

Они не говорили вслух, но оба понимали, что блеск может означать вовсе не выздоровление…

– Хуррем, я тебя однажды спрашивал, как вел себя шехзаде Баязид, когда в Румелии появился лже-Мустафа…

– Я ответила, что не знаю, потому что была в Стамбуле, а шехзаде сначала с вами в походе, а потом в своем санджаке. Что же все-таки случилось?

Сулейман чуть поморщился, Хуррем больше не звала его Сулейманом и не говорила «ты», для нее он Повелитель, всесильный, жестокий, который может ввергнуть в омут страданий, которому нужно беспрекословно подчиняться. Неужели не удастся вернуть прежние отношения? Неужели его минутная слабость так дорого обойдется?

Иногда хотелось просто поговорить, спросить, что же так задело ее в его отношениях с Каролиной, кем бы та ни была? Разве не сама султанша присылала в его спальню куда более юных и красивых наложниц? Разве не она сама привечала эту Каролину?

Но что-то подсказывало султану, что он сам переступил невидимую границу, когда ублажение тела перерастает во что-то большее.

Сулейман чувствовал себя виноватым и пострадавшим одновременно. Да, эта итальянка хороша и могла увлечь любого мужчину, но что-то во всей истории было не так. Не ее истории появления в Стамбуле, здесь как раз ясно, а в его увлечении. Сколько ни вспоминал дни, проведенные рядом с красавицей (хвала Аллаху, хоть ночей не было!), все представлялось словно в тумане.

– Иосиф, меня могли опоить?

– Наверное, Повелитель, эта женщина слишком часто имела доступ к уже проверенным напиткам и блюдам.

Неужели действительно колдовство? Чем больше размышлял, тем сильней в это верил.

– Хуррем… эта… Каролина… она…

– Вы приказали ее казнить, приказ выполнен, Повелитель.

– Нет, я не о том. Она просто опоила меня чем-то, я был словно в тумане.

Роксолана склонила голову, чтобы не встречаться взглядом, проговорила, как послушная рабыня:

– Вы вольны любить кого угодно, Повелитель. Мы все ваши покорные рабы…

– Ты обиделась. Что тебя обидело?

В желудок снова вернулась боль, пусть не сильная, но напомнила о себе. Нет, ей не удастся избавиться от этой болезни, боль всегда будет терзать внутренности. Хамон и Заки-эфенди твердят о спокойствии, но оно просто невозможно. И боль вдруг вылилась в протест, мгновение назад послушная рабыня вскинула голову, обожгла зеленым взглядом:

– То, что вы легко выкинули меня из своей жизни. Меня и столько счастливых лет… – И тут же вернула все на место: – Но почему вы спрашивали о шехзаде Баязиде?

– Я хочу, чтобы ты называла меня Сулейманом!

– Как прикажете, Повелитель, Сулейман, Повелитель.

Это было похоже на бред, султан даже зубами заскрипел.

– Иди к себе…

– Как прикажете…

Она отгородилась своей обидой, словно каменной стеной, что же теперь, вымаливать прощение, что ли?!

В сердцах бросил вслед:

– Это Баязид задумал лже-Мустафу. Его рук дело.

Роксолана замерла, не дойдя до двери, вскинула голову:

– Не-ет… Нет, он не мог!

Сулейман мрачно усмехнулся.

– Его оболгали. Шехзаде Баязида оболгали. Зачем ему это делать?

– Вызови сына в Стамбул, поговори сама. Если я позову, еще сбежит куда-нибудь. Я на время уеду…

Она мерила шагами кабинет.

Некоторое время Чичек с тревогой следила за султаншей, потом не выдержала:

– Госпожа, что случилось?

– Ничего! Подай писчие принадлежности.

Хотелось спросить, чего их подавать, всегда готовы на столике, но Чичек подошла к столику, повозилась, словно что-то делая, окликнула:

– Все готово, госпожа.

В письме к сыну Роксолана сообщила, что султан уехал, и очень просила срочно прибыть самому, пока Повелителя нет в Стамбуле. Писала о своей болезни и о том, что в гареме были события, сильно изменившие положение дел.

Султан и впрямь уехал, не в Румелию – в охотничьи угодья неподалеку, но с младшим сыном предпочел не встречаться.

Перед отъездом позвал Роксолану поговорить.

– Хуррем, мы уже немолоды, я даже стар…

Конечно, она подумала о том, что султан не считал себя стариком, когда обхаживал Каролину, но и вида не подала, какие мысли витают в голове, сидела, привычно опустив глаза. Теперь он тоже не должен знать, что она думает.

– Что будет, если со мной что-то случится? Наследником назван Селим, я знаю, что ты предпочла бы Баязида. Этот шехзаде беспокоит меня больше всего.

Роксолану задело то, что Сулейман не назвал Баязида сыном, сказал «шехзаде». Но она никак не отреагировала. Да, из двух оставшихся сыновей султан предпочитает Селима, а она – Баязида. Но следует честно признать, что Баязид стал бы лучшим султаном, чем пристрастившийся к вину Селим. Почему же тогда такой выбор?

– Если Баязид придет к власти, править он будет лучше, чем Селим, но уничтожит брата и его сыновей. К тому же, пока он шехзаде, который должен научиться подчиняться, а не требовать свое. Если Баязид не поймет необходимости подчиниться, то ввергнет государство в пучину междоусобной войны. Это государство создавалось многими поколениями, а разрушено может быть одним самоуверенным принцем. Такого нельзя допустить. Потому я прошу тебя пригласить шехзаде в Стамбул и поговорить с Баязидом. Если это сделаю я, то, во-первых, он воспримет вызов как угрозу, во-вторых, решит, что я намерен его уничтожить.

Султан чуть помолчал, снова тяжело вздохнул:

– Хуррем, к тебе он прислушивается. Объясни, что противостояние двух шехзаде может уничтожить государство. Я казнил Мустафу, как только понял, что он способен ввергнуть страну в противостояние. Если на это пойдет другой принц, я сделаю то же самое.

– Нет, только не это!

– Тогда поговори с сыном, он должен понять. Возможно, Баязид более достоин стать султаном, но Селим старше, и в этом не наша и не их вина, такова воля Всевышнего, а ей нужно подчиняться.

– Я уже вызвала Баязида в Стамбул. Если приедет, поговорю с ним.

– А внуки?

Роксолана мгновенно поняла все: султан намерен оставить детей Баязида в качестве заложников.

– Если привезет внуков – оставлю у себя.

Сказала спокойно, словно о деле решенном и не представляющем собой ничего необычного. Подумаешь, сыновей принца заберут в заложники того, что он не будет бунтовать против брата? И удавят шелковыми шнурками в случае чего…

Сулейман действительно уехал, а Роксолана стала с тревогой ждать реакции младшего шехзаде.

Они так непохожи с Селимом, словно рождены разными родителями. Селим внешне повторил мать, он такой же рыжеволосый и невысокий, Баязид удался в отца – рослый и худощавый, с орлиным носом и таким же взглядом.

Селим с детства привык к мысли, что его жизнь скоро прервется, а потому нужно использовать каждый данный Аллахом день и миг. Он с детства старался окружить себя удовольствиями, причем телесными.

Баязид жил иначе.

Он, как и Селим, не считал нужным заботиться о своем образовании, что заставили изучить, то изучил, хотя способностями обладал даже более выдающимися, чем братья. Но и его с малых лет приучили к мысли, что жизнь – это недолго. Другие, те, кто не шехзаде, кто не наследник, могут жить до старости, а им с Селимом о таком и мечтать глупо.

Нет, никто нарочно такого не говорил, но когда даже совсем маленький человечек слышит о чем-то изо дня в день, он обязательно запомнит и, став постарше, разберется, что это за слова такие – «закон Фатиха».

Проклятый закон, превращающий жизнь наследников в кошмарное ожидание внезапного конца жизни во время ее расцвета!

Но когда они с Селимом еще ничего не понимали, уже знали, что они не главные, вроде даже не совсем нужны. Мустафа взрослый, Мехмед серьезный, Михримах вообще девчонка, что с нее возьмешь, Джихангир маленький и больной. Все были какие-то особенные, только эти двое оказывались никем и нигде. Наследниками станут вряд ли, больших успехов и ума от них не требовалось, жалеть тоже было не за что.

Оставалось просто жить в свое удовольствие, пока эта жизнь не оборвалась из-за смены султана.

Но если Селим предавался удовольствиям, сидя на месте, то Баязид сидеть не мог и не желал. Однажды он услышал, как их дед уничтожил, сместив с трона, своего отца, уничтожил братьев и племянников, даже самых маленьких. Запомнил это и для себя решил, что его дети, если таковые родятся, будут разбросаны по всей империи, чтобы их не смогли даже найти. А если останется хоть один, то обязательно отомстит.

Живой, подвижный, что в повседневной жизни, что в правлении, он словно боялся остановиться, задержаться на одном месте. Повзрослев, норовил улизнуть из дворца при малейшей возможности, уезжал на охоту, отправлялся в Эдирну, совал свой любопытный нос повсюду. Будь он чуть более усидчив, сумел бы познать многое, но считал, что ему наука управления государством вовсе ни к чему, а потому сойдет и так.

Роксолана злилась, укоряла, пыталась увещевать и в шутку, и всерьез. Как ей иногда хотелось в шутку отхлестать взрослого сына по спине прутом, как это делал ее отец с ее старшим братом!

Но ругать Баязида бесполезно, тот смеялся в ответ, изворачивался и продолжал жить по-своему. Непостижимый, вольный и привязанный одновременно. Баязид никому не переходил дорогу, никому не был опасен, а потому жил в свое удовольствие, участвовал в походах, если султан звал, охотился, любил женщин, плодил детей. Кажется, даже он сам не мог сказать, скольких уже имеет даже в гаремах. Когда спрашивали, смеялся, пожимая плечами:

– Все мои, чужих не держу.

А теперь вот возможно настоящее противостояние братьев, в котором один из них обязательно погибнет. Для султана это противостояние страшно развалом империи, а для нее это прежде всего война двух сыновей.

Может, прав неписаный закон, не позволявший наложнице иметь больше одного сына? Как матери разделить сердце между сыновьями, даже если она явно предпочитает одного из них?

Что будет, если Баязид не послушает и не приедет? Султан решит, что это бунт, а бунтов Сулейман не прощает никому – и Баязиду не простит тоже. Но в письмах сына не убедить быть послушным воле Аллаха и отцовской воле, об этом надо говорить, глядя в глаза.

«Если не приедет, отправлюсь туда сама!» – решила Роксолана.

Баязид послушал призыв матери, приехал и привез с собой любимую наложницу Амани и четверых сыновей.

На несколько дней сердце бабушки купалось в радости, даже желудок не болел, но так долго продолжаться не могло, предстоял трудный разговор с сыном, этого не избежать.

Позвала к себе, в ожидании, когда придет, вышагивала по кабинету, стискивая руки так, что костяшки пальцев белели.

Сулейман прав, конечно: интересы государства требовали, чтобы Баязид преклонил голову перед султаном и перед братом, ожидая их милости. А если милости не будет?

