Оксана Обухова

Шутки в сторону

Часть первая

О вреде стимуляторов роста

Рассказывая мне грустную и поучительную историю злоключений мадам Карауловой, Диана уложилась в пять минут. Манеру повествования, в которой велся рассказ, легко представить по первой фразе: «Эта дура, вместо того чтобы принимать бром крупными порциями, завела очередного любовника!» Но в принципе весь рассказ можно было начать проще: женщины Полину Аркадьевну не любили.

А вот мужчины Полину Аркадьевну любили очень. Мадам Караулова действовала на них как стимулятор роста, всесторонне укрепляла и, уже окрепших, звала к подвигам. Особенно славилась Полина Аркадьевна Караулова в следующих категориях лиц мужского пола:

а) не слишком удачливые бизнесмены;

б) бизнесмены удачливые, и оттого впавшие в подозрительность;

в) возрастная категория мужчин;

г) нытики;

д) все остальные нормальные мужики, любители нормальных женщин.

И тому было объяснение. После мягкой и теплой груди главным качеством Полины Аркадьевны было умение дружить. Не организмами, не пошло и пастельно, а просто и безыскусно — крепко и на всю жизнь. Базировались эти отношения с мужчинами не на приятной груди, как говорилось выше, а на самом образе жизни мадам Карауловой. Почти всегда Полина Аркадьевна была готова к свиданиям, ласковой улыбке и неспешным разговорам.

Фундаментом подобных доверительных отношений служило уединенное и ухоженное жилище Полины Аркадьевны: приличных размеров особняк почти в центре города, доставшийся мадам после развода с первым и пока единственным мужем Григорием Павловичем Карауловым. Бывший супруг Полину Аркадьевну обожал (Григорий Павлович, несмотря на чин государственного служащего, относился к категории «а», с легкой примесью пункта «г») и ни за что не оставил бы супругу на произвол судьбы, если бы не крайние обстоятельства, а конкретно — арест имущества, суд и лагеря Мордовии на полные шесть лет. Суд и лагеря, как надеялся Григорий Павлович, супруга вполне бы пережила, но экспроприация честно нажитого имущества (дом, две машины, восемь соток в центре города) пробили бы в их отношениях невосполнимую брешь, так как единственным недостатком Полины Аркадьевны была полная неспособность к труду, как способу добычи денег. В быту Полина Аркадьевна была деятельна и чистоплотна. Работа на чужого дядю вызывала у нее приступ упадка сил, высокую температуру и полностью оправданный больничный лист. Работодатели такой особенности организма не понимали и неизменно отказывали Полине Аркадьевне в трудоустройстве.

(Надо сказать, что по роду деятельности мадам Караулова была дипломированным детским стоматологом. В семнадцать лет родители запихнули ее в медицинский институт к дальнему родственнику, и тот довел дщерь до диплома, несмотря на то что дщерь упала в обморок при первом детском писке, вырвавшемся у малолетнего пациента вблизи бормашины. Медицинская деятельность была абсолютно противопоказана Полине Аркадьевне. В этом быстро разобрались и родители, и дальний родственник, и муж, и потенциальные работодатели.)

Господин Караулов супругу любил и понимал, что ее предназначение быть Хозяйкой Дома. Именно Дома, а не «домишки-хатки-квартирки». При первых же подозрениях ареста Григорий Павлович оформил развод, придерживаясь буквы закона, поделил с супругой видимую часть имущества и голым и босым встретил посланников карающих органов.

Думал — хитрый ход. Но оказалось, пока эти посланники делали обыск в небольшой городской квартирке, доставшейся Григорию Павловичу после развода, другие посланники изымали из некого хитрого столичного банка невидимую часть абсолютно движимого состояния супругов Карауловых.

Изъяли все, и ненатурально притворяться голым и босым Григорию Павловичу довелось очень недолго.

После ареста бывшего мужа Полина Аркадьевна осталась совершенно без средств.

И мало того. Через день после задержания господина Караулова в дом Полины Аркадьевны стали наведываться странные личности и уверять соломенную вдову, что бывший муж им сильно должен. Личности облизывались на особняк, на восемь соток и предъявляли для ознакомления подозрительные бумаженции с полным письменным признанием супруга — мол, «должен много, обязуюсь возвратить с процентами».

Недели на две Полина Аркадьевна растерялась. Отправилась бегать по бывшим сослуживцам, приятелям и родственникам Григория Павловича, поскребла по сусекам, кое-что оторвала от сердца и немалое из затребованного отдала.

Странные личности скупо поблагодарили, но продолжили наносить визиты, по-прежнему облизываясь на дом, восемь соток и последнюю машину в гараже.

Через месяц число визитеров разрослось до неприличия, и у Полины Аркадьевны появились первые нехорошие подозрения — кто-то пустил по городу слух, что бестолковая разведенка раздает направо и налево субсидии городским мошенникам. Всем и сразу. Бумаженции, приносимые Полине Аркадьевне для ознакомления, вконец потеряли достоверность, почерк и паспортные данные перестали соответствовать личности господина Караулова, а визитеры начали приобретать все более и более затрапезный и хамоватый вид. Говоря проще, пусти Полина Аркадьевна обстоятельства на самотек, последние боты у нее забрала бы вокзальная бомжиха со словами «Плати долги, шалава!».

Полина Аркадьевна поскрипела мозгами и отправилась к адвокату бывшего мужа. Борис Самуилович мадам Караулову прилежно выслушал и пришел в ужас:

— Полиночка, дорогая, как можно быть такой доверчивой?!

— Наивность женщину украшает, — обрезала Полиночка и поинтересовалась, как ей быть дальше. Последний визитер пообещал откусить ей нос, если деньги не будут отданы после одиннадцатого числа текущего месяца.

Борис Самуилович машинально потрогал свой внушительный румпель и пробормотал:

— Вопрос уладим. Дайте срок.

Надо сказать, что бывший муж Полины самостоятельно улаживать подобные вопросы не умел. К криминалу, как таковому, Григорий Павлович прикасался, лишь читая детективы и просматривая сериалы, и срок в мордовских лагерях отбывал за беззастенчивое казнокрадство. Пятнадцать лет Караулов прослужил в городской администрации по хозяйственной части и попался на нецелевом использовании государственных средств. (Бочком ему припаяли еще и взяточничество, называемое в народе «откатом», поймали с поличным и посадить обещали надолго и обязательно.)

В СИЗО бывшему мужу Полины Аркадьевны сильно повезло с обществом. Порядок в камере соблюдался благодаря стараниям кавказского авторитета Теймураза Асламбековича Гашиева. Беспредельщиков и всякий сброд Теймураз Асламбекович укорачивал резко, но почему-то проникся симпатией к тихому и пузатому казнокраду Грише Караулову. Не позволил положить хозяйственника у параши, а поселил рядышком и с интересом вел длинные пространные беседы с интеллигентным человеком.

К огромному сожалению гражданина Караулова, длилось это соседство недолго. Теймуразу Асламбековичу удалось убедить Уголовный кодекс в предельной чистоте его помыслов и выйти на свободу аккурат к моменту наивысшего напряжения, наступившего в жизни Полины Аркадьевны.

Через день после освобождения себя от подозрений Теймураз Асламбекович пришел навестить бывшую, но по-прежнему любимую жену несчастного Григория.

Однако, прежде чем приступить к описанию их первой встречи, следует рассказать о Полине Аркадьевне немного больше. И начать с ее внешности.

Для людей со скудным воображением легче активизировать этот процесс с образа Мерилин Монро. Нарисовать в воображении кинодиву, сосредоточиться и поэтапно убавлять у Нормы Джин в одном месте и прибавлять в другом.

Прежде всего — полнота. Ее следует слегка добавить. Габариты Полины Аркадьевны почти полностью совпадали с калькой Мерилин Монро в фильме «В джазе только девушки». (Если брать кальку из фильма «Ниагара», то полноты придется добавить гораздо больше, так как с возрастом Монро несколько усохла.)

Представили?

Так вот. Личико Полины Аркадьевны в отдельности и без макияжа под образ кинодивы попадало не слишком. Вероятно, пройди мадам Караулова одну-другую пластическую операцию, то сходство стало бы полным, но, к чести Полины Аркадьевны, следует изречь: схожестью с голливудской звездой Полина Аркадьевна скорее тяготилась. Она полагала, что может быть интересна мужчинам и без завораживающей ауры матерой американской обольстительницы. Она — сама по себе Полина Аркадьевна. Американка же давно принадлежит мемуарам, биографам, киноиндустрии и тайным эротоманам.

Позиция сия заслуживает всяческого одобрения.

Слегка полноватая и округлая двадцатисемилетняя блондинка произвела на авторитетного кавказского человека а-а-а-ашеломляющее впечатление. Воочию он видел таких женщин только рядом с другими мужчинами или во снах.

Белокурое видение, смущаясь, попыталось захлопнуть перед Теймуразом Асламбековичем створку ворот, но кавказец вовремя всунул в щель ботинок и не позволил замку защелкнуться.

— Э-э-э… я от мужа… зачем дверь закрывать?

Надо сказать, что разговор происходил не на крыльце дома, переведенного недавно Полиной Аркадьевной на осадное положение, а у ворот участка, где мадам бегала с лейкой и поливала клумбу с маргаритками. Она ждала прихода человека, согласившегося купить ее автомобиль, почему-то беспечно распахнула ворота и, увидев на улице незнакомого горца, тут же попыталась отгородиться от него всеми замками.

Еще один гад, подумала Полина Аркадьевна и потянула на себя дверь.

Но кавказец держал ее крепкой рукой.

— Э, зачем закрываешь? — повторил он. — Я от Гриши.

Все вы от Гриши, подумала Полина Аркадьевна и слезно выкрикнула:

— Нет денег!! Нет!

— Какие деньги? — обиделся гость. — Я к тебе за деньгами пришел, а? Я к тебе от мужа пришел. Привет передать.

И в этот момент подоспел натуральный покупатель машины. Бодренький, кругленький, с портфелем под мышкой.

Сцена возле ворот едва не отпугнула его от сделки, но Полина Аркадьевна, разглядев подъехавшего покупателя из-за спины Теймураза Асламбековича, громко воскликнула:

— Валерий Геннадьевич! Проходите, пожалуйста!

Мужчины потоптались возле ворот и зашли оба.

Через пять минут ускоренных объяснений Теймураз Асламбекович взял Валерия Геннадьевича за рукав, повернул его к выходу и, подталкивая, произнес:

— Не будет она ничего продавать, иди, дорогой.

Валерий Геннадьевич ретировался немедленно и без всяческих сожалений. Только за железными воротами угодий Полины Аркадьевны несостоявшийся покупатель вспомнил, что забыл попрощаться с хозяйкой.

Мадам Караулова с опаской оглядела своего неожиданно темпераментного гостя: хороший костюм с отливом, начищенные ботинки и белая рубашка с расстегнутым воротом.

В таких рубашках Полина Аркадьевна знала толк. Ее экс-муж был чиновником, и что такое отстирать, накрахмалить и отгладить такую ткань до первозданного состояния, Караулова представляла. Рубашка послужила ей знаком — перед ней человек состоятельный, основательный, ухоженный, и пришел он не за старыми ботами. Подобный типаж легко забирает дом, машину и участок без всяческих проволочек и фиктивных расписок.

Полина оглядела черепичную крышу веранды, чистые окошки второго этажа и, остановив взор на голубом небе, выдавила:

— Денег нет. Дом заложен.

— Ах, ах, — пробормотал гость. — Выкупим.

Глагол, возведенный во множественное число, окончательно подтвердил догадки мадам Полины — на этот раз к ней пожаловала запоздавшая с обозами тяжелая артиллерия армии мошенников. Пора собирать трусы и колготки в сумку, — остальное уйдет с молотка.

Ловкий артиллерист шикарным жестом достал из кармана мобильный телефон и, приняв горделивую орлиную позу (брови и полы пиджака вразлет, мизинец с бриллиантовым перстнем оттопырен от корпуса мобилы, перстень бьет лучами в глаз Полины), сказал в телефон:

— Э, Ашот, Гришу дай.

О том, что в СИЗО могут быть мобильные телефоны, Полина Аркадьевна знала из фильмов и потому внутренне съежилась — не артиллерия. Ракетные войска. Ядерные боеголовки всех радиусов действия. В пыль, все в пыль…

— Гриша, здравствуй, дорогой, — говорил тем временем гость. — Как дела, как здоровье? Рад, рад. Тут рядом твоя жена стоит, поговори с ней… — И он протянул трубку мадам Карауловой.

У Полины моментально пересохло горло и вспотели ладони, так как, признаться честно, она была готова услышать из трубки приказ — «с вещами на выход». Если мошенники добрались с мобильными телефонами до СИЗО, то свой процент сливок снимут без остатка.

— Гришенька, здравствуй, — проговорила Полина Аркадьевна, и в голосе ее не прозвучало никакой радости.

Двести процентов радости выдал на-гора Григорий Павлович. Он щебетал и охал, сюсюкал и надеялся, Полина Аркадьевна ждала команды «на выход» и не перебивала.

Гость с Кавказа тихонько кашлянул, и Полина вставила слово:

— Тут к тебе… тут ко мне…

— Теймураз Асламбекович, — обрадованно закончил Караулов. — Можешь доверять ему совсем как мне.

К сожалению для Григория Павловича, данную рекомендацию супруга поняла слишком буквально.

И надо сказать, разочарованной не осталась.

Пережив бурную ночь, Полина Аркадьевна проводила Тимурчика за ворота и осталась с твердым убеждением — годы, проведенные в постели с Григорием Павловичем, прошли зря. Заботливый супружеский секс показался ей истертой в употреблении монетой, южная страсть кавказского гостя осыпала драгоценностями и обогатила опытом.

Справедливости ради следует заметить: Григорий Павлович не был единственным мужчиной в жизни Полины Аркадьевны. До встречи с ним она успела пройти курс молодого бойца, но, как оказалось теперь, инструктора ей попадались, мягко выражаясь, слабоватые. Полину Аркадьевну всегда тянуло к мужчинам изысканным и утонченным, слов нет, среди подобных индивидуумов большой процент весьма изощренных любовников, и Полине Аркадьевне, скорее всего, элементарно не повезло с отсевом…

Но, как говорится, из песни слов не выкинешь, и ночь, проведенная с Теймуразом Асламбековичем, потрясла ее до самых глубин женского основания…

Теймураз Асламбекович, в свою очередь, от этого потрясения испытывал большие моральные трудности. Место, где он встретил Григория Павловича, предполагало изрядную мужскую солидарность, и соблазнение жены товарища по нарам считалось большим грехом, разрушением устоев и нарушением понятий.

Оберегая разбуженную следующим утром совесть, Гашиев быстренько договорился с кем надо и устроил двум бывшим супругам приватную свиданку. Договорился, устроил и лично довез Полину Аркадьевну до ворот режимного учреждения.

— Скажи ему все, — дал наказ. — Будь честной.

Полина Аркадьевна «честно» доложила Грише о своем грехопадении, скорбно мяукнула «официально мы в разводе» и очень удивилась реакции экс-супруга. Многомудрого опального чиновника такое развитие сюжета устраивало вполне. Долгие беседы с господином Гашиевым позволили Григорию Павловичу узнать — Гашиев абсолютно женат и совершенно многодетен. Жена живет где-то в ауле с тимуровскими родственниками и разводиться не собирается. Теймураз Асламбекович как повод для ревности беспочвенен не хуже скалистых горных вершин.

— Полина, — нежно взяв супругу за пальцы, проговорил Григорий Павлович, — я не надеюсь, что ты будешь хранить мне верность долгие-долгие годы. Ты молодая, красивая женщина… тебе нужна поддержка, защита… — И, опустив глаза, на всякий случай все же воткнул шпильку: — Я только не ожидал, что это произойдет так быстро…

Хитрый поворот разговора оставил Полину Аркадьевну в полном недоумении и раздрае. С одной стороны, Караулов отпустил ей грехи, с другой — вроде как обиделся. Не фактом, но скоротечностью…

Умный собственник никогда не отпускает свою собственность до конца.

Теймураз Асламбекович принял карт-бланш и шустро занялся обустройством запутанной финансовой стороны жизни мадам Полины. Он выловил и лично поколотил двух фиктивных кредиторов, нашел мерзавцев, выудивших у «бестолковой разведенки» последние кровные, и за обман поставил их на счетчик. Остальные кредиторы рассосались как легкий туман безоблачным утром, большая неудача обернулась для Полины Аркадьевны чрезвычайно выгодным предприятием. Жизнь ее потекла своим неспешным, сытым порядком. Тимурчик давал деньги на карманные расходы, заботливо следил за пополнением холодильника провизией с рынка и ночью осыпал драгоценностями. Руины потревоженного кредиторами быта на глазах зарастали пышной растительностью, дальнейшее существование представлялось поистине царским…

Через два месяца царского благолепия наступил обязательный кризис. Так уж получается в жизни женщины, что на тарелке с пирожными всегда найдется какая-нибудь липкая и несъедобная дрянь. (Меня, например, начинает тошнить от вкуса лакрицы.) Однажды утром Полину Аркадьевну встретила у ворот толстая бабища в норковой шубе размером с чехол для танка и оттаскала за волосы, приговаривая:

— Ах ты, шалава, б… крашеная!!! На чужое заришься?!?!

Обидные слова превратили мадам Полину в безвольную жертву. Бабища на славу отмутузила и оттаскала ее за волосы, надавала пенделей и, вконец унизив, пообещала:

— Не оставишь Тимура, такую порчу наведу… — и показала клок белокурых волос, застрявший в ее перстнях на толстых пальцах. (По всей видимости, именно на них предполагалась ворожба и могильное проклятие.) — В месяц сгоришь!

Так состоялось знакомство двух гражданских жен любвеобильного Теймураза Асламбековича. Где-то на родине в горном ауле жила законная мадам Гашиева (мать троих детей), но посланный дружественным народом на заработки в Россию Тимурчик без женской ласки жить на чужбине не собирался. Как стопроцентный мусульманин, он не видел ничего противного в том, чтобы достойно обеспечивать еще парочку жен и сколько-то детей.

Одно радовало Полину Аркадьевну, — в гарем он жен не собирал. Каждая паслась на своей полянке. Зухра — в ауле; Тамара (толстая бабища в норковом чехле) — в городе, на купленной после рождения сына квартире; Полина — в собственном особняке, рядом с забитым провиантом холодильником.

Открытие, сделанное столь внезапно и больно (в полном смысле этого слова), чуть не уложило мадам Полину в нервную клинику. От обиды и горечи она едва не поддалась искусу и не сожгла все накрахмаленные рубашки Теймураза Асламбековича. Приехавший вечером Тимурчик получил графином в пузо (мадам целилась в лоб, но промахнулась) и свою порцию проклятий. Полина прыгала и бесновалась, топала ножкой в пушистой тапке и брызгала слезами…

Подобные выходки всегда проходили с Григорием Павловичем, но мужчины с гор народ конкретный. Тимур перехватил ее руку, сжал до синяков и произнес:

— На первый раз я тебя прощаю, женщина. Но повторять еще раз не советую. Я — хозяин. Все?

И Полина Аркадьевна поняла, что крепко влипла. В тот момент, когда коварный Караулов благословил их связь, она попала в узы крепче супружеских. Полная зависимость от Тимура сделала ее женой лучше всяческих бумаг и документов.

Толстая Тамара попыталась еще раз вразумить разлучницу, приехала снова напугать и побить, но вместо отпора получила слезную просьбу:

— Да забери ты его совсем!! И сама проваливай!

Бабища так и села на лавочку, поверх наметенного сугроба.

— Забери?

— Да! Да! У меня муж есть! В тюрьме… правда… — Полина пригляделась к сопернице и заметила, что у той под слоем грима чернеет огромный синяк на скуле. — Это он тебя так?

Бабища ничего не ответила, подобрала полы норковой шубы вместе с половиной сугроба и, вставая, все же пригрозила кулаком:

— Смотри у меня. Он — мой.

— Да бога ради, — напутствовала ее Полина, запирая ворота.

Жизнь и далее на какое-то время потекла своим чередом. Тимур попеременно ночевал то у одной «жены», то у другой, бдительно следил за пополняемостью холодильника и неизменно оставлял деньги на хозяйственные нужды.

Иногда он ненадолго уезжал на родину. И Полина начинала скучать. Бродила по огромному пустому дому, грызла карамельки и с ленивым ужасом представляла, как через несколько лет достигнет габаритов Тамары. Деньги, оставляемые Тимуром на прикроватной тумбочке, позволяли ей вызывать парикмахера и массажиста на дом, новые тряпки радости не приносили — она почти никуда не выходила, — письма от Гриши из Мордовии нагоняли тоску.

Бывшего мужа она почти возненавидела.

Если бы не его трусливое, лукавое коварство, Полина навострила бы когти и зубы, попыталась карабкаться и, возможно, так ей казалось, получила бы от жизни больше. Не без ударов и ошибок, но больше. Живее, во всяком случае.

Примерно через полгода Тимур познакомил ее с сыном. Полина прогулочным шагом шла из аптеки до дома и увидела возле своих ворот знакомый черный джип. Из открытого люка на крыше машины по пояс высунулся худощавый подросток лет одиннадцати в зеленой бейсболке козырьком назад. Подросток улыбался.

— Мой сын Магомет, — с гордостью представил парнишку Тимур.

Сынуля умными глазками смотрел на любовницу папы и никакого недовольства по поводу ее существования не выражал. Очередная пассия, — настоящий мужчина может себе это позволить. По всей вероятности, папаша успел объяснить отпрыску предназначение женщины и ее место. Так что некоторое ехидство во взгляде все же проскальзывало.

— Пап, я тут покатаюсь по округе? — сказал тинейджер, поймал брошенные ему ключи и скрылся в люке.

— Хороший сын, да? — как утверждение, произнес Тимур. — Я хочу, чтобы ты мне такого же родила.

«Боже какое несчастье», — на одной ноте без запятой пронеслось в голове Полины, и она детально представила себя разжиревшей бабищей в норковой шубе, гоняющейся за очередной юной любовницей.

Ребенок — это ловушка. Окончательная западня.

— А если я тебе девочку рожу? — попыталась свести все к шутке Полина.

— Девочки мне не нужны, — совершенно серьезно ответил Тимур, — сделаешь аборт. У меня дома три девочки растут. Мне нужен — сын.

«И через одиннадцать лет ты у меня его отнимешь», — как-то сразу подумала Полина. Она была не глупой женщиной. И понимала — это будет прежде всего ЕГО сын. Ничего плохого в том, как на Кавказе растят настоящих мужчин, безусловно, нет. Культ отца, культ старшего отлично воспитывают… Но от Полины ребенка заберут. Как уже оторвали Магомета от Тамары.

Полина не раз слышала рассказы Тимура о том, как он ездил куда-то с сыном, как учил его водить машину, стрелять в тире из пистолета, разбирать автомат, с каким трепетом ребенок чистит до блеска острое и блестящее холодное оружие, и признавалась себе, что, несмотря на всю любовь отца и сына, своему ребенку она желала бы другой участи. Она боялась оружия, боялась разговоров о кровной мести и ссылок на гипертрофированную честь, она хотела своему ребенку спокойного будущего без стрельбы, вспышек гнева от пустого слова и деления людей на кланы, тейпы, семьи.

Но оговаривать какие-либо условия с Тимуром — бесполезно. Он решил, что хочет сына от Полины, значит, так и будет. Еще один его сын будет отлично водить машину, метко стрелять из пистолета и забавляться кинжалами. Настоящему горцу нужны наследники, и у Полины сложилось впечатление, что весь этот год Теймураз элементарно присматривался к очередной племенной корове, — не болеет ли, не курит, не пьет, лекарств нехороших не принимает. Рост и телосложение Полины предполагали крепкое потомство…

Выбрал, значит, подумала Полина и вслух произнесла:

— Я забыла в аптеке нужный рецепт. Мне надо за ним вернуться.

В аптеке она накупила противозачаточных таблеток, пересыпала их в баночку из-под аспирина и начала принимать в тот же день. Баночку прятала в ванной комнате и каждый месяц очень сочувствовала Теймуразу Асламбековичу по поводу очередной неудачи в деле по детопроизводству, так как надеялась, что вопрос отпадет сам собой, словно высохшая бородавка.

Вместо вопроса сам собой отпал Теймураз Асламбекович. Позвонил как-то ночью и дал короткую справку: «Меня не будет долго. Жди». Полина попыталась спросить, что случилось, но тот уже нажал на отбой и даже не попрощался.

Через день к Полине приехал младший брат Гашиева Рустам, привез немного денег и более пространную информацию.

На родине у Тимура случилось несчастье. Машину, в которой ехал его родной дядя с сыновьями, взорвали недруги, и все родственники погибли. Теперь, волею случая, Теймураз Асламбекович стал во главе рода. Причина трагического происшествия занимала все время и мысли любовника Полины. Он перестал звонить, метался по горам в поисках своих кровников и, казалось, совершенно забыл об оставленной подруге, потенциальной матери будущего наследника.

Потенциальная мать, маясь без денег, неожиданно почувствовала, что ей не хватает мужской ласки, и в какой-то момент решила: «А что такого-то?!» Он ее оставил. Не звонит. Не пишет. Денег не присылает. Пора позаботиться о себе самой.

И вышла на охоту. За деньгами, за лаской, за мужчиной.

Надо сказать, что именно с открытия охотничьего сезона и начались для Полины Аркадьевны все неприятности. За два года близости с Теймуразом Асламбековичем Полина почувствовала в себе окрепшие сексуальные возможности, зрелость женского ума (угождать темпераментному мужчине та еще забота для ума) и, решившись, вынула из коробки забытые туфли на высоких тонких каблуках. (Теймураз Асламбекович таких туфель терпеть не мог, так как высота каблуков плюс взбитый загривок делали Полину Аркадьевну на его фоне непростительно высокой.) И достала из гардероба забытые фривольные наряды.

Но вернемся непосредственно к охоте. Прежде чем выйти на отстрел и дабы не распылять сил понапрасну, Полина Аркадьевна определилась по цели. Требования к жертве представлялись самые простейшие: не слишком молодой, обязательно богатый, внешность значения не имеет, темперамент желателен. (Брачные узы жертвы оставлялись за скобками.)

Сезон охоты длился недолго. Неделю. Несколько выстрелов прошли вхолостую. Два достигли цели и предоставили свободу выбора.

Под номером один в потенциальные женихи залетел Семен Иванович Протопопов. Сеня. Пятидесяти пяти лет. Женат. Коммерческий директор приличного банка. Сексуально не аппетитен, но старается.

Неплохо для первого раза, идем дальше.

Второй выстрел сразил Станислава Владимировича Коротича. Стасик. Тридцать два года. Женат на стерве. Немного красив, но очень самоуверен. Владелец крупной строительной фирмы. В сексе нежен, любит, чтоб его жалели.

Уф! Можно отдохнуть и расслабиться. Два любовника одновременно — это не перебор, а необходимая правда жизни. Точнее, выживания хорошенькой женщины в мире скупых мужчин. Так как Тимур вольно или невольно приучил свою подругу к образу жизни сытому, бездумному и очень приятному.

Кому-то может показаться странной та легкость, с которой мадам Караулова отстрелила двух качественных, первостатейных любовников. В России полно одиноких незамужних дам, ищущих надежных друзей в среде обеспеченных мужчин. И если пересчитывать любовников по известному стандарту — один мужчина, одна женщина, — далеко не на всех хватит.

Согласна. В принципе. Но постараюсь убедить в обратном.

Достаточно прежде всего вспомнить двухэтажный каменный особняк мадам Карауловой. В пяти минутах езды от центра города, на восьми ухоженных сотках, в клумбах и газонах. Далее прошу представить в воображении следующую картину…

Обеденное время. Время деловых бесед за чашечкой кофе и короткой передышки.

В приличную, где-то даже фешенебельную кофейню заходит роскошная женщина. Она безупречна во всем — маникюр, прическа, духи, брильянты, макияж и, главное, — манеры. Все выдает в ней даму, обеспеченную со всех сторон. У таких женщин уже есть все.

Беспомощно озираясь и прихрамывая, дама доходит до вашего столика и мило просит разрешения присесть.

Редкий мужчина в такой ситуации не делает стойку. И уж тем более он не знает, что, делая эту стойку, он выпадает из разряда охотников и превращается в жертву. Жертву прекрасных глаз печальной незнакомки, удивительно похожей на кого-то из телевизора… глянцевого журнала… или из сна?

Незнакомка заказывает чашечку кофе, завязывается ни к чему не обязывающий разговор, и тут вы узнаете:

а) на улице дождь, а у дамы нет зонта. «Вы не могли бы мне подсказать ближайший магазин, где продают зонты?.. Или лучше заказать такси? Как вы думаете?»

Понятливый ловелас моментально предлагает даме довезти ее до дома.

б) сухая погода, но дама хромает. «Ах, ах, нестерпимо болит нога, еле до стула доковыляла…»

Понятливый ловелас следует первому сценарию.

в) возможны варианты.

Во всех трех случаях охотница прилежно сидит в собственном автомобиле недалеко от кофейни и отслеживает каждую подъезжающую иномарку и выходящих из нее господ. (Обеспеченные господа даже в сортир за углом на «мерседесах» ездят.) Далее — костюм, ботинки, уверенность походки и прочие несущественные, малозаметные мелочи, в которых любая женщина знает толк.

Следуя машинному принципу, промахнулась Полина лишь дважды. Один раз ей попался шофер директора завода. Второй раз скупердяй, не предложивший оплатить единственную, крошечную чашечку кофе.

Оба претендента отпали сразу после короткой застольной беседы.

Далее — дом. Внимательный кавалер довозит незнакомку до ворот каменного особняка.

«Ах, ах, я так вам признательна! Может быть, зайдете на чашечку кофе?.. Я заметила, вы любитель».

Любопытство губит не только любознательных кошек. Редкий ловелас не вылетит из своего автомобиля и не запорхнет в особняк хотя бы для разведки.

Впрочем, один, вероятно верный муж, — отказался. Он прошел машинную проверку, тест на жадность, но у ворот усадьбы — устоял. Полина взглядом проводила его машину без всякого сожаления. Лучше один холостой выстрел, чем любовник с постоянными муками совести.

А вот Сема и Стасик впорхнули в золотистую паутину двумя мотыльками.

Хозяйка поит гостя кофе. Мерно течет беседа двух культурных людей. И кто начинает первым задавать вопросы?

Конечно, тот, кто впервые в этом доме и с интересом разглядывает обстановку.

— Вы замужем?

— И да и нет. Моя история печальна…

Полина рассказывает, как соскучилась без родного плеча, как тяжко одинокой женщине в холодном мире, как…

Банальность — соль земли и залог успеха. Кто заподозрит неловкую простушку в коварстве?

После жалоб на отсутствие теплого плеча Стасик сразу уложил замерзшую хозяйку в постель и согревал с обеда до первых проблесков зари. Более возрастному Семену Ивановичу потребовалось время на раздумье. Он приехал вечером с букетом и шампанским и увел Полину в спальню под ритмы аргентинского танго. (Что поделать, старая школа.)

Утром каждый из пойманных мотыльков получил по чашке превосходного кофе, затейливой яичнице с ветчиной, зеленым лучком, прочими травками и печальную благодарность:

— Спасибо… я так отвыкла о ком-то заботиться… Так приятно смотреть на завтракающего мужчину… Спасибо, ты меня возродил…

Удар копьем в самое сердце. Незабываемая ночь, утренняя яичница и ласковая благодарность. Все это вкупе действует на мужчину укрепляюще, как стимулятор роста. Хочется расправить плечи, творить и удивлять.

Полина получила двух качественных любовников и соответствующую материальную поддержку от каждого. Навещая подругу в каменном особняке, пару сотен на карманные расходы как-то не очень оставишь. Это вам не любовница из панельной пятиэтажки, тут другой коленкор, другой размах. Тут надо соответствовать.

Или уходить.

А уходить не хочется. Полина относилась к типу мягких, обволакивающих женщин. Эдакая тихая гавань для истерзанного штормами фрегата. Всегда приветлива, всегда рядом, всегда утешит и накормит, фрегаты неслись к ней на всех парусах…

Дома чистота и покой, а это требует денег. Белоснежная скатерть и хорошие духи, мягкий белый хлеб и парное мясо, только отличное вино и отменный коньяк, все это радует глаз, нежит душу и требует, требует, требует…

Денег Полине давали без запросов. И в качестве тревог оставались только моральные принципы. Крутиться между двумя любовниками задача не простая, она предусматривает сосредоточенность и определенные навыки. Опасаясь, что в какой-то момент может произойти неловкая ситуация, — или любовники у ворот столкнутся, или она имена Сема и Стасик перепутает, — Полина пыталась первое время сделать выбор. Стасик был более молод и приятен, Сема — более щедр и совершенно не требователен. Стасик боялся своей законной жены до судорог в постели и проводил свидания в строго конспиративном режиме. Семен Иванович соблюдал тот же режим, но по другим причинам. Он прожил со своей верной боевой подругой тридцать лет в законном браке и элементарно не хотел ее расстраивать связями на стороне.

Полина Аркадьевна признала данный мотив благородным и на дверь Семену Ивановичу не указала. Свое лицемерное благородство Сема щедро компенсировал материально.

Замуж Полина за своих любовников пока не собиралась. Абсолютная тайна свиданий ее устраивала, так как положа руку на сердце мадам Караулова категорически не понимала: в данный момент она замужем или нет? Развод с Гришей оформлялся фиктивно в момент опасности, нависшей над имуществом, и устный договор двух экс-супругов гласил определенно: разведены мы только на бумаге.

Так ждать ей мужа? Или нет? Полина прилежно раздумывала над этим вопросом и не находила однозначного ответа.

После памятного телефонного разговора Полина на Гришу обиделась. Подумала как следует и догадалась — ее отдали в аренду, как хороший автомобиль. Причем далеко и далеко не бесплатно и совсем, совсем не дешево. До Полины дошли слухи, что Тимур договорился с кем следует, подкинул денег в общак, и лагерь в Мордовии превратился для Гриши если не в гранд-отель, то в безопасное место как минимум. Караулов устроился в каптерку поближе к материальным благам (завхоз мэрии как-никак, опыт имелся), завел приятные знакомства и даже поправился…

Так замужем она или нет?

Полина ездила в Мордовию, возила домашние плюшки-ватрушки, котлетки, куриные ножки в фольге и в разговорах с мужем неустанно удивлялась возникшей в нем странности. Потомственный атеист Караулов уверовал в Бога и не перекрестившись за стол не садился. За едой цитировал Библию и Ветхий Завет, тихонько лепетал что-то о суетности бытия и намекал на обязательное венчание по возвращении из мест лишения. О самих местах говорил, что это — кара.

Полина абсолютно соглашалась и думала, что ИТК сильно повезло с таким верующим завхозом. Смирение и благость за версту читались на Гришином лице, добавившаяся полнота облагородила черты благообразностью, и Полине в какой-то момент показалось, что она замужем за попом.

Полина плюнула на муки совести и оставила Семена Ивановича для души, Стасика — для тела, обоих вместе для прочной материальной основы. Визиты любовников четко разделила по графику посещений и попросила без предварительного телефонного звонка не являться, так как уважающая себя женщина должна встречать поклонников не с метлой на голове, а при полном параде и с улыбкой на подкрашенном лице.

Поклонники с этим согласились и всегда оповещали о своем приходе заранее.

Дабы не перепутать любовников, отвечая по телефону, обезличенное обращение «котик» возвела в обычай. «Рада слышать тебя, мой котик», — отвечала на каждый звонок и какое-то время, примерно с полгода, жила припеваючи.

Поздним вечером тридцатого декабря, когда Полина уже легла в постель с дамским романом, в ее доме прозвучал громкий звонок домофона.

Натягивая на ходу халатик, Полина подбежала к окну спальни и с высоты второго этажа выглянула на улицу.

Возле ворот стоял незнакомый серебристый джип, рядом, задрав голову вверх, — Тимур. Ледяной ветер трепал полы длинного кашемирового пальто, снег засыпал непокрытую голову, Теймураз смотрел прямо на Полину.

Ноги у женщины почему-то сразу сделались ватными, пальцы никак не могли поймать скользкий поясок шелкового халата, а такие мягкие, послушные тапочки с пушистыми помпонами превратились в деревянные голландские башмаки и едва не слетали с ног, когда Полина сбегала по лестнице.

Войдя в дом, Теймураз походя погладил плечо Полины, мазнул глазами по вешалке с пальто, по обувной тумбе и, ни слова не говоря, пружинистыми, тигриными прыжками вознесся на второй этаж.