Впервые подумала о том, каково было Мустафе, давно взрослому, сильному, способному править. Сыну Махидевран в год казни исполнилось сорок – возраст расцвета сил для мужчины. Баязид моложе, ему тридцать два. Тоже полон сил и надежд, хотя какие надежды могут быть у того, чью шею вполне вероятно обовьет шелковый шнурок?

Сын вошел решительным шагом, склонился, приветствуя мать:

– Валиде…

– Входи, сынок. Хочу поговорить с тобой. Как Амани, как дети?

– Все хорошо. Валиде, вы видите Амани сейчас чаще, чем я, почему вы меня спрашиваете?

Глаза смотрели чуть насмешливо, Баязид очень похож внешне на отца: такой же высокий, чуть сутулый, бледен лицом. Но глаза у него зеленые – материнские. И ум острый, проницательный, с этим сыном не стоит ходить вокруг да около, не стоит лгать, он сразу уловит эту ложь и замкнется.

Если поверил и приехал по первому зову, значит, доверяет. Обмануть доверие нельзя, Роксолана решила не тратить время на пустой обмен вежливыми фразами.

– Баязид, пока ваше детское противостояние было только вашим, я мирилась, когда оно стало противостоянием двух шехзаде, я страдала, но терпела, но теперь это противостояние двух наследников. Противостояние, которое может ввергнуть государство в хаос, в войну всех против всех!

Принц молчал, только желваки ходили ходуном. Роксолане ли не знать, как он страдает от того, что младший, что, будучи более способным, одаренным, деятельным, без конца вынужден уступать, потому что родился на год позже…

Но Баязид никогда не мирился с таким положением, с малых лет доказывая и доказывая, что он сильней, крепче, умней, талантливей старшего брата. Роксолана всегда боялась, что назло Селиму, у которого были хорошие отношения с Мехмедом, Баязид подружится с Мустафой, но этого не случилось. С Мустафой подружился Джихангир, и эта дружба ни к чему хорошему не привела. Пусть сколько угодно твердят, что Мустафа просто пожалел увечного младшего брата и хотел сделать как лучше, но это он приучил Джихангира к опиуму.

Однако сейчас мысли Роксоланы были заняты не Мустафой и Джихангиром, а противостоянием Селима и Баязида. Они словно олицетворяли двух родителей одновременно: Селим очень похож на мать, такой же светловолосый, почти рыжий, невысокий и по-мужски крепкий, а Баязид – копия Сулеймана: высокий, худой и горбоносый. Кто из них милей? Да разве можно матери ответить на этот вопрос? Разве можно отторгнуть у сердца только одну его половину?

И все же разум соглашался: Баязид опередил Селима, он сильней, умней, лучше образован. Безделье старшего сыграло с ним плохую шутку, но младшему это не поможет.

Глаза матери вдруг сверкнули:

– Неужели ты решишься на противостояние, Баязид? Ты так смел?

В ответ взгляд сына стал ледяным.

– Трусы не пишут историю.

– Баязид, ты хорошо знаешь, что Повелитель всего лишь соблюдает закон старшинства, потому наследник Селим, а не ты, он старший, неужели я это должна объяснять?

– Я не спорю – Селим старше и падишах просто не желает нарушать обычай. Но почему же вы были готовы нарушить все ради Мехмеда? Мустафа был самым старшим и достойным из шехзаде, однако вы с падишахом с легкостью признавали право Мехмеда опередить старшего брата. Почему сейчас вы не желаете поступить также?

– Потому что вы оба мои сыновья!

– Что я должен сделать, подставить шею под шнурок? Это Селим с детства был готов смириться со своим положением и только ждал, когда новый султан его казнит, но я не готов! Ни тогда, ни сейчас.

Баязид сделал несколько шагов, остановился, глядя на пламя светильника, чуть помолчал задумчиво. Роксолана тоже молчала, пытаясь найти слова, которыми могла бы убедить сына смириться. Смириться с чем? С предстоящей гибелью его и сыновей, с тем, что всего лишь год рождения определил его судьбу и все усилия, которые он до сих пор предпринимал, чтобы стать лучше, никому не нужны и пошли прахом?

Голос сына даже заставил мать вздрогнуть, нет, он не кричал, напротив, тихонько рассуждал словно сам с собой, просто она задумалась.

– Я не говорю о вас, валиде, но Повелитель…

Роксолана вдруг осознала, что сын не называет ее матушкой, как раньше, а отца и вовсе именует «Повелитель» или «падишах».

– У него были Мустафа и Мехмед и постоянное сравнение: кто лучше. А еще был Джихангир, вечно больной и слабый, которого нужно оберегать и жалеть.

– Ты жесток…

– Жесток? Почему никогда не замечали меня самого? Я был лучше развит, чем Селим, раньше научился стрелять из лука, сидеть в седле, читать, выучил многое, в том числе историю и языки, но Селим всегда был с Мехмедом и Михримах, а я – с Джихангиром. Даже обрезание устроили Селиму с Мехмедом, а мне с этим калекой. И снова все внимание было привлечено к брату, теперь младшему, но не ко мне. Рядом со старшими меня не замечали, потому что возрастом мал, а рядом с младшим – потому что здоров.

Обвинения справедливы, но Роксолана возразила, словно защищаясь:

– Но ты моложе Мехмеда на пять лет!

– И на столько же старше Джихангира. Мехмеду было неинтересно со мной? А мне с вечно больным младшим братом? С кем соревноваться, за кем тянуться? Если бы падишах интересовался моими успехами, то знал бы, что я обогнал не Джихангира, а Селима, что я ближе к Мехмеду, чем к Джихангиру. Но Повелитель никогда меня не любил и не замечал. Никогда не посмотрел на меня с любовью, не похвалил за успехи, он просто не видел не только моих успехов, но и меня самого. У меня пятеро сыновей, но ничего не изменилось, ничего! Падишах не подозревает, что я пишу стихи…

В голосе Баязида было столько горечи, что матери стало не по себе.

Она попыталась что-то сказать:

– Ты зря думаешь, что отец не замечал тебя…

– Валиде… – с укоризной произнес Баязид. – После казни Мустафы Повелитель с легкостью назвал Селима наследником вовсе не потому, что тот старше, падишах забыл, что существую еще и я. Почему я назван третьим наследником, а не вторым, если уж говорить о старшинстве? Я всю жизнь рядом и меня словно нет. Даже гаремы свои пополняю сам.

Он рассмеялся злым, жестким смехом.

– А меня отправили как можно дальше – Конья, Караман… Куда еще? Если бы у нас были земли по ту сторону Каспийского моря, я был бы наместником там.

– Ты будешь наместником Амасьи…

– Валиде… – произнесено с такой иронией, еще чуть-чуть и мать просто почувствовала бы себя оскорбленной. Но тут Роксолана вспомнила, что у Баязида с детства любимое место – Бурса. Зеленая Бурса… не будь там могилы Мустафы и опасности столкнуться с Махидевран, которая устроилась жить где-то неподалеку с вдовой сына, которую при дворе звали Румеисой, Роксолана и сама почаще бывала бы в этом зеленом раю.

– …или Коньи. Тебе ведь нравится Бурса или я что-то путаю? Значит, Кютахья?

Баязид несколько мгновений молча смотрел на мать, взгляд его стал серьезен.

– Я люблю Бурсу, но должен вернуться в Караман, валиде. Там мое место – подальше от Стамбула и дворца.

Хотела все же упрекнуть, что не называет матушкой, но сказала другое:

– Ненадолго, следом полетит фирман Повелителя о новом назначении, потому ты оставишь Амани-хатун и сыновей здесь.

Баязид вскинул глаза, усмехнулся:

– Не-е-ет…

Матери не нужно объяснять ход его мыслей. Он не желал оставлять любимую женщину (однолюб, как и отец, как только взял себе Амани – как отрезало, остальных если и держал в гаремах, то лишь для порядка, хотя детей рожали исправно) и сыновей в заложниках. И имя возлюбленной дал соответствующее – Амани по-арабски «Желанная». Чего же не женится?

– Ты зря боишься, Баязид, я присмотрю за ними, здесь будет безопасно.

– Я люблю Амани и сыновей, они должны жить подле меня, а не во дворце. Если я в Амасье, то и они тоже.

Роксолана невесело рассмеялась:

– Баязид, я сделаю все, чтобы ты тоже переехал в Бурсу. Помню, как ты любишь это место, понимаю, что тебе совсем не хочется расставаться с семьей, особенно с малышом Сулейманом, он такой забавный. Ты был таким же в его возрасте…

Теплая улыбка матери подсказала шехзаде, что она не ради красного словца упомянула его младшего сына, действительно очаровательного малыша, на удивление самостоятельного и деловитого. И что султанша вовсе не старается увести разговор в сторону.

Действительно, Роксолана вздохнула:

– Я понимаю, что ты боишься оставлять детей, но они будут под моим присмотром. Обещаю, что с ними ничего не случится. Неужели ты мне не веришь?

– Валиде, вам я верю вполне. – Баязид подчеркнул это «вам», но фразу продолжать не стал.

Мать завершила сама:

– Но я могу не все? С твоими детьми ничего не случится рядом со мной. – Роксолана вдруг усмехнулась, вспомнив собственное беспокойство за детей.

– Я знаю, – спокойно ответил сын, – но знаю и другое: мои дети станут заложниками, и это всегда можно будет использовать против меня самого. Женщин я могу найти других, их много, а вот сыновей…

Он вернулся к светильнику, что-то поправил, немного постоял молча.

Роксолана с тревогой следила за сыном. Конечно, Баязид прав, его дети нужны как заложники. Не выдержала, ответила:

– Баязид, не делай ничего против отца и брата, и твоим детям ничто не будет угрожать. Я позабочусь о них, неужели ты мне не доверяешь? Зато это успокоило бы всех хотя бы на время. Покажи свое согласие, покажи, что ты ничего не замышляешь против. Пусть успокоятся, а потом я верну тебя в Бурсу, клянусь… Очень быстро верну.

– Валиде, вы всесильны в гареме, даже в государстве, но вы не властны над людскими помыслами. Повелитель уже немолод, он все чаще болеет, неужели не понятно, что совсем скоро мы с Селимом сцепимся за трон? Падишах не желает разделить империю, как это некогда сделал султан Мехмед Фатих, поделив владения между сыновьями шехзаде Баязидом и шехзаде Джемом…

Договорить не успел, Роксолана тоже поднялась, она стояла на помосте у дивана, а потому была выше сына почти на голову, но ему вдруг показалось, что на целых три. Давно султаншу такой не видели, хорошо, что в комнате, кроме них, никого.

– Тебя плохо учили истории, сын мой. Ты забыл, чем закончился такой дележ – шехзаде Баязид, получив власть, преследовал брата всю его жизнь, вынудив бежать в Европу и прятаться у гяуров. А султан Джем был не худшим из наследников.

Баязид уже пришел в себя, глаза насмешливо сверкнули:

– Меня хорошо учили истории, валиде. Я помню деяния нашего прадедушки, вы правы, султан Мехмед Фатих ничего не делил, он просто отправил младшего шехзаде Джема в Караман, а борьбу с братом за престол ваш золотой Джем начал сам. Нет? И он не прятался у французов или папы римского, Джема туда привезли под стражей, почетный пленник – все равно пленник. Валиде, я все чаще думаю, что Фатих был прав, определив, что новый султан должен уничтожать конкурентов.

Роксолана изумленно смотрела на сына:

– Но ведь этот закон грозит гибелью, прежде всего тебе.

Баязид рассмеялся:

– Не-е-ет… Мне грозит гибелью не закон Фатиха, а приход к власти Селима. Закон Фатиха плох только для того, к кому он применяется. Нужно просто стать тем, кто применяет.

Мать ужаснулась:

– Баязид, я столько лет борюсь за его отмену, а ты говоришь такие слова!

– Валиде, вы боритесь потому, что применение означает гибель одного из ваших сыновей. Но разве вы никогда не задумывались, что Фатих был прав, что разделение означает гибель империи?

– Надеешься победить?

Он вскинул голову, глаза снова насмешливо заблестели:

– А у меня нет другого выбора.

– Но разве можно быть уверенным в победе?

Баязид пожал плечами:

– Но проиграю или не ввяжусь в борьбу – для меня в любом случае гибель. Так не лучше ли попытаться?

– О сыновьях подумал?

– О сыновьях?… У них одна надежда остаться в живых – если я стану султаном.

Роксолана поняла, что разговор зашел в тупик. Сын прав, так и есть, смирится ли он или поднимет бунт и проиграет – это гибель, единственная возможность выжить – победить.

– Ты сам только что сказал, что разделение империи равносильно ее гибели: со всех сторон вцепятся враги, каждый оторвет кусок, и то, что так долго создавалось, окажется погребенным под руинами борьбы за власть.

Глаза сына снова смотрели с легкой насмешкой, он прекрасно понимал все ее мысли, знал каждое слово, которое она произнесет, как и то, когда эти слова не соответствовали ее собственным мыслям. Поэтому Роксолане было так легко и одновременно трудно разговаривать с этим сыном. Она должна убедить его в том, во что не верит сама.

– Ну так посоветуйте Селиму принять яд. Тогда борьбы за власть не будет, не будет и развала империи. Или вы, валиде, считаете, что я не смогу стать достойным падишахом?

Роксолана едва не застонала. И снова он прав, и она, и Сулейман прекрасно понимали, что из двоих оставшихся в живых сыновей этот достоин более брата. Но у Селима право первородства, назвать наследником Баязида – значит попрать закон, который столь строго охраняет сам султан.

Не в силах держаться на ногах, она медленно опустилась на диван, тихо прошептала:

– Я не вынесу, если мои сыновья будут воевать друг против друга за власть…

На несколько мгновений установилась полная тишина, в которой было слышно только легкое потрескивание светильников, потом Баязид также тихо произнес:

– Я не подниму оружие против брата при вашей жизни, валиде. Даже если это будет стоить жизни мне самому.

– Спасибо, сынок…

Услышал ли ее ответный шепот? Слишком быстро закрылась за ним дверь…

Баязид умел двигаться почти неслышно, он исчез из покоев матери незаметно. Роксолана не знала, сколько прошло времени, прежде чем в комнату вошла Михримах:

– Что, матушка? О чем вы говорили?

– Самое страшное, Михримах, когда твои дети становятся врагами из-за власти.

Дочь присела рядом, тихонько коснулась материнской руки:

– Все будет хорошо, Баязид умный, он все поймет.

– Он уже понял, но это не значит, что борьбы не будет. И дело не в законе Фатиха, следующий султан может его отменить, едва опоясавшись мечом Османов, просто трон один и вдвоем на нем места мало.

– Знаете, матушка, учитель рассказывал нам о том, как передавалась власть в Византии. Правящий император назначал соправителей еще при жизни – из своих братьев и взрослых сыновей – и определял очередь, по которой они могли занять трон в случае его смерти.

Роксолана вздохнула:

– Это не спасет. Разве Повелитель не определил наследника – Селима? Но Баязид не согласен, он сказал, что против Мустафы или Мехмеда и слова бы не сказал, сам шею под шелковый шнурок подставил, но с Селимом обязательно будет воевать.

– О Аллах! – прижала к груди руки Михримах. – Так и сказал?! Если кто-то слышал, то Баязиду не дойти до своих покоев.

– Никто не слышал, к тому же он обещал не начинать войну при моей жизни. Значит, придется жить долго-долго… – слабо улыбнулась она и тут же поморщилась, потому что боль внутри не отпускала который день.

Михримах поддержала мать:

– Да, матушка, вы должны жить долго.

Шутка вышла грустная, тем более у Роксоланы все сильнее болело внутри.

– Матушка, я попробую поговорить с братом, он не сможет мне отказать.

Но поговорить не удалось – не потому, что Баязид не пожелал, а потому что уехал, оставив Амани и сыновей под присмотром Роксоланы в гареме.

Султанша позвала к себе Амани, хотелось узнать, не сказал ли Баязид что-то ей перед отъездом. Потому, когда в дверь постучали, крикнула:

– Входи!

Служанки у двери – Адаб и Имтисаль, не зря носившие имена «Учтивая» и «Вежливая», – тут как тут, низко склонились, открывая створки. Но в комнату вошла Нурбану – наложница Селима, мать старшего из внуков Сулеймана принца Мурада. Нурбану Роксолана когда-то сама выбрала для сына в надежде, что та встряхнет шехзаде и отвлечет его от вина. За прошедшие годы не раз пожалела, но деваться некуда, их с Селимом сын Мурад стал любимцем Сулеймана, все понимали, что, если ничего не случится, сын Нурбану когда-нибудь будет султаном.

Конечно, загадывать так далеко в будущее, когда мальчику еще нет двенадцати и живы его дед и отец, бессмысленно, но, во-первых, женщины начинают думать о будущем своих детей, когда те еще в утробе, во-вторых, жить в гареме и ничего не просчитывать на десять шагов вперед невозможно, выживают только те, чьи расчеты окажутся верными. Нужно вовремя высмотреть тех, кто когда-нибудь войдет в силу, предугадать, к кому судьба окажется благосклонна, кого не погубит злая болезнь, не предадут сторонники, кто не оплошает, не скажет лишнего, не окажется в опале, сумеет избежать отравления и заговоров… да мало ли каких еще опасностей.

Это только кажется, что все вершит султан и его самые близкие люди, нет, дворец, и гарем особенно, – борьба кланов, потому что от преданности твоих людей зависит, будет ли будущее вообще. За каждым стоят придворные, слуги, евнухи, рабы. Предательство одного может дорого обойтись всем остальным.

В гаремах принцев наложницы могут друг дружке хоть волосы рвать ежедневно, но перед другими они сплочены и готовы выступить все вместе. Поэтому Роксолане очень не понравилось появление Нурбану, как раз когда должна прийти Амани. К противостоянию братьев не должно примешиваться противостояние их гаремов. Постороннему человеку могло показаться, что женщины одного гарема против женщин другого, да еще и в разных краях империи, бессильны, но это не так. Роксолана слишком хорошо помнила внезапную смерть своего старшего сына Мехмеда, когда здоровый двадцатидвухлетний мужчина заболел оспой, эпидемии которой вовсе не было в Манисе, и только через много лет выяснилось, что заразу нарочно привезли и принес ее принцу не кто иной, как один из его ближайших советчиков.

Даже если не убить, то изуродовать можно и издалека…

– Нурбану, у тебя срочное дело?

– Я помешала вам, султанша?

Роксолана прикинула, что уже не успеет выставить старшую невестку вон, та все равно увидит Амани, и даже разозлилась: ну почему она в собственных покоях должна от кого-то прятаться?! Пора бы этой Нурбану отправляться к Селиму в Манису.

– Нет, хорошо, что ты пришла, проходи. Сейчас придет Амани, и мы поговорим о моих внуках. Я хочу знать, как их воспитывают и что еще нужно сделать.

– Амани разве не уезжает с детьми вместе с шехзаде Баязидом в Караман?

– Думаю, вам обеим пора бы ехать, не то принцы найдут себе других красавиц. Только внуков мне оставьте, не могу представить себе жизнь без них.

Роксолана очень постаралась, чтобы голос звучал как можно беззаботней, а интонации не получились фальшивыми. Кажется, удалось.

Пока Нурбану хлопала роскошными черными ресницами, пытаясь поверить в услышанное, пришла Амани:

– Вы звали меня, госпожа?

Взгляд испуганный, это не Нурбану, боится за своих детей и за мужа тоже. За себя нет, о себе думает в последнюю очередь. А, может, и правильно? Не будет Баязида – убьют сыновей, а без шехзаде и сыновей она никому не нужна, как стала не нужна Махидевран и Румеиса. Это судьба всех отставленных наложниц или тех, чьи дети умерли. Остается только доживать век в Старом Дворце, вспоминая былые времена, как делает это Гульфем.

Но Амани, кажется, любит Баязида по-настоящему, это вон Нурбану ее Селим нужен только как следующий султан и отец ее Мурада.

– Адаб, сообщи на кухню, чтобы принесли сладости и шербет.

Конечно, шербет подают только султану, но Роксолана знала, что ей не откажут, она не визири Дивана, которые рядом с султаном вынуждены довольствоваться простой водой из фонтана, в ее кухне тоже готовят прекрасные шербеты.

– Проходи, Амани, присаживайся рядом с Нурбану, я хочу видеть обеих главных наложниц своих сыновей.

Она нарочно подчеркнула, что они обе наложницы, хотя Нурбану всем твердит, что она Селиму жена.

Присели, стараясь не касаться рукавами и даже подолами. Напряженные, понимающие, что не просто так позвала султанша, не поболтать, такого за Хуррем не водилось.

– Как мои внуки? – Жестом остановила Нурбану, раскрывшую рот, чтобы подробно сообщить о Мураде. – Мурада я сегодня видела, он здоров и весел, а как Мехмед? – Это вопрос Амани.

Та смутилась, словно уличили в чем-то недозволенном, хотя свекровь спрашивала всего лишь о здоровье старшего из сыновей.

– Хорошо, он тоже здоров и весел.

– Я хочу, чтобы вы поняли: воспитывать мальчиков надо как будущих султанов. Любой из них может стать султаном, если на то будет воля Аллаха. Я также хочу, чтобы они обучались одинаково хорошо, хочу следить за их воспитанием. Нужно подумать, как это сделать.

Расторопные служанки уже бегом принесли сласти, которых на кухне султанши всегда было много, хотя она сама сладкого старалась избегать, а последние недели и вовсе почти ничего не ела. Внутри так сильно все болело, к горлу подкатывала тошнота, что иногда думать о еде не хотелось, не то что рот открывать, чтобы откусить кусочек. Султанша снова побледнела и похудела, это заметили все. Лечение не пошло впрок.

Когда вернулся Сулейман, Роксолана призналась, что не спросила Баязида о лже-Мустафе, слишком тяжелый вышел разговор и без того.

В ответ султан усмехнулся:

– Можно не спрашивать, это неважно. Он поднимет бунт, как только получит возможность сделать это.

– Баязид поклялся, что ничего не сделает, пока я жива, даже если это будет грозить ему самому смертью.

Прошло не так много времени, и Сулейман снова позвал жену поговорить о шехзаде Баязиде.

– Что случилось, Повелитель?

– Хуррем, сын не держит слова.

– Он выступил против?