Потеряв тапочки на первых ступенях лестницы, Полина помчалась следом за ним.

Тимур стоял в дверном проеме ее спальни и, казалось бы, принюхивался. Втягивал ноздрями воздух, кожей впитывал атмосферу и не пропускал ни одной детали.

Вероятно, увиденное его успокоило. Тимур наконец переступил порог комнаты и, как был в черном длинном пальто, сел на край разложенной постели. Сел, поднял на любовницу глаза и без улыбки произнес:

— Ну вот я и вернулся. Ждала?

Полине почудилось, что в ее горле застрял жесткий шарик от пинг-понга, она с усилием протолкнула его в пищевод и просто покивала.

— Вижу, — удовлетворенно кивнул Тимур. — Рада?

— Конечно, Тимурчик! — опомнилась наконец хозяйка и бросилась на грудь гостя. — Боже, я думала, ты меня забыл!

Тимур гладил ее волосы, щекотал носом шею и затылок, потом вдруг руками оторвал голову женщины от своей груди, поставил ее лицо напротив своих, все еще настороженных глаз и, пристально вглядываясь в каждое движение мускулов лица и пульсацию зрачков, сказал:

— Ничего не изменилось, Полина. Я здесь, я рад, что ты это поняла. Покормить меня сможешь? Я сразу из аэропорта…

— Могу, — всхлипнула Полина.

— Иди, — приказал Тимур и, приподняв, мягким шлепком прикоснулся к ее заду. — Иди, иди, я голоден.

Чашки, тарелки и бокалы выскальзывали из непослушных рук, Полина бестолково суетилась, металась между холодильником и разожженной плитой и никак не могла сосредоточиться — что ей надо приготовить?!

Она моментально все забыла. Где лежит мясо, а где сыр, есть ли в доме готовый гарнир или надо сварить макароны, потеряла из виду солонку и никак не могла ее отыскать. Ножи и вилки сыпались на пол, где-то по второму этажу ходил Тимур, и Полина судорожно пыталась вспомнить — не оставил ли кто из ее любовников свои вещи в спальне или ванной?!

Сейчас, как ни удивительно, ее выручало хитроумное решение иметь двух любовников одновременно. Некоторые сменные мужские вещи она хранила в гардеробном шкафу Григория Павловича, туда же сносила «мыльно-рыльные» принадлежности из ванной и бдительно следила за исполнением этого ритуала.

Но Теймураз мало напоминал Сему и Стасика. Горец мог по следу дойти до чужих вещей в старом шкафу, обнаружить новые лосьоны, крема, и тогда…

Он уже переоделся. Только его любимый махровый халат Полина держала в своей спальне, говорила остальным любовникам, что это одежда мужа, и не позволяла к нему даже прикасаться. Видимо, найденная на привычном месте вещь успокоила гостя. Он расслабленно откинулся на спинку диванчика и уже с улыбкой стал смотреть, как суетится и мечется по кухне его женщина.

Она же забивала страх словами и безостановочно болтала:

— Почему ты мне не звонил? Ты же знаешь, как я не люблю неожиданных визитов! Если бы ты приехал на десять минут раньше, то застал меня с маской на лице. Зеленый цвет щек тебе бы понравился? — И игриво подбоченилась. Постепенно Полина обретала равновесие и входила в норму. — Я лежала с глиной на всем лице… замазанная, как мумия… Как ты мог?! Ни разу мне не позвонить! Не написать! Ты меня забыл?!

— Я не забыл тебя, Полина, — нахмурившись, произнес кавказец. — Я был занят. Но теперь все, — хрипло произнес Тимур и толчком колена под попу Полины напомнил: — Я голоден.

Когда Полина начала щедро уставлять стол закусками, Гашиев хмурился все больше и больше и, наконец не выдержав, отложил в сторону вилку, встал из-за стола и подошел к холодильнику. Распахнул дверцу — каждая полка была уставлена снедью — и, сгорбившись, повис, опираясь на холодильник обеими руками.

— Откуда это? — спросил, не поворачиваясь к Полине.

— Завтра Новый год, — как можно беспечнее ответила женщина. — Я приготовилась к празднику… и, как видишь, не напрасно…

— Откуда деньги? — не отходя от холодильника и не закрывая его дверцы, настойчиво произнес Теймураз.

— В долги залезла! — немного повышая голос, с вызовом ответила Полина. — Через неделю после Нового года продаю машину, уже есть покупатель. — И с обидой добавила: — Кое-что еще могу себе позволить.

— Не надо ничего продавать, — закрывая холодильник, отрезал Тимур. — Я вернулся.

Он сел за стол и в глубокой задумчивости продолжил есть.

— Ты ждешь кого-то на Новый год? — спросил, не отрывая глаз от тарелки. Видимо, крепко накрутил себя в дороге мужик, никак не отпускало.

— Да. Гошу. Он будет на праздники в городе.

— Этот педик?

— Тиму-у-у-ур, — с укоризной протянула Полина. — Игорь мой единственный друг.

— Чтоб духу его здесь не было. Я сказал.

Полина показательно надулась и уставилась в черное, со штрихами вьюги окно.

— Деньги… этот одолжил? — после долгой паузы спросил Гашиев.

— Да, — резко обернувшись, выкрикнула Полина. — Да, Игорь! А кто же еще?

Тимур, кряхтя, выполз из-за стола и вышел из кухни. Полина услышала, как звякнула в прихожей связка ключей, хлопнула входная дверь…

Вернулся Гашиев довольно быстро. На велюровые домашние тапочки налипли комья снега, голову, плечи и волосы на груди припорошил снег, в руках Теймураз держал огромный букет пурпурных роз.

— Это тебе, — сказал и бросил цветы на стол перед Полиной.

Целовать ее он так пока и не мог. Боялся почувствовать на своих губах запах другого мужчины.

Полина вдыхала слабый запах ярких роз, в голове набатом бухали мысли: завтра утром, после предварительного звонка, к ней, с таким же букетом и новогодним подарком, приедет Стасик. На праздничную неделю он с семьей уезжал за границу и хотел поздравить подругу загодя.

Трубку телефона в спальне, после первого же звонка, возьмет Тимур. Полина могла быть уверена, что ответить на первый утренний звонок он ей не даст. О том, что произойдет, когда Гашиев услышит радостный, воркующий голос празднично настроенного Коротича, лучше не думать. Скорее всего, в спальне разыграется финальный акт трагедии «Отелло».

Полина опять почувствовала в горле теннисный мячик и поглубже уткнулась лицом в цветы.

Отключить все телефоны в доме?

Опасно. Можно голову дать на отсечение, что, едва проснувшись, Тимур схватится за телефонную трубку и начнет поздравлять кунаков и прочих городских приятелей. Что, если Полина не успеет включить хотя бы один телефон? Тимурчик придушит ее без суда и следствия. «Почему телефон отключила? Чего боялась? Любовник будет звонить?!»

Не снимая с цветов целлофановой обертки, она сунула букет в высокую хрустальную вазу и пошла наполнять ее водой. По пути схватила с прикроватной тумбы сотовый телефон.

Гашиев оставался на кухне. Полина зашла в ванную комнату второго этажа, закрыла на засов дверь и открыла кран. Вода с грохотом обрушивалась в гулкую акриловую ванну, а Полина трясущимися пальцами набрала на мобильнике смс-сообщение: «Дорогой, я срочно уехала к мужу в Мордовию. Не звони, не ищи, приеду после праздников, позвоню сама. Поздравляю с Новым годом, целую, Полина».

Продублировав сообщение на номер Семена Ивановича, Полина стерла его из памяти и удалила из записной книжки телефона все упоминания о любовниках.

Все новогодние праздники Полину не отпускало напряжение. Зная, что оба новых поклонника обязательно нагрянут с подарками, она вся извелась и, когда Тимур уехал на один день в Москву, назначила Семену Ивановичу и Коротичу свидания на нейтральной территории и провела их по единому сценарию.

— Дорогой, я ездила к мужу и дала ему обещание ждать верно. Он заставил меня поклясться на Библии. Прости… но это наша последняя встреча.

— Может быть… — мямлили Сема-Стасик.

— Нет, нет, не терзай мне душу! Я больше не могу. Прости, я ухожу, мне тяжело тебя видеть.

Слезное прощание, последний сестринский поцелуй и взмах душистого платочка — прощай, любимый.

Достойный финал двух красивых, точнее, качественных романов. Шикарная дама соблюла реноме и осталась в памяти, как прекрасное, но исключительно благородное видение.

Тимур пробыл в городе восемнадцать дней и уехал на родину.

Два месяца Полина приходила в себя. Гашиев не приезжал, почти не звонил, но Полина постоянно чувствовала его присутствие. Он все еще не оставил надежды, что когда-нибудь она родит ему сына. Любой мужчина, появившийся возле Полины, принесет ей гибель, и это мадам понимала хорошо.

Восьмого марта в двенадцать часов дня позвонил Семен Иванович:

— Поленька, солнышко, котик, я могу приехать и поздравить тебя с праздником? Я так хочу тебя видеть…

Первоначальный испуг быстро прошел, — Тимур звонил утром, говорил хорошие слова и сетовал, что приходится задерживаться на Кавказе до конца месяца, — и Полина прощебетала:

— Конечно, Сема. Буду рада. Но…

— Да, да, — тут же перебил Протопопов, — мы только друзья. — И пропел с интонациями то ли Сличенко, то ли Вертинского: — «Мы только знакомы, как странно…»

В старой школе есть своя, необыкновенная прелесть…

Встреча с галантным Семеном Ивановичем принесла Полине радость. Давно забытое раскрепощение и заботливое внимание друга. Семен ловил каждый ее жест, предупреждал желания и совершенно, абсолютно не настаивал на близости. Даже не намекал. Ни полусловом, ни полувздохом. Ласково смотрел на Полину, подливал ей шампанского и обеспокоенно спрашивал:

— Как же ты крутишься, Поленька, душечка? Как с деньгами? Плохо? Я могу помочь… — и, не дожидаясь отказа или благодарности, распахнул бумажник.

Деньги у Полины, разумеется, были. Но зачем расстраивать Семена Ивановича отказом? Поленька приняла пачечку купюр, поблагодарила с искренностью, однако без подобострастия, и отпила за здоровье гостя шампанского.

— Я вот о чем хочу попросить тебя, Полюшка, — неловко поводя плечами, начал Семен Иванович. — На днях из Петербурга ко мне приедет деловой партнер. Он очень занятой человек и терпеть не может суеты в гостиницах, — Протопопов почти перешел на скороговорку, — тем более что приезжает он совсем не надолго, на одну ночь максимум, и хотел бы оставить свой приезд, в общем-то, в тайне. А в гостиницах суета, народ… как ты понимаешь, всегда найдется кто-то знакомый, пойдут разговоры…

— Ты хочешь, чтобы он поселился у меня? — догадалась Полина.

— Да. Ты ведь давно собиралась открыть у себя частный пансион. Он заплатит! Щедро! И я заплачу… Так как? Согласна? Ты очень меня выручишь, Поленька…

Полина задумалась.

В принципе в просьбе Семена Ивановича не было ничего дурного. А оправдать отказ было бы нечем…

Да и деньги… Они лишними не бывают… Тимур пропал почти на два месяца…

— Хорошо, я подумаю.

— Поленька, — оживился бывший любовник, — тебе надо просто накрыть небольшой столик на трех человек — со мной придет еще директор нашего банка — и оставить нас на пару часиков. Если переговоры пройдут успешно, Николай Петрович даже уедет этим же вечером в Питер. Ну как? Подумай. Это так просто. А деньги тебе заплатят хорошие.

Большой дом в тихом переулке как нельзя лучше подходил для переговоров, к которым не стоит привлекать внимания. Приезд трех мужчин в гости к хорошенькой женщине не вызовет пересудов, Семен Иванович все рассчитал правильно.

— Хорошо, — решила Полина. — Я согласна.

— Николай Петрович приедет одиннадцатого днем, — споро затараторил Протопопов, — и с вокзала сразу к тебе. Ты его чайком-кофейком напои, уложи отдохнуть, или пусть в кабинете поработает. Сама ужин приготовь, и все. Я и мой шеф приедем к шести вечера. Договорились?

— Я… ужинать буду вместе с вами? — прямо спросила Полина.

Семен Иванович замялся:

— Нет, Полиночка, извини. Это деловой ужин… может быть, ты позже к нам присоединишься…

— Мне все равно, — перебила хозяйка своего гостя. — Спальню я приготовлю.

Суровый и хмурый Николай Петрович приехал днем. В руках он держал приличных размеров кожаный кейс. Когда мужчина вошел в прихожую, Полина заметила, что чемоданчик пристегнут к его запястью блестящей, почти невидимой под рукавом пальто, цепью.

На простого курьера Николай Петрович не походил совершенно. От него за километр сквозило начальством, такие люди сами на посылках не бывают. Видимо, переговоры потребовали личного и весьма секретного присутствия Большого Человека, и Полина догадалась: встреча в ее доме и в самом деле произойдет нешуточная.

После четырехчасового ужина и беседы мужчины разъехались, Николай Петрович успевал на ночной проходящий поезд до Санкт-Петербурга. Когда он выходил из дома, Полина обратила внимание, что облегченный от какой-то тяжести кейс он нес уже совсем беспечно и к руке не пристегивал.

Скорее всего, там были деньги, догадалась Полина. И, судя по тяжести чемодана, большие.

Проводив показательно молчаливых с нею мужчин, она зашла в столовую, посмотрела на накрытый стол с разноцветными от пятен закуски тарелками и увидела под солонкой пачечку зеленых купюр. Пересчитав деньги, Полина обомлела: за небольшую услугу ей оставили семьсот долларов.

Слишком много. И вероятно, это плата — за молчание.

Семен Иванович позвонил утром и начал с благодарности:

— Полинушка, дорогая, ты так нас всех выручила! Ничего, что я не представил тебя гостям? Это было бы лишним. Я сказал им, что ты моя троюродная племянница, временно оставшаяся без средств…

— Все нормально, Семен, — успокоила его Полина.

— Денег оставили достаточно?

— Да.

— Если еще раз представится необходимость, я могу снова воспользоваться твоим гостеприимством?

— Если я только буду в состоянии принять твоих гостей, то да.

— Конечно, конечно, я обо всем предупрежу тебя заранее. Никаких внезапных визитов, обещаю.

— Тогда хорошо.

— Ты ангел, Полинушка.

С периодичностью раз в квартал трое мужчин ужинали в уютном доме в тихом переулке. И только один раз молчаливый как монумент Николай Петрович остался ночевать.

Ни Семен Иванович, ни его партнеры даже взглядом не намекали Полине Аркадьевне на дверь ее спальни. Деловые знакомства опасно путать с постелью. Любовницы случаются крайне обидчивыми и мстят без оглядки.

Своего второго отставленного любовника Стасика Коротича Полина встретила случайно, прогуливаясь майским вечером по городскому саду. Стаса она увидела первой, тот был один, сидел на лавочке и мял в руках свернутую трубочкой газету.

— Здравствуй, Стас. — Полина подошла вплотную, почти касаясь краем платья его колена.

Коротич был чем-то взвинчен и от неожиданности почти подпрыгнул с лавочки. Сев обратно, он в неловкости принялся что-то бормотать, и в бормотании слышалось: «А я вот тут… как-то… как бы…» И наконец:

— Полинка, черт побери! Здравствуй! Как дела?!

— Не плохо, — отозвалась Полина и, едва заметно усмехаясь, добавила: — котик. А у тебя?

— А, — Стас махнул рукой, — с мегерой своей поцапался.

Жена Станислава была девушкой из хорошей семьи с препакостным характером. Зная, что весь бизнес мужа строится на деловых связях ее родственников, она беззастенчиво помыкала супругом и в грош его не ставила. Чуть что, грозила — уйду к маме, останешься без штанов.

А свои штаны Стасик любил. Супругу называл «мегерой», «скрипучей калошей» и «дочерью дьяволов».

— Так бы и задушил, честное слово, — вздохнул Коротич. — А ты как? Чем занимаешься?

— Ничем, — пожала плечами Полина. — Мужа жду, гуляю…

— В смысле? — оживился отставленный любовник.

— В прямом, Стасик, — по парку. И только.

— А живешь как?

— Нормально.

— А на что?

Полгода любовных свиданий Полина лила Стасику в уши, как тяжело живется на свете женщине без крепкого мужского плеча под боком. О том, что никаких алиментов из Мордовии Полине не поступает, Коротич знал прекрасно и о том, что Полина не способна к труду, как способу добычи денег, — тоже.

Поэтому, что отвечать на прямо поставленный вопрос, не знала уже Полина. Промахнись она чуть-чуть, Коротич сразу заподозрит, что получил отставку не из благородных мотивов, а из очень даже низменных, — на Полинином горизонте появился новый, богатый мужик. И в данной ситуации оставалось говорить либо полуправду, либо отмахнуться и сделать кислый вид.

Изучив за полгода въедливый характер Станислава Владимировича, Полина остановила выбор на первом «либо»:

— Иногда пускаю постояльцев. Только денежных и на короткий срок.

— Точно? — оживился Стасик. — И много их у тебя?

— Очень мало, очень редко, но на жизнь хватает.

Полина надеялась, что столь уклончиво-исчерпывающий ответ избавит ее от дальнейших расспросов, однако Станислав Владимирович проявил въедливый характер во всей красе:

— Конкретно, сколько берешь?

— Стас, отстань.

Но Коротич уже встал, уже подхватил Полиночку под локоток и, умильно заглядывая в глаза, залепетал:

— Полли, детка, мне тебя Бог послал. Честное слово, сидел, не знал куда податься. Выручи, а? Завтра «старый козел» приезжает, а я ему квартиру не нашел. Точнее, нашел, но отказался. Из-за мегеры.

Старым козлом Коротич называл родного дядю своей мегеры. Большого министерского чина, влиятельного в Центральном регионе человека и, по словам Коротича — «большую сволочь». Вспоминая родственников жены, Стасик не стеснялся в выражениях, несмотря на то что эта «крупная сволочь» обеспечивала строительному бизнесу Стасика львиную долю госзаказов и соответственно стабильную прибыль. Пожалуй, в списке семейных связей его супруги дядюшка стоял под номером один.

— Старый козел решает здесь какие-то дела, — увещевал тем временем Стасик, — и попросил меня найти ему какое-нибудь приличное жилье. Он будет приезжать из Москвы раз-два в месяц, останавливаться на пару дней, и все.

— А почему он не хочет жить у вас? — нахмурилась Полина. Поддаваться на уговоры и пускать на постой каких-то пожилых животных ей не особенно хотелось.

— Неудобно ему, видите ли! — фыркнул Станислав. — А мне удобно?! Я квартиру нашел. Жене ключи дал, мол, обеспечь уборку… А она? Она там с хахалем забавлялась!!!

Милая семейка, подумала Полина, стоят друг друга. Впрочем, подобия притягиваются, и вслух спросила:

— А зачем ты ей ключи давал? Нанял бы твой дядюшка прислугу для уборки…

— Ох, Полин, времени у меня уже нет. Я, — Коротич с виноватым видом приблизил лицо к уху Полины и шепнул, — дверь на той квартире вышиб. Теперь не знаю, что делать. Контракт хозяева со мной разорвали, сижу вот, думаю — где по-быстрому найти жилье. Выручи хотя бы разок, а? А потом, за две недели я ему новую квартиру найду. Он же у нас «козел» привередливый. Ему так просто не угодишь.

— Разводился бы ты, Стас, — вздохнула Полина.

— Угу, — кивнул Коротич, — и в прорабы. Спасибо, кушали уже кирпичную пыль, больше не хочется. Так выручишь, а? Честное слово, — Коротич провел ребром ладони по шее, — край настал.

— Ну, что с тобой делать, — помотала головой Полина, — приводи своего «козлика»…

— Валентина Наумовича, — сразу поправил обрадованный Стасик и достал из кармана мобильный телефон. — Алло, солнышко. Я все устроил. Случайно встретил в городе старую знакомую, у нее свой дом… Нет, нет, что ты, солнышко! Это то, что надо! Дом огромный, в тихом переулке… да, да, туалет не во дворе…

«Солнышко-мегера» что-то там артачилась, Стасик ее убеждал, Полина с усмешкой наблюдала, как даже при телефонном разговоре с женой бывший любовник меняется в лице. Куда-то исчезала уверенная вальяжность манер, глаза оловянно пучились, Стасик за несколько минут превратился в дневального казармы стройбата — «сей момент, счас прибегу, все уберу, полы помою, бельишко постираю».

«Старый козел» и «большая сволочь» неожиданно оказался приятным и обаятельным господином преклонных лет. Стасик был слишком предвзят в своей зависимости от родственников жены и априори признавал их отвратительными типами.

Седовласый и импозантный джентльмен в строгом костюме-тройке, отлично сидевшем на невысокой сухопарой фигуре, явился для Полины приятным сюрпризом. Он быстро обошел весь дом, заглянул в кабинет на первом этаже и, увидев высокие шкафы, полные книг, удовлетворенно кивнул:

— Признаться, не ожидал. Это лучше, чем я мог себе вообразить. Благодарю вас, Полина Аркадьевна, за любезно предоставленный мне кров, — и поцеловал хозяйке руку. — Докучать не буду. Предположительно, я воспользуюсь вашим гостеприимством не чаще чем два раза в месяц. — И, показательно втянув ноздрями воздух, произнес: — Станислав говорил, что вы прекрасно готовите?

— Прошу к столу, — радушно очертив рукою полукруг, улыбнулась Полина.

Привезший нового постояльца Станислав на обед не остался. Полина проводила его до ворот, Коротич восторженно закатил глаза и показал большой палец:

— Полинка, я твой должник навеки.

— Надеюсь, вспомнишь, — усмехнулась мадам и закрыла за гостем ворота.

За обедом не обошлось без неловкости. Аккуратно деля ножом и вилкой бифштекс на ломтики, Валентин Наумович, словно бы невзначай, поинтересовался:

— Полиночка, между вами и нашим проказником что-то есть?

Данный острый вопрос бывшие любовники предусмотрительно обсудили заранее. «Старый башмак» — тертый калач, — предупредил Коротич, — его на мякине не проведешь. Роман, даже бывший, вмиг учует».

— Было, Валентин Наумович, — с мягкой улыбкой поправила Полина. — Очень давно и очень недолго. Сейчас мы и в самом деле случайно встретились в городе, и Станислав рассказал мне о своих проблемах. Я просто предложила ему поселить вас здесь. Иногда я оказываю такую услугу моим друзьям.

— Разумный подход, — согласился Валентин Наумович. — Я рад, что Бог или случай свел меня с вами…

В доме Полины Валентин Наумович Стариков останавливался крайне редко и платил очень щедро. Примерно раз в месяц приезжал на пару дней и вечерами составлял скучающей Полине превосходную компанию. Чиновник был начитан и остроумен, неизменно обходителен и чрезвычайно галантен. Без костюма и галстука не выходил даже к утреннему кофе.

Обзывать его «старым животным» и прочая, прочая Станиславу было строжайше запрещено после первого же появления Валентина Наумовича в доме Полины.

Стас очень удивился, но с комментариями мудро не вылез.

С кем московский чиновник встречался у нее в доме, Полина не видела никогда. Обычно в день приезда Стариков брал с журнального столика местную газету, долго изучал страницу «Отдых, развлечения» и говорил примерно следующее:

— Полиночка, ваш театр дает Островского. Чудная вещь. Не желаете посмотреть? Я попрошу Станислава купить вам билет на сегодняшнее число.

Стасик-чего-изволите привозил билеты и даже сопровождал Полину Аркадьевну в партер. Мегера сидела дома и помалкивала. Ее муж не с пассией развлекался, а выполнял задачу прикрытия, обеспечивая дядюшке абсолютную конфиденциальность деловых встреч.

Валентин Наумович ничего не забывал и своей неизменной галантностью смог очаровать даже Теймураза Асламбековича. Гашиев приехал, как обычно в последнее время, без предупредительного звонка и застал в доме незнакомого мужчину при полном параде. Полина даже не успела толком испугаться, как опытнейший Валентин Наумович взял ситуацию под свой контроль.

— Рад знакомству, уважаемый, — проговорил с сердечной улыбкой и протянул оторопевшему Гашиеву руку. — Я родственник знакомых Полины Аркадьевны, она любезно меня приютила.

После этих слов Валентин Наумович достал из кармана визитку и протянул ее Теймуразу. Столбик московских телефонов и титул неожиданного гостя произвели на кавказца должное впечатление. Он не позволил Старикову переехать в гостиницу и, как тот ни упирался: «Что вы, что вы, мне неловко вас стеснять», оставил ночевать.

До поздней ночи мужчины просидели в гостиной за рюмкой коньяка и беседой, и, уезжая, Валентин Наумович получил от Гашиева уверения в том, что он всегда желанный гость в этом доме.

От подобной неожиданной встречи любовника и постояльца Полина, к немалому удивлению для себя, премного выиграла. Тимур сердечно ее поблагодарил за полезное знакомство, Валентин Наумович, уходя, шепнул:

— Вы умная женщина, Полиночка. И, как я вижу, умеете хранить секреты, — и в следующий свой приезд сделал ей достойный подарок.

Полная тайна вложений соблюдалась неукоснительно, и постепенно почти за два года «салон мадам Полины» стал приносить хозяйке неплохие доходы. Шикарный, ухоженный особняк в тихом переулке как нельзя лучше соответствовал приватным переговорам деловых людей. Встречаться в загородных отелях не всегда удобно и несколько накладно, если отсекать любое случайное любопытство. Перегруженные посетителями рестораны и офисы для таких целей подходят еще меньше, — огораживаться взводом охраны почти бесполезно и привлекает лишнее внимание.

Так куда податься двум-трем мужчинам, чтобы поговорить в уютном месте при полном уединении и невнимании к своим персонам?

Конечно в гости к хорошенькой женщине! Камуфляж из букета цветов и шампанского прикрывает лучше любой охраны и вызовет скорее зависть соседей, чем недоумение случайного свидетеля Высокого Съезда. Мужчины навещают очаровательную даму. Что может быть обыкновеннее?

Полина умела дружить с мужчинами, умела быть ненавязчивой и нелюбопытной. Это редчайшее качество быстро заметили ее гости-мужчины.

В августе этого года, наводя порядок в столовой комнате, Полина Аркадьевна обнаружила в полой деревянной ручке кожаного кресла подслушивающее устройство.

Крошечная коробочка с усиком антенны уютно устроилась в круглом деревянном раструбе и, если бы не извечная, педантичная аккуратность хозяйки, так бы и отправилась через много лет на помойку вместе с истерзанным годами кожаным креслом.

Или… была незаметно изъята, так же как и поставлена.

Зажав в руке пылевпитывающую салфетку, Полина опустилась на край единственного в этой комнате кресла, обвела взглядом дорогой сердцу столовый гарнитур из английского мореного дуба и поняла, что скоро ее убьют.

И это будет не Тимур. А кто-то из мужчин, проводящих в этой комнате секретные переговоры. Слишком много тайн прозвучало в стенах этой комнаты. И бежать в милицию или к этим самым мужчинам с криками «Караул! Спасите, следят, обижают!» не столько бесполезно, сколько опасно.

Как только о подслушивающем устройстве станет известно, ее уберет либо тот, кто зарядил прослушку, либо тот, чье присутствие в этом доме было наиболее секретно. Иногда в дом Полины приезжали такие гости, что, прежде чем впустить очередного посетителя, кто-либо из охраны отводил хозяйку либо в сад, либо в комнату с окнами, не дающими обзор двора, либо вообще вывозил в машине с тонированными стеклами вон из дома.

Бывали, бывали такие случаи, вспоминала Полина. Раз пять или шесть за два года получалось так, что даже лиц своих гостей она не должна была видеть. Чтобы впоследствии, не дай бог (!), не объединить в одно целое гражданина «А» с господином «Б». Иногда две переговаривающиеся стороны не должны соприкасаться друг с другом никак. Даже короткое, получасовое свидание сторон должно оставаться в тайне.

Лучше бы они встречались за границей! — с горечью подумала Полина.

Но выезд за границу не всегда бывает удобен, а часто даже опасен, — одновременный выезд из страны двух персон, в случае провала какой-то операции, уже сам по себе доказательство. Фиолетовым штампом на страничке паспорта. Порой людей губит простой набор случайных обстоятельств. А для некоторых структур и единственной случайности достаточно…

Полина отложила в сторону салфетку, тихо собрала дорожную сумку с вещами на первое время и так же тихо вышла из дому, оставив машину в гараже. Перехватив на проезжей части такси, она села в машину, забилась в угол салона и приказала везти себя на вокзал.

У билетных касс Полина опомнилась, дала разгон съежившимся от страха мыслям и, выйдя на привокзальную площадь, села в автобус. Она решила немного побарахтаться. Утонуть всегда успеет.

Нелепо проверяя, нет ли за ней хвоста, Полина вошла в подъезд дома своей единственной приятельницы. Подруг у нее вообще не было. Только друзья мужчины, ставшие сейчас опасными. Приятельница и та досталась ей, так сказать, по наследству от уехавшей на ПМЖ в Германию старшей сестры.

Звали приятельницу Дианой, она была одной из лучших журналисток города и работала под смешным, ерническим псевдонимом Дуся Колбасова. Если кто и в состоянии помочь хотя бы советом, то только эта стокилограммовая умнейшая бабища.

Справедливости и точности ради следует сказать: месяцев восемь назад Диана вообще весила сто сорок килограммов, но как-то вдруг увлеклась белковой диетой и незаметно для себя, почти без страданий, похудела на сорок пять килограммов. Так что, когда Колбасова открыла дверь сестре уехавшей подруги, было в ней уже не сто килограммов, а очень даже девяносто пять. Перемена разительная, и Полина на какой-то момент подумала, что ошиблась квартирой.

— А-а-а, — протянула она и умнее поступить бы не смогла. Это протяжное «а-а-а» говорило лучше всяких комплиментов.

Диана положила руки на обозначившуюся талию, подбоченилась, — яркая короткая майчонка, черные утягивающие лосины облепили объемное арбузоподобное брюхо, но уже сами по себе были достижением, так как раньше Колбасова позволить себе брюк практически не могла, — и разулыбалась:

— Ну что застыла? Проходи.

— Диана, это ты?!

— Я. Кому ж еще здесь быть?

Говоря честно, Диана не была большим исключением из числа прочих женщин — Полину Аркадьевну она тоже с трудом выносила. Но искренний восторг, с которым мадам обходила ее вокруг, цокая языком, слегка растопил былую неприязнь.

— Давай, давай, хватит охать, проходи на кухню, — гостеприимно пригласила журналистка. — Сто лет тебя не видела.

Через час, после продолжительного разговора за кухонным столом, Колбасова подумала, что готова не видеть Полину Аркадьевну еще лет двести. Пожалуй, впервые за многие годы она действительно не знала, как правильнее поступить приятельнице, приехавшей в ее дом за советом, а ведь прежде эти советы водились у нее во множестве. Диана была любимой жилеткой всех мало-мальски знакомых запутавшихся дамочек. На ее небольшой, функциональной кухне за рюмкой чая и чашкой водки были пролиты ведра слез, и неизменно Диана помогала всем советом и утешением.

Выслушав историю мадам Карауловой, Дуся пребывала в растерянности рекордные пятнадцать минут.

— Может быть, все же в милицию наведаешься? — спросила осторожно.

— Ага! — плаксиво воскликнула мадам. — Еще посоветуй в ФСБ сходить и в налоговую инспекцию! Знаешь, сколько я после этого проживу?! Знаешь, о чем там меня спросят в первую очередь?! Кого вы, уважаемая Полина Аркадьевна, пускали в ваш дом, кого можете подозревать? — И всхлипнула. — Я им такой списочек своих гостей нарисую, что после этого не только меня, но и все отделение милиции вместе с разыскными собаками прятать придется!

Игра в вопросы и ответы продолжалась еще какое-то время и закончилась тем, что Дуся взяла с телефонной тумбы свою толстую записную книжку.

— Две головы хорошо, а три завсегда лучше. Есть у меня один должничок из «бывших»…

Алексей Венедиктович Самохвалов был должен Диане довольно много, а конкретно — честное имя. Сколько-то лет назад, в доперестроечную эру, служил Алеша Самохвалов в структуре с аббревиатурой КГБ. Диссидентов по углам и кухням не отлавливал, инакомыслящих в справедливости социалистического строя не убеждал, а тихо и мирно трудился в научно-техническом отделе. Налаживал прослушку, обеспечивал контрмеры, паял, чистил схемы и очень любил свою спокойную, вдумчивую работу. Чинопоклонством не грешил, на собраниях голосовал всегда «единогласно» и, хоть и имел собственное мнение, помалкивал в тряпочку.

В году эдак восемьдесят девятом прошлого века случилась с Алексеем Венедиктовичем неприятность: пошел он с друзьями в ресторан и выпил водки, вследствие чего качественно побил некоего нахала, громогласно рокотавшего о засилье красно-коричневого террора.

Вызванный официантами наряд милиции сопроводил Алексея Венедиктовича в вытрезвитель.

Через два дня каждая городская газета отметилась статьей на предмет «зарвавшегося прихвостня тоталитаризма», «свинье в погонах» и так далее, в тех же мотивах. Если кто хорошо помнит те времена, то может представить себе ситуацию: каждый борзописец старался побольнее пнуть подыхающего льва. И попасть желательно под хвост.

Верные товарищи по оружию руки гражданину Самохвалову тоже не протянули. Турнули из органов с формулировкой «несоответствие высоким моральным принципам советского чекиста» (или нормам поведения, или что-то там еще не менее оскорбительное) и занялись спасением собственных погон и кресел.

Руку помощи Алексей Венедиктович получил от молодой, тогда еще мало кому известной журналистки Дуси Колбасовой. Дуся-Диана первоначально с удовольствием отоспалась на коллегах, еще недавно певших оды «бойцам невидимого фронта», а теперь льющих воду на мельницу товарищей побитого реформатора. Выяснила, что сам реформатор только недавно вышел из психушки и на всех перекрестках вопил о происках в свой адрес господ из КГБ, засилье краснопузых и призывал душить их голыми руками.

Встреча с лечащим врачом реформатора показала — приступами буйства демократ страдает с пубертатного возраста. Сначала он дискутировал с директором школы и классным руководством, затем пытался поджечь кабинет начальной военной подготовки, потом всю школу, в связи с чем был спешно уложен в желтый дом.

В Советскую армию его, разумеется, не призвали. На призывной комиссии он умолял причислить его к ракетным войскам и показать, где находится «главная ядерная кнопка».

Призывная комиссия повидала всяких придурков — и лающих, и писающихся, и красящих губы. Молодой контрреволюционер произвел на врачей сильнейшее впечатление и уехал в смирительной рубашке прямо из военкомата в сумасшедший дом. Так как теперь он собирался поджечь сам военкомат.

Диана завязала полемику на страницах газеты, и так как велась полемика языком ярким и язвительным, то привлекла к проблеме широкие читательские массы. Обзывали Дусю всяко: и, пардон, «проституткой коммунистической братвы» (про братву тогда только-только модно становилось), и «наймитом», и «сексотом». Пинали Диану дружно и с азартом, но тем не менее прислушались, — иногда, товарищи дорогие, следует быть более профессиональными и проверять достоверность полученной информации. Иногда она напрямую идет из желтого дома.

Когда выпущенный из дурдома реформатор явился в редакцию газеты с баночкой бензина, его повязали уже коллеги-журналисты и с огромным облегчением передали на руки санитаров. Баночку с бензином реформатор все же успел опустошить на штаны главного редактора.

Доброе имя Алексея Венедиктовича было восстановлено. Его чуть было не вернули на ту же должность, но сильно обиженный предательством и слепостью собратьев по оружию Самохвалов ушел в кооператоры. Открыл возле рынка ларек «лудим-паяем, починяем телевизоры и примусы» и зажил неплохо. Правда, пил.

Когда Диана отправила ему на пейджер сигнал SOS, отозвался немедленно. Собрал «тревожный чемоданчик» и приехал выручать.

— Так, девчонки, — выслушав довольно сумбурный рассказ двух приятельниц, произнес Самохвалов, — пока не прикину все на местности, говорить ничего не буду. И предложить хочу следующее: сейчас ты, Полина, едешь домой. Я приеду через час, встречай меня громкими, радостными словами «Дядя Леша, дядя Леша, какой гость дорогой!». Поняла?

— Угу, — кивнула Караулова.

— Если тебя «пишут», пусть знают — приехал родственник, первый раз увидевший этот дом. Я буду знакомиться с домом от чердака до подвала. Уяснила?