– Нет, пока не выступил, но Баязид затеял переписку с шахом Тахмаспом. Наследник престола Османов дружит с персидским шахом, нашим давним противником? Три года назад я за это казнил Мустафу. Хуррем, почему наши сыновья ставят власть выше всего остального?

Она усмехнулась:

– А разве остальные не так? Разве вся история Османов не такова? Всегда ради власти убивали родственников, даже братьев, сыновей и отцов.

– Ты… оправдываешь?

– Нет, но и закон Фатиха не поможет прекратить эту резню и восстания одного против другого. Чем ближе человек к власти, тем больше у него шансов погибнуть от руки близкого человека.

– Неужели этого не переломить? Я думаю не о себе, но противостояние может развалить огромную империю. Стоило ли стольким поколениям Османов ее создавать и укреплять, чтобы соперничающие братья все разрушили? Тахмасп только и ждет, чтобы принцы сцепились между собой…

– Повелитель, вы пригрели у себя брата шаха Тахмаспа, он отвечает вам тем же.

– Напиши Баязиду, что, если не хочет участи Мустафы, пусть выбросит из головы мысли о противостоянии.

Роксолане пришлось почти прикусить язык, чтобы не ответить: «Почему бы вам самому об этом не написать?»

Но она поклонилась:

– Как прикажете, Повелитель.

– Я просил называть меня по имени. Ты так и не простила мне Каролину? Нелепо, ты взрослая женщина, а придаешь значение мелочам.

И снова она промолчала, не возразив, что Каролина вовсе не была мелочью, недостойной внимания.

– Позвольте мне уйти?

– Да, иди.

Роксолана отправила сыну короткое письмо, всего с одной фразой:

«Баязид, что ты делаешь?»

Он ответил еще короче, одним словом:

«Защищаюсь».

И стало ясно, что примирения не будет.

А внутри все болело сильнее и сильнее, и бледность уже не скрыть ничем, и то, что дурнота временами становилась невыносимой, как и боль, тоже.

Но следом за письмом к шехзаде отправился и особый посланник. Роксолана вызвала к себе Аласкара – шпиона, уже не первый год ей служившего, того самого, в которого была влюблена ее внучка Хюмашах. Сначала казалось, что эта их взаимная влюбленность ненадолго, но Роксолана не противилась, помня, насколько поэтично первое чувство.

Но шли годы, а первое чувство не проходило, напротив, оно переросло в настоящее. Они виделись всего несколько раз, всегда в присутствии султанши, даже за руки не взялись ни разу, и писем много не написали, потому что Аласкар постоянно на секретных заданиях.

Хюмашах клялась, что не выйдет ни за кого другого, кроме Аласкара. Роксолана была не против, конечно, если тот перестанет мотаться по свету и выполнять опасные задания. Правда, нужно убедить в таком браке Сулеймана, но султанша надеялась, что ее влияния хватит.

И вот теперь решила, что отправит Аласкара к Баязиду, а после возвращения у нее будет веский повод поговорить с султаном на тему замужества внучки.

Аласкар задание выслушал молча, поклонился:

– Все выполню, султанша. Но у меня есть просьба…

– Хочешь поговорить с Хюмашах? Она сейчас придет. Будь осторожен, Аласкар, почему-то мне тревожно.

Влюбленные беседовали в кабинете Роксоланы в ее присутствии. Хюмашах даже яшмак не опустила, все чинно и благовоспитанно.

Роксолана старательно делала вид, что занята делами и не слушает, о чем идет разговор, но, конечно, все слышала.

Она просила быть осторожней, он убеждал, что на сей раз задание очень легкое, бывал в куда более опасных переделках.

– Что может быть опасного в том, чтобы побыть у шехзаде Баязида? Когда вернусь, сам отправлюсь к Повелителю, просить тебя в жены.

Роксолана постаралась сдержать улыбку – храбрец!

Но Аласкар и впрямь был храбрецом, это он нашел в горах Румелии лже-Мустафу и заманил его в ловушку, а недавно вернулся после того, как надежно спрятал внука султана Джема. Этот человек, живущий на острове среди рыбаков, и понятия не имел, что является двоюродным братом всемогущего султана и мог бы жить в роскоши и довольстве.

Когда-то его ребенком вывезли из осажденной крепости Родоса, подменив другим. Сулейман, взяв крепость, тогда казнил сына султана и того мальчишку, поскольку это были претенденты на престол. Спасенный внук султана жил у рыбаков и ничего не знал о своем происхождении. Его до нужного часа держал в запасе Кара-Ахмед-паша.

Когда пашу казнили, тайна осталась известной только Аласкару. Он рассказал ее султанше, и Роксолана отправила ловкача перепрятать молодого человека, потому что не он сам, так его именем мог быть поднят бунт.

Вот эта страшная угроза – бунт против законной власти – висела над всеми султанами постоянно. Казалось, у справедливо правившего и любимого народом Сулеймана такой угрозы не было, но это только казалось.

Теперь Аласкару предстояло отправиться к шехзаде Баязиду, чтобы шпионить за ним, выяснить, действительно ли Баязид ведет переписку с шахом Тахмаспом, и как-то помешать этому, спровоцировав их недоверие.

Опасно, конечно, но не больше, чем всегда.

Хюмашах решимости любимого добиваться женитьбе на ней была рада.

Роксолана тоже.

– Хюмашах, вот вернется Аласкар, поговорим с султаном, он не откажет…

Но легко говорить, и куда трудней сделать. Нет, не потому, что Роксолана передумала, она просто мало что уже могла. Как ни берегли султаншу, а не волноваться невозможно. Волнения сразу сказались на ее болезни, та вернулась, причем в более жестоком варианте. Произошло то, чего так боялся Заки-эфенди, – болезнь стала необратимой…

Наступил страшный день, когда Роксолана не смогла подняться с постели, пыталась и не смогла. Боль стала сильней, она превратила внутренности в раскаленный очаг внутри, заставила застонать.

Уже не помогали отвары и настойки Заки-эфенди, не мог помочь и Иосиф Хамон. На вопрос, следует ли ей снова отправиться на воды, чтобы пройти новое лечение, отвел глаза.

– Госпожа, Заки-эфенди предупреждал вас, что нельзя сильно волноваться и переживать – это вызовет обострение болезни и мы не сможем с ней справиться. Никто не сможет.

– Теперь поздно?

И снова старый лекарь отвел глаза:

– Можно снова попытаться, а чтобы вы не испытывали невыносимой боли, я буду давать вам настойку опиума. Только не следует злоупотреблять ею.

Сначала это показалось выходом – она пила одурманивающее средство, боль немного стихала, начинало казаться, что излечение возможно. Если выпить побольше, можно вообще впасть в блаженное забытье, тогда накатывали счастливые воспоминания.

Временами, приняв настойку, Роксолана впадала в такое забытье надолго, уносилась из этого мира в мир грез и воспоминаний, снова становилась зеленоглазой девчонкой, читавшей стихи молодому султану… убаюкивающей их первенца… смеявшейся счастливым смехом по любому поводу…

Жизнь проходила перед затуманенным взором снова, но не по порядку, а обрывками, словно напоминая страшные и счастливые минуты вперемежку…

Родители назвали ее Анастасией, Настей, Настеной… В плену назвали Роксоланой: роксоланками – русскими называли всех светловолосых девушек, захваченных в их краях. В Рогатине светловолосых много, не одна Настя Лисовская.

В гареме назвали Хуррем – «дарящей радость, смеющейся». Она действительно часто смеялась серебряным смехом. Не потому, что была глупа, напротив, легко схватывала любые знания, удерживала цепкой памятью, а смеялась потому, что хотелось жить. Пятнадцатилетней девчонке, не самой красивой из окружающих, невысокого роста, вряд ли стоило надеяться на внимание молодого султана, оставалось только выполнять свою работу в гареме. Но это не отменяло саму жизнь, и Настя-Роксолана норовила пошалить, попеть песенки, почитать стихи, посмеяться.

Однажды это услышал султан, услышал случайно, потребовал показать обладательницу серебристого голоса. С тех пор и до самой встречи с проклятой Каролиной Сулейман был очарован этим голосом и его хозяйкой, неизлечимо болен им. А сама хозяйка не только телом, но и всей душой, мыслями принадлежала Сулейману…

Роксолана лежала, прикрыв глаза, вся во власти грез после настойки. Иосиф Хамон сокрушенно покачал головой: опиум, конечно, облегчает боль, но он не лечит болезнь. Султанше осталось совсем немного.

– Чичек, сколько раз госпожа сегодня пила настойку?

– Дважды, – мрачно вздохнула служанка.

Она сама похудела, побледнела, а если и улыбалась, улыбка получалась кривой и больше похожей на оскал.

– Плохо, скоро она уже не сможет без опиума.

– Но нельзя же не давать, ей больно…

– Нельзя, – сокрушенно вздохнул лекарь.

Роксоланы с ними не было, она витала в своем прошлом…

Все зыбко, голоса словно сквозь воду, но, как бывает во сне, Роксолана точно знала, что это она, что это с ней все, с ней и с Сулейманом…

Не лови ту газель, которую гонит лишь страх.

Ни к чему тебе птица, застрявшая в тонких силках.

Излови соловья, выводящего трели на ветке,

Но такого, какой не познал еще плена и клетки.

Он услышал, как читала стихи подруге, когда на следующий день смотрел новых наложниц, потребовал показать ту, которая читала стихи. Она прочла вот эти… Прочла и стала икбал – той, что на ложе султана.

В зыбком полусне Роксолана снова проживала их счастливые дни молодости…

Сулейман даже читал стихи поэта Мухибби. Сколько ни старалась Роксолана, не смогла такого припомнить.

– Нет, такого мне не читали, я бы запомнила!

– А тебе понравились газели Мухибби?

– Да! А кто переводил на турецкий?

– Какая разница? – почему-то чуть приподнял бровь султан.

– Я бы конец перевела чуть иначе.

– Как?

Она повторила по-своему последние строчки газели:

– Но если и в раю тебя не будет,

Не нужен рай мне.

Он хмыкнул:

– Да, так лучше. Я запомню.

Поэтом Мухибби был он сам, Сулейман писал прекрасные стихи и страдал от невозможности поделиться написанным с людьми.

Не всегда вместе – Повелитель на то и Повелитель, чтобы не только на троне сидеть или втайне стихи писать, – он проводил больше времени в походах, чем во дворце.

Перед первым походом спросил, что ей привезти…

– Чего ты хочешь, попроси, я все сделаю.

– Нет, не сделаете.

– Почему? Чего ты желаешь такого, что я не мог бы сделать?

– Остаться. Я не прошу.

Сулейман вздохнул, поправляя ей волосы:

– Ты права, этого не могу, иначе завтра же перестану быть султаном. А что-нибудь попроще? Ты можешь попросить о чем-нибудь выполнимом?

– Могу.

– Говори.

– У меня не одно желание…

– Ты похожа на всех женщин. Говори, я исполню.

– Можно мне… можно мне, пока вас не будет, приходить сюда и брать книги?

– Что?!

– Я осторожно, я не буду забирать, только здесь почитаю.

– Так… еще что?

– Можно мне писать вам письма?