Ознакомительная экскурсия дяди Леши длилась чуть менее часа. Диана тоже не усидела дома и, пока прибывший эксперт оглядывал дверные замки и сигнализацию, прилежно подтягивала Полине в припеве «К нам приехал, к нам приехал дядя Леша дорогой».

Получалось дружно и напевно.

Дядя Леша оглядел замки, побаловался кнопочками сигнализации и громогласно предложил девчонкам попить чаю в беседке.

— Вы, девчата, пока самовар кочегарьте, а я тут похожу, хоромами твоими, Полинка, полюбуюсь. — И разложил на журнальном столе «тревожный чемоданчик».

Обзорная экскурсия, как говорилось выше, продолжалась почти час. Наконец дядя Леша, очень печальный, уселся в беседке.

На стол перед собой, со словами «береженого Бог бережет», положил небольшую пластмассовую коробочку с зеленым огоньком на крышке и повел неспешную беседу.

— Вот что скажу я вам, подруги, — начал он, затем засмолил «беломорину» и оглядел сад с видом победителя, недовольного триумфом. — Тут есть кое-какие непонятки.

— Какие? — заранее огорчилась Полина.

— Вот слушай, племяшка. — Старый воробей затушил папиросу в пепельнице и пустился разговаривать детально: — В доме твоем сигнализация — дай бог здоровья бывшему мужу — на совесть поставлена. Не поскупился человек. В такие дома, с такими «секретками», идут только подготовленные люди за хорошим кушем. Незаметно открыть твои двери может только хороший специалист, тут кувалдой да ломом не очень-то поработаешь. А «жучки» стоят — полное фуфло.

— «Жучки»?! — воскликнула хозяйка. — Вы что, хотите сказать — их несколько?!

— А я разве тебе не сказал? — удивился мудрый воробей дядя Леша. — Их три штуки — гостиная, спальня и столовая.

— Мама роди меня обратно, — простонала Полина Аркадьевна.

— И вот что получается, девчата, — помолчав, продолжил дядя Леша. — «Жуки» эти из дорогих. Но продал их фуфлогон. Серьезным людям такие изделия не втюхать. Я бы, например, не решился.

— И чем же они плохие? — вставила слово Диана.

— А тем, что дорогие, но бестолковые. Штатовская разработка, их для лохов привозят. Коробочка маленькая, красивая, а начинка фуфло. Стоят коробочки немерено, наши в три раза дешевле, но лучше. Усекли?

— Угу, — кивнули обе слушательницы.

— У этих микрофонов радиус уверенного приема метров двести. С двухсот пятидесяти уже пойдут помехи. Усекаете? Туфтовые штучки. Я бы за такие же деньги метров триста приема обеспечил. И расставил их по-другому. А здесь «зарядка» бестолковая. Неправильная. Фраера работали.

— Но с деньгами, — добавила Полина. — Раз «жучки» неоправданно дорогие.

— Да. И вот что получается, — двери вскрывал классный специалист, прослушку ставил полный профан.

— А если профан нанял специалиста только для отключения сигнализации? — спросила Диана. — И сам, один в дом пошел…

— Дианочка, — вздохнул настоящий специалист, — если бы рядом с фраером хотя бы стоял хороший профессионал, он такую безграмотную закладку производить не позволил бы. Это, знаешь ли, дело чести и твоей личной безопасности. Профессионалы с «бакланами» не работают, слишком рискованно. Баклан попадется и тебя спалит. Усекла?

— Усекла, — пробормотала Диана.

— Так что, племяшка, думай. Кто имеет доступ к ключам от твоего дома и знает, как отключить сигнализацию сразу после проникновения? На серьезных людей не греши, сразу предупреждаю. Ищи одиночку, человека с деньгами, но далекого от серьезной организации, так как крутая бригада таких закладок не делает. Государство и спецслужбы здесь тем более ни при чем, так как работа гнилая, фраерская. И вот еще что, вероятно, человек этот не в большом авторитете. Иногда, если с тебя три шкуры дерут и фуфло толкают, можно и по сопатке двинуть. Усекла? Думай. Судя по налету пыли, «жуков» зарядили месяц назад.

— Это точно? — с неохотой от перспективы «думать» спросила Полина.

— Плюс-минус неделя. Можешь мне поверить.

— Где конкретно стоят два остальных микрофона? — по-деловому взялась Диана.

— В гостиной — внутри полой ножки бронзовой настольной лампы, что на тумбе. В спальне — под прикроватной тумбочкой у окна. Могу снять их прямо сейчас.

— Не надо, — грустно покачала головой Полина.

— Возможно, ты права. Тут можно на «живца» сработать. Организуй какую-нибудь встречу и посмотри, кто интерес проявит. Радиус действия запомнила? Двести метров. Так что советую к соседям присмотреться. Они к тебе в гости ходят? Ключи могли притырить?

— Нет. Слева от меня, в старом доме, живет пожилая пара учителей. В новостройку полгода назад въехал какой-то мерзкий тип. Ни с кем из них я не общаюсь.

— А что за мерзкий тип? — заинтересовался Алексей Венедиктович.

— Браток. Тупой, наглый, самонадеянный. Когда вселился, неделю новоселье отмечал, по сугробам всего его участка полуголые девицы бегали. Фи! Его потолок — угон автомобилей, крышевание ларьков.

— Может, прощупать его? — не согласился дядя Леша.

— Ой, я вас умоляю! — фыркнула Полина. — Вы бы его видели! Потомственный неандерталец в тысяча пятом поколении! Он небось свой мобильник еле-еле освоил!

— Как знать, как знать, — пробормотал дядя Леша, — иногда такие индивидуумы попадаются, что твой Эйнштейн… Учителя слева не могли какого ловкача на постой пустить? Чтоб комната с окнами на твои угодья?..

— Схожу проверю, — с готовностью кивнула Полина.

— А сходить в ФСБ или милицию ты не хочешь? Категорически? — мягко поинтересовался бывший сотрудник и ныне серьезной организации.

— Нет. Чем меньше людей в курсе дела, тем дольше я жива, — уныло покачала головой хозяйка вечернего салона для деловых людей. — В милиции я не смогу ответить даже на половину вопросов, так что все бесполезно.

— Возможно, ты и права, — покивав головой и надув губы, заключил старый спец. — А есть кто-нибудь, к кому ты могла бы обратиться за помощью?

— К сожалению, есть. И очень много. Но именно среди них я боюсь наткнуться на человека, заварившего всю эту кашу. Он пообещает помощь, а на следующий день меня взорвут вместе с домом. Такой вариант развития событий вы предполагаете?

— Не буду тебя обманывать — вполне. И что ты собираешься предпринять? Может быть, уехать, а? Если я правильно понял, некоторую информацию, прозвучавшую в твоем доме, легче закопать, чем отмыть… Так как, Полиночка, а? У меня в Сибири есть надежная норка, могу так спрятать, ни один черт не найдет.

— А как дальше жить? По норам прятаться? Нет уж, попробую побарахтаться, авось выплыву…

— Тогда удачи тебе, племяшка. Если что — звони, приеду, помогу.

Нельзя сказать, что, уезжая из дома Полины, дядя Леша оставил двух приятельниц в беспросветном унынии. Как ни привередничай, но круг подозреваемых он существенно сузил.

И прежде всего — рамками возможностей. Полина очень опасалась, что подслушивающие устройства в ее дом поставил кто-то из по-настоящему серьезных людей.

Но Самохвалов сказал четко: фраера сработали, серьезные люди так не поступают. И отсечение от круга подозреваемых наиболее опасных из своих гостей Полина уже посчитала за благо. За последний месяц в ее доме ни разу не проходили «сходки» или многочисленные сборища, и благодаря налету пыли на микрофонах отпали многие, многие и многие. А в том, что дядя Леша правильно определил временные рамки, Полина нисколько не сомневалась. Сказал, что зарядили месяц назад плюс-минус неделя — в этих рамках и крутись.

Собрав мысли в кучу, Полина взялась за мысленное всестороннее проветривание личностей, имевших свободный доступ в дом, возможность получить ключи, и знакомых с охранной сигнализацией. То есть — к постояльцам и бывшим любовникам.

Таких людей набралось немного. Валентин Наумович и Теймураз Асламбекович получили ключи непосредственно из ее рук. Семен Иванович и Стас Коротич много раз видели манипуляции Полины с сигнализацией и слышали пароль, называемый ею по телефону охранной службе. Так же оба отставных любовника имели возможность свободно снять оттиски ключей от дома и заказать дубликаты.

И это еще не все. Несколько месяцев назад Полина Аркадьевна не удержалась и завела себе свежего, молодого любовника. Противный Теймураз Асламбекович приезжал так редко, что мадам Карауловой начинало казаться, будто к ней возвращается девственность и уходят лучшие года. Но спас случай.

Как-то поздним вечером, в полудреме, Полина Аркадьевна взяла зазвеневшую трубку телефона и сонно мяукнула:

— Алло.

В трубке раздался мужской, немного растерянный голос, произнесший ответное «алло». Полина Аркадьевна не смогла с точностью определить абонента и брякнула привычное:

— Рада слышать тебя, мой котик.

Мужчина на том конце провода обомлел от чуть хрипловатого, протяжного признания. Честно говоря, он просто ошибся номером, но, видимо, не часто его награждали подобными эпитетами, и, слегка лукавя, Денис Савельев продолжил разговор с незнакомкой.

Полина Аркадьевна тоже скучала и беседу поддержала. Телефонные разговоры с Денисом стали вносить некоторое разнообразие в скуку вечеров, и через пару недель легкого трепа Полина пригласила молодого человека в гости.

Наружность Дениса Савельева отвечала самым взыскательным требованиям зрелой прелестницы. Спортивный, подтянутый, в постели неутомимый, и плевать, что нищий автослесарь. Полина Аркадьевна уже могла позволить себе такую прихоть, как иметь просто любовника. Главное — сделать его послушным и ненавязчивым, что мадам в самые короткие сроки и произвела.

…Когда Диана услышала от Полины признание в очередном грехопадении, то просто озверела:

— Блудница Вавилонская!!! Ты своим кошкам контр-секс даешь?! — У Полины Аркадьевны было две кошки — Дезире (Зинка) и Бемоль (Мотька). — Так лучше сама принимай!! По упаковке в день!!

— Ну, Дианочка, — всхлипнула блудница, — ну в самом деле. Мне тридцать два года, я не могу как в монастыре… Ты лучше подскажи, что делать.

Впервые в жизни Диана развела руками. Обычная изобретательность матерой журналистки дала сбой, и пришлось вновь доставать записную книжку.

— Есть у меня одна знакомая, — буркнула наконец Колбасова. — Крупный специалист по распутыванию узлов любой сложности.

— Дорогой специалист? — не удержав приступ жадности, спросила Караулова.

— Не переживай, она сама богатая. Бессребреница. Если уговорю, поможет из одной любви к искусству… Так что пока спрячься и не отсвечивай. Я поеду домой и поговорю с ней у себя.

Часть вторая

Инфекционная глупость как смертельно опасная болезнь

Как говорилось выше, рассказывая мне грустную и поучительную историю Полины Аркадьевны, Диана уложилась в пять минут.

— Не понимаю, в чем я могу быть полезной? — недоуменно произнесла я и в который раз удивилась непривычно растерянному виду Колбасовой.

— Эту дуру надо спасать!! — взъярилась Дуся. — И меня, если хочешь… — добавила уже немного тише.

— Тебя-то от чего? — Удивление продолжало нарастать.

— А эта бестолочь успела продиктовать мне весь список подозреваемых. Ох, Сонечка, лучше бы я родилась глухой. Теперь я тоже… как бы это сказать, в группе риска…

— А устраниться ты не захотела, — почти без вопросительной интонации поинтересовалась я.

— А как?! Как?! — яростно кусая кусок докторской колбасы, чавкнула Диана. — Сделать вид, что моя хата с краю, а потом заняться журналистским расследованием — «странная смерть молодой распутницы»?! Так, что ли?! Дождаться, пока ее грохнут, — а ее, скорее всего, грохнут, как только она засветится со своей прослушкой, — и спокойненько писать оды «на смерть молодой дурищи»?!

— А уехать в Германию к сестре она не может?

— Исключено, — самым категорическим тоном заявила Диана. — Нинка ее не вынесет.

— Почему? Они в ссоре?

— Какое там! — махнула рукой подруга. — Эта дурища глянулась Нинкиному фрицу. Он на младшую сестренку уже лет десять облизывается, кобель занюханный. Нинка их на пять минут оставить боится. А у нее работа, заботы и так далее. Полину она через два дня лично придушит. — И вздохнула. — И фрица для полной коллекции.

— Надо же как бывает, — огорчилась я. — А родители? Они вместе с Ниной и ее мужем живут?

— То-то и оно, — снова вздохнула Диана и отрезала еще кусок докторской. — Колбаски хочешь?

— Нет, спасибо. А если старшая сестра найдет для младшей гостиницу?

— А если этот кобель туда заскочит? — резонно заметила Диана. — Нет. Распутывать этот клубок надо здесь. И потом. Как Карауловой уезжать? Оставлять дом, начиненный микрофонами? Так потом к этому же и вернется. Или выбросить «клопов» в выгребную яму и тем самым показать осведомленность? Она очень боится, Софья. Помоги ей, пожалуйста. Я ни разу тебя ни о чем не просила…

Пару лет назад я сама начала себя называть «девушкой по вызову в критические дни». Совершенно того не желая, я впуталась в жуткую историю, в какой-то кошмарный триллер, задуманный киллером экстра-класса по кличке Самоед. Было много крови, много страха, но все закончилось почти благополучно. Мне повезло поймать убийцу на живца, то есть на себя, и спасти от отстрела местного (и пожалуй, единственного в нашем городе — настоящего) олигарха — Туполева Назара Савельевича.

Туполев поступил непредсказуемо благородно и сделал меня очень богатой девушкой в двадцать пять лет. Сейчас мне на год больше, я материально независима, очень свободна, и, видимо, Диана считает, что мне просто нечем заняться.

— Тебе надо отвлечься, — продолжала тем временем увещевать Колбасова, — надо развеяться…

— Ты думаешь, очередная прогулка под прицелом снайперской винтовки — лучшая мысль для девушки, которой надо развеяться? — пробормотала я.

— Я тебя не под пули гоню, — обиделась Диана. — Я только прошу совета.

Боже мой, что делается! Востроумная Диана просит совета. Есть от чего загордиться.

Ну я и загордилась.

— Разрулить эту ситуацию довольно просто, — нахально заявила я и какое-то время любовалась разинутым Дусиным ртом. Откровенно незабываемое зрелище. — Сколько подозреваемых в основном списке?

— Четверо.

— А «жучков»?

— Три.

— Немного хуже, чем я надеялась, но все же. Предлагаю использовать классическую шпионскую ловушку. Каждому подозреваемому в отдельности доводится до сведения — предмет, на котором пришпилен один из «жуков», скоро будет изъят из дома. И как я предполагаю, «жучок» именно с этого объекта будет немедленно удален. Дальнейшее — дело техники.

— Надо поставить во всех углах видеокамеры, — задумчиво вторила Колбасова. — Ты предлагаешь проследить за домом, увидеть, кто придет за микрофоном, с кем он общается…

Я терпеливо ждала, до чего додумается моя Диана, но в конце концов не выдержала:

— Дин, по-моему, твой отказ от сладкого губительно влияет на мозговую деятельность…

— Я витамины с глюкозой принимаю, — отмахнулась журналистка. И призналась: — Что-то торможу я, Софья, это от испуга…

— Тормозишь, — согласилась я. — И неудивительно — ты не читаешь на ночь шпионские страсти. Это моя епархия. Так что не лезь с советами и слушай. Классический шпионский трюк в том и состоит, что следить ни за кем не надо. Один человек — один микрофон. Ясно? Чей «жук» пропал, тот и негодяй. Логично?

— Вполне, — согласилась Колбасова. — «Кто шляпку спер, тот и тетку пришил».

— Примерно так. Давай-ка вызывай свою потерпевшую, обрисовывай ей схему, а я пошла.

Никакого желания вникать в «список Шиндлера» я не испытывала. Мне своих приключений достаточно. Я взяла со стола сумочку, засунула в нее сигареты и собралась откланяться.

— Подожди, — остановила меня Диана. — Караулова уже сюда едет. А ты, пожалуйста, сядь, ведь я не сказала тебе главного.

— Чего же? — немного заинтересовалась я и вернула кусочек зада на табурет.

— Месяца полтора назад Полину стал навещать Туполев.

Табуретка подо мной колыхнулась, я села прочнее и машинально нашарила в сумке только что убранные папиросы. Вот уже три месяца любое упоминание о Назаре Савельевиче моментально выбивает меня из равновесия.

— Ты ведь от него прячешься? — проявила догадливость Диана, и я сразу ей поверила, что таблетки с глюкозой она все-таки принимает. — Не пора ли выбираться из подполья?

Три месяца я действительно пряталась от Назара. И суть не в том, что я как-то провинилась или он меня обидел. Просто неожиданно я почувствовала, что влюбилась в олигарха. Или, по крайней мере, начала влюбляться. Причем почувствовала это внезапно, от ревности. У Назара была многолетняя, ни к чему не обязывающая связь с девушкой по имени Ульяна. Три месяца назад, случайно, за чашкой чая, мама Назара Ирина Яковлевна сообщила мне по секрету — Ульяна ждет ребенка. Тогда об этом не знал даже Туполев. Лишь я, Ирина Яковлевна и Ульяна, которая не была до конца уверена в беременности. Она только забежала на минутку к Ирине Яковлевне и, не удержавшись, сказала, что идет делать УЗИ.

— Нет, нет и нет, — прикурив сигарету с четвертой попытки, выдавила я.

— А чего ж ручонки-то так дрожат? — усмехнулась Диана. — Смотри, некоторые ситуации лучше разрубать, чем дальше запутывать. Сколько ты еще собираешься от него прятаться?

— Это мое дело, — огрызнулась я.

— Сколько раз он тебе звонил? Один раз? Два?

Пожалуй, глюкозу Колбасова принимает не по рекомендациям на упаковке. Превышает дозировку.

— Два раза, — кивнула я.

— И оба раза ты культурно послала его к черту.

— Примерно, — насупилась я.

— А он у нас мужчина занятой и гордый, двух посылов ему достаточно…

— Что ты от меня хочешь?! — Я уже боялась закапать слезами и почти кричала. — Чтобы я записалась к нему на прием и сказала: «Назарушка, тут одна твоя недавняя знакомая в историю влипла, помоги ей все уладить ради Христа и нашей старой дружбы»?!

— Если бы я была уверена, что к появлению «жуков» в доме Полины Туполев отношения не имеет, то так бы и попросила, — быстро произнесла Диана. — Но время появления микрофонов как-то уж очень совпадает с туполевским появлением в доме мадам. Как бы не нарваться…

— Назар не занимается вшивой самодеятельностью, — резко ответила я. — Он работает только со специалистами. Причем лучшими. Если бы он поставил дом Карауловой на прослушку, то, вытирая пыль, она «клопа» не нашла бы. Я ведь правильно поняла твой рассказ — «жуки» полная туфта?

— Дорогая туфта, — поправила Диана. — Но в остальном все правильно. Вряд ли Назар отрядил на операцию дилетанта. Не его стиль.

— Тогда в чем дело? Пусть твоя мадам идет к Назару, кидается на грудь и жалуется на происки.

— Надеюсь, в критической ситуации мы успеем сделать это вовремя, — мрачно предположила Диана. — Но лучше сначала поступить так, как советовала ты. Выясним конкретное лицо и идем сразу с полной доказательной базой.

— Понятно, — кивнула я. — А меня ты пригласила в качестве бронежилета для сестры дорогой подруги.

— Сонь, перестань, — мягко попросила Диана. — Прояви человеколюбие. Если эта дурища чего-нибудь напутает и ее грохнут — ты спать спокойно будешь? Ведь если она напутает, ее грохнут обязательно…

— Да хватит меня стращать! Слышала уже. «Грохнут, грохнут». Давай думать!

— Думай.

Прежде чем проявлять человеколюбие, я решила побольше узнать о потенциальной жертве. Поэтому, премного удивляясь самой себе и оттенку ревности, прозвучавшему в вопросе, спросила:

— Твоя Полина спит с Туполевым?

Диана забыла прозорливость, подпитанную глюкозой, и ответила без всякой язвительности в голосе:

— Нет. Он один раз приезжал к ней со Стасом Коротичем просто на кофе, это было месяца полтора назад. Второй раз воспользовался домом Карауловой для делового свидания, это было три недели назад. Тогда с Назаром какой-то ферт столичный приезжал. Полинка говорит, фамилия у ферта занятная — Гнедой. И еще она считает, что, скорее всего, полтора месяца назад, перед первым посещением, Стасик элементарно ею похвастался. Решил оказать услугу Большому Человеку и познакомил с Полиной. Мол, есть одна знакомая дама с уютной обстановкой. Дама гостеприимная и крайне нелюбопытная. Какова, думаешь, будет реакция Назара, когда он узнает, что во второй визит попал под прослушивание?

Представив себе реакцию Назара, я зябко повела плечами:

— Коротича он прибьет, это точно. Полинку душить не будет, так как не Отелло. Но мало ей тоже не покажется. Минимум, что ей грозит, — стать парией в этом городе.

— Вот то-то и оно, — вздохнула Диана. — Прибегать к помощи Туполева стоит только в крайнем случае.

— Ох и хитрая же ты баба, Диана, — в который раз развздыхалась я. — Прикрываешься мной, как щитом?

— А что мне еще делать остается? — нисколько не скрывая умысла, пожала плечами журналистка. — Смотреть, как эту несчастную идиотку на дыбу подвешивают? Ждать взрыва дома в центре города? Не знаю, как у тебя, а моя нервная система чувства вины не выдерживает.

— Да ладно тебе, — поморщилась я. — Посмотрю я на твою идиотку. И кстати, скажи, — у нее что, другой жилетки, кроме тебя, не нашлось? Почему она к настоящей подруге не обратилась? Я же не слепая, вижу — ты эту Караулову терпеть не можешь…

— Не в самой Полине дело, — махнула округлой рукой Диана, — а в ее манерах. Сама по себе она баба хорошая, без подлости. Но ее манеру поведения ни одна нормальная женщина долго не выдержит. Бабье просто сатанеет от Полинки, так что готовься.

— К чему? — очень удивилась я. — В чем это выражается?

— Словами так просто не объяснить. Это видеть надо, — нахохлилась Колбасова. — Говоря по совести, Аркадьевна не делает ничего особенного. Но бесит это до потери пульса. Она так естественно-приветлива и томна с мужчинами, что никакие чужие, хорошие манеры в сравнение не идут. Поскольку это всего лишь манеры, а у мадам-с — природа. Караулова — сфинкс, а не женщина. Плохо я объясняю?

— Плохо, — не скрыла я. Но узнать о женщине, к которой ездит Туполев, захотелось еще больше. — Караулова отбивает чужих мужиков?

— Ни боже мой! — замахала руками Диана. — Они сами к ней липнут! Вот у тебя какая-нибудь врагиня есть? Навяжи ей в гости Полинку, отыграешься на год вперед. Та ее до белого каления «хорошим поведением» доведет.

— Неужели женщина, которая ведет себя правильно, так бесит? — не соглашаясь, удивилась я.

— Еще как. Ты тут остроумием блещешь, интеллектом сверкаешь, танец живота, в конце концов, выделываешь, а Караулова просто сидит, внимательно слушает и мило улыбается. И в результате — мужик уходит с той, что весь вечер была просто женщиной.

— Не верю! Яркая женщина…

— Миллион мужиков не выносят остро умных женщин, — перебила Диана. — Они утомляют. Хочешь — проверь.

Нашу интересную беседу прервал звонок в дверь.

После всего вышесказанного я была готова увидеть лощеного сфинкса с улыбкой Моны Лизы, но в дверь вошла перепуганная бабенка лет тридцати с прицепом, с трясущимися губами и глазками на очень мокром месте. Она была в отличном костюме, правда сидящем на ней вкривь и вкось, как на корове сбруя.

Если такая женщина привлекла внимание Туполева в определенном смысле, я готова съесть весь ассортимент шляпного магазина. Назар тяготеет к женщинам спортивной выправки и предпочитает шатенок. Моя гнедая масть его категорически устраивает. Я надеюсь.

— Девочки, я больше не могу, я сойду с ума, — на одном дыхании выпалил «сфинкс» и завалился на стул. Потом попросил налить воды и продолжил в том же ритме: — Я боюсь оставаться в своем доме, сегодня ночью мне приснился мужик с топором, мне кажется, я начала его видеть во всех углах. Дианочка, капни в воду чего-нибудь сердечного. — Отхлебнула не дожидаясь капель и пробормотала мне: — Я очень рада знакомству с вами, Диана сказала, что вы можете меня спасти.

Где гостья растеряла томность своих манер, не знаю. Я видела только беспрестанно поскуливающую бабенку. Диана нытья не выдержала и потребовала:

— Заткнись. Хватит причитать, пей воду. Фыркая, как захлебнувшаяся на водопое кобыла, Полина Аркадьевна выхлестала целый стакан воды с каплями и вернулась на рельсы.

— Я точно повешусь…

— Раньше надо было вешаться!! — гаркнула наша «гостеприимная» хозяйка. — А не подолом трясти!

Дабы сменить тематику и, честно говоря, с искренним любопытством, я задала мадам Карауловой вопрос:

— Полина, а как вы умудряетесь крутиться между четырьмя бывшими и нынешними любовниками одновременно? Неужели они ни разу не пересеклись и до сих пор не догадываются, что существовала конкуренция?

Полина промокнула губы друг о друга, задумалась на пару секунд и ответила честно:

— Ничего хитрого здесь нет. Самое главное — не запутаться в именах и выбрать обезличенную форму обращения. Я, например, говорю «мой котик». Или «солнышко», или «рыбка» и так далее.

Я покосилась на Диану. И спросила еще более приветливо:

— А что будет, если вдруг ваше… так скажем, любвеобилие станет известным? Если нам все же придется дать огласку этому делу?

— Тимур меня зарежет, — просто ответила женщина, и мне сразу стало ее жалко.

Мы все как-то напряженно помолчали, после чего я продолжила:

— Полиночка, у нас тут возникла идея… Но не хватает микрофона на одну мужскую душу из числа подозреваемых. Сейчас я вам вкратце все обрисую…

Обрисовывала я действительно вкратце. В отличие от журналистки Колбасовой «дурища» Караулова словила все сразу. Видимо, тоже почитывала детективы на сон грядущий.

— Как все просто! — воскликнула Полина Аркадьевна. — И как мы с тобой, Диана, не догадались!

Диана сердечно обиделась на объединение себя с «дурищей», но, так как упрек получился оправданным, возражать не стала и только буркнула:

— Хватит радоваться. Давай детали соображай.

Как и предполагалось, самым трудным оказалось разобраться с недостающим числом «жуков». Я попросила Полину очень подробно рассказать о местах расположения микрофонов и наконец родила идею:

— Проверить причастность Теймураза к установке микрофонов мы можем прямо сейчас. Так сказать, не отходя от кассы, исключить одного лишнего подозреваемого. Полина, ты можешь позвонить Тимуру на сотовый?

— Да.

— Тогда звони и скажи вот что. Через несколько дней ты идешь на свадьбу к школьной приятельнице. Эта одноклассница как-то раз приходила к тебе домой и безумно восторгалась бронзовой настольной лампой.

— Это подарок Тимура, — сразу вставила Полина.

— Я помню. Но в том-то и дело. Именно поэтому ты звонишь ему и спрашиваешь: можно ли подарить подруге так понравившуюся ей вещь? Насколько мне известно, у горцев порядок такой, — если гостю понравилось что-то в его доме, он тут же говорит: «Бери, дорогой, все мое — твое». Или я ошибаюсь, и у них тоже не принято передаривать подарки?

— Не знаю, — призналась Полина. — Но попробовать стоит, задумка неплохая.

— Еще скажи отличная! — фыркнула Диана. — Теймураза не было в городе три месяца, и в любом случае микрофоны устанавливал не он. Он просто не может знать, что «клопа» засандалили в эту самую лампу.

— Вряд ли он чего-то не знает, — усомнилась Полина. — Ты бы видела его рубашки и ботинки, Дианочка. Тимур — педант. Если он дал кому-то команду установить за мной наблюдение, то, поверь мне, потребовал полного, детального отчета. Если микрофоны установили по его приказу, то Тимур знает даже то, на сколько сантиметров в глубь ручки кожаного кресла засунули коробочку.

— Ну, ну, — пробормотала Диана. — Хотелось бы верить, что все так просто… А ты не предполагаешь, что микрофоны в твоем доме — инициатива младшего братишки Гашиева?

— А ему-то это зачем? — растерялась Полина.

— Ты как-то дала ему от ворот поворот, он мог обидеться и начать сбор компромата. Сначала для шантажа или для старшего брата, а потом пошла любопытная деловая информация, и он решил втихомолку перспективное дельце провернуть…

— Вполне может быть, — огорчилась Караулова и посмотрела на меня глазами заблудившегося щенка. — И что же делать?

— А ничего, — пожала я плечами. — Звони этому брату, как там бишь его зовут…

— Рустам.

— Звони сначала Рустаму и спрашивай — удобно ли передарить твоей подруге на свадьбу подарок его брата? Объясни, что никак не можешь решиться, не знаешь, как отреагирует Тимур, и так далее.

— Понятно, — кивнула мадам и достала из сумочки сотовый. — Алло, Рустамчик? Как дела?.. Да что ты говоришь?!

Сначала Полина минут десять говорила с младшим Гашиевым, потом чуть дольше со старшим. Разговор с обоими братьями прошел почти под копирку, и если изъять охи и вздохи, то результат выглядел примерно так: горцы народ не жадный, каждый из мужчин без раздумий ответил: «Конечно дари! Раз невесте так лампа понравилась, дари и не сомневайся!»

— Дадим им пару часов на размышления, вдруг кто-то не сразу сообразил, что в лампе микрофон спрятан, и двигаем дальше. — Говоря все это, я уже обдумывала, как легче разобраться с тяжелым кожаным креслом в столовой. Его на день рождения подруге не подаришь. — Полин, у тебя дома животные есть?

— Есть. Две кошки — Дезире и Бемоль.

— Они о мебель когти точат?

— Я им когти подрезаю, — созналась аккуратистка Караулова.

— Придется разочек обмишуриться. Кому-то из подозреваемых пожалуйся, что противные кошки изодрали кресло и на послезавтра ты вызвала обивщика. Заменить куски кожи на ручках. Годится?

— Гениально! — почти простонала Полина, а я скромно потупила глазки.

— И как вы намерены кресло драть, а? — ехидно заметила Диана. — Когти у кошек за сутки не отрастают. Если удар попадет в цель, то подозреваемый уже сегодня вечером за микрофоном явится. И что он увидит? Целое кресло, кошек с маникюром… Не подумает ли он, что ты, Полина, нашла микрофон и решила его проверить? Причем именно и конкретно его. То есть обо всем догадалась…

— Дин, не ехидничай, — попросила я. — Когти кошек мы ему не покажем, а сами возьмем пилки для ногтей и так кресло отрихтуем, любая кошка обзавидуется.

— Да! — вторила Караулова. — Еще ножами можно полосок добавить!

— Не забудьте про мелкий размер кошачьих лап, — усмехнулась Диана. — Легче попросить этих кошек в кресло нагадить. Достовернее будет.

— Зачем просить? Я туда их туалет опрокину, и все дела.

Диана и Полина взялись ехидничать обе, и я примирительно подняла ладони вверх:

— Хватит, девочки. Давайте думать, как поступить с микрофоном под прикроватной тумбочкой. Полина, ты куришь?

— Нет, — помотала челкой Караулова.

— В этом случае — жаль. Сказала бы, что прожгла верхнюю панель сигаретой и теперь не знаешь, как эту тумбу починить. Выбрасывать мебель жалко, она из гарнитура, мол, завтра придет столяр и так далее…

— Я могу сказать, что Бемоль опрокинула на тумбе открытую баночку с лаком для ногтей.

— Великолепно! — Я вернула Полине один из многочисленных комплиментов. — Это то, что надо! Лак растекся по поверхности тумбы, ты попыталась оттереть пятно ацетоном, но оно только разрослось. Так?

— Так, — кивнула Караулова. — Я даже знаю, кому пожалуюсь на испорченную тумбу. Стасику. Он у нас строитель, у него есть отличный столяр, — Стае сам как-то мне хвастался, что мастер — золотые руки. Думаю, разговор получится нормальный. — И приложила руки к груди: — Ох, неужели все может разрешиться?! Сейчас же звоню Коротичу.

— Нет, — остановила я ее. — Надо дождаться реакции Гашиевых. Если кто-то из них вспомнит, что микрофон в лампе, то либо вспомнит и перезвонит, либо сегодня же пришлет кого-то из своих людей. Свадьбу твоей «одноклассницы» мы назначили на завтра?

— Да.

— Вот до завтра и подождем. Иначе только все запутаем. От Тимура может последовать приказ снять вообще все микрофоны в доме…

— Такой приказ может последовать от любого из подозреваемых, — заметила Диана.

— На все микрофоны? — в задумчивости проговорила я и добавила: — Вряд ли. Тимур далеко, он рискует больше остальных. Остальные, я почему-то в этом уверена, сначала приедут, поговорят и постараются догадаться, — знает ли Полина что-либо о микрофонах или нет. Дело-то серьезное, тут догадок мало, тут уверенность требуется. Так что тот, кто сразу после звонка Полины приедет в гости и начнет интересоваться той или иной частью меблировки, и есть искомый неприятель. Понятно? Останется только сидеть и наблюдать, пойдет ли этот человек в спальню, столовую или постарается остаться один в гостиной возле лампы. По-моему, все довольно просто.

— Ты думаешь? — усмехнулась Диана. — Все так просто? Ты на нее посмотри. — Журналистка саркастически показала глазами на Полину, у которой от мысли, что к ней в гости явится «неприятель» за микрофоном, вновь задрожали руки и губы. — Наша Аркадьевна уже готовый обморок.

— Я в туалет сбегаю, можно? — пролепетала Аркадьевна и, вскочив, унеслась к удобствам.

Мы проводили ее взглядами и уныло прикурили по сигарете.

— Не справится, — категорически заявила Колбасова. — В обморок грохнется.

— Пожалуй, — согласилась я. — У тебя есть другие предложения?

— Нету. План действительно не плох. Но Полинка совершенно не в форме, расклеилась. Обязательно на чем-нибудь проколется и выдаст себя.

— И что делать?

— А ты поживи у нее пару дней. Вдвоем не так страшно, да и часть внимания явившегося неприятеля ты на себя отвлечешь. Я надеюсь, ты хоть не трусишь?

— Не подначивай, — хмуро отозвалась я. — Трусость здесь ни при чем. Мне просто не хочется во все это ввязываться. Почему бы тебе самой у нее не пожить?

— А я не могу, — с улыбкой и готовностью развела руками журналистка. — У меня аллергия на кошачью шерсть.

— Вот так всегда, — буркнула я. — Как где-то грудью амбразуры прикрывать, так у одной аллергия, у другой понос.

— Не бурчи, Соня. Ты у нас девушка отзывчивая, на небесах это зачтется.

— Если уже собрать все мои заслуги в зачет, после смерти меня должны канонизировать, — вздохнула я.

Диана с задумчивым выражением на лице затушила в пепельнице две трети сигареты, прогулялась до плиты, разогрела остывшую глазунью и, разложив ее по тарелкам, предложила:

— Может, по рюмашке?

— Споить надеешься? — Я вся была в мрачных раздумьях и говорила хмуро.

— И не собираюсь. Но по рюмашке, стресс снять, не помешает. Лучшего средства от головной боли в России пока не существует.

— Наливай, — кивнула я. — Кстати, почему ты Полину то просто по имени зовешь, то еще и отчество добавляешь?

— А это зависит от настроения, злюсь на нее или нет, — усмехнулась Диана. — Если злюсь, то по отчеству, если не очень, то могу и Линкой обозвать, — и громко: — Эй, Аркадьевна, ты там не утонула?!

Ответом была гробовая тишина.

— Злишься?

— А ты как думаешь? Если бы не Нинка, в жизни не стала бы эту дурищу выпутывать. Но у нее, кроме меня и еще одного придурка, вообще друзей нет. Только любовники, я да теперь вот — ты. Давай-ка, подруга, за дружбу.

Мы выпили, прислушались к ощущениям и гробовой тишине, идущей от совмещенных удобств, и закусили глазуньей, похожей на резиновую стельку.

— А что это за придурок? Почему он не может у подруги пожить?

Диана проглотила кусок, подняла глаза к потолку и выдала:

— Потому что, когда неприятель войдет в дом, на пороге он обнаружит уже два обморока — Аркадьевны и друга Гоши. Это чмо сможет поддерживать нормальную беседу только с нашатырной ваткой под носом.

— Это что же за чмо такое? — активно закусывая стелькой, поинтересовалась я. Некоторым наблюдениям Дуси я уже не слишком доверяла. Чмо могло оказаться приличным человеком с маленьким недостатком — чувствительной нервной системой. Диана предвзято относится ко всему, что связано с мадам Полиной.

— Ох, — вздыбив над столом могучую грудь, вдохнула Диана. — Вообще-то я к любой сексуальной ориентации отношусь терпимо. Нехай люди живут, как им нравится, лишь бы вреда не было… Но Гоша… Гоша это не гей, это осколок голубого унитаза и чмо в ботах. Причем на понтах. Столичный стилист он, видите ли. Как-то раз пришел меня подстричь. — Диана запустила толстые пальцы в черную и густую растрепанную шевелюру, взбила ее в львиную гриву и продолжила очень огорченно: — Я этого «стилиста-говниста» чуть с балкона не выкинула, когда результат увидела.

Я заинтересованно отложила вилку и поставила локти на стол.

— Ну-ну, и что это было?

— Представь. На макушке остались только сиреневые перья. А сзади такая зеленоватая косица до лопаток. Сказал — модно.

— Н-да, — крякнула я. Модница в сто сорок килограммов с зеленой косицей и перьями, думаю, смотрелась дивно. — А он как… нормально к тебе относится? — мол, не отомстил ли за что-нибудь.

— Сейчас не знаю. Но думаю — вряд ли. Наши взгляды на все принципиально не совпадают.

— Тяжелый случай, — согласилась я. — Я такому человеку в жизни прическу не доверила бы. С парикмахерами как со священниками — полная откровенность и доверие.

Мы выпили за наших парикмахеров и только тогда увидели, как бледно-зеленая, без грамма косметики на лице Полина Аркадьевна переползает порог кухни. Влажные волосы она откинула со лба назад и, надо сказать, очень от этого помолодела. Если не учитывать зеленоватый оттенок щек — ну просто расстроенная двойкой старшеклассница.

— Не знаю, девочки, выдержу ли я все это. — И посмотрела на полную рюмку возле тарелки с застывшей яичницей. От вида чего-то из увиденного ее весьма заметно передернуло.

Скорее всего, приступ передергивания вызвала яичница, так как рюмку водки Полина Аркадьевна откушала с отменным аппетитом. Помотала головой и вдруг, ни слова не говоря, рухнула с табурета на колени. Молитвенно сложила руки на груди и запричитала:

— Сонечка, дорогая, я вас умоляю! Поживите у меня хотя бы два дня! Я не смогу, я не выдержу, я сойду с ума. Пожа-а-а-алуйста, — и всхлипнула.

Общими усилиями я и Диана отодрали Аркадьевну от пола, усадили на диван-уголок и влили в нее еще стопку водки. Полина захлебывалась в рыданиях, по всей видимости, у нее начиналась истерика.

Сломалась женщина, подумала я и провела ладонью по ее голове:

— Я поживу у вас, Полиночка.

— Тебя точно канонизируют, — добавила Колбасова и достала из тумбы большую бумажную салфетку.

Огромный дом в тишайшем переулке превзошел все мои ожидания. Над глухим железным забором, выкрашенным зеленой краской, возвышалась крыша настоящего особняка.

— Сколько здесь комнат? — проходя за ворота, полюбопытствовала я.

— Много, — взмахнула рукой Полина. — Наверху четыре спальни. Мы с мужем мечтали о детях — девочке и мальчике, одну для гостей оставляли. Внизу гостиная, столовая, кабинет и кухня. В подвале так, всякая ерунда: сауна, бассейн, бильярдная, тренажерный зал. Прачечная еще…

С тыльной стороны к дому была пристроена застекленная веранда. Она казалась забытой и необитаемой — на столе и длинной лавке вдоль окна сушились какие-то травки, — в теплое время года Полина накрывала круглый стол в беседке, увитой диким виноградом и окруженной подрастающими плодовыми деревьями. По периметру участка росли кусты смородины и крыжовника, парников никаких не было, только несколько небольших грядок с разнообразной зеленью и морковкой. Большую часть сада занимали холеные лужайки и прихотливые клумбы.

Очаровательное местечко. Неудивительно, что на постой к мадам ездят Большие Люди. Тишина, покой, любезная хозяйка и куча «ерунды» в подвале.

Гостиная начиналась почти от входной двери дома. Лишь небольшой закуток с вешалкой для пальто, шляп, зонтов и обувная тумба слегка обозначили прихожую, отгороженную от остального помещения небольшим выступом стены. Несколько шагов, и ноги утопали в мягком ворсе напольного покрытия гостиной, все было очень уютно, ухоженность дома бросалась в глаза прямо от порога.

Из гостиной можно было пройти во все остальные помещения дома. За углом, в нескольких шагах от прихожей, начиналась мягко изогнутая деревянная лестница, ведущая к спальням на втором этаже, по левую руку находилась дверь в небольшой, уставленный книжными шкафами кабинет, правая дверь вела в столовую. Чтобы попасть на кухню, столовую можно было обогнуть по коридору, но можно было и прошить насквозь.

Полина готовила для меня спальню, я бродила по дому и, кажется, в каждой из комнат натыкалась на опрятную персидскую кошку со стрижеными когтями. Дезире и Бемоль сопровождали меня повсюду.

Полина, закончив с приготовлением моего временного обиталища, вышла из спальни и громко предложила:

— Сонечка, а теперь пойдем в сад, я покажу тебе редкий сорт розы.

Когда полчаса назад мы переступали порог этого дома, то сразу начали воплощать в жизнь план прикрытия. Еще на кухне Дианы мы обговорили наши роли и теперь действовали по схеме: «Подруга Софья завязла с ремонтом своей квартиры и приехала отдохнуть, продышаться от краски». Гуляя по дому, я старалась полностью соответствовать манере поведения женщины, у которой на уме одни обои, штукатурка, маляры и новые шторы в широкую полоску.

И я старалась на совесть. Думаю, человек, прослушавший запись бесед хозяйки дома с ее гостьей, быстро утвердился в мысли: к Карауловой приехала невероятная клуша с магазином стройматериалов вместо мозгов.

…Никакой новой розы Полина мне не показала. Подвела к клумбе «очень модная альпийская горка» и задумчиво сорвала травинку.

— Полина, — пытаясь растормошить хозяйку и отвлечь ее от грустных мыслей, проговорила я, — Дианин дядя Леша советовал обратить внимание на соседей. Почему бы нам сейчас не наведаться в один из домов и не поговорить на предмет его продажи? По-моему, будет выглядеть нормально, — я погуляла по твоей усадьбе и смертельно захотела такую же. А? Потом, когда вернемся к тебе, громко посетуем: «Ах, ах, как жаль, никто домов не продает».

— Пойдем, — уныло согласилась Полина и, сгорбив плечи, поплелась к воротам.

Обход соседей мы начали слева. То есть с дома четы пенсионеров-учителей. Проходя по переулку, я обратила внимание, что этот домик был глубоко довоенной постройки, улицы своим фасадом он категорически не оживлял, и, видимо, только благодаря облупившимся, но каменным стенам черные риелторы не спалили его напрочь и не отселили учителей в новостройку на окраине.

Видимо, в расчете на нечистоплотных бандитов-риелторов на воротах висело объявление: «Будьте осторожны, во дворе необычайно злобный кобель». Стиль объявления сразу выдавал в хозяевах людей приличных и образованных.

Полина нажала на звонок, я приободрила ее незаметным, легким пинком, и она вроде как улыбнулась.

— Инга Валерьевна! Откройте, пожалуйста, это Полина!

Громкие шаркающие шаги не заглушил даже остервенелый лай «необычайно злобного кобеля». Инга Валерьевна оказалась моложавой пенсионеркой гренадерского роста с весьма заметными усами и чудовищным басом. Из-за ее плеча виднелась макушка щуплого подростка. При ближайшем рассмотрении юноша перешел в разряд пожилых мужчин. Только личико, сморщенное возрастом в печеное яблоко, выдавало возраст Ивана Павловича. Издали супруг Инги Валерьевны смотрелся типичным недорослем — шустрым, суетливым и неугомонным.

— Чем обязаны? — сурово пророкотала отставная завуч по учебной части Инга Валерьевна.

Иван Павлович суетливо подскакивал за ее спиной, пытался обойти супругу, перекрывшую телом доступ, то с одной стороны, то с другой, и приветливо восклицал:

— Заходите, Полиночка, заходите.

Заходить, собственно говоря, было некуда. Мимо Инги Валерьевны не смогла бы просочиться даже Дюймовочка. Мой план разведки на предмет покупки близлежащего дома стремительно улетал собаке под хвост. Инга Валерьевна, замученная риелторами до зубовного скрежета, при первых намеках на причину визита спустит на соседку «необычайно злого кобеля».

— Таблеточки от головной боли не найдется? — проскулила Полина.

Валерьевна перебросила тяжелый взгляд на мою здоровую персону и задала вопрос:

— Обеим сразу?

Н-да, положение хуже губернаторского. Паршивое, можно сказать, положение. И спас его любезнейший Иван Павлович (не исключено, что флер от выпитой у Колбасовой водки учуял).

— Ингуся. А если девушки вчера лишнего перебрали?! Тебе таблетки анальгина жалко?!

На какое-то мгновение лицо Инги Валерьевны прочертили сомнения — захлопнуть дверь, послать за таблеткой мужа или проявить человеколюбие, гостеприимство и провести гостей во двор?

Победила добрая воля и милейший Иван Павлович. Каким-то невероятно ловким и искусным движением бедра (не исключено, сказалась многолетняя тренировка) он оттер супругу от дверных косяков и буквально втащил Полину во двор.

Я шмыгнула следом.

— Полиночка, к нам сегодня опять приходили. — Суетливо подпрыгивая, он усадил соседку на лавочку в тени дома.

Я плюхнулась рядом.

— Никаких сил нет терпеть эти наскоки. Мы боимся оставлять дом без присмотра. Вам, кстати, как? Таблеточку или рюмочку предложить?

Полина согласилась на рюмочку.

Я тоже кивнула.

Инга Валерьевна презрительно фыркнула. И кажется, это фырчанье больше относилось к мужу, так как радостный Иван Павлович, со словами «вот так и держим осаду», стремительно унесся в дом за бутылкой.

Угостили нас неожиданно. Самогоном. Отличного качества и необычайной крепости. Самогон не хуже злющего кобеля кусал желудок, бил в голову с силой пушечного снаряда и разливался по старорежимным граненым стопарям.

Первой, что удивительно, почувствовала удар Инга Валерьевна. Вероятно, она чувствовала себя неловко за нелюбезный прием, пыталась как-то эту нелюбезность объяснить (но в дом тем не менее не приглашала).

— Я перед бабушкиной иконой Николая Угодника клятву дала — ни один чужой человек порога дома до моей смерти не переступит. Надоели все. Ходят и ходят… То какие-то узбеки, — пустите их на постой. То богатеи с чемоданом денег нагрянут, — продавай им дом…

— Да не чемодан это был, — встрял Иван Павлович, — барсетка.

— А по мне хоть мешок!! — прорычала супруга. — Не будет на то моего согласия! Я в этом доме выросла, здесь оба моих родителя последний вздох сделали! Тут и я черного ангела встречу!

После данной тирады с разведывательной миссией под семидесятиградусный самогон можно было завязывать. Инга Валерьевна нашего врага на постой не пустит, хоть бы и представился он ей секретным сотрудником Организации Объединенных Наций. Иван Павлович был не столь категоричен, но против бескомпромиссно настроенной супруги устоял бы вряд ли.

Полина с приятностью лакала самогон и уходить из гостей не торопилась.

Иван Павлович был несказанно рад дамскому обществу.

Инга Валерьевна тоже была не против.

Я думала о том, есть ли в аптечке мадам Карауловой что-то от похмелья, и прикидывала, где мы все будем, когда опростаем почти полную четверть семидесятиградусного деликатеса. На закуску были четыре яблока, миска малосольных огурцов, шмат отличнейшего сала на ломте бородинского и три плавленых сырка.

Вечер получился нечаянно славным. Прощаясь с хозяевами у ворот, окрашенных в приятный синий цвет, мы получили разрешение наведываться еще. Особенно завтра, если будет тяжко. Но не более чем на одну рюмку.

— Наконец-то усну, — пробормотала Полина, шагая вдоль своего зеленого забора.

Я оглядывала окрестности и сожалела, что по двум другим домам, попадающим в двухсотметровый радиус уверенного приема, ходить уже неприлично. Две косые девицы не проникнут в подозреваемые дома дальше дверных замков.

Но дошагавшая до своих ворот Аркадьевна имела на этот счет совсем противоположное мнение. Она понажимала на кнопочку домофона соседа справа, побарабанила кулачком по железной двери, и, когда, припечатав зад к железу, собралась ударить в него пяткой, от ворот я ее отлепила:

— Не сходи с ума, его нет дома. Видишь, во всех окнах темно?

— Очень жаль, — пересчитав темные окна второго этажа, заявила Полина. — Этот крендель самый подозрительный в нашем околотке. У него голые бабы по сугробам бегают.

— И часто? — уволакивая Аркадьевну от серых ворот, поинтересовалась я.

— Мне хватило одного раза полюбоваться. Хочу сказать, — все были тощие и плоские, как шутки моего мужа.

— Достанем его завтра, — пообещала я, взяла из Полининых рук связку ключей и отомкнула наши ворота.

Утро я встретила в чужой спальне, вся с ног до головы в чужих кошках. Дезире уютно устроилась на свободном уголке пуховой подушки. Бемоль оккупировала ноги и очень обижалась от каждого толчка. Дружным урчанием кошки пожелали мне доброго утра.

Голова не болела совершенно. Видимо, доскональное знание химической науки помогло Ивану Павловичу усовершенствовать процесс очистки самогона до марки «Супер-Экстра». Я была легка, подвижна и совершенно не замечала признаков похмелья.

Из кухни тянуло запахом приличного кофе, я не стала разыскивать запропастившиеся тапочки, босиком спустилась на первый этаж.

Пристроив на нос очки в изящной золотой оправе, Аркадьевна сидела за кухонным столом и просматривала свежую прессу.

— Доброе утро, — глянув на меня поверх стекол, поздоровалась она. — Как выспалась?

— Волшебно, — призналась я. — Надо бы сходить к нашему химику еще раз и выведать рецепт самогона. У меня есть одна знакомая семья, в ней нянюшка коллекционирует способы очистки и настойки. Думаю, рецепт Ивана Павловича ее удивит.

— Меня уже удивил, — кивнула Полина. — Когда проснулась и вспомнила, боялась голову от подушки оторвать. Но ничего подобного — как будто вовсе не принимала.

— Тимур не звонил? — даже не шепотом, а одними губами спросила я. Присела на край диванчика и поднесла к губам аккуратную, крошечную чашечку с кофе.

Полина ответила довольно громко и с выражением:

— Нет. Думаю, с «подарком» все в порядке.

Мы немного поболтали о пустяках, ремонте, кошках и погоде, я приподнялась с дивана и предложила Полине прогуляться по саду.

— Хочу перекурить на свежем воздухе. Не составишь компанию?

Утро конца августа было зябким. Мы плотнее запахнули пеньюары, я до упора вставила ноги в спортивные тапочки и, усевшись на лавочку, слегка прогретую неярким солнцем, предложила составить рабочий план на ближайшие сутки:

— Сначала позвони Стасу и пролей лак на тумбочку. Потом звони Наумычу в Москву и проси его подыскать тебе в столице такую же бронзовую лампу, как стоит в твоей гостиной. Мол, свою завтра придется подарить подруге на свадьбу, а так как найти что-то подобное в наших магазинах не получилось, ты просишь подобрать тебе похожую лампу в московских магазинах.

— С лампой-то все понятно, лишний светильник мне не помешает, — вздохнула вдруг Караулова и призналась: — А вот как быть с креслом? Кресло драть мне неохота. Оно дорогое и в тон гарнитура в столовой… Может, и Семену Ивановичу про лампу намекнем?

— Полина, — с некоторой укоризной напомнила я, — вчера ты собиралась весь дом бросать и удирать из города. Сегодня что изменилось? Выспалась и от сердца отлегло?

— Отлегло, — созналась Аркадьевна. — И выспалась.

— Кресло придется испортить, — пресекая любые споры, категорически заявила я. — Если самой трудиться жалко, поручи мне, — я человек безжалостный, постараюсь на совесть.

— Старайся, — вздохнула Полина и пошла за сотовым телефоном.

Прискорбная история тесной встречи лака для ногтей и столешницы прикроватной тумбочки не вызвала у Стаса Коротича ожидаемого энтузиазма.

— А я тут при чем? — удивился строитель.

— А столяр золотые-руки, — мяукнула Полина.

— Золотые-руки в отпуске, — буркнул Стасик.

— Ну, ко-о-о-отик, — пропела Полина, а я чуть ухо не сломала, прижимаясь к телефону с обратной стороны и подслушивая разговор бывших любовников. — Мне так тумбу выбрасывать жалко!!

— Я тебе новую куплю, — утешил владелец строительной фирмы, основанной на деньги родственников жены.

— Значит, испорченную мебель я могу выбрасывать?! — лукаво изумилась Караулова. — Или все-таки подождать, может быть, ее еще починить получится?

— Хочешь жди, хочешь выбрасывай, — равнодушно произнес Коротич и тем исчерпал тему разговора.

Мы дружно решили, что это не он.

Дядя жены строителя не отказал мадам Полине ни в одной просьбе. Пообещал разыскать в столице лампу и вскоре приехать в гости.

— На фига мне было настаивать на скором розыске лампы? — огорченно произнесла Полина, распрощавшись с воспитанным постояльцем. — Он теперь до посинения будет по Москве бегать, бронзу искать. — И озабоченно добавила: — Как думаешь, найдет?

— Не бери в голову, послезавтра пройдет твой Наумович испытательный срок, перезвонишь и скажешь, что сама нашла в комиссионке точно такую же.

— И то верно, — заулыбалась Полина. — Зачем человеку напрасное беспокойство доставлять? Он такой милый…

— Звони Семену Ивановичу, — поторопила я, так как сидение в прозрачном пеньюаре даже на прогретой лавочке начинало утомлять. Курить уже не хотелось, свежий ветерок пробирал до костей, и не согревала даже Бемоль, взобравшаяся на колени.

Но мерзнуть с кошкой на руках пришлось еще долго. Семен Иванович категорически не хотел общаться. Вместо него в трубке раздавался приятный женский голос и просил позвонить еще, так как абонент не желает отвечать или отключил свой телефон.

— Конспиратор! — в сердцах припечатала разозленная Полина Аркадьевна и отшвырнула трубку. — Ведь видит же, что я звоню в десятый раз подряд!

— Не ругайся. Он может быть в отъезде, на совещании, или ему просто неудобно разговаривать.

— А это мы сейчас проверим, — мрачно, пообещала Караулова и, смешно наморщив лоб, нашла в записной книжке мобильника какой-то номер. — Приемная господина Протопопова? — Голос Полины зазвучал глухо, как сводка печальных городских происшествий. — Это Сидорова, из прокуратуры. Семен Иванович сегодня на месте? Нет, нет, соединять не надо, ему подвезут кое-какие бумаги для ознакомления, но ничего срочного… — И с вредной гримасой отключила связь. — На месте конспиратор, в кабинете. Беседовать не желает.

— Может, аккумулятор у сотового разрядился? — предположила я. — Или он его вообще дома забыл?

— Мамочки! — ужаснулась Полина. — Что я натворила?! Прокуратура, Сидорова. Сема небось уже валидол достал… — И жалобно пропела: — Ко-о-о-отик…

— Перезвони и успокой.

— Как?! «Простите, дяденька, шутницу»?! — И сильно опечалилась. — По служебному звонить нельзя. Его жена в больших подругах с секретаршей, та все телефонные разговоры с дамами отслеживает… Так. Который у нас час?

— Думаю, одиннадцатый.

— В час Сема пойдет на обед в «Диетическую кухню». Он у нас язвенник, так что обедает в одиночестве. Все остальные парным котлетам предпочитают прожаренные. — И вскочила с лавочки: — Мажемся-красимся-одеваемся, в 13.15 надо быть в «диете».

— И мне?

— И тебе. Ты мое прикрытие и равновесие.

— Не хочу, — засопротивлялась я. — Зачем мне там светиться?

— Софья! — Полина вытаращила на меня глаза. — Ты меня бросаешь?!

— Почему сразу — бросаю? Я тебя в машине подожду.

— Ну, Сонечка, ну, котик, — заскулила Аркадьевна, — ну, радость моя! Я же без тебя не могу. Вспомни, какая я трусиха, в момент растеряюсь!

— Эта «Диетическая кухня» на Радищева?

— Да.

— Туда я точно не могу. Там одна моя знакомая в это же время питается.

Знакомая была личным секретарем Назара Савельевича и много раз видела меня в приемной своего босса. Мы здоровались иногда, если Туполев задерживался, пили кофе и беседовали за жизнь. И вообще, от «Диетической кухни» до офиса Назара рукой подать.

— На Радищева я категорически не поеду. — Вдруг за последние три месяца у Туполева тоже язва открылась, — с его-то работой! — и он перешел на пареную репку?

— Со-о-о-оня, — простонала Караулова, — я так тебя замаскирую, ни одна собака не узнает. Вставай! — И сдернула меня с лавочки за руку.

Маскироваться под неизвестно кого я совершенно не собиралась, но, видимо, страсть к маскарадам и переодеваниям неискоренимо сидит в каждой женщине, и вопрос состоит только в том, как быстро можно извлечь эту страсть наружу.

Мои сомнения убил шикарный блондинистый парик в стиле Мерилин Монро. Всегда хотела попробовать на своей голове белокурый оттенок.

— Я его надеваю, когда накручиваться лень или в парикмахерскую не успеваю, — пояснила Аркадьевна, натягивая на меня чью-то натурально обрезанную шевелюру. — От моих родных волос — просто не отличить!

Белокурые кудельки потребовали нового макияжа и цвета лица — «дрезденский фарфор», так как отлив моих щек был приятно оливкового оттенка. Минут сорок мы сообща трудились над новым имиджем и получили неожиданный результат — из зеркала на нас смотрели два дубля Мерилин Монро.

Я осталась результатом довольна. Полина тоже. Казалось, нас путают даже кошки.

Все так же в пеньюарах, мы заскакали по комнатам и, цепляя взглядами зеркала, взялись изобретать достойные наряды для диетического питания. В этот момент от двери донесся перезвон домофона.

— Кто это может быть? — прошептала Полина. — Диана?

— Вряд ли, — также тихо ответила я. — Два подряд выхода из кельи для нее — несусветный рекорд…

Почему-то на цыпочках Полина подкралась к двери, посмотрела на экран домофона и выдохнула:

— Гоша Стелькин, чтоб ему ни дна ни покрышки! — нажала на кнопочку автоматического отпирания ворот и обернулась ко мне: — У Гоши сейчас душевный кризис. Он только что потерял свою любовь. Будь к нему повнимательнее, пожалуйста.

Я натянула на лицо сердечную улыбку, приготовилась к встрече с человеком в душевном надломе и получила отменный плевок в свою здоровую нервную организацию.

Гоша вошел в гостиную, собрался было поздороваться, но выдал совершенно другое:

— Мама роди меня обратно. Две блондинки. В одной комнате. Кошмар. — Все на одной ноте, как чтение приговора. — Вы что, девки, очумели?! Смывайте все немедленно!

— Гошик, у нас нет времени, — понуро пропела Полина и покосилась на будильник.

До часа «Ч» в «Диетической кухне» оставалось сорок минут.

— Так. — Гоша засучил рукава. — Сколько у меня есть?

— Пятнадцать минут, — отчеканила Караулова. — Нам еще одеться надо.

— Лицо под воду, — скомандовало совершеннейшее, по мнению Колбасовой, чмо, проходя мимо меня и направляясь к лестнице на второй этаж. — Какое платье на вас будет? — перескакивая через две ступени, крикнул на ходу.

— Слушайся, — поймала мое возмущение на выходе мадам Полина. — У него душевный кризис.

— Думаю, короткая кожаная куртка цвета морской волны! — проорала я и пошла засовывать «дрезденский фарфор» под холодную воду.

— И брюки? — раздалось сверху.

— Да! Бутылочного цвета!

То, что Гоша изобразил на моем лице, не передать никакими словами. Тут понадобятся акварельные краски и рука опытного портретиста.

Он кудесничал с палитрой и за десять минут преобразил мое лицо до совершенной (в этом случае имеется в виду наиболее льстивый смысл слова) неузнаваемости. Из гардеробной Полины, пока я смывала «дрезденский фарфор», Гоша принес лазоревый шарфик и создал на моей голове тюрбан, под который ловко спрятал мою гнедую гриву. Потом покопался в огромной шкатулке, в которой Караулова аккуратнейшим образом хранила солнцезащитные очки, и, выбрав огромные, в белой пластмассовой оправе, нацепил их мне на нос.

— Все. Принимайте работу.

Я глянула в зеркало и обомлела. Из зеркала на меня смотрела чужая, невероятно красивая женщина. Несколько старше действительной натуры, но это натуру не портило.

— Приятно работать с таким материалом, — скромно отмел все комплименты кудесник пудры и помады. — Езжайте. Я вас здесь подожду.

— Можешь представить, что бы Стелькин с тобой сделал, будь у него в запасе лишних двадцать минут, — выводя машину из гаража, предположила Полина. — Тебя бы единогласно выбрали мисс Вселенной в полном единогласии.

— Волшебник, совершеннейший волшебник, — согласилась я. — И что такой мастер у нас в провинции делает?

— Лечит раненую душу, — нахмурилась Полина и ударила по педали тормоза. Заболтавшись, мы едва не поцеловали автобус в задний бампер. — Он работал в Москве, — отдышавшись, продолжила водительница, — и там познакомился с солистом одной «мальчуковой» группы. Понимаешь, в каком смысле познакомился?

— Угу.

— Так вот. А у этого «соплиста» уже был бой-френд — крутой продюсер.

— Тот самый Крутой?

— С ума сошла! Я имела в виду — влиятельный! И вот он-то Гошика из Москвы и попер. Сказал, еще раз где-нибудь увижу, ноги вырву, руки вставлю и скажу, что так и было. То же самое пообещал сделать, если Гошик устроится в Питере. Перекрыл, гад, кислород таланту в обеих столицах. Taк-то вот.

Любой талант, а тем более несчастный, вызывает во мне самые глубокие чувства. От восхищения до поклонения. Старательно припомнив все столичные туполевские связи, я тут же клятвенно пообещала наступить на горло родимой гордости, связаться с Назаром Савельевичем и пробить для Гоши индульгенцию.

Очень грустный Семен Иванович Протопопов сидел за столиком «Диетической кухни» в полном одиночестве. Я присмотрелась к его тарелке и предположила, что грусть, вероятнее всего, вызвана видом серо-зеленой котлетки и кучки пареных овощей немногим более радостного цвета. Стакан кефира натюрморта тоже категорически не оживлял.

Появляясь перед ним, Полина строго придерживалась правил железной конспирации. Все «котики-лапки-солнышки» были оставлены дома.

— Добрый день, Семен Иванович. Разрешите присесть?

Семен Иванович машинально слизнул с верхней губы кефирные «усы» и кивнул. Причем шея его согнулась трудно, как у заржавевшего Железного Дровосека. Мне так показалось, что даже скрип присутствовал.

Я приветливо улыбнулась.

Семен Иванович выдавил из себя ответную улыбку и разродился текстом:

— Полина Аркадьевна?! Какими судьбами?!

— Да вот, проезжали мимо. Дай, думаю, кефирчика попью… Познакомьтесь, пожалуйста, — Софья. — Я только что в книксене не присела. — Моя школьная подруга.

Если бы в кафе не было посетителей, я однозначно огрела бы Аркадьевну подносом. Это я-то — «школьная подруга»?! Озверела, голубушка?! Когда ты в первый класс пошла, у меня первый зуб только прорезался!

Семен Иванович приподнял тощий зад над табуретом сантиметров на пятнадцать и галантно потискал мои протянутые пальцы.

— Прошу, прошу, чрезвычайно рад.

Обрадованным Семен Иванович вовсе не выглядел, но сказалась «старая школа», так ценимая Полиной Аркадьевной. Скорее всего, глядя на зеленую котлетку, Семен Иванович размышлял над тем, с какого перепугу он понадобился прокуратуре вообще и госпоже Сидоровой в частности.

Эту мысль он озвучил буквально через три минуты чистого времени.

— Знаете, Полина Аркадьевна, — соблюдая конспиративные манеры, проговорил Протопопов, — странный день у меня сегодня выдался. С самого утра все не заладилось. — И тут же спохватился: — Встреча с вами, очаровательные дамы, единственное приятное исключение. — И снова с грустью в голосе: — Сначала сдох мобильник, а я жду одного звонка. Потом… потом вообще из прокуратуры позвонили и наплели секретарше черт-те чего…

— Может быть, шутка? Чья-то проказа? — с самым искренним участием предположила Полина Аркадьевна.

Голос Семена Ивановича тем не менее прозвучал безрадостно:

— Думаете?

— Конечно. Моему бывшему мужу регулярно такие каверзы подстраивали. То якобы из милиции, то из прокуратуры, один раз в ОБХСС пригласили…

— Да что вы говорите?! — возрадовался Протопопов. — А я-то думаю… Никакой Сидоровой в прокуратуре не нашлось, только уборщица, но она вряд ли имеет ко мне претензии…

Разговор пошел живее, и Семен Иванович даже заказал нам еще по одной порции пудинга, но уже не с шоколадной, а с клубничной подливкой. Кефир нам также пришлось принять в качестве залегендированного прикрытия.

Поговорив о шутниках и вспомнив разнообразных аферистов, навещавших мадам Караулову четыре года назад, мы немного сбавили темп, и Полина, облизав ложечку с остатками нежно-розового соуса, приступила к главной арии:

— У меня ведь, Семен Иванович, тоже не все слава богу… Моя Мотька нанесла мне прямой материальный ущерб — изодрала когтями правый бок кожаного кресла в столовой. И как я умудрилась забыть о кошачьем маникюре? Теперь придется ремонтировать подлокотник. Или… может быть, сразу кресло выбросить?

— Что вы, Полиночка Аркадьевна! — всполошился Семен Иванович, и мы обе насторожились, ожидая продолжения. — Ни в коем случае не выбрасывайте такое изумительное кресло! Вызывайте обивщика, он подберет вам кожу нужного оттенка или в крайнем случае отрежет кусок от спинки, а заплату поставит там. Это так просто!

Мы обе уныло вздохнули и вернулись к пудингу с кефиром.

Очередное фиаско мы приняли с достоинством. Пообещали Семену Ивановичу не затягивать с ремонтом кресла и отправились к выходу. Полина разочарованно надувала щеки, я тоже немного огорчилась и потеряла бдительность…

От рукомойника в углу у гардеробной вынырнула секретарша Назара Савельевича.

Мы почти ударились лбами.

— Софья?! — глядя больше на мой тюрбан, чем на лицо, проговорила дама. — А что вы тут делаете?

— Пришла попить кефиру, — правдиво ответила я. — Добрый день, Маргарита Натановна.

— День добрый, — кивнула та. — А почему вы…

— Извините, Маргарита Натановна, я очень тороплюсь. Всего хорошего, — и выскользнула за дверь.

Как назло, дверь была чистой и стеклянной, и со стороны улицы я прекрасно видела, что секретарша застыла на пороге кухни с разинутым ртом и наблюдает, как я и Полина усаживаемся в небесно-голубой «форд».

Уверена, таких машин в нашей области немного. А у Маргариты Натановны прекрасное зрение и отличная память на всякие циферки — например, номера автомобилей. Я сказала Полине: «Подожди секунду» — и вернулась в кафе.

— Маргарита Натановна, я могу попросить вас ничего не говорить о нашей встрече Назару Савельевичу? — Натановна кивнула с самым обескураженным видом, и я решила немного объясниться: — Мы в ссоре, и я не хочу никаких напоминаний о себе.

— Как скажете, Сонечка, — покачивая головой, произнесла секретарша.

— Спасибо. — Я дотронулась до плеча Маргариты Натановны и выскочила на улицу.

Полина крутила двигатель машины на холостом ходу и выглядела озабоченной.

— Кто это? — спросила она, двигая «форд» с места.

— Секретарша Туполева, — мрачно доложила я.

— Кто?! — «Форд» дернулся, и Аркадьевна, едва избежав столкновения, увела его к обочине. — Откуда ты с ней знакома?

— Фактически я продолжаю работать на Туполева, — вздохнула я. — Просьбы об отставке в письменном виде я ему не представляла…

— Ты у него работала… работаешь?! Кем?!

— Девушкой по вызову в критические дни.

— Это как? В постельном смысле?

— Нет, шучу я так. Иногда я помогаю Назару в щекотливых мероприятиях…

— Назару?! Подожди, я ничего не понимаю… В каких мероприятиях?!

— Это трудно объяснить, — выкручивалась я. — Поехали домой.

— Поехали, — фыркнула Полина. — Да я от любопытства мимо педалей промахнусь! Почему вы с Дианой мне ничего не сказали?!

— А зачем? — Я тоже села вполоборота. — Назар — это наш запасной вариант. Так сказать, последняя инстанция. Или ты хочешь прийти к нему с докладом: «Возможно, Назар Савельевич, в моем доме велась некая игра не в вашу пользу»? Так давай. Вон его офис, могу с секретарем познакомить, она сейчас кашку кушает…

Полина дунула на челку, смела ее со лба и глянула в переднее зеркальце. Наморщила изображению нос и пробормотала:

— Что-то не хочется.

— Вот и мне тоже. Поверь, я лучше тебя знаю методы господина Туполева. Он за то меня и держит, что я успеваю не дать ему с плеча размахнуться. — Вспомнив кое-что из прошлой жизни, я усмехнулась: — Назара Савельевича родная мама зовет Человек-Топор.

— Да ну?

— Точно, точно. На место происшествия приедет, — шашки наголо, к бою, и давай рубить правых и виноватых… Хотя остепенился немного в последнее время. Льщу себе надеждой, не без моего в том участия…

— А почему ты от него ушла?

— С работы? — Я попыталась свести все в шутку. — Отдельного кабинета не дал. И красавца секретаря в помощь.

— Ты серьезно? Из-за кабинета?

— Нет. Кабинета я сама не захотела. Я вообще в офисе почти не появлялась, говорю же — девушка по вызову.

— Ты намеренно себя обижаешь? — нахмурилась Полина. — Стараешься на него рассердиться?

Очень догадливая женщина Полина Аркадьевна Караулова.

Но развивать тему моих запутанных отношений с господином олигархом я не хотела.

— Полин, не спрашивай меня, пожалуйста, ни о чем. Поехали, нас Гоша ждет…

По дороге к дому Полина несколько раз пыталась вызвать меня на разговор, но я уходила в односложные ответы и на невнимание к моей просьбе не обижалась. Любой известный человек обязательно вызывает у женщин неуемное любопытство, и порой очень трудно бывает объяснить, что знаменитости не небожители, а обычные люди со своими страхами, предпочтениями и нормальными человеческими радостями. Именно от такого пустого интереса к подробностям Назар старательно закрывался. И не только взводом охраны, он поставил щит на сердце и пропускал сквозь него только очень близких и проверенных людей. Магнат, от душевного спокойствия которого зависит благосостояние стольких людей, просто обязан быть закрытым. Адекватным и способным реально, спокойно воспринимать действительность.

В этом состояла особенность положения Назара Савельевича, и потому я прощала ему многое. И вспышки гнева, и нелицеприятные эпитеты, и все, все, все. Я простила ему все. Кроме Ульяны.

И потому — сбежала. Так как не имела права на упрек. Мы только знакомы. Как странно…

Из глубокой задумчивости меня вывела просторная панорама зеленого забора. Полина меня не тормошила, она завела машину в гараж и улыбкой встретила вышедшего на шум двигателя Стелькина.

— Полина, я тут у тебя в холодильнике в нулевом отделении свиную шейку нашел, — чирикал стилист, — замариновал ее. Через час будет шашлык. Правда, пришлось на рынок за специями сгонять. Те, что лежат у тебя в баночках, — полная дрянь. Неужели трудно запомнить — специи надо на рынке покупать!! А не в магазине на полочках…

— Ты уже на рынок сгонял? — удивилась Полина.

— Да. На велосипеде.