Сулейман хохотал от души:

– Нет, такого у меня не просила ни одна женщина! Не только у меня, сомневаюсь, чтобы вообще у кого-то! Пользоваться библиотекой, писать мне письма… Есть еще просьбы?

– Вы обещали приставить ко мне учительницу языков, чтобы учила читать и писать, а не только говорить.

– Хорошо, ты можешь брать книги, писать мне длинные письма, я распоряжусь об этом и попрошу Ибрагима срочно подыскать образованную наставницу. Но ты хочешь, чтобы я привез что-то из похода?

– Хочу.

– Наконец-то! Что? Рубины, изумруды, дорогие ткани, меха, рабов – что?

– Нет, если можно…

– Что? – Он уже понял, что сейчас услышит нечто необычное. Так и есть…

– В городах, которые вы счастливо завоюете, наверняка найдутся книги. Велите воинам не жечь их и не портить, пусть собирают.

– Хуррем! Хорошо, что тебя не слышит гарем, несдобровать бы.

– Но я же не гарему это говорю, а вам.

– Я привезу тебе все книги, какие смогут найти в завоеванных землях мои воины. Поистине, ты удивительная женщина. Скажи, а меня ты любишь не за то, что я учу тебя писать?

Она вдруг лукаво улыбнулась:

– Я люблю за учебу… только другую…

Когда носила их первенца, Сулейман привычно был в походе. Но еще до рождения ребенка произошло очень важное в ее жизни событие.

Старая служанка, ходившая за Роксоланой, долго не могла решиться начать тяжелый разговор. Зейнаб лучше самой юной женщины понимала трудности, которые той предстоит пережить, все ходила вокруг да около, говорила намеками, но потом решилась…

– Госпожа, тебе рожать уж скоро.

– Я помню, – рассмеялась Роксолана.

– Я вокруг да около ходить не буду, скажу то, что все думают. Прогонишь меня потом – твое дело.

– Говори, – насторожилась Роксолана. – Что случилось?

– Не случилось ничего. О тебе поговорить хочу.

– Я же веду себя тихо, ни с кем не ссорюсь, стараюсь зависти и ненависти не вызывать. Вчера в нашу больницу велела новые одеяла купить, старые прохудились. Милостыню подаю щедро. Чего ты еще хочешь?

– Вот о милостыне. Знаешь, что ее не приняли?

– Почему?!

Это было не впервые, когда не принимали ее подаяний, ее подарков, даже если те были разумны и нужны. Роксолана сама не раз задумывалась, почему это происходит.

– Я что, зачумленная? Кто-то боится, что на моих руках осталась болезнь?

Она говорила возмущенно, на глазах слезы. Чувствовалось, что женщина переживает. Понятно, быть отвергнутой даже в благодеяниях – кому же понравится?

– Не в тебе дело.

– А в ком?

– В твоей вере.

– Не трогай мою веру!

– Хуррем, для всех ты до сих пор гяурка, об этом помнят. Гяурка, околдовавшая султана. Кто может родиться у гяурки?

Роксолана закусила губу. По гарему ползли слухи, что у нее непременно родится шайтан, потому родов у Хуррем боялись все вокруг.

– Кто пустил слух, что я рожу шайтана?

– Никто. Просто валиде неосторожно произнесла: «Шайтан! Кто может родиться у такой беспокойной?» А рабыни разнесли, что шайтан родится.

– Меня ругаешь за каждое неосторожное слово, а валиде можно что попало говорить?!

– И валиде не стоило, да что теперь, слово не птица, в клетку за зубы не вернешь. Надо думать, как сделать так, чтобы твоего будущего ребенка не боялись.

– Зейнаб, это так серьезно?

– Да.

– Фатима?

– Зейнаб верно говорит, госпожа. Можно сделать сколько угодно подарков в больницу, раскидать по Стамбулу золото, но, собрав это золото, люди все равно будут помнить, что гяурка не может родить никого путного.

– Лжете! Разве у султана Баязида любимая жена не была другой веры? Разве редко султанские жены бывали христианками? Султаны всегда женились на христианках.

– Женились, никто не спорит. Да только те принимали ислам. Если ты не желаешь, чтобы когда-нибудь разъяренная толпа забила камнями твоего сына, прими и ты.

– Что?! Ты советуешь мне сменить веру.

– Бог един, Хуррем, един для всех. И милостив.

– Если един, то к чему отрекаться от своей веры?

– Потому что люди не помнят об этом. Оставаясь гяуркой, ты обрекаешь на беды своих детей, этого и тех, что еще будут. Подумай об этом, время еще есть. В противном случае во всех бедах, которые будут с детьми, снова обвинят тебя.

В своем полусне Роксолана пыталась удержать образ старой Зейнаб, вспомнить, как тогда приняла решение…

Гяурка… как же она об этом не подумала?! Роксолана слишком быстро стала икбал, ей объясняли премудрости Корана, но никто не удосужился потребовать принять ислам. А она сама и не думала об этом, даже формулы привычные, поминая Аллаха, применяла, но просто потому что таковые вокруг слышала, не поминать же Иисуса по-турецки!

Кого может родить гяурка? Только шайтана. Болтливые языки правы, для них все так. А Сулейман молчал, словно боялся коснуться запретной темы… Уважал ее веру? Когда шла к нему, крестик всегда снимала, но он ни на чем не настаивал. Сердце затопила волна благодарности.

А как остальные, как валиде? У его сына любимая наложница – гяурка. Как тут не возненавидеть?

Зейнаб, видя, что госпожа размышляет, поспешила подлить масла в огонь:

– А дети твои непременно правоверными будут.

Дети… ребенок, которого она носит… Он будет правоверным, такова непременная воля его отца, в этом ничего не изменишь.

Неужели и ей менять веру?

Если и могла Роксолана это сделать, то только ради двух человек на свете – того, что сейчас осаждал крепость Роджоса, и того, что требовательно толкался ножками в животе, напоминая, что скоро появится на свет.

Гяурка может родить только шайтана… Нет, она не обрушит на новорожденного сына такую ношу – быть сыном гяурки. У нее отняли все: дом, родину, язык, имя, свободу, осталась только вера. И это последнее она отдаст сама ради будущих детей. Если нужно, для детей она отдаст душу, сменить веру это и означало.

– Я готова принять ислам.

– Ты хорошо подумала? – вдруг испугалась содеянного Зейнаб.

– Да.

– Аллах справедлив к тем, кто его почитает.

– Не стоит больше, мне преподавали основы веры, читали Коран.

Она приняла ислам, стала правоверной…

Роксолана подняла указательный палец вверх и произнесла положенные слова. Так просто: сказать несколько слов – и ты мусульманка! Правоверная, а была православная…

Имам, проводивший незаметную церемонию, был очень доволен. Гяурка стала правоверной – разве можно этому не радоваться, если вспомнить, что в круглом животе этой женщины, возможно, будущий шах-заде, а она сама – любимая икбал Повелителя?

Хафса удивилась такому решению Хуррем, а еще больше тому, что женщина все сделала тихо, без привлечения внимания. Хорошо, что стала правоверной, меньше будет бед, но любви со стороны валиде это Роксолане не прибавило.

– Вот теперь я только Хуррем, даже Роксоланой зваться не могу. Роксолана была православной, гяуркой, а Хуррем – правоверная мусульманка.

Она написала султану, осторожно сообщив о своем переходе в его веру.

Роксолана тогда постаралась изгнать все сомнения, выполняла все, что должна настоящая мусульманка. Конечно, не всегда стояла пять намазов, нарушала посты, но разве есть на свете хоть один человек, не святой, который не мог бы в этом повиниться?

А потом даже хадж совершила, отправившись в Мекку, пусть не пешком, но все же…

Первого сына родила легко, то ли юность сказалась, то ли еще зависти и ненависти вокруг столько не было.

– Ай! – Хуррем невольно присела. К ней кинулись служанки:

– Что, госпожа?!

– Кажется, началось…

– Зейнаб! Зейнаб! Скорее! – вокруг засуетились, забегали, подхватили под руки, повели к ложу.

Госпожа рожает! Вах!

– О Аллах! Помоги ей, Господи!

В отличие от суетливых слуг и повитух, двое были совершенно спокойны: Зейнаб и сама Роксолана.

– Зейнаб, неужели я рожаю?

– А ты ничего не чувствуешь?

– Только желание сильно натужиться.

– Ну и тужься, тужься как можно сильней. Рожай, Хуррем, рожай!

Такое бывает, очень малая часть женщин рожает просто и легко, не чувствуя особых страданий. Молодое, крепкое, пусть и маленькое тело Хуррем так и выпускало на свет первенца. Она не металась по комнате, схватившись за поясницу, не кричала истошно, пугая обитательниц гарема, она просто поднатужилась и родила.

– Госпожа, сын! У вас сын!

– Бисмиллах!

По гарему быстрее ветра разнеслось: Хуррем родила мальчика. Маленького, слабенького, но живого и крикливого.

К Сулейману полетела радостная весть: «С сыном вас, Повелитель!»

Юная мать была счастлива, потому что сумела подарить любимому человеку сына. Пусть он не будет наследником, у султана уже есть трое сыновей, но это дитя любви, а потому непременно будет красивым и умным. Султан думал так же.

От Повелителя прислали огромный свиток самаркандской бумаги, на которой золотыми чернилами было написано, что родившийся любимый сын от любимой жены нарекается именем великого предка – Мехмедом. А саму Хуррем отныне следует именовать султаншей Хасеки – самой любимой и дорогой сердцу султана.

Прислали и немыслимые подарки, причем не только от султана, но и от всех, кто желал засвидетельствовать свое почтение новорожденному, а еще больше его матери – отныне всесильной Хасеки Хуррем. Три дня сплошным потоком несли и везли дары крошечному Мехмеду, осыпая золотом, драгоценностями, невиданными мехами, тканями, кожами, коврами… всем, что способна дать земля и вырастить или сотворить человеческие руки.

Несли и везли не только стамбульские купцы, надеявшиеся, что запомнит султанша именно их подарки, скажет об этом Повелителю, но и послы самых разных стран. Кланялись ей, закутанной в покрывало, складывали к ногам невиданные богатства, твердили слова приветствий и пожеланий, смотрели с любопытством. Ни для кого не была секретом любовь султана к этой женщине, всех интересовало, какова же она. И хотя саму Хуррем под покрывалами, тканями, за занавеской видно не было, казалось, что уже присутствие с ней в одной комнате что-то дает. Выходя, послы клялись, что чувствуется невиданная сила, исходящая не от младенца, а от матери.

А для нее все это было неважно – дары, золото, текущее рекой, поклонение, поздравления… Сулейман прислал письмо лично ей, коротенькое, потому что торопился, всего несколько строк и без стихов:

«Благодарю, любимая. Это лучший подарок, который ты можешь мне сделать. – Своя любовь и дети. В ответ дарю тебе свое сердце сейчас и навсегда».

Она плакала счастливыми слезами, читая эти строки.

Остальные дети дались тяжело, очень тяжело, и почти все недоношенные: Михримах, Абдулла, которого болезнь забрала четырехлетним, Селим, ныне любитель выпить и поесть, упрямый, заносчивый Баязид, с самых первых лет боровшийся с братом за первенство, и позже Джихангир. Последнему сыну то ли повитуха, то ли кормилица повредили спинку, обвинили, конечно, Хуррем. Мальчик остался кривобоким, молва приписывала ему горб.

Абдуллу оспа забрала маленьким. Мехмеда уже совсем взрослым, Джихангир умер от наркотиков…

Смерть детей, даже сыновей, привычна, многие теряли. Но даже и в потерях они с Сулейманом были так счастливы…

При мысли о муже бледные губы Роксоланы тронула улыбка. На ее пальцы легли пальцы султана.

– О чем ты думаешь?

Она из полузабытья ответила:

– О тебе… о детях…

Она проваливалась в счастливое забытье, где не было боли, были только воспоминания. Выныривая из него, чаще всего обнаруживала рядом Сулеймана, старавшегося скрыть тревогу и свои муки из-за невозможности помочь ей.

Это становилось привычным – обезболивающий дурман, выныривание из него, снова невыносимая боль и тревожный взгляд Сулеймана, который не мог помочь и был не в силах видеть ее мучения.

А однажды вдруг осознала, что это ее последние часы земной жизни, что если будет принимать опиум, то так и проспит их в полуснах. Спасаясь от боли, она одновременно отказывается от возможности прожить эти часы рядом с любимым.

Когда Чичек в следующий раз протянула скрипевшей зубами от боли султанше чашу с настойкой, та отвела ее руку:

– Не надо, я потерплю.

– Госпожа, это облегчить вашу боль.

– Я знаю, но хочу быть в сознании.

То, что это конец, поняли все, кроме султана. Вернее, разумом понял и он, но вот сердце продолжало надеяться, даже когда надеяться уже было не на что.

Во дворец вереницей потянулись лекари самых разных вероисповеданий, мастей и цвета кожи. Они несли снадобья и мази, амулеты и свитки со старинными молитвами. Понимая, что ничего хорошего от этого потока целителей ждать не стоит, Хамон решился поговорить с Сулейманом.

– Повелитель, вы можете приглашать сколько угодно лекарей, но, чтобы они не навредили султанше, я прошу об одном: позвольте мне сначала поговорить с каждым хотя бы в вашем присутствии.

– О чем?

– Я прошу допускать к лечению только тех, кто будет сознавать, сможет ли помочь и что в случае ошибки дорого за таковую заплатит.

– Хорошо, – мрачно согласился султан.

С того дня каждый новый лекарь, которого приводили или привозили в Стамбул ретивые доброжелатели, а чаще – недоброжелатели, выдерживал долгую и обстоятельную беседу с самим Хамоном.

Иосиф Хамон рассказывал очередному лекарю, уверенному в своем умении, о том, как чувствует себя больная, каковы проявления болезни, какие симптомы налицо и какое лечение применено. А потом объяснял, что ждет рискнувшего взяться за лечение и не сумевшего спасти…

К чести лекарей большинство, едва услышав симптомы болезни, разводили руками:

– Все в божьей воле. Едва ли можно помочь…

Самых ретивых останавливало напоминание, что они либо вылечат султаншу, либо умрут с ней вместе.

Один из очередных кудесников высказался откровенно:

– Это болезнь, которая съедает любого, кто имеет несчастье ею заболеть. Спасения нет, ни к чему и пытаться лечить.

Сулейман пожертвовал огромные суммы мечетям, раздал бедным, в Фонд султанши, но это не помогало.

День и ночь за ее избавление молились, молился и сам султан. Он забросил все дела, забыл о том, что существует охота, война, вообще что-то за пределами гарема, где в страшных мучениях умирала его любимая женщина.

Время поделилось пополам, Сулейман то молился, умоляя Аллаха не отнимать Хуррем, а если уж это невозможно, не мучить ее так, то сидел у постели любимой, держа ее бледную, исхудавшую руку и умоляя Всевышнего о том же.

Смотреть на мучения, не имея возможности помочь, становилось с каждой минутой все тяжелее. Страшная болезнь действительно съедала Роксолану изнутри, она стискивала зубы, чтобы не кричать от невыносимой боли, по щекам катились невольные слезы… Одурманенная опиумом, невольно стонала, но все чаще отказывалась от обезболивания, чтобы быть в сознании.

Это было очень тяжело, Сулейман старался делать вид, что все поправимо, что вот еще какое-то средство попробуют, оно непременно поможет. Пока Роксолана была в полузабытьи, он просто сидел рядом, держа за руку и вспоминая прожитые с ней дни, терзался от того, что она в эти часы мыслями не с ним, а где-то в облаках.

Отчаянно цеплялся за последнюю надежду на чудодейственные средства лекарей, но те разводили руками:

– Нет, помочь нельзя.

Однажды во дворце появился огромный черный человек, закутанный в тряпье непонятного вида и расцветки, объявил, что лекарь. Когда попытались заступить путь, уж слишком был страшен его вид, произошло что-то невиданное: человек сделал жест рукой – и здоровенные дильсизы, способные скрутить и быка, отлетели к стенам, словно листы, сорванные ветром с дерева. Остальные, включая самого султана, оказались на время просто обездвижены.

Человек прошел в покои султанши, остановился у двери, немного постоял, словно к чему-то прислушиваясь, а потом произнес:

– Время этой женщины закончилось. Ничто не поможет. Не мешайте ей.

Никто не мог вспомнить, как он вышел, вообще куда девался.

Очнувшись, все долго читали молитвы, удивительно, но страха не было, словно явился какой-то посланник, чтобы сообщить, что султанше пора покинуть этот мир.

Сулейман пытался понять главное – был ли это страшный Джабраил, не за Роксоланой ли приходил посланник ада? Пришедший мулла отрицательно покачал головой:

– Нет, здесь все чисто…

Тогда султан вспомнил, что приглашал какого-то арабского лекаря-провидца. Он должен прийти с караваном, может, это он? Человека и впрямь нашли в караван-сарае, где стояли верблюды арабов, он не назвал своего имени, но повторил, что помочь султанше уже нельзя, не стоит мучить.

– Повелитель, – Хамон тяжело вздохнул, – может, этот араб прав, не стоит мучить султаншу, ее дни сочтены?

– Да…

– Но она отказывается принимать настойку, которая облегчает боль. Поговорите…

– Да…

Она уже давно поняла, что не выкарабкается. Не помогут ни вода, ни отвары, ни настои. Разве что опиумная настойка заглушала боль, но она заглушала вообще все. Проваливаться в бессознательное состояние и даже просто привыкать не хотелось. Роксолана видела тех, кто глушил боль опиумом, его требовалось все больше, и человек уже не мог обходиться без такой подпитки. А это равносильно смерти, разница только в том, что находишься в полусне.

Когда Чичек снова подала такую настойку, султанша покачала головой:

– Нет.

– Но вам же больно, госпожа!

Заки-эфенди говорил Сулейману, что султанше не просто больно, а невыносимо больно.

Сулейман подошел к постели жены ближе, Чичек поспешно отступила, отдав в его протянутую руку чашу со снадобьем.

– Хуррем, выпей, тебе станет легче. Не мучай себя, никто не осудит, и Аллах тоже. Это заглушит боль, Хамон так сказал.

Она с трудом разлепила губы, сдержала стон и слезы, выступавшие на глазах, постаралась вдохнуть и выдохнуть, чтобы иметь возможность хоть что-то произнести. На лбу от усилий выступил пот.

– Мне слишком мало осталось, чтобы тратить последние часы на забытье…

Говорила с трудом, голос невольно дрожал, а дыхание было хриплым. И все же не позволила стонам вырваться из уст: если мучается она, совсем не обязательно мучить близких людей.

– Я хочу… умирать в сознании… хочу видеть вас, слышать, запомнить…

– Но ты же гонишь нас всех?! – удивился султан.

– Не хочу, чтобы вы запомнили меня вот такой страшной…

– Хуррем, я навсегда запомню тебя такой, какой ты была в первую ночь: трепетной девочкой, которая не знала, как себя вести с мужчиной.

– Мы были счастливы…

Слезы все-таки катились из глаз, но теперь Роксолана не боялась их, никто не сможет сказать, что это слезы боли и слабости, пусть думают, что слезы радости.

– Сулейман, прошу тебя, позволь испытать такое же счастье Хюмашах. Не отдавай ее замуж за того, кого она не любит.

Он нахмурился, если честно, то совсем забыл о намерении относительно внучки.

– Обещаю. Что это у тебя?

Чичек в ужасе замерла, потому что перед самым приходом Повелителя ее госпожа доставала крестик и тот остался в руке… нужно было осторожно вынуть, но служанка не решилась делать это при султане. Что теперь будет?!

Он смотрел на крестик, потом поднял глаза на жену. Она встретила взгляд спокойно.

– Ты… крестилась?

– Нет, хороший человек привез из Иерусалима, с Гроба Господня, в благодарность за имарет и странноприимный дом…

Дыхание сбилось, снова накатила боль. Но она сделала усилие: нельзя умирать, не сказав последнюю волю…

– Сулейман, исполни мою последнюю волю…

Роксолана молча кусала губы, собираясь с духом и силами.

– Говори, исполню.

Султан, кажется, понял, о чем пойдет речь. Хочет вернуться в свою веру, хочет креститься… Обещал исполнить, не мог не сделать этого, последняя воля умирающего человека священна во всех религиях.

Но если Хуррем крестится, ей рая не видать, тогда они никогда не встретятся, никогда в вечности. Это несправедливо! Почему судьба столь несправедлива к этой женщине, к нему?!

Хуррем столько сделала доброго для тех же стамбульцев, но они всегда распускали о ней гадкие слухи, лечились в построенных ею больницах, обедали в столовых, которые содержала она, набирали воду в фонтанах, построенных на ее деньги… да мало ли что? И все равно верили, что она ведьма.

Ей приписали все казни, о которых и не знала, ее обвинили во всех бедах султанской семьи, она уже давно перестала завоевывать хорошее отношение горожан, просто строила и давала деньги на содержание больниц, столовых, имаретов, мечетей и медресе, просто оплачивала новые арыки с водой и ремонт обветшалых крыш рынков, дороги и посадки…

Правильно делала, тот, кто ждет благодарности за свои благодеяния, не достоин похвалы Аллаха…

Мысль об этом вернула Сулеймана к действительности. Неужели она всю жизнь расплачивается за то, что сменила веру?! Никогда об этом не упоминала, никогда не жалела, а он никогда не задумывался. Хуррем хорошая мусульманка, даже хадж совершила, о чем все вокруг тут же забыли…

На ее шее билась тоненькая синяя ниточка, а еще Роксолана пыталась проглотить комок, вставший в горле, чтобы произнести эту самую последнюю волю…

Он столько раз, особенно в последние мучительные недели, твердил, что готов ради нее на все, твердил не только ей и себе – твердил всем вокруг, и Богу во время молитв тоже! И вот пришло время решать. Действительно ли он готов?

И вдруг понял, что его пугает только одно: они могут расстаться не только в земной жизни, из которой она скоро уйдет, но и в вечной тоже. Спасти ее душу для нее означало ему потерять ее же навсегда. Разве он, Тень Аллаха на Земле, мог отпустить ее в вечность не как мусульманку, а как неверную?!

– Сулейман, обещай мне…

О Аллах! Выбора нет.

– Говори, обещаю.