Франт Гоша — причудливая стрижка, изобретательно распоротые во многих местах джинсы, маечка с длинными рукавами в художественных зелено-фиолетовых подтеках — и древний, проржавевший велосипед, который я видела в гараже, — зрелище достойное любой аудитории. Думаю, появление такого велосипедиста на городских улицах произвело фурор. Надо будет завтра внимательно прочитать в местных газетах колонку новостей под грифом «Происшествия». Там либо про самого Гошу пропишут, либо про аварии и прочие беспорядки, случившиеся в свете его появления на проезжей части.

— А что мне оставалось? — Стелькин встал в обличительную позу, собрался сказать что-то ядовитое, но перенервничавшая за последние дни мадам Караулова разразилась криком:

— Глаза разуть!! Специи с рынка в шкафу, в пакетиках лежат! А ты эти, декоративные, понюхал и на рынок помчался!

— В шкафу? — огорчился Стелькин. — А с какой стороны?

— С левой!! — гаркнула Полина и, покачиваясь на высоких каблуках, пошла в дом. Все это время она вопила на улице.

Гоша поскакал следом, жалуясь на велосипедную цепь и на то, что «эта противная ржавая железяка» дважды зажевала его брючину.

— Отстань, — обрезала Полина. — Не к чему привязаться? Сам виноват.

Я вспомнила, что у Гоши душевная рана, и пошла на кухню нюхать и хвалить его шашлык.

Мисочка с маринованной свининой пахла изумительно даже для обкормленной кефиром и пудингами женщины.

— Гоша, ты талант и кулинар, — похвалила я, и Стелькин расцвел в улыбке.

— Я тоже так о себе думаю.

В качестве наглядной демонстрации оценки его талантов лазоревый тюрбан я не снимала до вечера.

Есть шашлык и секретничать пришлось при Стелькине, так как прилично выгнать из садовой беседки повара не представилось возможным. Гоша лично накрыл стол, надрал с грядок зелени, нажарил мяса и ждал благодарности.

Мы были сыты, как две львицы, завалившие недавно буйвола, но запах от мангала шел такой дивный, что вновь разжег аппетит, рюмашка водки окончательно растворила остатки обеденных пудингов, и аккуратно стянутое с шампуров мясо дождалось похвалы:

— Нектар. Гоша, это нектар. Рецепт продается?

Поговорив о шашлыках по-карски, по-грузински, по-новорусски и просто под майонезом, мы наконец приступили к основной программе. То есть быстренько, на скорую руку посвятили Стелькина в суть последних событий.

— Боже, какое чудо! — неадекватно и бурно прореагировал стилист. — Это то, что нужно! Тайны, интриги, смертельная опасность. — Гоша всплескивал руками и произносил эти слова с непередаваемо восторженными интонациями. — Полина Аркадьевна, я остаюсь у тебя жить.

— С пальмы рухнул? — ужаснулась подруга.

— Конечно, ты можешь считать меня ненормальным, — выражение лица Полины не оставляло сомнений, что именно так она и считает, — но это то, что мне сейчас необходимо. Отвлечения, смена декораций и так далее. Я остаюсь жить здесь.

В этот момент запиликал мой сотовый телефон, на дисплее обозначился номер Дианы, и, оставив двоих друзей ругаться дальше, я вышла из беседки, уединилась в кустах смородины.

— Привет, как у вас дела? — спросила журналистка.

— К нам Гоша жить пришел, — ответила я.

— Насовсем?! — ужаснулась Колбасова.

— Пока только до тех пор, как всех злоумышленников не поймаем.

— Гоните этого придурка в шею!!

Я поправила лазоревый тюрбан на голове и несмело предложила:

— Приезжай и сама гони.

— У меня простуда, — вильнула Диана.

— Ага, я помню, и еще аллергия на кошачью шерсть. Полинка тут пытается его вразумить, — говоря это, я обернулась к беседке, — но похоже, безрезультатно.

— Прости, что я во все это тебя втянула, — с самой искренней заботой проговорила Дуся. — Ты там еще не совсем сбрендила?

— От чего? Приятные люди.

— А конкретно что-нибудь по делу есть?

— Полный пшик, никакого оживления в стане противника. Все согласны выкидывать мебель прямо с микрофонами.

— Иди ты!

— Угу. Ничего особенного, если не учитывать поездки Стелькина на велосипеде до рынка.

— Это чмо еще на велосипеде ездить умеет? — задумчиво произнесла Диана. — Он у вас что — трехколесный?

— Дин. Перестань обзывать Гошу чмо. Он очень приличный парень. И талантливый.

— В каком месте его талант зарыт, я тебе попозже расскажу, — не сдалась Колбасова.

— Дин, мне всегда казалось, что ты справедливый человек, — всерьез обиделась я, так как терпеть не могла скабрезных намеков.

Дуся некоторое время посопела в трубку, я тоже молчала, и первой не выдержала она:

— Ладно, мир. Точнее, перемирие. Дай я последний раз обзову его чмо, и на этом закончим. Сонь, это чмо имеет ключи от Полинкиного дома?

— Видимо, да. Раз на рынок в наше отсутствие ездил. Или хотя бы знает, где Полинка держит запасные ключи.

— Ага. Значит, с сигнализацией он тоже умеет обращаться?

— Так получается.

— Так раскрути его по полной! Это… Этот тип давно мне подозрителен. Ездит туда-сюда, во всех тусовках светится…

— Дин, Гоша не от мира сего…

— Это точно, — вставила Колбасова, — марсианин. Их всего на земле два: он и Агузарова.

— Повторяю, — вздохнула я, — Гоша не от мира сего. Он артист. В нем подлости ни на грош нет.

— Ага-а-а!! — взревела Дуся и тут же подтвердила мои догадки: — А моя прическа?! Хорошо зима была, я два месяца в ушанке парилась!

— Все! — не выдержала я. — Хватит. Хочешь поговорить — приезжай. Я тут и так как уж на сковородке…

— Прости, прости, прости, — мгновенно опомнилась Дуся. — Я как о нем вспоминаю, так сразу…

— Уже слышала, — перебила я. — У тебя — все? Я пошла есть шашлык.

— У вас шашлык? — с завистью произнесла Колбасова.

— Да. Гоша приготовил.

— Тьфу! Чтоб он подавился!

Я убрала телефон в карман жакета и подумала о том, что же такого натворил Стелькин с нашей Дусей? Может быть, в тот день Дуся на свидание собиралась? Готовилась, перышки чистила, мечтала…

Ой, мама дорогая, если это так, то сочувствую обоим. Даже более того. Для Дианы свидания — редкая радость. Неудивительно, что она зациклилась на Стелькине, как на объекте для ненависти.

Пожелав всем терпения и мира во всем мире, я потопала в беседку.

Там царило полное единодушие. Гоша убалтывал Караулову и расписывал ей прелести совместного проживания. Показывая глазами на шашлык, объяснял, какая от него существенная польза получится, намекал, как давно собирался пожить в «деревенской глуши», плакал о том, как устал от столичной суеты, как сильно душевно изранен, и так далее.

— Гош, — вклинилась я в его песнопения, — я тут с Колбасовой разговаривала. Не мог бы ты мне ответить, чего ты с ее прической недавно намудрил?

— Намудрил?! — Кудесник расчески и фена взвился с лавочки. — Я создал из нее — картину! Из ее патлатой гривы я создал чудо! Я за такую прическу, может быть, международную премию отхватил бы! Я работал по наитию, по вдохновению! Это было нечто… нечто необъяснимое, потустороннее! А она меня — кулаком по шее! Вот, — парикмахер наклонил голову и пожаловался, — до сих пор болит. Может, перелом, а?

Представив себе пудовый кулак разгневанной Дианы на худенькой Гошиной шее, я согласилась, что может, но вряд ли. Скорее всего, травма получилась — морального характера.

Гоша еще пожаловался на тяготы жизни непризнанных гениев, на невнимание толпы и дорогое санаторное лечение. Я еще немного посоглашалась — дай Бог терпения к талантам! — и отправила художника в дом:

— Сбегай проверь осторожненько, стоят ли микрофоны по местам? Вдруг, пока ты на рынок катался, их снять успели?

Окрыленный доверием Стелькин унесся к дому, а я обратилась к Полине:

— Что будем делать? План не выгорел.

— Не знаю, — протяжно отозвалась она. — Голова от дум трещит.

— А Гоша не мог… подстроить тебе эту пакость?

— Что ты! Он мухи не обидит. Я — его единственный друг, и это взаимно.

— Полин, если до завтра за микрофоном никто не явится, будем форсировать события.

— Как? — Полина подняла на меня печальные глаза.

— Обнаружим одну из закладок и прикинемся валенками — ой, ой, что это за штучка такая интересная.

— И нас тут же всех убьют, — вздохнула Полина.

— Всех троих? Давай я о Туполеве немного у микрофонов почирикаю. Тогда вряд ли тронуть решатся.

— Чирикай, — пожала плечами Полина, — мне уже все равно. Для сваренного рака все худшее позади.

Словно в противовес настроению Полины в беседку влетел оживленный Стелькин и радостно доложил:

— Все на месте, все стоит.

— Значит, не в цвет, — еще более огорченно пробормотала Полина. — Я просто не знаю, что делать… Вроде бы всех, кто имеет доступ к дому, мы проверили… Кого же я пропустила?

— Подумай. Вдруг кого пропустила?

— А я знаю, кого вы пропустили, — неожиданно заявил Стелькин. — Твоего благоверного Караулова.

Мы с Полиной переглянулись, какое-то время молча обдумали Гошины слова, и хозяйка дома прижала руки к груди:

— Бог мой, как же я о нем не подумала?! Он знает этот дом как свои пять пальцев! Сигнализацию может мизинцем отключить! — и растерянно обвела нас глазами. — Но зачем?! Зачем ему это нужно?!

— Ревность, — подсказал стилист.

— Да ну тебя! — отмахнулась Полина. — Какая ревность? Он сам меня в постель к Тимуру подложил.

— Тогда решил заняться экономическим шпионажем и поправить свое материальное положение, — продолжал фонтанировать идеями Стелькин. — Ты ему о своем «отеле» докладывала?

— Вкратце — да, — кивнула Полина. — Но ничего конкретного о лицах.

— Тем более! Он не понял, насколько это опасно, и решил действовать. Подсказал какому-то сокамернику что, куда и как, и дело в шляпе.

— Нет, нет! Я в это не верю. Григорий умный человек, он догадался бы, чем мне это грозит. Нет, нет, только не он!

— Тогда твой новый бойфренд, и не говори, что он тупица, — безапелляционно заявил стилист. — У него с финансами туго, он за копейку в автосервисе ломается…

Полина не хотела верить в предательство нового любовника и стояла твердо.

— Денис не виновен, он чист и светел, как младенец.

— Хорош младенец! — не сдавался Стелькин. — В двадцать четыре года. Подгузник ему еще купи!

— Так, хватит, — ударив ладонями о стол, потребовала я. — Других вариантов у нас нет. Надо проверить, Полина, извини, Григория и Дениса.

— Я могу съездить на зону, — тут же предложил парикмахер. — Гришу я знаю, новых впечатлений наберусь.

— Тебе все игрушки?! — чуть не плача, проскулила Полина. — А у меня земля под ногами горит!

— Слезами пожар не затушишь, — бойко высказался стилист. — Надо действовать.

— Стелькин! — прокричала наша хозяйка. — Еще раз скажешь о поездке на зону, я тебя за ворота выкину!

Гоша надулся и отвернулся к смородине.

— Ты можешь позвонить Григорию на зону? — спросила я.

— Да. Он там на хозяйстве засел, имеет доступ к телефонам — все схвачено. Но что я ему скажу?

— Есть идея, спасибо Гоше. — Стилист перестал дуться, сел прямо и положил руки на стол с видом примерного слушателя начальной школы. — Будем разрабатывать сценарий — ревность. Позвонишь Караулову и скажешь: «Совсем ты, Гриша, очумел, микрофонов мне понаставил». Посмотрим, как отпираться будет. Думаю, твоего бывшего бояться не стоит, коли что, он уберет микрофоны без крови и всяческих последствий. То же самое можно инкриминировать Денису. Мол, котик, неужели ты мне не доверяешь и так далее. О микрофонах в гостиной и столовой ни гугу. Прикидывайся сладкой идиоткой, зацикленной на постельных шалостях.

— Идти и отлепить микрофон от тумбы? — оживилась Полина.

— Нет. Подождем еще сутки. Вдруг у твоих отставных любовников позднее зажигание? Жаль такую дельную операцию сразу сворачивать.

На том и порешили.

Утром, накидывая на ходу пеньюар, я спустилась на кухню.

С видом двух заговорщиков Полина и Гоша пили кофе. Оба лохматые, еще не умытые, на столе перед ними валялись записочки.

В конспирацию играют, догадалась я. «Болтают» по переписке.

— Доброе утро. Кто составит мне компанию для перекура? — улыбнувшись заговорщикам, поинтересовалась я, ничуть не сомневаясь, что составят оба.

Мы набросили на пижамы и пеньюары уличные куртки и, семеня домашними тапками, выбрались во двор.

— Все «жуки» на месте, я начинаю к ним привыкать, — доложила Полина.

— Я тоже, — присоединился Гоша, взял из моих рук зажигалку и помог прикурить.

— Я вчера даже специально оставила заднюю дверь открытой, — пожаловалась Полина. — Вдруг, думаю, ключи потеряли или спеца под рукой нет, чего двери-то курочить? Думаю, обойдут дом, увидят открытую дверь, обрадуются…

— Но все впустую, — глядя, как медленно туман пробирается вдоль смородиновых кустов, заметила я.

— Да. И предлагаю больше не ждать, а начать разрабатывать версию — ревность.

— С кого начнем? — спросила я и предложила начать с Дениса, как с наиболее близкого территориально и наиболее подозрительного и перспективного в смысле криминала. — Если за сутки ничего не произойдет, позвонишь Караулову.

— Разговаривать с Денисом по телефону я не хочу, — заявила Полина.

— Согласна, — кивнула я. — Лучше видеть, как глаза вильнут, — полыхала сигареткой и продолжила: — Но куда его пригласить? Сюда нельзя. Ведь не скажешь же: «Котик, о микрофонах в доме ни гугу, говорим только на лавочке или в беседке». Он не должен ничего заподозрить. А наш «прослушиватель» тем более.

— Я поеду к нему на работу, — серьезно сообщила Полина. — И ты со мной. Денис женат, незачем парню неприятности доставлять. Две женщины — это клиентки, а одна — повод для компрометации. Да и твой свежий взгляд, Соня, не помешает…

Когда вопрос касался добрых дел, я никогда не сопротивлялась и только спросила:

— Когда выезжаем?

— Позавтракаем, припудримся — и в путь.

Пока Гоша выполнял обещание насчет «существенной пользы» и готовил омлет с помидорами, туман совсем рассеялся и выглянуло солнце. Когда же мы пудрились, оно начало качественно припекать, и Гоша, выглянув на улицу, объявил:

— Я буду загорать. Витамин D полезен при нервных расстройствах. И прыщах. Караулова, где у тебя масло для загара?

Полина снабдила друга всем необходимым — кремами, панамкой, шезлонгом, плеером с наушниками и очками, — и мы отправились в автосервис.

— Поедем на такси, — предложила мадам, набирая номер диспетчера.

— Почему? — удивилась я. — Не логичнее ли приехать в мастерскую на машине?

— Не стоит, — буркнула Полина, отлепила от уха мобильник и пояснила: — Вполне новый «форд» вызовет в его слесарне переполох. У них только примуса на колесах починяют.

Я решила, что Полине виднее, и согласилась на такси.

Мотор прибыл довольно быстро, Полина сразу же провела меня через ворота, Гоша тут же их закрыл. Усаживаясь в салон скрипящей всем железом «Волги», Полина сказала:

— Трогай, шеф, у нас тут сосед нервный, чужих машин на своей улице не переносит.

Тогда я не придала значения этим словам. Все мои мысли сосредоточились на предстоящем свидании с последним любовником хозяйки дома.

Автомастерская, где трудился Денис Савельев, отпочковалась от огромного гаражного кооператива на окраине города. Два железных бокса пристроили к задникам гаражей и там лудили, паяли и гремели инструментами два чумазых мужика в промасленных комбинезонах.

— Простите, — кашлянула Полина. — Где я могу видеть Дениса Савельева?

Хорошо, что на голубеньком «форде» не подкатили, глядя на реакцию мужиков, подумала я. Судя по их лицам, мы — вырядились. Наши брюки были слишком светлыми, кофточки — слишком яркими и открытыми, игривые босоножки Полины добивали мужиков своим шиком — на босоножках сидели розовые бабочки с камушками на крыльях. Надо было хотя бы не пудриться, запоздало раскаялась я. Савельеву еще год будут приезд двух расфуфыренных теток припоминать.

— Э-э-э… — протянул один из работяг и сделал рукой пространный жест, — где-то тут бродит…

— Спасибо, — поблагодарила Полина, и мы отправились бродить по следам Дениса.

И, надо сказать, много времени это не заняло. Завернув за угол железной коробки, мы увидели прелестную картину: молодой, смазливый парень впечатал в стену бокса сопливую красотку и отчаянно пачкал грязными пальцами рубашку на ее груди.

Челюсть Полины уползла вниз, и я поняла, что пачкал Денис Савельев отнюдь не свою жену.

Девчонка пискнула, отпихнула ухажера и, одернув клетчатую рубаху, унеслась в глубь гаражного кооператива.

— Ден-и-и-ис, — протянула Полина.

— Кха, — откликнулся парень и пригладил пепельные волосы черной пятерней. — Полина? Это совсем не то, что ты думаешь…

— Блудливый щенок!! — разоралась мадам Полина и с размаху огрела сумочкой совратителя малолетних клетчатых соплюх. Сумочка гремела помадой, ключами и пудреницей, как детская погремушка, Полина не слабо охаживала любовника по выступающим частям организма и шипела разозленной кошкой.

Удрать парень не мог. Мы зажали его между гаражами, так что он лишь уворачивался, охал и ныл:

— Только не по носу, только не по носу, он у меня слабый.

— Мозги у тебя слабые! — прокричала Полина, собралась гордо уходить, но вовремя опомнилась. Вернулась к низверженному любовнику, поправила разметанные дракой детали туалета и проговорила в лучшей манере классной дамы: — Я прощу тебя только в одном случае. Если ты мне признаешься, зачем прикрепил микрофон к тумбе в моей спальне. Это ревность, да?

— Чего-о-о?! — оторопел Денис и шмыгнул носом.

— Повторяю для слабоумных: зачем ты поставил в моей спальне подслушивающее устройство?

— Чего-о-о?!

— Понятно, — жестко кивнула Полина, — он таких слов не знает. Пошли, Софья. Адью, котик. И не вздумай мне звонить.

Покинув гаражный кооператив и отойдя метров на двадцать, Полина вдруг согнулась пополам и начала хохотать, приседая и захлебываясь.

Я подумала, что это у нее от нервов, и бросилась утешать.

— Ах, отстань, Сонька! — хохотала Полина. — Ну и номер! «Блудливый щенок»! Никогда от себя этого не ожидала. И поделом. — Она подхватила меня под руку и повлекла по дорожке. — Нечего на малолеток зариться.

Я всегда уважала женщин, способных посмеяться над собой. Особенно в скандальных, полевых условиях. Утерев выбитые хохотом слезы, Полина подвела меня к уличному кафе и предложила:

— Давай водички попьем, мне отдышаться надо. А то икаю как заведенная.

Холодная минеральная вода, принесенная девушкой-официанткой в нарядном переднике, быстро вернула Полину Аркадьевну в норму. Она перестала икать и слегка погрустнела:

— А любовник он был, Софья, классный. Только мозги у мужика не рабочие, все остальное без дефектов.

— Полин, а не мог он для кого-то ключи стащить?

— Для кого? — печально спросила Полина. — И зачем? Если бы мой дом обокрали, тогда — да. Тут я в первую очередь о Денисе подумала бы. Но у меня ни одной недостачи, одна прибыль в доме — три микрофона.

— Пожалуй, — согласилась я. — А если он кому-то о тебе рассказал?

— О чем?! О том, что трахает зрелую тетку?! Так это — пусть. А об остальном он ни сном ни духом. Он меня и устраивал-то прежде всего тем, что сам болтать боялся. Он ведь деревенский, Соня. У жены прописан, она его только-только дезодорантом пользоваться научила… Ладно, поехали, а то Гоша у нас до угольев сгорит. Он загорать большой любитель.

Шустрая «девятка», довезя нас до ворот, успешно заглохла. Шофер вышел из машины, поднял капот и с задумчивым видом подергал что-то в моторе.

Из ворот дома напротив тут же вышел огромный детина в монументально черном костюме. Какое-то время он курил и тоже наблюдал за невезучим таксистом, но уже от своих ворот. Ворота эти были очень приличного качества, забор из красного кирпича с башенками, какими-то финтифлюшками и видеокамерами, отслеживающими периметр. Докурив сигарету, монументальный детина зашвырнул ее в урну и направился к задумчивому водителю.

Дальше детина повел себя крайне странно. Он дошагал до машины, встал за спиной таксиста, широко расставив ноги, скрестил руки на причинном месте и замер. Эта поза сразу напомнила мне кадр из фильма о жизни американских президентов — секьюрити свысока и лениво взирает на докучливую персону.

— Хватит глазеть, — сказала Караулова и втащила меня в раскрытые ворота.

— Что там происходит? — удивленно и почему-то шепотом спросила я.

— Секьюрити соседа нефтяника охраняет, — скупо объяснила Полина и зашагала к своему крыльцу.

— От кого? — набегая ей на спину, поинтересовалась я. — От таксиста?!

— От всех, — с выражением мрачным, как окружающая жизнь, ответила Караулова, остановилась на верхней ступени крыльца и продолжила: — На Стрельникова уже два покушения было. Последнее — автоматная очередь из машины такси, «сломавшейся» в нашем переулке. Говорят, мотор минут пятнадцать стоял, пока нефтяник не вышел. Теперь, вот уже полгода, ни одна машина дольше одной минуты в нашем переулке не задерживается.

— Так ведь секьюрити видел, что это мы подъехали!

— Без разницы, — отчеканила Полина, — им за все сразу деньги платят. Сказано — не оставлять чужие машины без присмотра, они и не оставляют.

— Подожди! — воскликнула я и схватила Полину за руку. — Постой… Почему ты раньше мне об этом не сказала?!

— О чем? — удивилась мадам. — О Стрельникове? Так о нем все газеты писали… А до его дома больше двухсот пятидесяти метров…

— Ну и что!! Главное не это!! Главное, что ни одна машина в твоем переулке остановиться не может!!! Ты понимаешь, бестолочь этакая?

Оставив окаменевшую Полину полировать задом перила крыльца, я бросилась к воротам, поупражнялась с замками-запорами и вышла на улицу.

Вышла, прислонилась спиной к теплой железной двери и начала оглядывать окрестности.

«Девятка» и охранник уже испарились. Переулок был свободен, лишь несколько кустов скучной пыльной сирени стояли вдоль заборов, да ничейная собака умывала что-то под хвостом, валяясь в невысокой травке у серого бандитского забора.

Так. Оставив в покое сирень и собаку, я принялась разглядывать угодья нефтяного воротилы: территория, которую занимал нефтяник Стрельников, была огромной. Скорее всего, на том месте раньше стояли несколько домов, воротила выкупил их вместе с участками и обустроился с размахом — трехметровый кирпичный забор занимал добрую половину противоположной стороны тупикового переулка.

Я прикинула на глазок расстояние, покрутила головой и пошла, сначала вдоль зеленого, потом вдоль синего забора к проезжей части. Шаги считала, так как глазомер у меня подгулял и доверять ему не следовало.

Дом учителей за синим забором был угловым. Сразу за их огородом и оградой начиналась проезжая часть. Я дотопала до тротуара, покрутилась на месте и задрала голову вверх.

Так и есть — на столбе возле дороги висел знак: «Остановка запрещена». На этой узкой улице было одностороннее движение, и все желающие остановиться заезжали в переулки.

Да, заезжали. Это я раньше так думала. А теперь точно знаю — в переулке Полины остановиться на машине невозможно! Моментально налетают коршуны в монументальных пиджаках и берут в оцепление.

Вот дурища, как-то сразу вспомнилась аттестация, данная Полине Аркадьевне дражайшей Дусей. Точно дурища. Не сказала самого главного.

Я вернулась во двор Полины и обнаружила нахохлившуюся хозяйку на любимой лавочке. Не собираясь извиняться за «бестолочь этакую», я села рядом и достала сигареты.

— Полина, надо опять начинать с соседей. Мы все делали неправильно, плясали от двери, а не от печки. Твой дом не могли прослушивать, как в кинофильмах, из машины, припаркованной неподалеку. Ни в переулке, ни на дороге за учительским домом не может остановиться ни одна машина. В переулок не пустит охрана нефтяника. На проезжей части запретят гаишники, так как там знак висит — «Остановка запрещена», ни один наблюдатель рисковать и привлекать к себе внимание не будет. Тебя слушают из дома соседей. И это — точно. — Я посмотрела на Полину. — Надо идти к соседям.

— К Стрельникову, что ли? — затравленно вытаращила глаза мадам.

— Не обязательно. Во-первых, его дом стоит в глубине сада, и даже мой слабый глазомер говорит, что дотуда метров триста с гаком получится. Хотя… — я задумалась, сорвала травинку и погрызла ее кончик, — если запись ведется по приказу Стрельникова, то аппаратура может стоять в сторожке охраны… Но… нет, — я выбросила надкусанную травинку за спину, — оставим Стрельникова в покое. Уж если бы он начал за тобой наблюдать, то микрофоны в твоем доме стояли не туфтовые, а самые что ни на есть лучшие. Догоняешь?

— Угу.

— Стрельников товарищ конкретный, так что надо шерстить левостороннего бандита и еще раз наведаться к учителям. Что-то уж очень подозрительным становится их явное нежелание не пускать нас в дом. Твой бывший муж с ними ладил?

— Не очень, — созналась Полина. — Их кобель нашего котенка загрыз, Григорий чуть с ними судиться не начал. Отпускают кобеля по ночам, тот и шастает по чужим участкам.

— Через такой забор прыгает?! — забеспокоилась я и пообещала себе не устраивать ночных перекуров на пленэре.

— Нет. Подкопы устраивает.

— Понятно. Значит, если подслушивают с учительской стороны, звонить Грише бесполезно. Они ради него не расстараются. И вообще, все бесполезно, — вздохнула я. — Любой из твоих соседей, имей он аппаратуру направленного действия, давно засек все наши «секретные» переговоры в беседке.

— Что-то много ты им отмеряешь, — засомневалась Полина. — Что они, ЦРУ, что ли?

— Не забывай, «жуки» не из дешевых. Прослушивать твоих гостей микрофонами направленного действия неприятель от соседей не мог. Окна столовой и гостиной выходят в сад, а не на их сторону. Но прослушать наши уличные беседы вполне возможно.

— Да зачем я соседям-то сдалась?! — чуть не плача, проскулила Полина.

— Не знаю. И скорее всего, если это, конечно, не личная, инициативная выдумка «бандитской рожи», сдалась ты кому-то другому. Нам остается только работать по кругу в нужном радиусе. Ходить по соседям и искать аппаратуру. Подозрительных соседских домов в радиусе двухсот метров у нас немного: учителя, бандит и сторожка охранников нефтяника. С кого начнем?

— Не знаю. Давай сначала пообедаем. — И заорала: — Гоша!!! Стелькин!! Хватит загорать! — встала с лавочки и, уже поднимаясь по ступеням крыльца, попросила: — Сходи, пожалуйста, за дом. Не ровен час, уснул наш загоральщик с плеером в ушах, да еще одной щекой к солнцу. Покраснеет неравномерно, нытьем достанет…

Я обогнула дом, прошла мимо беседки и на лужайке возле дровяного сарайчика увидела пустой шезлонг. Только кепочка с прозрачным козырьком валялась на сиденье.

Прихватив кепочку и поудивлявшись отсутствию в ней Гоши, я направилась обратно.

Задняя стеклянная дверь террасы была распахнута, пройдя ее насквозь, я попала в небольшой коридор, огороженный с одной стороны стеной, отделяющей коридор от гостиной, с другой — встроенными под лестницу на второй этаж небольшими чуланчиками для швабр, ведер, пылесоса и старых газет с обувными коробками и старыми валенками. В этой же стене была арочная дырка с лестницей, ведущей в подвальные помещения.

Из подвала доносился странный утробный вой. Вниз вела узкая темная лестница, я сунула под арку нос, но решала, что раз свет в подвале не горит — Гоши там нет. Спуститься по этой лестнице в темноте и не переломать ноги может только хозяйка дома и ее кошки.

Напевая что-то похожее на «Желтую подводную лодку» из «Битлз», я походила по дому — заглянула на кухню, где Полина колдовала у плиты, сбегала на второй этаж и, увидев в спальне Гоши аккуратно развешанные драные джинсы и рубашку с художественными подтеками, удивилась еще больше: куда мог запропаститься Стелькин в трусах и плеере? Может быть, я не заметила его на улице? А он сидит в кустах и крыжовник собирает?..

Вой из подвала снова привлек мое внимание. Нащупав на стене выключатель, я врубила иллюминацию, спустилась на несколько ступеней вниз и с перепугу чуть не рухнула с трехметровой высоты.

Вначале почти с самой верхней ступени я увидела тощие светло-бежевые босые ноги. Дальше начинался весь остальной Стелькин, он лежал под самой лестницей в неловкой позе сломанной марионетки, руки и ноги как-то странно разметались, из-под головы растекалась огромная лужа крови. Возле этой лужи стояла воющая Бемоль и, выгнув спину, хлестала себя по бокам распушенным хвостом. Дезире, прилично обвив хвостом лапы, тихонько сидела возле упавшей с Гошиной ноги сандалии. Кошка подняла морду и посмотрела на меня снизу вверх с немым укором: ну что же ты там застряла?! Мы вас зовем, зовем…

Душа моя моментально скатилась в пятки. Встречая раньше это выражение, я не считала его достоверным, так как априори полагала, что душа должна парить, а не бегать до пяток…

Однако случилось. Из груди до паха и дальше прокатилась горячая, тошнотворная волна и ударила по ахилловым сухожилиям с такой силой, что ноги сами собой подкосились.

Причитая «Гоша, Гоша, как же так», я на карачках скатилась вниз и, боясь дотронуться до Стелькина, завопила уже что было мочи:

— Полина!!! Иди сюда!! Гоша… упал…

Я не знала, что с Гошей делать. Боялась дотронуться до его головы и почувствовать хруст сломанных костей шеи или черепа. Я боялась поменять положение раненого, так как знала, что при переломах позвоночника тело лучше не трогать. Гошина грудь тихонько приподнималась, он был жив, но касаться его я не решалась.

— Полина!! Ну где ты?! Иди сюда!

— Ох… — донеслось с пола. От моих воплей Стелькин пришел в себя.

Я распласталась по паркету и умудрилась заглянуть под длинную челку стилиста. Из-под мелированных прядей на меня смотрел глаз. Очумевший и испуганный глаз парикмахера Стелькина.

— Жив? — шепотом спросила я.

— Угу, — ответил Стелькин и, не поднимая головы, зашептал: — Где я?! — и уже громче: — Что это было?! Кто это?!

— Софья, — ответила я.

— Кто это был?! — уточнил Гоша в прошедшем времени, все еще не меняя положения раненой головы.

Сверху перепуганной курицей слетела Аркадьевна и закудахтала:

— Гошик, Гошик, котик, как же это ты?!

— Я?! — с тягучим возмущением проскулил раненый и сделал попытку встать. — Меня столкнули! — и чуть не разрыдался: — Ой, девочки, я, кажется… нос сломал…

— Ничего, — причитала Полина, подставляя другу плечо, — нос не шея, заживет. А красоту так просто не уничтожить…

Левая сторона Гошиной головы была измазана стремительно подсыхающей кровью, кровь запеклась на губах, чернела в ноздрях, и выглядел Стелькин жутко, но главное — он был жив. Мы выволокли раненого наверх и, подпирая его с двух сторон, транспортировали до ванной на втором этаже. (Попутно я прихватила трубку телефона с тумбы.) Гоша рвался к зеркалу и посекундно спрашивал:

— Нос у меня на боку?! Зубы не висят?! Уши расплющены, но на месте?! — и, попав наконец к зеркалу, заорал: — Мамочки!! Это не я!

— Ты, ты, — успокоила Полина. — Сейчас отмоем, и узнаешь…

Караулова мыла Стелькина, а я звонила в «скорую». Мой разговор с диспетчером прерывали вопли:

— Осторожнее!! Ты его доломаешь!

— Цыц! Я тебе кто?! Я тебе врач!

— Ты стоматолог! — сопротивлялся Стелькин.

— Я курс лицевой хирургии прослушала!

— А-а-а-а!!

Полина осторожно трогала Гошу за переносицу, и я поражалась точности и уверенности ее движений. Стелькин скулил, но старался не дергаться. Видимо, несмотря на упреки, знал — подруга курс прослушала.

— Перелома нет. Кажется, — констатировала наконец Полина. — Но для уверенности снимок не помешает. У тебя еще что-нибудь болит?

— Да, — всхлипнул стилист. — Душа. Как я теперь буду жить с таким носом?!

— Не переживай, — утешала подруга. — Сейчас лед принесу, и отек прекратится.

Пакетик с кубиками льда, приложенный к переносице, вызвал у стилиста такой громкий взрыв эмоций, что даже кошки разбежались.

— Терпи, Гошик, терпи. Надо. Ты же не хочешь месяц с фиолетовым румпелем ходить?

— Ну почему я вас не послушался?! — скулил Гоша. — Сидел бы сейчас дома с мамой, плесень растил…

— Какую плесень? — прищурившись, уточнила я, так как посчитала, что после всего пережитого стилист заговариваться начал. Экзотический бред о маме и плесени чего хочешь подумать заставит.

— В баночках, — плаксиво булькнул Стелькин. — В трехлитровых, за деньги…

— Боже, — простонала Полина, — Тамара Григорьевна снова попалась?!

— Угу. Теперь мы во всех комнатах плесень выращиваем.

Полгода назад на город обрушилось очередное несчастье в виде рекламных листовок: «Хотите увеличить свой доход в пятьсот раз?!» Гражданам предлагали выращивать в баночках некую экзотическую плесень для фармацевтических нужд. Граждане приобретали пакетики с «культурой» и выращивали ее в склянках с «питательной» водопроводной водой.

(Что удивительно, плесени питания действительно хватало, и она росла. В отличие от доходов.)

Думаю, не надо никому объяснять, что через несколько месяцев половина городских пенсионеров «подсела» на плесень и трогательно отнесла свои пенсии в обмен на «культуру», обставила комнаты трехлитровыми банками и начала ждать пятисотпроцентной отдачи.

— То какие-то семена и клубни цветов покупала, — жаловался Гоша, — то теперь вот плесень холим и лелеем. Никак не могу объяснить мамуле, что все это мошенничество…

Беды с доверчивой мамой отвлекли Гошу от зеркала, и нам удалось надеть на него штаны и майку, спустить на первый этаж в гостиную. Там он распластался по дивану и начал ждать настоящих врачей. Предстоящего врачебного осмотра Стелькин так боялся, что расспрашивать его о том, что и как произошло у лестницы в подвал, не представлялось возможным. Гошик показательно страдал, и мы его жалели.

Эскулапы прибыли через пятнадцать минут. Гоша забился в диванные подушки, его подергали за нос, — он выдержал все без единого писка, только побледнел до синевы, — и врач с сомнением, выразившимся в жевании нижней губы, объявил:

— Ну-у-у, подвижности нет, перелома на первый взгляд нет… Но если не хотите ломать потом перегородку по новой, лучше съездить в «травму» и сделать снимок.

— Мы поедем, — стойко согласился парикмахер и попросил Полину сопровождать его повсюду.

В травматологический пункт Полина прежде всего прихватила кошелек и, уезжая, шепнула мне на пороге:

— Ты уберись… там, в подвале… Тряпка, ведро и все остальное в чулане под лестницей…

Я проводила приятелей до машины с красным крестом и сурово посмотрела в лицо охранника нефтяника Стрельникова, застывшего возле машины. Отклика на лице я не нашла и вернулась в дом крайне недовольная всем.

Взъерошенные кошки озабоченно метались по дому и переговаривались утробными «мяу». Я нашла в кладовой тряпку, губку, резиновые перчатки, «Мистера Мускула» и отправилась в подвал.