– Ты… казнишь того сына, который… который восстанет против законной власти… обещай.

– Что?!

Чего угодно ожидал: что попросит сделать выбор в пользу ее любимца Баязида, что потребует отменить закон Фатиха, против которого боролась всю жизнь, пока была с ним рядом, что попросит позвать христианского священника… чего угодно, но только не этого!

Хуррем, которая только и знала, что твердила о жестокости закона Фатиха, доказывала, что братьев можно обязать жить в дружбе, теперь требовала обещать казнить одного из сыновей?

– Они должны… знать об этой воле… – Роксолана говорила уже с трудом, чувствовалось, что воздуха не хватает, как не хватает и сил. – Обещай… казнить…

– Обещаю.

Она прожила еще день.

В султанские покои ночью тайно привели человека, укутанного в ткани, словно в кокон. Лишь один из дильсизов это заметил, чуть покоробило: султанша умирает, а у Повелителя женщина? Но кто вправе осуждать султана?

Но этого же человека провели тайным ходом в комнаты султанши. Ясно, небось женщина-христианка.

Дильсиз был прав и неправ одновременно. Не женщина, но христианин.

Когда ткани оказались сброшены, Роксолана тихо ахнула:

– Отец Иов…

– Я, госпожа. Как вас при крещении назвали?

– Настя…

Сулейман, лично приведший необычного гостя, круто развернулся и вышел вон. Он сделал для своей Хуррем самое большее, что мог вообще сделать. Теперь они никогда не встретятся в вечности. Но если это нужно, чтобы ее душа нашла успокоение, он готов пожертвовать спокойствием своей души…

Немного погодя закутанную фигуру провели обратно к султану.

Однако человек сразу не ушел, он сделал шаг к Сулейману и подал что-то, завернутое в тряпицу. Все происходило молча. Когда за необычным гостем закрылась дверь, султан осторожно тряпицу развернул. В ней лежал тот самый крошечный крестик…

Но ведь крестик у христиан должен быть на шее! Не крестилась?! Или не рискнули оставить?

Роксолана с трудом приоткрыла глаза, когда он подошел и присел на постель. Спросить не решился, но ее пальцы дрогнули, сжимая его руку, белые губы прошептали:

– Спасибо… за все спасибо…

– Мы встретимся с тобой там… встретимся… подожди меня…

– Нет… меня в рай не пустят… живи долго…

По лицу сильного мужчины, самого сильного правителя огромной империи текли бессильные слезы. От него уходила в вечность та, дороже которой не было столько лет, его Хуррем, его любимая женщина…

Она сделала еще несколько тихих вздохов, и глаза закрылись.

Насти Лисовской, Роксоланы, Хуррем, всесильной султанши Османской империи, любимой жены султана Сулеймана, не стало.

Умерла ли она крещеной? Бог весть…

Когда позже ее дочь попыталась разыскать отца Иова, то не нашла, сказали, мол, вернулся на родину, как и собирался. Но и отправленные следом тоже не нашли, затерялся монах на земных просторах, а с ним и тайна султанши.

Михримах прибежала сразу, как только Чичек сообщила ей о смерти матери. Сулейман еще сидел, потерянный, поникший.

– Отец…

Он поднялся, сделал знак, чтобы вышла в тайный ход. Там вдруг протянул что-то небольшое, завернутое в тряпицу:

– Положи это ей в последнюю минуту, только так, чтобы никто не видел.

– Что это?

Михримах взялась за тряпицу, отец остановил:

– Не разворачивай, просто положи. Это только ее.

Сулейман выполнил последнюю волю своей Хуррем.

Через два года после ее смерти шехзаде Баязид все же поднялся против старшего брата шехзаде Селима. Султан принял трудное, но единственно возможное решение: он выделил Селиму достаточно войска для подавления этого бунта.

Баязид проиграл сражение, но сумел бежать к шаху Тахмаспу, забрав с собой четверых сыновей, оставив крошечного пятого в Бурсе.

Сулейман не стал преследовать сына у Тахмаспа, но и оставлять его на свободе тоже не стал. Остальное решили деньги: то, что нельзя завоевать, можно купить. Тахмасп, получив достаточную сумму, просто продал своего почетного гостя.

Перед этим Баязид написал отцу не одно покаянное письмо, умоляя простить и клянясь в верности. Прощен не был. Закон Фатиха должен был быть выполнен.

«Любой, кто восстанет против законной власти, должен быть уничтожен, будь это даже мой брат…»

Сулейман добавил к этому закону: «мой друг», «мой зять» и «мой сын».

За посягательство на власть им уничтожены:

Ибрагим-паша, многолетний друг и зять султана;

Кара-Ахмед-паша, зять Повелителя;

сыновья Сулеймана – сын Махидевран Мустафа и сын Роксоланы Баязид;

а также сын Ибрагима, сын Мустафы и пятеро сыновей Баязида.

Иначе империю не сохранить, борьба за власть способна разрушить любую семью, а война из-за этой борьбы – развалить любую империю, даже самую сильную.

Считается, что с сына Сулеймана и Роксоланы, одиннадцатого султана Османской империи Селима II начался ее закат. Это не так, при Селиме империя даже увеличилась в размерах, а вот при внуке Сулеймана султане Мураде практически правила его мать султанша Нурбану. С нее начался так называемый «женский султанат», когда регентшами при малолетних правителях становились их матери. Закон Фатиха больше не применялся, соперников за власть не уничтожали, но запирали в «клетке» – закрытых покоях, из которых невозможно было выйти и круг лиц для общения ограничен только охраной. Началась кровавая череда расправ над правящими султанами с целью возведения на престол следующего ребенка, за которого правили алчные взрослые…

Вот это уже было началом падения империи. Но ни Роксоланы, ни Сулеймана давно не было на свете, а за внуков и правнуков они едва ли в ответе.

Сулейман пережил свою Хуррем на восемь лет, он не сидел сложа руки – правил и умер в походе.

Разбирая бумаги падишаха-поэта, Михримах, которая после смерти матери управляла гаремом отца, а потом и своего брата Селима (то-то радость Нурбану!), нашла немало стихов, посвященных Хуррем и написанных уже после ее смерти.

Султан не смог забыть свою «Смеющуюся», как не смог решить для себя вопрос: встретятся ли они в вечности?

Лист бумаги дрожал в руке, Михримах читала строчки, рожденные в душе отца и посвященные матери:

«Но если и в раю тебя не будет – не надо рая…»

Мать и дочь… жизнь продолжается

Обычай ислама велит блюсти траур полных три дня, потом человек должен продолжать жить…

Михримах с жалостью смотрела вслед отцу, потерянно шагавшему в сторону кешка, из которого открывался прекрасный вид на Босфор. Этот кешк любила и Хуррем, там хорошо дышалось и хорошо думалось.

Официально султан уже не держит траур, даже посла принимал, но в действительности все мысли только об умершей жене.

Михримах, теперь управлявшая гаремом и Фондом вместо матери, была занята с утра до вечера, но старалась найти время, чтобы поговорить с очень пожилым уже отцом. Он не всегда шел навстречу, часто просто уходил и подолгу сидел в одиночестве там, где они любили сидеть вдвоем.

Вот и теперь, жестом отпустив охранников, шагал по дорожке к дальнему кешку с видом на Босфор. Сердце дочери сжалось от сострадания. Это не была жалость, сильного человека нельзя жалеть, это оскорбительно, это было именно сострадание. Ему плохо без Хуррем, но бывает то, чего уже не вернуть. Хуррем не вернешь…

Сзади тихонько подошла Хюмашах.

– Матушка, Повелитель снова ушел в кешк?

– Пусть посидит один. Он должен это пережить, привыкнуть к одиночеству.

– Он не один. Мы же рядом?

– Мы не сможем заменить ему любовь всей жизни.

Было заметно, что Хюмашах хочет что-то спросить, но ей неловко. И гадать нечего, Михримах могла бы ответить на невысказанный вопрос. Могла бы, если бы знала, как это сделать.

Девушка все же решилась:

– Никаких сведений об Аласкаре нет?

Аласкар – первая любовь Хюмашах…

Сколько ей было тогда, лет тринадцать-четырнадцать? В Стамбуле было неспокойно, султан и великий визирь далеко в походе, Стамбулом управлял позже казненный Кара-Ахмед-паша, муж султанской сестры Фатимы, личность для Роксоланы и ее дочери и внучки весьма опасная. Тем более Кара-Ахмед ненавидел Рустема-пашу, мужа Михримах и отца Хюмашах.

Султанша предпочла увезти дочь и внучку в Эскишехир, не объясняя, куда именно поедет. Кара-Ахмед-паша решил, что она едет к султану и обрадовался возможности устроить по пути засаду. Сделать это поручил своему лучшему шпиону и ловкачу Аласкару. Тот все подготовил как поручено, причем подальше от Стамбула и поближе к горам. Но потом решил, что с женщинами не воюет, а на продаже этого секрета можно неплохо заработать.

Заявившись к Роксолане в Сакарье, где женщины остановились на отдых, Аласкар по своей привычке поспешил проникнуть в покои султанши через забор и дальше действовать при помощи служанки. Перемахнув через ограду, он наткнулся на Хюмашах, которая совсем не оробела. Аласкар принял ее за служанку Роксоланы и стал заигрывать чтобы помогла пройти к султанше. Хюмашах помогла…

Они потом долго вспоминали потрясение Аласкара, когда тот понял, что делал незамысловатые и пошловатые комплименты внучке султана. Но сердца молодых людей оказались поражены волшебным огнем. Уловив это взаимное притяжение, султанша позволила им поговорить в своем присутствии и потом даже переписываться. Было всего несколько писем, все же Аласкар продолжил свою карьеру шпиона, только теперь на службе у Роксоланы и Рустема-паши.

Сначала он помог найти и заманить в ловушку лже-Мустафу, объявившегося в горах Румелии, потом ездил к внуку султана Джема, спрятанному на острове от любых любопытных глаз, а потом султанша отправила его к своему младшему сыну шехзаде Баязиду, чтобы знать обо всем, что принц делает и думает.

И вот оттуда Аласкар пока не вернулся.

Что случилось с самым ловким шпионом Османской империи? Спросить об этом у брата Михримах не могла, это значило выдать Аласкара, который ей самой тоже был симпатичен. Никаких писем или просто весточек от возлюбленного Хюмашах не было, неизвестно даже, жив ли он.

А Хюмашах уже пережила попытку выдать ее замуж. Тогда девушку спасло только возвращение в Стамбул болевшей Роксоланы и разоблачение ею Каролины Венье.

Султанша обещала, что после возвращения Аласкара сама замолвит словечко перед султаном. Не получилось…

Зато речь о возможном браке Хюмашах зашла снова…

Девушка бросилась умолять мать:

– Поговорите с Повелителем или позвольте поговорить мне. Пока Аласкар не вернулся, пусть меня не выдают замуж.

Отчаяния в ее голосе было столько, что Михримах решилась. Но чтобы это не выглядело просто просьбой, от которой султан может и отмахнуться, дочь решила напомнить ему самому, что и в его жизни была та самая любовь, которая превыше всего.

У нее было чем напомнить…

После смерти матери Михримах разбирала ее бумаги и нашла шкатулку с письмами. Не выдержала, открыла и поняла, что Роксолана хранила письма Сулеймана, все до единого.