Спустилась до лужи крови на паркете и пулей выскочила обратно наверх. Пробежалась по всему дому, проверила замки на всех дверях, задвижки на всех окнах и только тогда смогла приступить к жуткой обязанности — уборке места преступления.

О том, что случилось недавно, старалась не думать. От запаха крови кружилась голова, и первое, что я сделала, наведя в подвале порядок, это вышла на крыльцо и выкурила две сигареты подряд.

Вроде отпустило.

Бедный Гоша.

Но жить в доме, где все могло произойти, его никто не заставлял. Мы Стелькина честно предупредили — на сегодняшний день Полина и Софья плохая компания.

Время тянулось томительно и изматывающе, я никак не могла отвлечься от мысли, что где-то сейчас, возможно, Гоше складывают нос, ему очень больно, и от безысходности решила позвонить Диане. Пересела с крыльца на лавочку и сказала в трубку:

— Привет, Диана. У нас Гошу ранили.

— Куда?! — перепугалась та.

— В нос. Мы вернулись от Дениса Савельева и нашли Стелькина без сознания в подвале.

— Какой кошмар! Он сильно пострадал?!

— Угу. Носом. Сейчас Полина повезла его в «травму», нос рентгеном фотографировать…

— Батюшки! Я сейчас к вам приеду, — отключилась и перезвонила через секунду. — Нет, сейчас не могу. Котлеты надо дожарить, буду через час.

Я покинула лавочку, вернулась в дом — запертый что твоя крепость — и услышала позывные домофона, — Полина привезла раненого.

— Гошика надо в постельку, — причитала Караулова, вводя «раненого бойца» в гостиную и подталкивая его к лестнице.

— Не хочу, — капризничал Гоша, — не хочу. Мне не уснуть, я знаю…

— А я тебе снотворный порошочек дам, — уговаривала Аркадьевна.

— Не надо. Лучше мартини, — гундосо упирался Гоша.

Спорить с ним оказалось бесполезно, мы уложили больного в гостиной — подушечки, подушечки, пледик, кошки — и отправились жарить мясо.

— Что он говорил? — шепотом спросила я.

— Ничего не видел, — таким же шепотом ответила Полина. — Лежал, загорал, надоело, вернулся в дом. Из уха выскочил наушник и зацепился проводом за дверную ручку, Гошик наклонился — бац! — дальше подвал, очнулся — возле него ты. Все. Кто его треснул — даже тени не увидел. Или забыл.

— Это был мужчина? Хоть что-то как воспоминание осталось?

— Ему показалось — мужик. Огромный. Вспоминаются только ботинки сорок восьмого размера, но не уверен. Говорит — с испугу могло причудиться.

— Немного, — вздохнула я и перевернула на сковородке отбивную. — Надо проверить — исчезли ли «жучки»?

— А ты еще не проверила?! — изумилась Полина.

— Хочешь верь, хочешь нет — страшно было. Я в основном на улице вас дожидалась, только что в дом вернулась. Отмыла подвал и бегом на улицу.

— Так иди! Проверяй быстрее…

В гостиной дремал Гоша, в изголовье на тумбе пристроилась лампа, я осторожно подняла ее вверх — лампа была бронзовая, с тяжелым стеклянным абажуром, — изогнулась и, едва не уронив абажур, заглянула под днище. В вытянутом наподобие трубы геликона раструбе «жука» не было.

Изодранное «кошками» кресло в столовой было немного отодвинуто от стены, и микрофона в нем тоже не оказалось.

Облитая лаком для ногтей тумба в спальне ничем меня не порадовала — к ее днищу все так же был пришпилен крошечный «жук».

Что-то странное, подумала я и вернулась к Полине.

— Прослушку сняли в гостиной и столовой, но оставили в спальне, — уже почти громко доложила я.

Полина жевала веточку укропа.

— И почему?

— Может быть, не успели? Гоша помешал?

— Может быть, — согласилась Полина. — И даже скорее всего. Предположить сговор Семена Ивановича и Валентина Наумовича я как-то не очень могу. Ведь изъяли только «их» микрофоны, но оставили Коротича. Значит…

— Значит, моя вторая версия принимается как основная, — закончила я. — Твои любовники здесь ни при чем.

— Если только «позднее зажигание» не сработало и кто-то не опомнился лишь сегодня. Ведь результат получен — прослушку хотя бы частично сняли.

— Мы так совсем запутаемся, — вздохнула я. — Давай остановимся на том, что подслушивать тебя можно только от соседей. Как думаешь, слухач не мог о чем-то догадаться по нашим разговорам и насторожиться?

— Вряд ли, — усомнилась Полина, — мы были осторожны.

— Были, — согласилась я. — Тогда что его напугало? Почему микрофоны постарались снять?

— Первый план заработал? — Полина беспомощно посмотрела на меня.

— Ну вот мы и запутались, — подытожила я и зажевала огорчение долькой помидора.

— Может быть, это из-за твоих сегодняшних беганий по переулку? Ты так красноречиво метры подсчитывала и к окрестностям пристреливалась. Ведь мог злоумышленник тебя в окно увидеть?..

— Не говори ерунды. Гоша в это время уже в подвале лежал.

— Да, — уныло кивнула Полина.

— Кстати, когда я по переулку сайгачила, бандит мимо меня проезжал. Так что его личное участие в нападении на Гошу можешь исключить. Остаются Стрельников и Валерьевна с химиком.

— Только не Стрельников! — провыла Караулова. — Он меня схарчит и не поморщится! В него из автомата попасть не смогли, куда уж мне. Нефтяник мужик суровый. И нервный в последнее время.

— Тем более, — постаралась утешить я хозяйку, — его микрофоны ты в жизни не нашла бы.

— Вот, вот, — закивала Полина. — И что делать? Опять к учителям на разведку идти?

— Не надо. Давай исследуем периметр забора. Если кто через него перепрыгнул, должны остаться следы. Мне определенно кажется, что на этот раз к тебе через огороды проникли. Гоша загорал в наушниках, задняя дверь нараспашку, чего мудрить с замками?

— Точно! — всплеснула руками Полина. — Только сначала поедим. Мясо остывает.

Уставив сервировочный столик тарелками, Полина покатила его в гостиную, кормить раненого с ложечки и проявлять общую заботу рюмочкой мартини. Я топала сзади с бокалами и пепельницей, так как теперь можно было свободно разговаривать в гостиной, а не изображать надобность перекура на свежем воздухе.

Охраняемый кошками парикмахер крепко спал без всякого мартини и порошков. В разбитом носу что-то громко хлюпало и хрюкало, но в целом раненый выглядел неплохо. Безмятежное выражение лица радовало, кошмары ему не снились, Гоша напоминал ребенка, упавшего с велосипеда. Полюбовавшись картиной — Гоша в кошках, — мы выкатили столик из гостиной и какое-то время решали, где сервировать обед. В столовой, по-простецки на кухне или унести тарелки в беседку и поесть среди зелени и хорошей погоды?

— Забыла тебе сказать, — опомнилась я. — Скоро Диана приедет. Она позвонит в дверь, и домофон разбудит Гошу.

Только я успела произнести эта слова, как домофон и в самом деле разродился гудком, и Полина резво метнулась к переговорному устройству.

— Диана, — объявила она, посмотрев на экран. — Тащи тарелки в беседку, она на природе любит.

Диана приехала в полном соответствии с обстоятельствами — с кастрюлькой теплых котлет для раненого, ананасом и пол-литрой.

— Водка нам, остальное — ему, — посмотрев на Гошу, объявила журналистка, и мы с ней не спорили. Накрыли стол в беседке и отлично откушали отбивные под водку и салат.

— Ну и дела у вас, девицы, — стянув у меня сигаретку, вздохнула Дуся. — Чем думаете заняться?

— Периметр исследовать, — ответила я.

— Интересно как? — усмехнулась гостья и ткнула пальцем нам за спину. — Его не боитесь удивить?

Мы обернулись, расправили листья дикого винограда, густо увившего беседку, и увидели на крошечном балкончике второго этажа дома учителей Ивана Павловича, уютно устроившегося в кресле-качалке с рюмашкой наливки и толстой газетой.

— Давно сидит? — спросила Полина.

— Примерно столько же, сколько и мы, — хмыкнула Диана. — Его жена, судя по взглядам, копошится где-то в огороде. Он на нее сверху поглядывает.

— Надо же какая неудача, — расстроилась Полина. — И кобель их цепью не гремит, значит, где-то по участку бегает. К их забору подойдем, такой лай поднимет…

— То-то и оно, — согласилась Диана. — Караулят.

— Неужели они? — Я с сомнением покачала головой. — Такие достойные люди…

— Если им предложили помощь в отпугивании черных риелторов, они и не на такое согласятся, — заметила Диана. — Черта с рогами в дом пустят…

— И вообще, их могли запугать, обмануть, дать столько, что они не смогли отказаться.

На дорожке от дома показалась покачивающаяся фигура, обмотанная пледом. Кусок пледа волочился сзади по плиткам дорожки, кошки пытались с ним поиграть, поверх пледа торчала нечесаная голова модного стилиста.

Видимо, Гошу так пугало собственное отображение в зеркале, что он не смог заставить себя к нему приблизиться. Как встал лохматый, так и пошел.

— Привет, — хмуро буркнул он. — А я думал, где вы все?

— Здравствуй, Гошенька! — так сердечно воскликнула Диана, что Стелькин оглянулся назад и посмотрел, к нему ли Колбасова обращается. — Как ты себя чувствуешь, дорогой?! Я тебе котлеток привезла и ананас. Вот. Садись ешь.

Если бы Диана сказала: «Гоша, я к тебе подстричься приехала», то вряд ли Стелькин удивился бы больше. Он разинул рот и минуты на две потерял дар речи. Стоял, обмотанный пледом, и рассматривал ананас.

— Садись, садись, друг любезный. Головка не кружится? Не тошнит? — Гоша заставил себя помотать нечесаными патлами. — Вот и славненько. Рюмочку примешь? Или врачи запретили?

Колбасова, как обычно, была приятно непредсказуема.

В беседке мы просидели до сумерек, а потом пошел дождь. Иван Павлович тоже сидел на своем утлом балкончике до первых капель, попеременно посматривая то в свой огород, то в нашу сторону, и мероприятия по розыску следов пришлось отменить.

Мы проводили Диану до такси, легли спать, а в два часа ночи соседний дом взлетел на воздух.

Я еще и уснуть-то толком не успела, лежала в постели и только-только попрощалась с последней овцой.

Грохот был такой силы, что в соседней спальне, выходящей окном на взорванный бандитский дом, вылетели стекла, а наше жилище, казалось, подпрыгнуло и осыпалось черепицей.

За стеной визжал Гоша. Это на него упали стекла и куски занавесок. Все окрестности освещал огромный факел — дом бандита устоял стенами, но из всех окон неслось пламя. Крышу дома разметало по всем участкам, и огонь огромным факелом бил в черно-фиолетовое небо.

Успокоив кое-как Гошу, мы высыпали на улицу и, бестолково суетясь, принялись затаптывать тапками попадавшие во двор пылающие обломки. Искры летели во все стороны, в переулке надрывались сирены подъезжающих пожарных машин, паника была такой, что нефтяник Стрельников поднял на ноги всю охрану, вооружил ее до зубов чем было разрешено и запрещено и окружил свой дом двойным оцеплением.

Наша компания в пижамах и пеньюарах ни у кого из охраны удивления не вызывала. Пацаны сами были сплошь в рубашках и ботинках на босу ногу.

Милиции, пожарных и медиков наехал полный переулок. Медикам мы на всякий случай показали Гошу, и равнодушная медсестра намазала ему зеленкой царапину на затылке.

— Все!! — орал стилист. — К маме!! Лучше с плесенью, чем с вами!!

— Не вопи, Гоша, — умоляла Полина. — Куда ты ночью?! Ты Тамару Григорьевну в гроб загонишь. Посмотри на себя. Нос распух, башка в зеленке!

— А-а-а, — завопил Стелькин и помчался то ли к зеркалу, то ли к чемоданам.

Мне очень хотелось сказать ему вслед, — а ведь мы тебя предупреждали, — но, вспомнив о возможной канонизации после смерти (не исключено, что скорой), я помчалась в дом отлавливать обезумевшего стилиста.

Гоша среди осколков и обрывков судорожно разыскивал свои штаны. Я кое-как привела его в чувство, сказала, что царапина на голове не представляет угрозы для жизни и вообще едва заметна, и он обиделся:

— А ты не могла запретить меня зеленкой мазать?! Я же спиной сидел, не видел, чего она там приготовила! У меня глаз на затылке нет!

— И хорошо, что нет. А то бы выбило, — своеобразно утешила я Гошу и вырвала из его рук разыскиваемые штаны. — Успокойся, сядь. Да не здесь! Здесь все в стеклах!

Стелькин испугался за свою чуть не израненную задницу и выдрал из моих рук штаны. Появившуюся в спальне Полину он вообще встретил матом.

— Это конец, — огорчилась Караулова. — Я первый раз слышу, как Гоша ругается.

— Ну не все же мужику «проти-и-и-вный» говорить, пора бы и мату выучиться, — вздохнула я и пошла к аптечке.

Такой стресс снимается только лекарствами или самогоном Ивана Павловича.

Рассвет мы встретили на диване в гостиной возле полной пепельницы и пустой бутылки виски. Гоша задремал на Полинином плече, я калачиком свернулась по другую от нее же сторону, кошек нигде не было.

— Взрывом напугались, — позевывая, предположила Полина.

— Угу, — также сонно согласилась я. — Пошли спать?

— А Гоша?

— А мы его тихонько здесь устроим.

— Давай. — Полина осторожно переложила голову с пятном зеленки на диванную подушку.

Гоша только хрюкнул и подскреб под себя думочку.

Поспать удалось совсем немного. В половине одиннадцатого меня разбудил звонок сотового телефона.

— Алло, — сонно пробормотала я.

— Софья, вы там все живы?! — раздался обеспокоенный голос Дианы.

— Все.

— Я тут в редакцию пришла, а мне — дом по вашему переулку взорвали! Честное слово, я подумала, что ваш…

— Не наш, соседский, — перебила я.

— Уже знаю. Перепутали?

— Сплюнь и по дереву постучи. Бандита подорвали.

— Знаю, знаю. Жора Бульдозер ваш сосед. Царствие ему небесное. В обломках труп обнаружили.

— Ух ты! — несколько проснулась я. — Причина взрыва известна?

— Пока только предварительная. Взрыв бытового газа. Ты веришь в такие совпадения?

— В совпадения я перестала верить в шестнадцать лет. — Весь сон с меня как рукой смело. — Вчера кто-то проник в наш дом и уронил Гошу в подвал, потом этот взрыв… Наводит на мысли. И не хочется думать…

— Как ты считаешь, — перебила Диана, — Бульдозеру могли отомстить за плохо выполненную работу? Наказали за то, что не успел снять все микрофоны?

— Бульдозера не было дома, когда Гоша упал, — напомнила я. — Я сама его на машине в переулке видела.

— Да, точно. Но все равно это как-то странно…

— Мы тоже так думаем, — зевнула я.

— Слушай, я тут занята очень, — в два часа важная пресс-конференция, городская дума на губернатора будет баллон катить. Меня убедили поприсутствовать. — Диана очень редко выходила на всяческие мероприятия и околополитические тусовки, так как давно заработала право сидеть дома и получать информацию от третьих, крайне осведомленных лиц. Она потом и кровью заслужила звание свободного художника, и, если уж выползла на пресс-конференцию, значит, пресс-конференция того заслуживала. Видимо, славная намечается драчка, раз Колбасова звонит уже из редакции и обещает рано не приехать. — Но как только сдам материал в набор, сразу к вам. О’кей?

— Будем ждать, — пообещала я и пожелала успехов свободной прессе.

Дверь в спальню Полины была плотно прикрыта, я тихонько спустилась на первый этаж и встретилась глазами с проснувшимся Гошей.

— Привет, — хрипло произнес он.

— Привет, — поздоровалась я.

— Я боялся, что ничего хорошего утром меня не ждет. Думал, проснусь и опять увижу себя в подвале в луже крови или в комнате с выбитыми стеклами. Весь в осколках и порезах. — И вздохнул. — Как страшно жить…

— К маме поедешь? — Я присела рядом с Гошиными ногами на краешек дивана.

— Мы с ней в контрах, — скуксился стилист. — Я хотел ее банки с плесенью выкинуть… а она… она… ругалась, в общем. Мама у меня упрямая как сто ослов.

— Бывает, — кивнула я. — Ты поэтому к нам жить пришел?

Вопрос Гоша оставил без ответа и поинтересовался:

— Караулова спит?

— Ага.

— Пойдем кофе пить?

— Пойдем.

Несмотря на серьезное, двойное ранение головы, кофе Гоша сварил превосходный. Не стал прибегать к услугам кофеварки «Бош», а достал из тумбы джезву, лично намолол зерен и угостил меня и себя любимого, раненого отличным мокко.

— Жить уже не так страшно, — проговорил он. — Еще полчашечки, и можно идти к зеркалу. Я очень уродливый?

— Совсем нет, — немного соврала я.

— Ты мне зеркало сзади подержишь? Я хочу пятно зеленки как следует рассмотреть…

— Конечно, Гошенька, — ласково пообещала я и сопроводила нервного стилиста до ванной комнаты на втором этаже.

— Какой кошмар, — легонько выдохнул Стелькин, трогая нежно-зеленые прядки на макушке. — Руки оторвать этой медсестре.

— Гош, в соседней «скорой» ошпаренного паром пожарника обрабатывали, — с тихим укором сообщила я. — Как думаешь, показалась сестричке твоя рана серьезной? Что под руку попалось, тем и мазнула…

— Вот я и говорю — руки оторвать. Как думаешь, цвет «дикий каштан» мне подойдет? Или сразу — под ноль?

— Хочешь, я тебе тихонько прядку выстригу?

— Ты что?! — отпрыгнул от меня Стелькин и фыркнул. — Прядку! Да я, может быть, эту прядку два года растил-лелеял!

Вот и подумайте, где логика? Только что собирался под ноль оболваниться, а тут прядку пожалел.

— Ну как хочешь, — немного обиделась я и вручила ему настольное зеркало мадам Полины, — ходи зеленый. Пока царапина как следует не зарастет, никакой химией лучше голову не поливать.

— О-о-о, — простонал парикмахер. — Лучше бы я к плесени не придирался!!

Гошины горестные вопли разбудили хозяйку дома. Полина сонно выразила другу соболезнования, сказала, что нос выглядит лучше, а волосы отрастут, и шепнула мне:

— Клин клином получился. Одна беда вышибла другую. О потерянной в столице любви Стелькин уже не вспоминает. А ведь я его месяц пыталась реанимировать, да он лишь вздыхал и плакал.

За кофе мы еще раз, на свежие головы, обсудили создавшееся положение, но к окончательному выводу так и не пришли: можно ли считать взрыв бандитского дома громкой, итоговой точкой всех Полининых неприятностей?

Гоша и Полина решили, что — можно, и предложили торжественно, молотком расколотить последний микрофон из-под тумбы в спальне. Вслух я с ними согласилась, но про себя подумала: если неприятель решился на такой шаг, как взрыв дома и убийство, то на этом он может не успокоиться.

Слов нет, я была рада, что взорвали все-таки дом, откуда (вероятнее всего) велось наблюдение, а не саму Полину (мог быть и такой вариант), но ночные события красноречиво показали: дело, в центр которого невольно залетела Полина Аркадьевна, было нешуточным. Полина совершенно правильно поступила, изображая неведение. Если бы хозяйка дома самостоятельно, в сердцах, сняла микрофоны и выказала тем самым осведомленность, в переулке взорвали бы два дома — ее и соседский.

Но кто? Думаю, бандит Жора был только исполнителем и «крышей по соседству», а этот «кто-то» еще остается. Как твердый осадок на дне стакана.

И лучшее, что сейчас можно сделать, это перестать копаться в этом деле и продолжать притворяться лопухами. Авось Аркадьевну оставят в покое.

И в живых.

Но пугать приятелей этими мыслями я не стала. Сказала только:

— Ребята, оставьте последний микрофон в покое. Вызовите дядю Лешу, пусть изобразит «поломку техники» и оставит «жука» под тумбочкой. Через пару месяцев все успокоится, ты, Полинка, пожалуешься всем, что облила тумбочку лаком, и элементарно выбросишь ее вместе с аппаратурой.

— Думаешь, не трогать? — с сомнением спросила Полина.

— Уверена. Или тебя храп при микрофоне смущает?

— Я не храплю, — насупилась мадам. — Мне просто противно.

— Потерпишь. Береженого Бог бережет.

На том и порешили. Ребятишки оставили в покое молоток и вернулись к более злободневным делам — Гоша категорически решил сменить окраску, то есть цвет волос до радикально коричневого, и стал отправлять Полину в магазин за краской.

— Кошек найду и поеду, — озабоченно обыскивая дом, согласилась Полина. — Кис-кис-кис…

Кошек искали в саду, в спальнях, звали у чужих заборов, и особенно у ограды взорванного дома, но Дезире и Бемоль как в воду канули.

— Никогда такого не было, — жалобно причитала Полина. — Обычно только скажи «кис-кис», сразу возникают и на кухню несутся. Может быть, обиделись, что я вчера ночью не стала их кормить? Так не до этого было и не время…

— Голод не тетка, вернутся, — пообещала я и пошагала из сада к террасе.

Полина шла следом и на ходу продолжала умолять зверей вернуться:

— Кисоньки, кисоньки, где вы?!

Проходя мимо арки в подвал, я услышала памятный утробный вой и буквально окаменела: Полина наскочила мне на спину и прошептала:

— Тоже слышишь?

— Угу. Гоша на месте?

— В гостиной что-то напевает, — также тихо произнесла хозяйка дома.

— Вчера кошки так же выли, — нагоняя на себя страх, пробормотала я. — Может быть, к тебе подыхающая крыса из соседнего дома забежала? Гоша-то на месте…

Утробный вой прекратился, и я трясущимися пальцами нащупала выключатель на стене. Все также, как вчера, только пяток стилиста сверху я не увидела.

По освещенной лестнице мы, подпирая и подбадривая друг друга, осторожно спустились вниз. Полина нашарила на углу стены еще один выключатель, и по всему подвалу одновременно вспыхнуло множество ламп.

Кошки сидели возле закрытой двери в парную финской бани и очень интересовались дверным косяком. Дезире принюхивалась к щели между дверью и плинтусом и нервно дергала хвостом.

— Крыса? — прошептала Полина.

— Ага. Вошла и дверь за собой закрыла. Что-нибудь тяжелое под рукой есть?

Полина взяла от печки, выходящей в предбанник, кочергу, протянула ее мне, сама вооружилась совком для угля и тихонько потянула дверь на себя.

На нижней полке сауны сидел очень грязный человек и испуганно смотрел на нас.

Мы взвизгнули, захлопнули дверь, вцепились в ручку что было силы, и Полина заорала:

— Гоша!! Вызывай милицию!! Они возле бандитского дома до сих пор ходят!!

— Не надо милицию!! — взмолился голос из бани. — Прошу вас, не надо! Я сам уйду! Откройте! Я сам уйду, ну, пожалуйста…

В голосе молившего было столько страха, что Полина сжалилась, перестала вопить и строго спросила:

— Вы кто?

— Я Жора, ваш сосед. Мой дом взорвали!

— А кто тогда в вашем доме сгорел? — все так же строго и недоверчиво поинтересовалась Караулова.

— Толян! Нас обоих взорвать хотели, но я выжил… Пожалуйста… Не вызывайте милицию… Я сам уйду… ночью…

Что следовало предпринять в этом случае, я, честно говоря, не знала. Сосед бандит умолял нас так слезно, что разжалобил бы даже печную заслонку, и, плюнув на доводы разума, мы перестали требовать милицию, открыли дверь.

Жора Бульдозер — огромный накачанный парень лет двадцати восьми — выглядел жалко. Пепельный ежик волос почернел от копоти, лицо измазала сажа, голубая футболка превратилась в половую тряпку, кроссовки и брюки до колен зияли огромными, прожженными дырами. Создавалось такое впечатление, что основную площадь тела нашего соседа накрыл ровный прямоугольник и оставил огню только верхнюю часть головы и ноги ниже колен. Брови Жоре не опалило, только волосы. Лицо и майку он потом равномерно измазал сажей, но дыр от угольев на этой части тела и одежды не было.

— Зачем ты сюда заполз? — грозно спросила Полина.

— Спрятался, — честно ответил Жора.

— А твой… Толян погиб?

— Не знаю. Но если вы говорите, что кто-то погиб, то это, скорее всего, он. Больше никого в доме не было.

Жору била крупная дрожь, он обнимал себя за плечи, пытался остановить колотун, но получалось плохо.

— Тебя надо отмыть, — все так же сурово, но уже здраво заявила мадам хозяйка. — Гоша! Где ты там шляешься?!

— Я тут, — раздался голос из предбанника, и стилист просунул нос в парилку. — Боже мой, кто это?!

— Жора, — скупо объяснила Полина. — Ты милицию вызвал?

— Нет. А что, надо? — И тут же начал оправдываться: — Там не слышно ни черта, что вы тут орете… Так я побежал?

— Не надо. Помоги лучше товарищу ванну принять.

— Я?! — перепугался Гоша и попятился.

— Нет, я, — гавкнула Полина. — Принеси полотенца, он тут уже все изгваздал, и зеленку с йодом, надо раны обработать.

Никто и никогда не сможет понять душу русской женщины. Только что Полина обеими руками держала дверную ручку и голосила: «Милицию, милицию!» Только что я была вооружена кочергой. Но вид несчастного мужчины пробудил в нас лучшие, благороднейшие чувства — милость к побежденным, милосердие к раненым, сострадание к беглецам любого рода.

Жора был низвержен, ранен, и он прятался. Весь набор для проникновения в душу русской женщины в полный рост. Если бы Бульдозер явился к Полине Аркадьевне во фраке и при цветах, то вряд ли добился расположения так быстро.

Гошу и Жору мы оставили в душевой кабине сауны, сами поднялись наверх и принялись решать, как поступить с ним дальше.

— Как минимум накормить, — предложила Полина Аркадьевна.

— Да. А потом в три шеи.

— А потом раны обработать, — угрюмо добавила Караулова.

— Этим сейчас Гоша занимается, — заметила я. — Надо быстрее от него избавляться.

— Как? Переулок до сих пор перекрыт, и там кругом криминалисты. Стрельников тройное оцепление выставил. Мышь не проскочит.

— Хорошо. В три шеи — ночью. Но обязательно. Не забывай, Жора работал на наших врагов.

— Ты уверена? — приподняла одну бровь мадам.

— Сейчас узнаем. Либо он нам все рассказывает, либо мы сдаем его ментам.

— Не стыдно? Шантажировать раненого…

— Отстань! По его милости Гоша в подвал упал, ты чуть умом не тронулась! Я тут как дура третий день ошиваюсь… Прости. — Глаза Полины с обидой блеснули, и я повторила: — Прости, я погорячилась. Но от Жоры надо избавляться.

Красный как рак и очень смущенный, в гостиную зашел Гоша. Приблизился мелкими шажками к дивану, сел на краешек, просунув ладони между колен, и слепо посмотрел на нас:

— Девочки. Это фантастика. У него тело молодого бога.

— Ты что несешь!! — зашипела Полина, но вдруг осеклась и произнесла с крайней заинтересованностью: — Что ты там говоришь?

— Фантастика, — заладил Гоша. — У него тело молодого бога.

Стелькин начал краснеть еще стремительнее, хотя казалось, дальше некуда, его смущение подействовало на нас. Полина заерзала на диване и задала более конкретный по тону вопрос:

— Везде?

— Чтобы лопнули мои глаза, — раздельно проговорил Стелькин. — Они и так едва не лопнули…

— Кхм, — облизнулась Аркадьевна. — Пойти, что ли… спинку ему зеленкой помазать?

Этого еще не хватало!

— Сиди! — прикрикнула я. — Угомонись, остынь!

— А я чего? Я только помочь… — Но глаза у Полины Аркадьевны приобрели вид задумчивый и стеклянный.

Я тем временем припустилась на Гошу:

— А ты думай, что говоришь! Нашел тоже… молодого бога!

Гоша молитвенно прижал ладони к груди, красноречиво закатил глаза и упал в диванные подушки.

Худшего с нами произойти не могло. Спасенный, отмытый бандит оказался писаным красавцем. Хлипкий шелковый халатик какого-то из мужчин Полины почти не скрывал доблестей подпаленного героя, Жора смущенно запахивал и одергивал полы и выглядел от этого совершенно очаровательно. Этакий укрощенный Минотавр в гостях у запутавшейся в собственных нитях Ариадны. Ариадна кормила быка котлетками Дианы и только что губы ему салфеткой не промакивала.

Вот влипли!

Минотавр-Бульдозер вел себя скромно и, пожалуй, не вскружил голову только мне. Еле дождавшись окончания кормления, — в момент жевания гостем очередного кусочка я под руку не лезла, так как считала, что нужно дать очарованным хозяевам прийти в себя, их завораживал даже хруст Жориных челюстей, — я тут же взяла бычару за рога:

— Микрофоны ты в этот дом зарядил?

— Угу. То есть нет. Толян. — Жора совершенно не удивлялся моей осведомленности. Только пугался немного. — Это Толян замутил.

— Зачем?

Бульдозер засмущался, отодвинул пустую тарелку и хрипло спросил:

— Сигареты у кого-нибудь есть? Курить охота, спасу нет…

— Не увиливай! — грозно прикрикнула я. — Зачем и кого вы подслушивали?

— Софья, — укоризненно мяукнула мадам. — Дай человеку сигаретку. Он сам нам все расскажет. Правда, Жорик? — И «заботливо» поправила халатик на мощном бедре Бульдозера.

— Да оденьте вы его во что-нибудь приличное! — не выдержала я. — Хватит тут… — Чего хватит, я вербально определить не смогла и просто приказала: — Полина, принеси какие-нибудь человеческие портки, а не этот… стриптиз…

— Как скажешь, — фыркнула Караулова и пошла наверх к гардеробам.

Никогда ранее я не наблюдала в полной очевидности, как красавец герой (с интригующей приставкой «анти») разбивает сплоченный женский коллектив. (Гоша затесался в этот коллектив самым первым.) И никак не могла найти действительные корни своего недовольства. Отчего я так злюсь? Оттого, что мысленно уже видела свою миссию завершенной, наблюдала в приближении родную постель в родной спальне, но вдруг вмешался этот мускулистый негодник и все разрушил? Чего я так беснуюсь? Всего лишь из-за того, что, видимо, снова придется скрипеть мозгами и разруливать чужие неприятности?

Я злюсь на возникновение новой проблемы и нутром чую — она пришла, или… это что-то глубоко скрытое, женское взыграло? Чары Минотавра тоже подействовали?

Тьфу! Напасть какая! Ни за что не встану в общую шеренгу и не буду наблюдать грудь Дуси Колбасовой, рассчитываясь на первый-второй! Я до конца доведу мою миссию…

Или… что-то женское победит?

Дьявол побери этого Бульдозера и его прелести!

Хочется рвать и метать. И от этого я срываюсь. На всех подряд.

Полина нарядила гостя в тренировочный костюм бывшего мужа. И от этого стало еще хуже.

Тонкий нейлон так откровенно обтянул бандитские телеса, что Стелькин вновь закатил глаза, а я заподозрила Аркадьевну в скрытом коварстве — уверена, в гардеробе ее мужа был спортивный костюм с лыжным начесом или двойной подкладкой. Но она намеренно сделала из подозрительно послушного бандита некое подобие солиста балетной труппы. «Лебединое озеро» какое-то, а не Бульдозер получился.

Я вручила Минотавру пачку «Парламента», пепельницу, зажигалку и произнесла:

— Начинай. Со всеми подробностями, по порядку.

— По порядку, так, — глубоко затянувшись, произнес бандит. — Я типа вообще ни при делах. Толян как-то приехал… пых-пых… и говорит: «К тетке, что возле тебя живет, какой-то крендель приезжал».

— Нельзя ли без вульгаризмов? — обиженная на «тетку», огрызнулась Полина.

— Чего? — не понял Жора и огорченно посмотрел на меня. Видимо, признал здесь главной и апеллировал.

— Давай, давай, Жоржик, не смущайся, — приободрил его Гоша и неловко поправил зеленый хохолок на макушке.

— Угу, — затягиваясь вполсигареты, кивнул Жоржик. — Так вот. Толян и говорит, — интересная тетка возле тебя живет. — Полина скрипнула зубами, Гоша хмыкнул, Жора ничего не понял, я была довольна — Аркадьевна получила по носу и больше вмешиваться в допрос не будет. Пусть посидит молча, пообижается. Для дела полезно. (Или это что-то глубоко женское? Нет, хватит, время для самоанализа самое неподходящее.) — Давай, говорит, послушаем, вдруг чего полезного нароем?

— Так сразу и сказал? — перебила я.

— Да нет, — задумчиво произнес бандит, — не сразу. Мы как-то сидели, пиво пили, а тут, — Жора затушил в пепельнице сигарету и сразу прикурил вторую, — видим, к тетке…

— К Полине!

— К Полине, — наконец смекнул Бульдозер, — мы же тогда незнакомы были…

— Тогда — «к вам»!

— Хорошо, к вам, к вам. К вам какие-то мужики на конкретных колесах прикатили. Они в доме, а… вы того — в саду книжку читаете. Толян и говорит, — падлой буду, папики не на шашлыки прикатили к те… к вам… — Жора откровенно тормозил. Если он и дальше при каждом выканье спотыкаться будет, мы до ночи не разберемся! — Папики типа дела здесь трут. Надо уши «подогреть» и типа наехать грамотно.

На месте Полины я сказала бы Жоре спасибо за словечко-паразит «типа» вместо начинающегося на букву «б», несомненно присутствующее в его лексиконе. Но нервы у мадам расшатались, она не вытерпела и со словами:

— Это типа надо запить, — отправилась к бару.

Жорж проводил ее демарш удивленным взглядом, и я попросила его не отвлекаться.

— Ну Толян и говорит: надо ей… вам… «уши» воткнуть и в тему въехать. Он где-то там «клопов» раздобыл и воткнул.

— Как?

— Что «как»?

— Как он в дом проник?

— А-а-а. Так это, она… — Жора ткнул пальцем себе за спину, где Полина разливала коньяк по фужерам, — загорала в кустах. Он и того… через забор и в дом. Дом-то открыт был.

— Негодяй! — крикнула Полина Аркадьевна, Жора пришибленно съежился, и Караулова добавила: — Толик ваш.

— А я и говорю — не моя тема. Мне своих забот хватает. А Толян и говорит: «Я прослушку поставлю, сам все писать буду, от тебя только комната с окнами на эту сторону». Ну я и согласился. Чё мне, жалко, что ли? Он магнитофон из своего дома приволок, бинокль там…

— А где он «клопов» взял?

— А у него фраер какой-то знакомый есть. Был. Он ему что-то там должен, в очко вроде бы по-крупному «приехал»… Ну, Толян ему и пообещал, — я тебе типа все спишу, а ты мне три «клопа» и «приемник».

В переводе на русский литературный язык текст звучит так: некто проиграл Анатолию крупную сумму в карты, и Анатолий в счет долга потребовал микрофоны и принимающую аппаратуру.

— Этот должник был в курсе ваших дел? — спросила я.

— Не, Толян сам хотел навариться, зачем ему еще кто-то? Фифти-фифти — мне и ему.

— А кто тогда вас взорвал?

Жора горестно сгорбил плечи, сложил лицо в скорбную гримасу и выдал:

— Не знаю. Толя знал, а я не знаю.

— С этого места, пожалуйста, поподробнее, — попросила я, принимая от Полины фужер с коньяком. — Что и как конкретно говорил вам Анатолий? И главное — когда?

— Неделю назад пришел и сообщил: «Вроде, хвост за мной».

— Неделю назад? — Я переглянулась с Полиной.

— Да. И говорит: «Серьезная масть пошла, я только в тему въехал». И вроде бы все в цвет — какие-то дела он там разобрал, что-то понял. Несколько дней одну и ту же пленку крутил, все что-то в тетрадку выписывал, по городу ездил и что-то там допер. «Тема, — говорит, — суперфосфат! Культурно ребят на бабки поставим, никто даже не поймет, откуда прилетела птица обломинго».

— Чего? — вставил Гоша.

— Кто, говорю, развел их нестандартно.

Гоша продолжал не все понимать, и я перевела:

— Григорий пытается сказать, что они собирались кого-то шантажировать и были уверены, что на них никто не подумает. Я правильно поняла, Жора?

— Угу. Типа так.

— Тогда на чем вы прокололись?

— А я знаю? Толян говорит: за яйца взяли, ой, простите, и об забор.

— Кто взял? Когда? Как? И где конкретно?

Слишком много вопросов сразу погрузили Жору в тяжкие раздумья, и я пошла по пунктам:

— Кто?

— Он сказал — серьезные люди. Мы в их «огород» залезли.

— Только «серьезные люди», «огород» и ничего конкретного?

— Ну.

— Почему? Почему вы не спросили его о деталях?

— А мне оно надо?! — взорвался Бульдозер. — Я как Толяна увидел, сразу допер — дело швах! Кто, говорю, наехал? А он трясется и знай талдычит: «Скажу — покойники оба». Чтоб оно все сгорело, чтоб… накаркал, получается…

— Кто Анатолия так напугал и когда?

— Позавчера. К нему кто-то пришел… Толян у меня никогда не ночевал, вставлял в «магнитник» новую бобину и утром проверял, чего вы там наговорили. А позавчера утром его кто-то у квартиры выловил, стреманул не слабо и предъяву выставил — все записи, всю аппаратуру отдать и «варежки» заштопать.

— Варежки — значит рты. Молчать то есть, — привычно и быстро перевела я, хотя на этот раз, кажется, все всё поняли и без толмача.

— Ну, — согласился Жора. — Толян так обос… ой, так сдрейфил, что час с очка не слезал.

— У вас дома?

— Ну.

— А почему он вчера у вас ночевать остался?

— Так ему сказали, что ко мне ночью придут и все заберут — технику, бобины, «клопов» — все. Велели приготовить.

— Понятно, — протянула я. Ловко развели ребят. И все же странно. — Жора, а почему вы настойчиво не расспросили друга, кто к нему приходил, что конкретно он сумел подслушать? Неужели неинтересно было?

— Да спрашивал я, — отмахнулся Бульдозер. — А он только: «Мы таких людей задели, что, как распутаюсь, сразу из города свалю…»

— В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов, — задумчиво добавила я.

— Не, в Севастополь, — поправил Бульдозер, — у него тетка там живет. И пацаны знакомые. Но они за него мазу не потянут… Толян говорил: «Мы тему замутили, нам бы только распутаться». Я в Тольятти собирался дернуть…

— Нам бы тоже куда дернуть, — тихонько вторила я. — Жора, у вас есть друзья, которые могли бы за вас заступиться? Все же — дом взорвали…

Жора горестно помотал опущенной головой:

— За это нет. Тут Толян прав был. Мы тему сами замутили, с пацанами не посоветовались, нам и расхлебывать. А то не по понятиям получится, — сами бабок по легкой срубить захотели, с братвой не перетерли… Теперь — все. Только хуже получится, темнил нигде не любят.

— Но ведь ваш друг погиб! Не в деньгах дело.

— Нет. Толян сказал — засветимся, всех на счетчик поставят. Серьезные люди.

— Неужели так страшно?

Жора поднял на меня глаза, и я поняла, что могу только догадываться (достаточно посмотреть на разрушенный дом), насколько безжалостны люди, чью дорожку перебежали два товарища — Жорик и покойный Толян. Сбывались самые страшные мои предположения: враг есть, враг рядом, он смертельно опасен и очень силен.

— А как у вас получилось в живых остаться? — испытывая некоторую дрожь, полюбопытствовала я.

— Случай. Надоело Толяново нытье слушать, ну я и вышел. Пошел на улицу покурить, иду мимо подвала, чувствую, газом вроде пахнет. Ну, дернул ручку — не открывается. Подумал, опять дрова для камина рассыпались, дверь перекрыли. Это я сейчас понимаю — дверь с той стороны поленом приперли, чтобы, значит, из дома туда не попасть было. Ну, я на улицу вышел, как бы к той стороне, там дверь есть, чтобы из сада через дом не ходить. Прежние хозяева в подвале всякие грабли, ведра хранили… Ну я и… ох, — от воспоминаний плечи Жоры передернулись, — подхожу, значит, только за ручку взялся… Все. Дальше помню только, очнулся — дверь на мне лежит, все вокруг пылает… ноги горят. Жуть. — Он глубоко вздохнул. — Толян там остался…

Жора смотрел на чистый ковер возле своих ног, обутых в плюшевые тапки, сжимал и разжимал огромные кулаки, и мы не знали, чем его утешить. Молчали и подыскивали слова. Каждый представлял себя накрытым выбитой взрывом дверью, с горящими брюками и плавящимися от жара кроссовками…

— Давайте Толика помянем, — тихо предложила Полина и принесла поближе к нам на журнальный столик большую бутыль «Метаксы».

Она разливала бренди, Жора морщился, возможно, адреналиновый шок проходил, и он начинал чувствовать боль в обожженном теле.

— Это ведь что получается, Толян мне своим нытьем жизнь спас, — сказал Жора и поднял бокал. — Ну, чтоб земля ему пухом. — И, не чокаясь, выпил залпом. — Он ведь это… не наш был. Маменькин сынок, острых впечатлений захотелось… Все прославиться хотел, книгу типа про братву писал…

— И как? Получалось? — отставляя бокал, спросила Полина.

— А хрен его знает. Я не читал. Он мне что-то там бухтел, типа рассказывал, а мне… Что мне его книжки? Я не по его книжкам жизнь проходил… Он говорит, — одну книжку каждый написать может. О себе, значит, о знакомых. Он вроде как сначала о школе писал — мы же все из одной школы, с детства дружим, — ну, он и того, отправил ее куда-то. А ее завернули. Материал, говорят, что ли, слабоват. Не забирает. Толян и решил про нашу жизнь насочинять… к нам прибился. Выдумщик он был… Но не любили его — малохольный типа, все как в кино бухтел. — Жора потер разбитый дверью лоб тыльной стороной кулака. Мы не перебивали, давали ему как следует проститься с приятелем. — Все хотел это, нетленку создать… или как там его — бестселлер. Говорит, скоро закончу — с руками оторвут. — Он потянулся к бутылке. — Радовался, прославится скоро… Вот и прославился. Такую тему завернул, на небесах только и дочитывают.

Рассказ Жоры многое мне объяснил. Фантазер и выдумщик прибился к серьезной компании. Искал впечатлений, новых слов, пытался создать что-то занимательное… Он и Полину-то, скорее всего, подслушивал в поисках сюжета. Бог дал ему желание писать, но не добавил к этому желанию умение придумывать чужую жизнь. Царствие ему небесное, начертил свою жизнь, как страницу романа…

— Он ведь в нашем классе самый маленький был, — продолжал тем временем Жора, — а потом вымахал за одно лето на двадцать сантиметров… мои кроссовки не налезали…

— Надо бы его родителям сообщить, — чуть слышно подсказала Полина.

— Сообщу, — кивнул наш гость. — Выберусь из города и позвоню.

Мы все немного помолчали, потом Полина поднялась из кресла и незаметно сделала мне знак идти за ней. Гоша остался утешать бандита, мы вышли на кухню, и Полина, зябко кутаясь в жилет, произнесла:

— Знаешь, что я думаю, Сонь… Как только станет известно, что в доме Жоржа недостает одного трупа и хозяин выжил, придут за мной.

— Не сходи с ума! — немного неискренне воскликнула я.

— Придут, придут, — покачала она головой. — Обязательно. Как только разгребут обломки до подвала и убедятся, что одного трупа не хватает, возьмутся за меня. Жорж жив, концы с этой стороны обрубить не удалось, будут рубить с моей стороны. Мне страшно. Сонь…

— Полин, если будешь сидеть тихо, никто к тебе не придет…

— Уверена? — Полина пристально посмотрела мне в глаза, и я отвела взгляд:

— Почти. Два убийства на одной улице привлекут внимание… Тебя, скорее всего, оставят в покое.

— Твои слова да Богу в уши, — высоко подняв вздохом грудь, отозвалась Полина. — Но если враг решит идти до конца, то подчистит все основательно. Ты знаешь, в чем здесь дело? Знаешь, какой информацией я могу обладать? Я вот не знаю. Даже не догадываюсь. А вдруг «эти» решат, что Жорж бросится мстить за друга и придет ко мне? Два живых свидетеля — это край, это серьезно. Дальше только тюрьма или могила. И мне почему-то кажется, что предпочтут закопать меня. Мне страшно, Сонь… Что делать?! Уехать?! Но теперь я вообще дергаться боюсь! Исчезну — сразу наведу на подозрения, докажу, что что-то знаю… Что мне делать?!

Зря Диана считает Полину Караулову слабоумной дамочкой. Соображает мадам прекрасно. И если раньше круг подозреваемых был очерчен довольно жестко — временем, радиусом приема аппаратуры, самой аппаратурой, как «несерьезными поделками» и явной неумелостью злоумышленников, — то теперь, следуя Жориному рассказу, неприятелем мог оказаться самый жесткий и серьезный из Полининых гостей. Жуткий факт. Прослушка задела интересы опасных людей. Таких опасных, что не останавливаются ни перед чем. Там готовы на убийства, подрывы и самые жесткие меры…

— А вдруг меня пытать начнут?! — расширив от ужаса глаза, прошептала Полина. — А я ведь ничего, ничегошеньки не знаю! Меня замучают до смерти, а я… — Она всхлипнула. — Что делать, Софья?! Ждать? Прятаться? Что делать?!

— Подожди, — остановила я ее вскрики. — Дай подумать…

— Ты что-то придумала? — с надеждой спросила Полина и вцепилась в мою руку.

— Кажется, да, мелькает мысль. Но не буду тебя обнадеживать, сначала надо поговорить с Жорой. Пойдем.

Сидя на диване в гостиной, Гоша беспечно обхаживал подпаленного антигероя. Антигерой удивлялся манерам стилиста и вроде как начинал догадываться о подоплеке такой заинтересованности. Краснел, бычил шею и едва заметно передвигался по дивану в противоположную от Гоши сторону.

— Жора, мне надо вас кое о чем расспросить, — усаживаясь в кресло напротив, произнесла я. — Сосредоточьтесь, пожалуйста, и вспомните разговоры с Толиком. Он говорил вам, что пишет книгу на реальном материале? Его книга касалась последних событий?

— Да, — без раздумий кивнул Бульдозер. — Он только руки потирал и говорил, что сюжетец типа закручивается, дай Бог ума закончить.

— Очень хорошо, — удовлетворенно кивнула я. — Книгу он печатал на компьютере или писал от руки?

— Писал. Я тетрадку видел. Толстая такая, большая, в синей обложке.

— Ага. Эту тетрадку он принес вчера в ваш дом?

— Да что ты! — отмахнулся Жора. — У меня он только на листках корябал, потом дома все в тетрадку переносил. Аккуратно так, любил писанину…

Нормальная реакция графомана. Чистый лист, верное перо и тишина.

— А эту тетрадь «серьезные люди» потребовали отдать вместе с записями прослушки?

— Зачем? — удивился Бульдозер. — О книжке никто не знал, только я да еще один пацан. Остальные смеялись.

— Еще лучше, — задумчиво проговорила я. — Значит, тетрадь остается у Толика дома?

— Ну. Наверное. У него тайничок такой есть в стеллажах… Толька вообще страшно аккуратный был…

Услышанное еще раз подтвердило мои догадки. Ни один графоман ни за что не отдаст рукопись, которая, как он надеется, его прославит. Два года назад у меня был похожий случай. Тогда я только познакомилась с братом Туполева — Кириллом. Он тоже писал книгу, тоже скрывал это от близких и рассчитывал когда-то их удивить. У Кирилла произошла ссора с женой Беллой, он ее неловко толкнул, она упала и от удара головой потеряла сознание. Кирилл решил, что случайно убил жену.

Он сбежал и, встретив меня, говорил лишь об одном: «Я приду с повинной сам, но только после того, как допишу мой роман. В тюрьме я этого сделать не смогу».

Таковы все графоманы. Их творчество — на первом месте.

— Жора, ваш Толик живет… жил с родителями?

— Нет. У него хата однокомнатная на проспекте Победы.

— Хорошо. Вы можете попросить у его родителей ключи от этой квартиры?

Сначала Жора как сумасшедший завертел головой, отказываясь, потом подумал и сообщил:

— Ключи у соседки есть. Старуха на втором этаже под Толяном живет. Тот, когда спьяну где-то свои забывал — он пить совсем не умел, — всегда к ней ходил. Родители-то далеко живут…

— А вы можете сходить к этой бабушке? Она вас знает?

Тупым бандюганом Жора не был. Он откинулся на спинку дивана, разбросал вольно руки — ударенный в бедро Стелькин подскочил как от удара током — и уставился на меня в глубокой задумчивости.

— Вы хотите тему дальше двигать? — спросил наконец.

Я не стала лукавить:

— Да.

— Зачем? На фига вам этот геморрой?

— Жора, нам необходимо ознакомиться с рукописью Толика. Жизненно необходимо.

— На фига?! — Он треснул кулаком по колену. — Вам чё, мало?! — Жора сделал рукой жест по направлению к своему разрушенному дому. — Жить типа надоело?!

— Не надоело, — спокойно возразила я и посмотрела на съежившуюся, бледную Полину. — Ты подарил ей геморрой, теперь давай выпутываться вместе.

Жорж вскочил, обошел диван, стоящий почти в центре гостиной, и закружил по комнате. Тапки съехали с его ног, он отшвырнул их к окну и, размахивая руками, то потирая стриженую голову, то стукая себя по бедрам, бушевал минут десять.

— Я типа совсем не понимаю, чего вам нужно?! Все!! Вы понимаете, в натуре, — все! Затихаритесь и не дышите! Куда вы на хрен лезете?! Вас задавят, и костей не останется! — Он подошел ко мне и, придерживаясь одной рукой за спинку кресла, склонился лицом к моему лицу. — Это паровой каток, чудачка! Понимаешь ты?! Каток! В асфальт закатают, и мокрого места не останется! Тут тебе не пионерский кипиш, тут реальные люди работают! Они Толяна подпалили, как комара…

Если бы не взгляд Полины, становившийся все более затравленным, то не исключено, что я подняла бы руки вверх и сказала: «Сдаюсь, сворачиваем мероприятия и ложимся на дно». Но так как я по природе очень упряма и не выношу давления — не люблю, когда кто-то бегает, вопит, размахивает руками и наседает, — то рук поднимать не стала, а сказала просто:

— Заткнись. Прекрати истерику, сядь и слушай. Через несколько часов станет совершенно очевидно, что в доме сгорел лишь один человек. Завалы уже почти разгребли, и скоро на повестке дня встанет один вопрос: куда делся Жора Бульдозер? — Я дотянулась до пачки сигарет и, прикуривая, дала возможность бандиту успокоиться, приготовиться соображать. — Искать тебя будут очень хорошо. Думаю, ты сам это понимаешь. Как в случае с нашей хозяйкой, неприятель не ведает о том, что вы оба находитесь в полном незнании. Вы для них — опасны. И если тебя не найдут, то Полину могут убрать просто сгоряча и из осторожности. Когда люди пошли на мокруху, лишний труп уже значения не имеет. Подтирать будут насухо. Догоняешь? — Жора понуро сидел на диване и, опустив голову, слушал. — Ты можешь, хотя бы примерно, хотя бы навскидку, сказать, насколько серьезна тема, которую разрабатывал Толик? Взорванный дом, прости, не показатель. Нам надо знать: достаточно ли все серьезно, чтобы враг на этом остановился? И сделать это просто — достаточно прочитать рукопись Анатолия. Если тема там хотя бы обозначена, мы уже будем делать выводы: прятаться Полине, идти в милицию или тихонько жить дальше. Мы, Жора, не идиоты. Не надеемся найти в книге имя настоящего убийцы, чтобы устраивать показательный процесс. Для нас важно знать хотя бы примерно: откуда может последовать очередной удар? И нужно ли ждать его вообще?

— Да туфта это, — все с тем же сомнением в голосе произнес Жорж. — Зачем им Полинку убивать?

— Согласна. Может быть, и незачем. Но представь себе точку зрения Полины. Как ей жить? Ждать, когда где-нибудь на переходе возле магазина ее собьет грузовик? Просто так, на всякий случай, в качестве перестраховки…

— Да не будет ее никто давить!

— Не стал бы, — поправила я. — Если бы ты сейчас не сидел в этом доме, а лежал вместе с Толиком в холодильнике морга. Думаю, я ясно выражаюсь? Для обрубания хвостов выбрали тебя и Толика, Полину, видимо, решили пощадить. Но ты — спасся. И теперь, вероятно, произойдет рокировка. Либо ты, либо она. Так что сиди, вспоминай. Толик успел сообщить, что не смог снять в доме все три микрофона? — Жора не ответил, и я продолжила: — То-то же. Плохо, если сообщил. Это вообще смертный приговор для Полины. К ней в любой момент может приехать какой-нибудь высокий гость с охраной, охрана наткнется, и совсем не случайно, а с помощью определенной аппаратуры, на последний микрофон, и тут же, в тот же момент высокий гость начнет следствие в этом направлении. Надо оно нашему врагу? Представляешь, как чувствует себя наш неприятель? Он ужом на сковородке вертится.

— Пусть приезжает и снимает микрофон, — вздохнула Полина. — Я даже дом освобожу, чтобы не мешать.

— Угу, освободи. Еще подскажи, под какой именно тумбочкой он пришпилен, и сознайся, что давно в курсе всего.

— Ничего Полине не грозит, — продолжал упорствовать бандит. — Чё ты всех пугаешь?

— Жор, — внимательно посмотрев в серые глаза Минотавра, сказала я, — а если враги решат, что ты мстить намеришься? Откуда они знают, что не такими уж крепкими друзьями вы были с Толиком, и ты предпочтешь из города уехать, чем попытаться свести счеты за смерть друга и взорванный дом? Тебя ведь, прости, без портков оставили.

— Ну и что! — гордо задрав подбородок, рыкнул Минотавр. — Пусть думают, я им…

— Жор, — перебила я, — а как думаешь, где тебя прежде всего будут ждать, если ты мстить решился?

— Ну-у-у, — Бульдозер потер бритый затылок, — у пацанов, но я туда не пойду.

— Да. Если бы ты, выжив, решил обратиться за помощью к друзьям, то был бы уже там. Сегодня ночью. У друзей или у девушки. Так?

— Ну.

— Но тебя там нет. И у врага появляются нехорошие предчувствия. Что, если ты придешь к Полине и предложишь ей выпутываться вместе? Что, если ты умный очень и у тебя козырь в рукаве припрятан? А? Как думаешь, оставят двух важных свидетелей спокойно жить-поживать или опередят события и уберут того из свидетелей, что остается на виду? То есть Полину. Такой поворот ты не предполагаешь?! Ты остался жив, и теперь Полинка под топором гуляет!

— Черт, — выругался Жора.

— Поверь мне, Жора, — прекратив покрикивать, ласково продолжила я, — я не стала бы ничего предпринимать, если бы не знала, что где-то существуют записи Толика. Я сама очень боюсь и не знаю, как вам с Полиной поступить. Бежать в милицию? Бесполезно. У вас нет ни единого доказательства, и мы даже предположить не можем, откуда идет угроза. Более того, идти в милицию я вам категорически не советую. Пока милиция разберется в связях дорогой Полины Аркадьевны, начнется такая мешанина, что никакая «защита свидетелей» вас не спасет. Но вот если мы найдем рукопись!.. Тогда да, вручаем текст ментам, пусть читают, анализируют и ловят нашего негодяя. На несколько дней можно спрятаться в подполе моей бабушки. Ни одна собака не найдет, гарантирую.

— А если ментов за книгой послать? — резонно вставил Жора.

— А если ее там нет? — в тон ему ответила я. — Тебе не терпится удивить окружающих своим воскрешением? Нет уж. Если книгу мы не найдем, тогда выход один: лечь на дно и делать невинный вид «ничего не слышу, ничего не вижу, ничего никому не скажу». Возможно, спасетесь.

— Попробуем, — неожиданно согласился Жора. — Я понял. Стоит попробовать.

Протяжный, прерывистый полувсхлип, полувздох Полины показал Жоржу, как сильно Аркадьевна ему благодарна и как она измучена. Я очень хотела напомнить мадам, что «понятливый» бандит и есть причина ее неприятностей, но не стала вносить раздрай в коллектив. Время для упреков еще придет. Пока получается так, что Жора нужен нам больше, чем мы ему.

— Так, Жорик. Садись-ка ты сейчас с Полиной Аркадьевной и вспоминай, когда и какие именно записи подслушанных разговоров навели Толяна на «золотую жилу». Может быть, нам повезет, и вы вычислите неприятеля без всякой рукописи.

Аркадьевна послушно переместилась поближе к паленому Минотавру, Стелькин отодвинулся немного и изобразил лицом внимание.

— Гоша, — попросила я, — не отсвечивай. Люди работать будут. Пошли со мной обед готовить.

Парикмахер сделал вид, что не расслышал, взял с полочки под журнальным столиком домашнюю телефонную книжку, вынул из пружинки переплета шариковую ручку и приготовился писать под диктовку. Помогать то есть. По мере сил.

Компания, усмехнулась я и пошла на кухню.

Обед получился так себе. Мыслями я все время возвращалась к последнему разговору и пыталась всесторонне, без отвлечений и нервов рассмотреть сложившуюся ситуацию.

Правильно ли я поступила, настаивая на добыче рукописи покойника? Не лучше ли сразу упасть на дно и спрятаться? Может быть, ситуация уладится сама собой? Дом взорвали, аппаратура и все записи сгорели… Враг почти уверен, что достаточно напугал двух «шалунов» и те приготовили весь собранный компромат для передачи. Все следы враг вроде бы уничтожил…

Да. Все. Кроме Жоры. Принесла его к нам нелегкая…

Хотя, кто знает, не исключено, что в этом наше главное дурацкое счастье…

Но, как ни крути, Жора остается нашей главной проблемой. Будущее нам только покажет, есть ли оно — дурацкое счастье?.. Вопрос в том, будет ли неприятель бегать по Жориным друзьям и выяснять, как крепко Бульдозер любил Толяна? Не отправится ли Бульдозер мстить за погибшего друга и не начнет ли махать кулаками?

Кстати, для мести у Жоржа еще один нехилый мотивчик есть — взорванная недвижимость…

Н-да, ситуация. По Жориным друзьям неприятель будет бегать в любом случае. Хотя бы для того, чтобы выяснить: чего два «шалуна» раззвонили о своем мероприятии? Даже если Толик успел слезно убедить убийц, что тему разрабатывали только он и Жора, к пацанам придут, чтобы убедиться в этом наверняка. И узнать, где может прятаться Бульдозер.

Эх, грохнут Жору. Обязательно. Если найдут.

Я вошла в гостиную и, увидев три головы, склоненные над тетрадкой, прилежно расчерченной Гошей на графы, сказала:

— Жор, а ты своим пацанам позвонить не хочешь?

Жора наморщил лоб, подвигал бровями и выдал:

— Нет. К ним ведь в первую очередь за мной придут. — Браво, Жора! — Незачем ребят подставлять. Пусть говорят: не знаем, не видели, не в курсах. Я один виноват, незачем пацанов мутить…

Достойная позиция. Я вернулась к макаронам и горке натертого сыра.

Ситуация с Жорой выглядела ясно. Навострит браток лыжи из города и на годик спрячется где-нибудь на Крайнем Севере. С лыжами там очень удобно.

А вот что делать с Полиной Аркадьевной? Попросить ее сбросить информацию по линии, что шибко испугалась взрыва соседнего дома и едет на воды лечить нервную систему? Спрятать ее где-нибудь в районе Кисловодска или Карловых Вар?

Пожалуй.

Но прежде попробуем побарахтаться и раздобыть рукопись. Риск минимальный, а польза может получиться огромная. Если в рукописи найдется серьезная зацепка, пойду к милицейскому генералу Ивану Артемьевичу. Он мне должен, сам говорил, я ему киллера Самоеда на себя выловила, от серьезной головной боли избавила. Пусть его аналитики шуршат извилинами, операцию разрабатывают и «взрывников» ищут. Они на то поставлены, чтобы граждан от беды избавлять.

И что еще немаловажно — Ивана Артемьевича нет в списке гостей мадам Полины. Не то что Туполев…

А если они тут все в одной связке?! Полгорода под Туполевым ходит…

Господи! Вразуми и направь!

Я гнала от себя мысли о причастности Назара к последним событиям. И понимала, что если раньше подозревать его вроде бы не могла — Назаровы ребятки туфтовых жуков к Полине не прописали бы, — то теперь все получалось до противного наоборот. «Серьезным человеком» вполне мог оказаться Туполев — близкий мне человек.

И потому я пойду до конца. Хотя бы для того, чтобы не сомневаться. Думаю, по записям Толика я сумею догадаться, так как слишком хорошо знаю Туполева.

— Сонечка, — на кухню заглянула совершенно, до неприличия, оживленная Аркадьевна, и я в сердцах грохнула половник на стол. Я тут, понижаешь ли, голову ломаю, как ее из неприятностей выпутать, а она там амуры крутит! Вон как раскраснелась вся. Просто букет георгинов, а не Полина Аркадьевна. — Жоржик сказал, что знает, как нам рукопись достать. Совершенно свободно! Он знаком с девушкой Анатоля, он ей сейчас позвонит и попросит съездить к Толику домой и привезти тетрадку…

— Стой! — заорала я и бегом припустила в гостиную. — Жора, стой! Не звони!

Бульдозер сидел на диване и сосредоточенно набирал на телефоне циферки. Я вырвала из его лапы трубку, посмотрела на дисплей и облегченно выдохнула — Жорж набирал сотовый номер и успел набрать его лишь наполовину.

— Ты что, с ума сошел?! Покойник! Ты откуда звонишь?! От Полины! Дом засветить хочешь?!

— Дак я это… вообще не туда звоню… Она в парикмахерской работает вместе с моей знакомой, я той звоню… Я Маринкиного номера наизусть не знаю…

— Тебе, — раздельно начала я, — вообще никуда звонить нельзя. И никому нельзя. Из этого дома. Понял?! Ты умер! Сиди и не высовывайся! Я сейчас позвоню одному человеку, он съездит, понимаешь, съездит в эту парикмахерскую и узнает телефон девушки. Никакой связи с этой подругой и нами быть не должно. Мне что… элементарные вещи тебе объяснять?! Покойник…

Несмотря на все обидные слова, Жорж взирал на меня с пониманием.

А я от страха аж взмокла вся. Детский сад, штаны на лямках, честное слово…

— Дай сюда телефон.

Узнав все необходимые подробности о подруге Толика, я демонстративно вышла в кабинет и плотно прикрыла за собой дверь. Прочистив спутанные страхом мысли глубокими вздохами, набрала на своем мобильнике телефонный номер и в ответ на «алло» сказала:

— Привет, Андрей, это Софья.

— О, привет! — обрадовался приятель. — Как дела?

— Хуже некуда, — призналась я. — Твоя помощь нужна.

— Что-то серьезное? — обеспокоился Андрей.

— Врать не буду — очень.

С Андреем я познакомилась четыре месяца назад в конце апреля. Мы вместе работали над одним делом — для Туполева, разумеется! — и остались в хороших приятельских отношениях. Андрей был частным сыщиком и отличным парнем с хорошими мозгами. Туполев даже хотел его на работу к себе взять, но Андрюша почему-то отказался. До сих пор не знаю почему.

— Андрей, ты не мог бы прямо сейчас съездить в одно место и узнать там телефонный номер одного человека? Лучше сотовый. Это в городе, много времени не займет.

— Обижаешь, Софья. Говори, куда ехать.

Я сообщила примерный адрес, название парикмахерской и добавила:

— Очень жду.

— Я постараюсь побыстрее, — серьезно пообещал Андрей и отключил связь.

Обруганный «покойником» Жора сидел объятый вниманием со всех сторон. Слева Гоша, справа — Полина, прямо — бутылка «Метаксы» и пепельница.

Чтоб повылазили мои глаза, честное слово!

Я фыркнула в ответ на их вопросительные взгляды и пошла на кухню. Там давно переварились макароны.

Я вылила их в туалет и снова поставила воду. Записки из сумасшедшего дома, а не жизнь.

Андрей перезвонил довольно быстро. Опытному сыщику потребовались двадцать минут и пара комплиментов, чтобы выяснить все необходимое. Он продиктовал мне сотовый номер Марины Кошельковой, сообщил, что сегодня девушка выходная, и спросил:

— Я тебе еще могу понадобиться? Скажи, куда приехать, я подъеду…

— Нет, Андрей, спасибо. Тут как раз дело в том и есть, что подъезжать сюда нельзя. Сижу практически в подполье.

— Туполев опять запряг? — хмурым голосом спросил сыщик.

— Нет. Если бы меня запряг Туполев, я просила бы тебя о помощи?

— Как знать, как знать, — пробормотал Андрей. — Если что понадобится — сразу звони. Договорились?

— Обязательно, — пообещала я. — Спасибо и до свидания.

Через пять секунд я опомнилась. Помощь Андрея мне была нужна, просто необходима!

Но повторять набор не стала. Нельзя все время таскать каштаны из огня чужими руками. Тем более одними и теми же. Хватит того, что Андрей уже узнал номер Кошельковой, и можно быть уверенной, не засветился. Андрюша сыщик от Бога, думаю, так развел парикмахерш на разговоры, те и понять не смогли — Кошелькова нужна этому симпатяге или просто «блондинка за углом»?

Троица в гостиной мурлыкала о суетном. Гоша демонстрировал зеленый хохолок и жаловался на жестокое обхождение приходившего за микрофонами Толика.

— Я же просто чудом, чудом шею не сломал!

Полина соглашалась, что действительно — чудом, и обволакивала Минотавра нитями.

Я нависла над ними, как памятник Командора:

— Вот что, голуби. Пора шевелить ушами. Нам нужен «чистый» мобильник. Где его взять? Жора? Идеи есть?

И тут меня сильно удивил Стелькин. Потупив скромно глазки, стилист признался, что пару дней назад буквально по дороге к Полине купил на трамвайной остановке приличную мобилу за триста рублей. Разумеется, у алконавта, разумеется, притыренный, но что удивительно — работающий. Прежний хозяин почему-то до сих пор телефон не дезактивировал.

— А что? — краснея и несколько в позе, пролепетал Гоша. — Не куплю я, другой точно не откажется. Аппарат хороший… Я уже по нему звякнул пару раз… правда, попал не туда…

— Гоша, ты исключительно благоразумен, — похвалила я. — Активированный сотовый телефон — это то, что нам необходимо. Неси добычу в общий котел.

Немного виляя бедрами и приплясывая, Стелькин унесся наверх к своей сумке. Жора проводил его задумчивым взглядом и неловко буркнул:

— Слушайте… а он не из этих… не того?..

— Того, Жора, того, — усмехнулась я. — Из этих.

— А-а-а, — понимающе протянул бандит и потер ручищей скулу.

Обменялись, что называется, репликами.

Стилист, приплясывая, принес телефон и протянул его Бульдозеру со словами:

— Все для тебя, Жоржик…

Не исключено, что в другой компании Жоржик парикмахера тут же и придушил бы за двусмысленность. Но пацанов вблизи не наблюдалось, и Бульдозер только крякнул.

Пожалуй, стоит втолковать Стелькину, что клеить бандитов дело опасное и бесперспективное, — нос и так едва зажил. И хохолок обязательно вырвут. С зеленкой и корнями.

Сумрачный Жора сверился с моей запиской, набычился и набрал номер сотового телефона Марины Кошельковой. Гудки по мобильнику проходили, но на звонок никто не отвечал.

— Попробую еще раз, — решил Жора, — минут через несколько…

Я стояла над журнальным столиком и разглядывала разлинованный лист телефонной книги с графиком посещений салона мадам Полины подозреваемыми. Одну из граф возглавляло лаконичное слово — «Авиатор». Так в определенных кругах называли Туполева. Его покойный отец был «Старшим Авиатором», Назару досталась приставка «младший».

— Что-нибудь удалось вычислить? — чувствуя, как ненатурально звучит голос, спросила я.

— Нет, — ответила Полина. — Список подозреваемых остался практически тем же. Мы отталкивались от того, кто за месяц с небольшим побывал в моем доме и мог обнаружить микрофоны. Вероятнее всего, у кого-то из моих гостей был прибор, позволяющий засечь подслушивающие устройства, этот кто-то обнаружил «клопа» в столовой или гостиной, но ничего мне не сказал… И этот факт беспокоит…

— Весело, — пробормотала я. — Когда, говорите, Толик обнаружил за собой хвост? За неделю до гибели?

— Да, — подтвердила Полина. — Но топтунов могли пустить за ним раньше, он просто их не замечал.

— Не замечал, не замечал, — пропела я, раздумывая о том, какой опытный и умный нам достался враг. Он быстро вычислил, где засели два «шалуна», — думаю, с его возможностями это было не сложно, так как в соседнем доме происходили занятные события. Рано утром в дом приезжал Толик, хозяин фазенды отправлялся по своим делам, а гость, не выходя в сад, не мелькая в окнах, безвылазно сидел в запертом доме. Сложить исходные данные и принять решение враг успел быстрее чем за неделю. — Кто из гостей приезжал к тебе последним?

— Семен Иванович, — припомнила Полина и быстро добавила: — Но он был один, заглянул просто на чашку кофе.

— Когда это было?

— Дней десять назад.

— А еще раз в этом месяце он здесь был?

— Да. Он, его директор и еще один человек. Я не знаю его имени. Накрыла стол и ушла в сад.

— Занятно, занятно, — пробормотала я. Раньше мы искали неприятеля по другому принципу, — мы брали полный месяц и включали туда человека, умеющего обращаться с сигнализацией и замками. Теперь приходилось действовать несколько иначе. Мы пытались нащупать врага не среди тех, кто мог проникнуть в дом (это мы уже знали, «шалун-злоумышленник» сидел рядом на диване), а среди тех, кто вообще в этом доме побывал, уединялся в столовой или гостиной и мог обнаружить «жучки».

Таких людей, судя по Гошиному списку, набиралось не так уж много. К прежнему коллективу — Коротич, его родственник Валентин Наумович, Семен Иванович с директором и другом — добавились лишь две фамилии: Туполев и некто Гнедой.

Гашиев не появлялся в городе два месяца, балбеса Савельева даже в список включать не стали, и в принципе только у основной четверки было достаточно сил и влияния, чтобы устроить кавардак со взрывом дома и слежкой.

— Что за мужик приезжал с Туполевым? — морщась, как от зубной боли, спросила я.

— Какой-то столичный ферт. Вроде бы инвестор. Но точно не скажу.

— Ты присутствовала при их разговоре?

— Не всегда, — покачала головой Полина. — Но они не изображали секретности. Казалось, просто приехали поужинать и отдохнуть…

— С сауной?

— Нет, что ты. Ужинали, беседовали, на мой взгляд, ни о чем, потом пили коньяк в гостиной.

— Понятно. А этот столичный ферт никакой коробочкой территорию не исследовал?

— Нет. Точнее, не видела.

— А Туполев? Его охранник Антон?

— Да не было никаких коробочек, — скуксилась Полина Аркадьевна. — Туполев и был-то тут всего два раза. Первый раз с Коротичем приезжал, второй раз, ты знаешь, — он и Гнедой были… Я ведь все тебе говорила!

— Помню, — поморщилась я. — Никаких сантехников, печников, электриков за этот месяц не было?

— Нет!

— Подруг, приятелей?

— Нет! Ой… — Полина покосилась на Стелькина. — Гоша был со своим… Гоша, твой московский бойфренд когда приезжал?

Невероятно покрасневший стилист пробормотал:

— Точно не помню, недели три назад…

Расспрашивать Стелькина о том, не планировали ли они тут убийство крутого продюсера, я не стала. Думаю, у ребятишек было чем заняться. Я спросила лишь одно:

— Долго твой солист жил у Полины?

— Сутки, — вскинув подбородок, ответил стилист. — А что? Где еще нам было встречаться?!

Я попросила Жору еще раз набрать номер Кошельковой и отправилась на кухню проверить, не выкипела ли вода для макарон, не расплавилась ли кастрюля?

По дороге я нажатием кнопки открыла ворота приехавшей Колбасовой и донельзя расстроенная в очередной раз занялась спагетти.

— Привет всем, — пророкотала Диана в прихожей.

Я накрыла кастрюлю крышкой и пошла одевать Диану в тапки.

— Привет, как дела?

Диана сняла с себя черный кожаный пиджак, повесила его на плечики, и я чуть не сказала: «Ну ты, блин, даешь!»

Самая умная из всех знакомых мне женщин повторила ошибку любой среднеарифметической похудальщицы. Сбросив сорок пять килограммов из ста сорока, Диана не утерпела и — обтянулась. Фигуру, так сказать, обозначила.