Забыв о том, что чужие письма, даже если они отцовские, читать нехорошо, она разворачивала лист за листом. Отцовский почерк менялся со временем, менялось и содержание писем, они становились более сдержанными и иногда деловыми, но снова и снова сквозь эту сдержанность прорывалось: «Ты единственная, была, есть и будешь!»

Они, видно, обменивались поэтическими посланиями, иногда даже ссорились, используя рифмы, ревновали, укоряли друг друга в чем-то. Но на каждом листе свидетельства любви, любви, которую не способно уничтожить даже время. Потому спина отца все больше горбится…

«Ветер мой, прохладный, но в то же время огненно обжигающий, моя Хюррем. Ох, какие глаза, они же убивают твоего Повелителя, манят и завораживают. Сердца моего госпожа, я твой раб, раб любви своей к тебе. Сколько же счастья в прикосновениях твоих, моя любовь, как же мне тепло и радостно от улыбки твоей, моя лучезарная. Ах, эти руки, руки, что так обнимают, так ласкают, так завлекают в свои объятия. И что же делать мне, как совладать со своим разумом, как, скажи? Заворожила, плен твоя любовь, моя Хуррем…»

«Ты моя сила как сталь, мое уединение, смысл моего существования, любимая, луна моя, опора моя…

Друг мой сокровенный, смысл моего существования, самая красивая моя султанша…

Жизнь моя, ты как зеленые колосья пшеницы, прелесть моя, ты как вино – мой райский напиток, имя мое…

Весна моя, красота моя, торжество мое, моя любимая картина, мой поток радости…

Настроение мое, праздник мой, мое средство от усталости жизни, счастье мое, солнце мое, звезда яркая…

Мой оранжевый цитрусовый фрукт, очаг моей спальни…

Мое зеленое растение, мой сахар, молодость моя, весь мой мир внутри тебя, боль моя…

Дорогая моя, госпожа моего сердца и стихотворной строки…

Мой Стамбул, мой караван, земля моя греческая…

Моя очевидность, моя кыпчаг, мой Багдад, мой Хорасан…

Мои волосы, выразительные брови, безумие чистых глаз, болезнь моя…

Я умру на твоей шее, ты помощь моя мусульманская…

Я в твоих дверях, потому что ты моя любимая рассказчица историй, тебя восхвалять буду я всегда продолжать…

Музыкальные гаммы моего чистого сердца из моих глаз прольются чистой влагой, ты моя прекрасная Мухибби!»

Михримах не знала, что ответила мать на это, но вполне представляла, потому что однажды застала ее пишущей письмо, а когда султанше пришлось срочно выйти из комнаты, чтобы переговорить с главным евнухом, успела сунуть нос в написанное. Она тогда была еще совсем девчонкой, но навсегда запомнила прочитанные строчки:

Мой враг любимый!

Когда бы ведали, как раненое сердце

В тоске исходит горькими слезами,

Оставили б открытой клетки дверцу,

Чтоб полетела птицей вслед за вами.

Но я томлюсь: забыта, одинока,

Ломаю руки и кричу ночами.

Не образумит даже речь Пророка,

Когда одна, когда не рядом с вами.

Лишь одного хочу: увидеть и услышать,

Понять, что любите и тоже не забыли.

Рука невольно как молитву пишет,

Чтоб вы меня хоть чуточку любили.

Я не виню, к чему вам мои слезы,

Коль сердце в радости безмерной пребывает?

Разделим поровну: пусть мне шипы от розы,

Для вас – ее цветы благоухают.

Отец за что-то укорял свою Хуррем (видно написала резкое письмо?):

Не розу я нашел в письме – шипы.

И стало мне невмочь.

Все утешения друзей глупы,

Не в силах мне помочь.

Слова привета ты пришли скорей,

Пока я жив.

И добрым словом сердце мне согрей,

Любовью одарив.

В другом признавался в любви…

Фархад… Меджнун…

Люблю в сто крат сильней.

Любовь их – сказка, а моя – навечно.

Любимая – свеча во тьме ночей,

А я при ней лишь мотылек беспечный.

Вот эти письма и помогут несчастной Хюмашах отстоять свое право любить! В конце концов, она внучка Хуррем.

Михримах сложила все письма как были, и отнесла отцу.

В тот же день султан позвал дочь к себе, долго молчал, потом достал шкатулку еще большую и подал дочери:

– Это ее письма, почитай и верни…

Михримах принимала отцовский дар дрожащими руками. Он означал высочайшее доверие.

Ведь даже не спросил, читала ли, понял, что прочла, но не укорил, напротив, доверил вторую половину…

И здесь менялся почерк, менялось содержание, письма были отчаянные, были резкие, султанша выговаривала супругу из-за Ибрагима-паши, обещала раскрыть глаза на что-то. Но куда больше было писем о любви, о том, что и дня не способна прожить без него, что каждый день ожидания весточки превращается в ад, что все адовы муки уже вытерпела, своими терзаниями искупила все прегрешения…

«Люблю, люблю, люблю!»

Первые, еще очень робкие и неумелые попытки писать стихи:

«Коль любимый не пишет – не нужна я ему?

Не обманет?

Я живу – не живу, и сама не пойму,

Как в тумане…

Даже солнце без вас для меня не встает.

И не встанет.

Если песен своих соловей не поет —

Роза вянет…»

«Никто мне не поможет, я больна,

Когда моя душа с твоей разлучена.

Приди – и мой недуг пройдет,

Как только взгляд Хуррем твой взгляд найдет».

«Пусть сердце, превратясь в голубку,

К тебе летит и сядет на окно.

И подсмотрев, пусть даже очень робко,

Мне о тебе расскажет все оно.

Завидую ему, летать я не умею,

Я снова в клетке, снова взаперти.

Без зова твоего раба твоя не смеет

К тебе лететь, идти и даже приползти».

«Мой жестокий, столько дней не пишешь!

Неужели сердце позабыло?

Неужели стона моего не слышишь?

Неужели страсть твоя ко мне остыла?»

«Утонула я в море тоски, где ни дня нет, ни ночи…

Каждый день мне погибель разлука с тобой пророчит.

Соловей я, отныне живущий в пустыне без розы,

Вместо песен теперь у меня только горькие слезы»…

«Мой любимый, тебе же известно давно:

Если бы в море вода превратилась в чернила

И в бумагу вся ткань во дворце, все равно

Их для писем моих и тогда б не хватило!»…

«Плох мой стих и корявы слова,

Ты прости: говорить о любви как Меджнун не умею.

Полетела б голубкой к тебе,

Но мешать, о, Фархад, я тебе не посмею»…

Понятно, вот на эти строчки он писал свой ответ о Фархаде и Меджнун.

Читала и ловила себя на том, что боится добираться до последних писем, вдруг там уже нет таких строчек, что-то же случилось между родителями, если султан вдруг увлекся другой. Былого не вернуть, Михримах пыталась понять причину размолвки, если это вообще была размолвка между родителями.

Вот письмо, написанное во время последнего похода. Тогда Повелитель казнил шехзаде Мустафу и вернулся совсем больным. Матери пришлось очень нелегко в те дни.

Нет, любовь в каждой строчке…

«Пусть тебя все болезни минуют,

Пусть напасти пройдут стороной.

Я к походам тебя ревную,

Очень трудно мне быть одной.

Сердце бьется раненой птицей,

За тобой оно рвется вслед.

Не могу ни дышать, ни молиться,

Стал отъезд твой мне худшей из бед».

Хотелось спросить о двух вещах: что же произошло тогда, когда Хуррем рядом с султаном заменила обманщица Каролина, и что же такое было в том крошечном свертке, который отец попросил, не разворачивая, положить матери в саван?

Попробовала спросить – не ответил, только сгорбился сильней.

Но оставалась еще просьба Хюмашах.

– Отец, во имя памяти о матери не вынуждайте Хюмашах выходить замуж за того, кого она не любит.

Сулейман вскинул голову:

– Об этом же перед смертью просила и Хуррем. Что там у Хюмашах?

– Она влюблена, и давно. Хороший человек, не знатный и не богатый, но разве это помеха? Она единственная наша с Рустем-пашой дочь, мы сумеем дать Хюмашах хорошее приданое…

– Кто он? Пусть придет, я посмотрю на твоего будущего зятя.

Михримах чуть смутилась:

– Его нет в Стамбуле, отец. Аласкар сейчас на задании.

– Где?

– Он шпион султанши… Был таким. Это Аласкар сумел проникнуть к мятежнику, выдававшему себя за Мустафу, и заманить его в ловушку. Он много что сумел… Но сейчас он у шехзаде Баязида, султанша отправила его туда, чтобы следил за моим братом и дал знать, если тот сделает глупость.

Сулейман вдруг поднялся и шагнул к шкатулке, стоявшей на столе. Михримах быстро добавила:

– Но он скоро вернется. Мы с Хюмашах просим только подождать его приезда…

– Не вернется, – глухо проговорил султан.

– Что?!

– А я все думал, как к Баязиду попал вот этот перстень, – Сулейман протянул дочери большое кольцо.

Михримах в ужасе смотрела на перстень: именно его дала Роксолана Аласкару, чтобы тот мог доказать, что служит султанше.

За перстнем последовало письмо.

Строчки прыгали перед глазами, прочесть удалось с трудом. Баязид писал, что раскрыл и казнил султанского шпиона именно по перстню, который видел у валиде. С горечью упрекал в том, что за ним следят таким образом, и освобождал себя от любых клятв, данных матери…

Михримах даже застонала: перстень султанши, столько раз выручавший Аласкара, на сей раз его погубил.

– Это о нем? – кивнул на письмо султан, видя, как дочь схватилась за горло.

– Да…

– Передай Хюмашах, что я неволить не буду, но в казни ее любимого моей вины нет.

– Я знаю…

– Что еще такое делал для Хуррем этот человек? Это он раскрыл Каролину?

– Нет, отец, там помог Иосиф Хамон, он отправил людей, чтобы расспросили обо всем.

– Хорошо. Иди.

Михримах шла от отца, сжимая в руке письмо Баязида, и плакала. Как сказать Хюмашах, что ее возлюбленный казнен ее дядей за выполнение задания ее бабушки?

Хюмашах, шагавшая по коридору навстречу, обомлела:

– Что, матушка, что?! Что-то случилось? – Заметив письмо в руке у матери, ахнула: – Отец?!

Михримах скомкала лист, сунула за пазуху:

– Нет, дорогая, нет. С отцом все в порядке, я бабушку вспомнила…

– А… Повелитель что сказал?

– Повелитель сказал, что неволить тебя не будет.

Хюмашах счастливо заблестела глазами:

– Я подожду Аласкара, я буду его ждать столько, сколько нужно!

Глядя вслед дочери, Михримах едва не застонала. Пусть так, пусть ждет и надеется пока… так лучше, время лечит… может, потом… когда-нибудь… но не сейчас. Пока пусть верит и ждет.

Content

Наталья Павловна Павлищева
Прощальный поцелуй Роксоланы. «Не надо рая!»

Нежданная гостья

Гарем – место запретное

Беда от нежного сердца

Последняя беда

Мать и дочь… жизнь продолжается