Колбасова повертелась перед зеркалом, могучим вдохом втянула живот, полюбовалась эффектом и, между прочим, спросила:

— Где все?

— В гостиной. Полина обидела подозрением Стелькина, сейчас утешает.

— Ага, — взбивая львиную гриву отточенным движением, отозвалась Дуся и потопала в гостиную.

Примерная копия финала гоголевского «Ревизора» воплотилась в лицах в салоне мадам Карауловой. Три голубя застыли на диване в креслах с разинутым ртом, — надо добавить к килограммам нашей «красной кофточки» еще и гренадерский рост Дианы, он впечатлял. Колбасова вытаращила глаза на обгоревшего местами Жору и тоже некоторое время безмолвствовала.

Я вышла на авансцену и произнесла:

— Жора Бульдозер. Прошу любить и жаловать.

— Освободите место, я лягу в обморок, — гулко попросила журналистка, и Стелькин, испуганно пискнув, освободил на диване метра полтора. Диана скептически посмотрела на диван, затем на стилиста и ложиться в обморок раздумала. — А ну-ка, выйдем на минуточку, — сказала она мне и развернулась к кухне.

— Мы быстро, — пообещала я голубям и, пряча усмешку, пошла за подругой.

— Слушай, — задумчиво грызя салатный лист, начала Дуся, — ты никогда не замечала за собой такой странной особенности, как притягивать идиотов? Что-то они вокруг тебя плодятся стремительно… Каким боком к вам этот обормот прилип?!

— В подвал заполз, — кратко объяснила я. — Мы его отмыли, отчистили и вылечили.

— А он в этом… трико заполз? Или это Гошины выдумки? Бульдозер просто балерун какой-то…

— Трико от Полининого мужа. Хватит ехидничать, лучше сходи и поблагодари Жору, что к нам заполз. Уполз бы в другое место, мы бы знать не знали, кто вокруг проказничал.

— Так это он?!

— Они, — уточнила я. — Потом все расскажу, я и без рассказов два часа макароны готовлю. Или помогай, или сгинь.

Диана предпочла сгинуть в гостиную и откомандировать мне в помощь Стелькина. Полина и Бульдозер рапортовали ей о последних достижениях, хвастались убедительным Гошиным графиком, стилист, обиженный командировкой на камбуз, ядовито ворчал:

— И эта женщина рассвирепела из-за зеленой косички! Сидит, понимаешь ли, колбаса «Столичная» в натуральной оболочке… Напоминает, правда? Такая же упитанная и круглая, в утяжках… Неужели ума не хватает понять: девяносто пять — не пятьдесят девять!

— Иди объясни, — напутствовала я.

Стелькин сразу сменил тему и занялся нарезкой ветчины.

Ужин прошел в теплой, дружественной атмосфере.

Прощаясь со мной у ворот, Диана сказала:

— Слушай, Сонь, может, тебе послать все на фиг и поехать домой? А? Глупость, как радикулит, заведется, не выведешь…

— Дин, а может, тебе самой тут остаться, а? Это ведь твоя приятельница. Твои заморочки.

— Прости, — опомнилась Диана и внимательно посмотрела на меня. — Боишься, что за всем этим Туполев стоит?

Я давно привыкла к прозорливости журналистки. Если у кого-то радикулит, то у Дианы навсегда завелась редкая форма догадливости.

— Боюсь, — призналась я и добавила: — Но дом он вряд ли стал бы взрывать. Туполев изолировал бы этих «шалунов» и лично набил морду каждому. К крайним мерам Назар не прибегает, авторитетом давит.

— Тебе виднее, — вздохнула Диана и пошла к подъехавшему такси.

Перед сном мы проверили все замки и запоры, поставили дом на сигнализацию и решили вести ночные вахты. Несмотря на все разговоры о том, что нападения ждать не приходится, боялись все. И обгорелый Жора, и стилист с разбитым носом, и Полина, взвинченная до бессонницы, и я — расстроенная хоть и классическими, но напрасными шпионскими приемами. Три дня прошли впустую! За это время неприятель успел взорвать дом и заживо сжечь одного человека.

Последняя ли это жертва? — засыпая, думала я. Не лучше ли, пока не поздно, разъехаться по заграницам?

— Софья, — вместе с тихим стуком в дверь раздался голос Полины, — ты спишь?

— Уже нет, — сонно ответила я, и Полина вошла в комнату.

— А знаешь, Жорж все никак не может до Кошельковой дозвониться…

— Ничего страшного, — прикладываясь к подушке, пробормотала я. — Мы тоже не могли до Семена Ивановича дозвониться. А все оказалось просто — у него разрядился мобильник.

— Хорошо бы так, — констатировала Полина. — Спокойной ночи.

Утро не принесло ни плохих, ни хороших известий. Гоша и Жора позволили женщинам спать и по очереди несли ночные дежурства. Ни одного дома в округе не взорвали, никакой ночной тревоги не объявляли, и это уже само по себе было замечательно. Изумительный Гошин кофе добавил к солнечному утру последний штрих, мысли журчали привычно и споро.

— Знаете, что я думаю, друзья, — попивая кофеек, произнесла я. — Марину искать бесполезно. Скорее всего, она ждет где-то Анатолия и ответит только на его звонок. Именно поэтому ее мобильник активирован, но на вызов неизвестного абонента девушка не реагирует. Думаю, Толик успел предупредить ее об опасности, и она ждет его в каком-то укромном месте. Жор, Толик говорил что-нибудь о собранных чемоданах? Не мог он уже упаковать рукопись, передать багаж Марине и договориться о встрече, например на вокзале?

— Нет, — подумав немного, отрезал Бульдозер. — Толян собирался от меня ехать домой, переживал, что какие-то портки не успеют досохнуть и протухнут в чемодане, пока он к тетке будет ехать.

— Это обнадеживает, — успокоилась я, — рукопись, скорее всего, в доме. — И, отставив пустую чашку, положила ладони на стол. — Ну, товарищи дорогие, кто пойдет за книгой?

— Мы, — в один голос вызвались Жора и Полина.

— А вот и нет, — улыбнулась я почти без усилий, — за рукописью пойдем я и Гоша.

— Я адреса не знаю, — насупился наш Минотавр. — Только дом, этаж и что квартира налево от лестницы. И где тайник, тоже знаю только я.

— Ничего, план нарисуешь. И где дом, и где квартира, и где тайник. Мы грамотные, поймем. Так, Гошенька?

— А бабка? Она знает только меня! — не сдавался храбрый Бульдозер.

Мне почему-то показалось, что наш «шалун» хочет произвести положительное впечатление на дорогую Полину Аркадьевну.

Аркадьевна выглядела влюбленной девушкой и мило опускала глазки.

Голуби, блин-малина!

— Бабка, это серьезно, — согласилась я. — Она очень въедливая?

Жора врать не стал и ответил честно:

— Слепая, глухая и бестолковая.

— Ну вот. Неужели я и Гоша не вызовем у нее доверия?

Бандит с сомнением поглядел на Гошин нос, принявший почти нормальные размеры, но по-прежнему нежно-розовый, и покачал головой:

— Она вас знать не знает. А я с Толяном с первого класса вместе.

— А как зовут его родителей, знаешь?

— Ну. Тетя Вера и дядя Сережа. Еще сестра есть и старший брат…

— Отчества родителей помнишь? — перебила я.

— Вера… Семеновна, а дядю не знаю.

— Достаточно Семеновны. Скажу, что я дочь ее подруги из Урюпинска, приехала погостить, остановлюсь у Толика, пока он, например, в Сочи отдыхает… Телефон вот только… Как думаешь, старушка телефон родителей знает, перезванивать будет?

— Они сейчас на даче живут, — сообщил Жорж, — там телефона нет.

— А сотовый?

— Не берет. Это точно, Толян сам им дозвониться не мог.

— Отлично! Иду в гости урюпинской племянницей! Похожа?

— Типа да, — пробурчал Жора и покосился на Стелькина. — А этот — тоже родственник?

— А этот подождет меня этажом выше или ниже, — спокойно заявила я, и Жорж задумался.

— А что, — сказал наконец, — может, и выгорит. Предки точно на даче до сентября… старуха ключи отдавать привыкла, к Толяну то девчонки, то мы пива попить приезжали…

— Ну вот! — обрадовалась я и услышала Гошины слова:

— Полина, у тебя электробритва есть?

— Конечно. От мужа осталась.

— Плохо, что от мужа. Он у тебя никогда внимательно к таким вещам не относился. Экономный очень.

— А зачем тебе бритва? — удивилась Караулова и сделала другу комплимент: — Тебе идет легкая небритость… Импозантно выглядишь.

— Я голову обрею, — хмуро сообщил Стелькин и ни слова не говоря встал из-за стола. Суровый и гордый, он шел прощаться с волосами.

Обстоятельства требовали от каждого голубя исключительного самопожертвования. Если бы я не боялась быть неправильно понятой, то проводила бы его уход с кухни аплодисментами. Вычурная прическа столичного стилиста и без зеленого хохолка на макушке привлекла бы достаточно внимания к предстоящей секретной операции по изъятию рукописи.

Помимо волос Стелькин героически распрощался с изысканно-драными джинсами, расписной майкой-лапшой и кое-чем из манер. Суровый и гордый, он облачился в черные джинсовые брюки с накладными карманами (господин Гашиев любил в них на огороде шашлыки жарить), черную же футболку с оскаленной мордой волка (из того же огородного гардероба) и попросил заменить лишь носки. Нога у Теймураза Асламбековича оказалась удивительно огромной, и пятки заползали Гоше выше икр.

Носки ему Полина дала свои.

Полные изумления мы стояли возле широчайшего зеркала в гардеробной и смотрели, как придирчиво Стелькин изучает свое новое «я». Стараясь не вилять бедрами, Гошик расхаживал вдоль зеркала и пыжился — надувал щеки, поводил плечами и старался не соединять колени. Походка моряка-кавалериста получалась у него немного на балетный манер.

— Нормально, братан, — приободрил его Жора и хлопнул по плечу, — потренируйся чуток, и порядок.

Моряк-кавалерист от удара по плечу присел немного и, подойдя вплотную к зеркалу, сказал:

— Полина, у тебя в дровяном сарае шейный платочек камуфляжной расцветки завалялся. Принеси его, пожалуйста. Надо чем-то плешь прикрыть. А то белеет как-то…

Гошино лицо имело приятный цвет загара, лысый череп белел совсем не «как-то», а очень даже заметно. Гошик ловко прикрыл череп платком, повязал его по пиратскому образцу и, наконец, признал маскарад почти завершенным:

— Только брови подсмолю чуток, и порядок. Придав бровям разлет и яркость, Гошик полюбовался результатом в туалетное зеркало и проговорил:

— А что?.. Очень даже ничего, — приблизил лицо к зеркалу и пробормотал, разглядывая зубы: — Очень… даже… мужественно, — потом, резко отпрянув, крутанулся на вращающемся туалетном пуфике перед туалетным столиком Полины. — А теперь вы, мадам. Прошу!

Я послушно села на пуфик и позволила сотворить из себя черт-те что. Гоша колдовал с помадами и тюбиками, профессионально хмурился и уверенными жестами околдовал даже Жоржа.

С круглыми, как у ребенка, глазами бандит стоял возле гардин и, кажется, первый раз видел, что делают краски и кисточки с женской внешностью. Талант за работой способен произвести впечатление на любую, даже самую запущенную душу.

— Отпад, в натуре, — пробормотал Минотавр. — Фиолетовый номер… Это чё… твоя работа?! Этим занимаешься?!

Гоша подержал на весу пушистую кисточку для пудры и кивнул:

— Моя. Нравится?

— Полный суперфосфат. Ее родная мама не узнала бы.

— Благодарю, — откликнулся Стелькин и повернул меня вместе с пуфиком к зеркалу.

Страшная, испитая бабища лет тридцати пяти смотрела на меня из зеркала. Если бы рядом был балкон, я не постеснялась бы вспомнить Диану и попыталась бы выкинуть с него стилиста.

— Ты что наделал?! — грозно прошипела я. — Это что такое?!

— Это достоверность, — сурово пояснил парикмахер и двумя пальчиками приподнял на своем пузе футболку Теймураза Асламбековича. С футболки на меня оскалился страшенный волк. — Какая баба должна быть рядом с таким бойфрендом? Может быть, Клаудия Шиффер? Или Аня Курникова? Нет, дорогая. Маскарадом руковожу я, так что будь добра подчиниться. Мы не будем привлекать к себе внимания…

— Чучело!! Да мне ни одна бабка ключи от чужой квартиры не выдаст!!

— Уверена? — усмехнулся Стелькин и нацепил мне на нос очки с огромными стеклами-хамелеонами.

Не знаю, как стилист добился такого эффекта, но теперь из зеркала на меня смотрела просто усталая женщина с горькими складками возле носа, бледными губами и невыразительной прической.

— До квартиры бабки идешь без очков. В парадной надеваешь хамелеоны.

— По-моему, ты перестарался, — заключила я и спустилась на первый этаж, где Аркадьевна набивала газетами и журналами старый чемодан.

Через час мы узнали, что Гошина предусмотрительность спасла нам жизнь.

Но тогда, спускаясь по лестнице, я думала, что коварный стилист просто решил за мой счет произвести впечатление на Бульдозера. Надумал похвастаться мастерством и изуродовал несчастную, доверчивую Софью просто из озорства.

Из дома мы выезжали на Полином «форде». У машины были тонированные стекла, сама хозяйка сидела за рулем, кто сидит на заднем сиденье, в точности разобрать было невозможно — два смутных силуэта, один из них вроде бы в бандане…

Жора, запертый на все замки, остался охранять дом.

Полина вывела «форд» из переулка, проехала по улице с односторонним движением, вывернула на проспект и вдруг внезапно и резко выпрямила спину, закостенела. Пальцы, судорожно вцепившиеся в рулевое колесо, приобрели зеленоватый оттенок, уши побелели, а глаза затравленно уставились в зеркало заднего вида.

— За нами хвост, — едва шевеля онемевшими губами, произнесла она. — Вывернули из параллельного переулка и почти не скрываются.

— Не суетись, — пристроив локти на спинку сиденья рядом с водителем, тихонько попросила я. — Успокойся. Езжай как едешь. Это может быть проверка. Если ты сейчас начнешь отрываться, погубишь все. Ты едешь спокойно, по своим делам, никуда не торопишься. С тобой твои друзья, ты никого не боишься. А вот тут поверни налево. Мы едем ко мне домой.

— Зачем? — не глядя на меня, спросила она.

— Отрываться, — успокоила я. — У меня дом с подвальным гаражом, загоним туда твою машину, ты останешься у меня дома, а мы с Гошей уедем на моей машине. О’кей?

Полина попеременно бросала взгляды то в зеркало заднего вида, то косилась на меня, не поворачивая головы.

— Едут почти впритирку, — сквозь зубы бросила она.

— Пусть едут, какое нам дело? Если бы не особые обстоятельства, ты обратила бы на них внимание?

— Нет.

— Вот и не обращай. — Я достала мобильник и набрала номер пункта охраны дома. Ответивший охранник был мне знаком. — Добрый день, Игорь Николаевич, это Софья Иванова из четырнадцатой квартиры. Ко мне сейчас родственники из Тамбова подъедут, пропустите их, пожалуйста… Спасибо. Васнецовы из девятнадцатой еще в отпуске?.. Тогда мы займем на пару часов их стоянку? Хорошо?.. Да, спасибо. Приедут три человека на голубом «форде»…

— А почему ты просто не сказала, что подъедешь на другой машине и займешь чужое место? — удивился Гоша.

— А потому, что в этом гриме меня родная мама на порог не пустит, — проговорила я и нацепила на нос очки-хамелеоны.

Полина осторожно, почти не дергаясь, завела машину в подвальный этаж дома, я показала ей стоянку с номером девятнадцать и сказала:

— Теперь все будет в порядке. Ты посидишь у меня, если кто позвонит, ответь и скажи, что я вышла к соседке. Наши преследователи не ждут появления другой машины, они тоже останутся здесь. Они просто играли на наших нервах. Все хорошо. Выходим. Гоша, доставай чемодан. Топаем на третий этаж.

Заведя гостей в свои апартаменты, я с сожалением сказала:

— Увы, не могу предложить вам выпить. Тебе, Полина, еще за руль, а Гоша нужен мне адекватным. Так что располагайтесь, попейте холодной водички и давайте спокойно все решать. Ехать нам все-таки за рукописью или нет?

— Ехать, — грустно, но твердо высказалась Полина. — Теперь точно — в покое меня оставят не скоро. Если есть возможность хоть что-то узнать о противнике, надо ее использовать. Только осторожнее, пожалуйста!

— Мы постараемся, — голосом стойкого оловянного солдатика (так меня иногда называл Туполев, постепенно переведя в «оловянные сержанты») пообещала я и пошла за ключами от моего «ниссана».

В прихожей мне попался Гоша. Он в совещании участия не принимал, бродил по квартире и засовывал битый нос во все углы.

— Ничего себе квартирка, — присвистнул уважительно.

— Я заработала ее потом, кровью и ранней сединой, — правдиво ответила я. — Иди целуй Полину — и на подвиги. Готов?

— Зря, что ли, брился? — буркнул Стелькин и помахал Аркадьевне от порога.

Настроение Гоши мне понравилось.

Моя машина ему тоже понравилась. Он вольготно расположился на переднем сиденье и напрягся, только когда мы проезжали мимо серой «шестерки», следовавшей за нами от квартала Полины. В «жигулях» сидели два молодых, здоровущих мужика: один толстый, другой просто огромный, оба коротко стрижены.

— Бугаи, — трусливо пробормотал Стелькин. — Стригутся за червонец…

— Посмотри, поехали ли они за нами? — попросила я.

— Нет, — обрадованно доложил Гоша. — Стоят на месте.

— Что и требовалось доказать, — заметила я и поехала быстрее. — К самому дому подъезжать не будем. Твой волк и моя учительская внешность в очках с «ниссаном» не монтируются. Оставим машину у супермаркета и — ножками, ножками. Чемодан не тяжелый.

Стелькин не возражал. Он убедился, что им руководит человек, не подверженный панике, и с удовольствием выполнял мои распоряжения.

Дом Анатолия стоял в глубине квартала бетонных пятиэтажек. Тихие дворики, шумные, каникулярные дети и несколько старушек на лавочках.

Я шла без очков и внимания к себе не привлекала — усталая работница картонной тары и пустых бутылок, выполнила план по сбору вторсырья и неспешно бредет к грязной кухне и алкоголику-мужу. Меня соответственно приодели в чистое неотутюженное платье Полины (Аркадьевна в нем огород полола, но, надо сказать, и в огороде она выглядела франтовато), платье это смотрелось двояко: с одной стороны, к воротнику был пришит логотип известной фирмы, с другой — ткань выцвела и годилась либо для магазина секонд-хенда, либо для бедной родственницы. Если надеть очки, то в полутьме подъезда вполне можно сойти за интеллигентную родственницу из Урюпинска в стареньком, но чистом платьице. Топавший на два шага сзади Гоша тоже выглядел ничего себе — то ли сын, то ли непонятно кто с чемоданом.

Приличный кожаный чемодан мадам Карауловой вносил единственный диссонанс в нашу процессию. Если бы не предстоящий разговор с бабой Аней, мы вообще набили бы журналами древнюю спортивную сумку рачительного хозяина Гриши Караулова. Но с такой сумкой ключи мы вряд ли получили бы. Пришлось налаживать чемодан и надеяться на лучшее.

На лавочке возле нужного подъезда сидел потертый небритый тип с бутылкой дешевого пива и сонно смотрел на прохожих. Забулдыга откровенно зевал и тер грязным кулаком небритый подбородок.

Я почти уже поравнялась с ним, как вдруг Стелькин заверещал за моей спиной надтреснутым фальцетом и грохнул чемодан на асфальт:

— Да что я им, носильщик, что ли, этот тюфяк на пятый этаж переть?! Пусть сами спускаются!! Нашли дурака!

— Игорь… ты что?! — поворачиваясь к нему, изумилась я.

— Да! Пусть сами спускаются! Подвинься, мужик. — И нагло плюхнулся рядом с забулдыгой, едва не уронив с лавочки початую бутылку пива.

Не совсем понимая, что происходит, я подошла к лавочке и, оскалив зубы не хуже волка на майке, прошипела:

— Вставай, чмо позорное!! Тусуй булки! Ща как шваркну, зубы не соберешь!!

Что удивительно, сидящий рядом алконавт на помощь пацану не пришел. Сделал вид, что его дело сторона, отодвинулся и вроде как занервничал.

Стелькин понуро подхватил с земли чемодан и потопал к дому.

Трясущимися пальцами, совершенно не понимая, что нашло на парикмахера, я набрала код на двери и, не выходя из роли злющей ведьмы, впихнула Гошу в подъезд.

— Ты чё, Стелькин, очумел?! — впечатав цирюльника в стену у лестницы, прошипела в лицо. — Такой концерт…

— Ряженый, — перебил меня Гоша и затрясся. — На лавочке сидел ряженый…

— Откуда ты знаешь? — опешила я.

— Я гример, Софья. На лавочке сидел человек в гриме. Хорошем, даже отличном, но не профессиональном. Я, когда рядом с ним уселся, светлое пятно за ухом разглядел…

— Ну и дела, — прошептала я и с трудом проглотила возникший в горле ком. — И что теперь?

— Если мужик сидит на лавке, в квартире никого нет. — Стелькин, продолжая меня удивлять, рассуждал здраво. — Мы уже здесь. Стоит рискнуть.

Честно говоря, если бы не здравомыслие стилиста, я через пять минут вышла бы из подъезда и со словами «Сволочи, никого дома нет!» протопала мимо ряженого. Я просто каждой порой чувствовала опасность, исходящую от этого дома. Дом окружили, за ним наблюдали и не исключено, что на дверь квартиры Анатолия поставили какой-нибудь хитрый прибор, реагирующий на проникновение.

— Ты уверен, Гоша, что надо идти? — не скрывая своего страха, спросила я.

— Почти. Если мужик на улице и так близко от подъезда, то в квартире почти наверняка никого нет. Пошли. Мы уже здесь. Очки нацепи… Вон бабы-Анина дверь. Я на четвертый этаж.

Только что испытанный страх придал моему голосу достоверную усталость и некоторую путаность речи. Если раньше я собиралась щебетать и очаровывать старушку интеллигентными манерами, то теперь, в полном соответствии с ролью усталой путешественницы, произнесла:

— Здравствуйте, тетя Аня. Я дочь подруги Веры Семеновны из Самары, она сказала, что у вас есть ключи от квартиры Толика… Она это… на даче с дядей Сережей, а Толька на юга уехал… Я тут поживу немного… Можно?

Крошечная седенькая старушка в ситцевом халате молча меня оглядела, пожевала губами и ни слова не говоря принесла связку ключей.

— А как Семеновна-то себя чувствует? — сказала уже мне в спину.

— Все так же, — развернувшись вполоборота, ответила я. — Все нормально… Спасибо.

Никакой радости от так легко выполненной задачи я не испытывала. Баба Аня стояла в дверях своей квартиры и видела только спину смертельно усталой женщины. Женщина тащила по лестнице чемодан, спотыкалась и выглядела человеком, едва добредающим до постели после длительного путешествия.

Стелькин свесил нос над перилами четвертого этажа и, пока баба Аня не закрыла дверь, висел молча.

— Порядок? — прошелестел сверху.

— Угу, — кивнула я. — Спускайся, взломщик.

Гошины пальцы тряслись меньше моих. Мы поменялись ролями, теперь стилист чувствовал себя настоящим мужчиной и защитником — профессионализм стилиста проявил себя очень вовремя. Гоша опытным взглядом виртуоза-гримера засек засаду и, получив таким образом подпитку от своего таланта, вновь обрел былую уверенность, браваду. Мастеру необходимо время от времени получать доказательства истинного, досконального знания своего ремесла. Это окрыляет и зовет творить, удивлять.

Стелькин отпер замки, помог мне войти в квартиру и, едва захлопнув дверь, заботливо спросил:

— Ну как? Очухалась?

— Нормально. Иди за книгой. — Я села на табурет в прихожей и, согнувшись, спрятала лицо в ладонях.

Тайник с рукописью был среди книжных стеллажей в единственной комнате квартиры. Гоша зашел туда, пискнул что-то неразборчиво и сразу затих. Ни шагов, ни шорохов из комнаты не доносилось, я оторвала голову от ладоней, посмотрела прямо перед собой и увидела окаменевшего в дверном проеме Стелькина. Он глядел в комнату и не собирался туда входить.

Гулко что-то вскрикнув, мой защитник зажал вдруг рот обеими руками и бросился к туалету. Его рвало так громко, что я испугалась, — шумоизоляция в панельных домах слабая, и баба Аня на нижнем этаже сейчас думает, что приехавшая родственница еще и беременна. Не зайдет ли помощь предложить?

Предполагая самое страшное, я кое-как слезла с табурета и, придерживаясь за стену рукой, осторожно побрела к комнате. Дошла до косяка, заглянула в комнату и почувствовала, как что-то горячее и круглое внутри меня подпрыгнуло до горла, ударилось о связки и, лишив их возможности вибрировать, упало вниз, скатилось до пяток. Кажется, это было сердце.

На широкой разобранной тахте лежала девушка с огромным кухонным ножом в груди. Крови было немного. Несколько капель окрасили белую майку с каким-то рисунком, да тонкая, уже засохшая в корку струйка скатилась из уголка губ.

Огромные голубые глаза покойницы в изумлении уставились в потолок. Следов страха и боли на лице не было. Только безграничное удивление и смерть.

Я без сил прислонилась к косяку и долго слушала, как выворачивает внутренности Гоша. Потом отодрала себя от косяка и, медленно ступая, словно боясь, что ноги подломятся, как у кузнечика, коленками наружу, пошла к тайнику. Искала его не долго. Он был пуст.

На письменном столе стоял включенный компьютер, кликнув мышкой, я активировала монитор и прочла послание, прочертившее экран двумя строчками, составленными из огромных букв: «Прости, любимая. Я тоже жить не буду».

Какой-то умелый художник придумал мозаичное полотно, и теперь разноцветные куски складывались в одну жуткую картину — Анатолий убил подругу и взорвал себя вместе с домом приятеля. Можно не сомневаться, следствием будет принята основная версия — ревность. Жора Бульдозер соблазнил невесту друга, и поплатились за это — все. И коварный друг, и неверная невеста, и сам обманутый Ромео. Я почти уверена — на кухонном ноже найдут только отпечатки пальцев хозяина квартиры, а время смерти девушки будет совпадать с моментом взрыва дома. Или, точнее, немного опережать.

И теперь становилось совершенно понятным отсутствие в квартире засады и прочих неприятностей в виде электронных датчиков на дверях. Я немного удивилась тому, что неприятель решил ждать «гостей» на улице. Не проще было бы посадить ребятишек без грима и всякого пива прямо в квартире? Это так легко. Открывается дверь, визитера аккуратно «выключают» и вяжут…

Но всего этого просто быть не могло. В квартире произошло простецкое преступление, бытовуха, таких убийств сотня на сто одно. И никакой связи с крупной преступной организацией быть не должно, — ни засад, ни электроники. Только прощальное письмо и труп девушки с кухонным тесаком в груди. В квартиру могли зайти в любой момент, — например родственники или соседи, ведь вряд ли убийцы знают всю Толикину родню в лицо. И тогда вызванная опергруппа очень сильно удивилась бы наличию возле входной двери хитрых приборов, реагирующих на приход «гостей»… Умница Гоша, грамотно засек ряженого и оценил ситуацию.

Из коридора выполз совершенно зеленый Стелькин. Банданой он утирал лицо, и теперь цвет лысого черепа совершенно совпадал с лицом в целом. Ужас смыл с лица загар и превратил его в уродливую маску.

— Что тут? — словно не зная, что лежит на диване, просипел Гоша.

— Надо валить отсюда, — прошептала я.

— Они… ее… убили?

— Нет! Спать положили! Давай приходи в себя, у нас времени мало…

— А чемодан? — почему-то спросил Стелькин.

— Оставим здесь. Тут и без чемодана наших следов навалом. Главное, на момент убийства у нас у всех есть алиби. Усек?

— Усек, — кивнул стилист. — А откуда ты знаешь время?

— Книжки читать надо, — буркнула я. — Девушку должны были убить в то время, когда Анатолий был еще жив и ждал гостей в доме Жоры. Иначе все бессмысленно. — Я подтолкнула Гошу к монитору и показала на «прощальное письмо». — Понял?

— Понял, — кивнул Гоша. — Это Толик ее зарезал?

Мы снова поменялись местами. Стилиста выворачивало от ужаса, у меня открылось второе дыхание. Стремительная рокировка — пешки бегают по полю и обретают значимость фигур. Корона ферзя тяжело села мне на голову.

Какой же шахматист играет с нами партию?! И не слишком ли мы самонадеянны, раз не запросили хотя бы ничьей? На победу надежд уже совсем не оставалось.

— Рукопись исчезла, — шепнула я и силой отвернула Гошу от мертвой девушки. — Не глазей. Это Марина Кошелькова.

— Откуда знаешь? — сдавленным голосом произнес парикмахер.

— Книжки надо читать, — опять посоветовала я. — Давай собирайся с духом, надо еще мимо ряженого как-то пройти.

От этих слов и всего увиденного Гошу снова скрутил позыв рвоты. Он добежал до туалета, но кашлял и хрипел там впустую. Желудок уже изверг завтрак и ни капли не выдавал наружу.

— Воды, — простонал Гоша.

— Нельзя, — отчеканила я. — А то рвота не прекратится.

— Откуда знаешь? — просипел бедолага.

Я не стала говорить о книжках и личном опыте, а подвела стилиста к зеркалу и всунула ему в руку мокрую бандану:

— Обвязывайся.

— Я не могу…

— Обвязывайся, я сказала! — И не сильно пнула его в бедро.

От моего пинка Стелькина закачало, я поймала ступней ножку табурета и подпихнула его под Гошин зад.

— Давай, миленький, давай! Мы не можем сидеть здесь до вечера! Надо уходить…

Плача и причитая, Гоша с третьей попытки нацепил платок на лысый череп, затем, шатаясь, поднялся с табурета. Табурет с грохотом опрокинулся на пол, и баба Аня, наверное, решила, что беременная племянница упала в обморок.

Чемодан теперь точно придется в квартире оставить. И багаж, и Стелькина из дома мне не вынести. Кого-нибудь обязательно уроню.

— Гошик, ты идти нормально можешь? — заботливо спросила я.

— Нет. А нормально, это как?

— Не шатаясь. Не падая.

— Не могу… Меня сейчас вырвет.

— Тогда давай быстрее.

Стелькин в туалет не пошел, прислушался к ощущениям и объявил:

— Нет. Передумал.

Я внимательно присмотрелась к нему и пошла по пунктам:

— Тогда вот что. Сейчас мы выйдем из дома. Ты можешь шататься, а я буду тебя ругать. О’кей?

— За что?

— За то, что с утра нализался!! Вот за что! Окрик подействовал, и на Гошином лице отпечаталась активная мозговая деятельность.

— Пьяный, что ли?

— Ну. Шатайся сколько влезет. Но не падай, ради бога. Мне тебя придется волоком тащить, а у самой ноги трясутся.

Парой разбитых, но дружных алкашей мы вывалились из подъезда. Я несла на плече Гошину голову и громко материлась.

Ряженый сидел на том же месте, с той же бутылкой пива и считал тех же голубей.

— Скотина, так тебя да эдак! — рычала я. — Не умеешь жрать, неча на стакан с утра прыгать! Ур-р-р-р-род!

Ряженый был полностью со мной согласен и, не скрывая некоторой брезгливости, воротил личико. Забулдыги его совершенно не интересовали, в деле, к которому он был приставлен, забулдыгам не место. Все вероятные объекты — сплошь приличные люди или бандиты.

Приближаясь к углу дома, Гоша все увеличивал и увеличивал ритм шага. Теперь уже я едва поспевала за ним и шепотом молила об одном:

— Тихо, Гоша, тихо. Не надо торопиться. Нам некуда спешить…

Гоша сопротивлялся и летел вперед. Свернув за угол, я нацепила на нос очки и буркнула:

— Кончай балаган. Меня родная машина не узнает.

Гоша кивнул, прислонился к березе и попросил:

— Дай отдышаться.

— Дыши. Только недолго. Полине надо когти рвать.

— Как? — тупо обнимая березу, поинтересовался парикмахер.

— Вечерней лошадью до Петербурга, оттуда паромом до Калининграда и в Германию. Чем больше остановок, тем больше вероятности стряхнуть хвост.

— А ты? А я? А Жора?

— Много текста, — оборвала я. — Давай кончай березу мять, пошли к машине. Если Полина узнает, что мы обнаружили в квартире, то не сможет вывести машину из гаража. Там узкие проезды. Ничего ей не докладывай об убийстве Марины. Пусть спокойно доедет до дома, и там мы расскажем ей и Жоре все сразу.

— Она догадается, — печально произнес Стелькин. — Как меня увидит, тут же все поймет.

— А ты не светись. Сиди в моей машине, пока мы в гараж не спустимся. Потом в «форд» пересядешь. О’кей?

— Угу, — кивнул он и вздохнул, как бычок на бойне.

И мне до слез стало жалко нас всех.

…Полина встретила меня раскрытой дверью.

— Ну как? Нашли?! — спросила с порога.

— Рукописи нет. Закрываем квартиру и к тебе.

— А эти… наблюдатели еще там? — обеспокоенно спросила мадам.

— Там, — сухо кивнула я и заперла замки. Проходя мимо охранника на вахте, я машинально сказала:

— До свидания, Игорь Николаевич.

Очки я нацепить забыла, Игорь Николаевич сделал движение губами, но ничего путного вслух так и не произнес. Остался сидеть за конторкой и думать: послышался ему голос Ивановой из четырнадцатой квартиры или это ее активно пьющая родная тетя из Тамбова так похоже попрощалась?

Гоша не внял моим просьбам, не усидел в «ниссане» и трясся возле запертых дверей «форда».

— Что это с ним? — усаживаясь за руль, удивилась Караулова.

— Нервный очень, — в прежнем, сухом тоне ответила я и напомнила: — Осторожнее. Не дергайся. Спокойно едем домой и никуда не торопимся. Топтуны нас любят до тех пор, пока мы их уважаем и не бегаем. О’кей?

— Знаю, — поморщилась Полина и очень ловко вывела машину из гаража.

Я и Гоша двумя соляными столбами застыли на заднем сиденье и слепо таращились вперед. Я на затылок Полины, Гоша — на дорогу.

— Что-то странные вы какие-то, — пробормотала мадам и остановилась под светофором. — Вы ничего от меня не скрываете?

— Желтый, Полина, не отвлекайся, — посоветовала я и вернулась в ступор.

Больше всего на свете мне хотелось сейчас очутиться в собственной ванной, среди пузырьков джакузи и пара. Спрятаться под шапкой пены, послушать что-то успокаивающее, например Бранденбургский концерт, и даже поплакать. Я устала, я снова была загнанной лошадью, снова едва дышала от страха, но теперь бежала в табуне. И что хуже всего — очутилась во главе этого табуна. Так что, если я позволю себе спрятаться в слезы, «шахматист» пристрелит каждую из бегущих лошадей.

До самых ворот дома мы ехали молча. Полина так обеспокоилась нашим странным видом, что о слежке забыла напрочь. Смотрела только в зеркальце на нас и хмурила брови.

Она сама распахнула ворота, завела машину во двор и помогла мне выйти из салона.

— Что случилось?! — со стоном произнесла она и посмотрела на бледно-зеленого Стелькина, ползком покидающего автомобиль.

— Кошелькову убили, — без всяких предисловий, видя, что мадам и так ко всему готова, объяснила я. — Мы нашли ее труп в квартире.

— Боже! — прошептала Полина, глаза ее широко распахнулись, и, зажав обеими ладонями рот, она вновь прошептала сквозь пальцы: — Боже…

— Пошли в дом, — хмуро предложила я и первой взошла на крыльцо.

Через десять минут Полина, Жора и я со стилистом — умытые и влажные — сидели в гостиной над рюмками бренди.

— Вам всем надо уезжать из города, а лучше из страны, — говорила я. — Все оказалось гораздо хуже и серьезнее, чем можно было предположить. Ставки возросли. На шее убийц уже два трупа.

Спиртное забирало только Гошу, он пьяно икал и настойчиво гнусавил:

— Надо идти в милицию, надо идти в милицию…

— Заткнись! — прикрикнула Полина. — Сонь, а как мы вывезем Жору?

— Да хоть в багажнике, — пожала я плечами, — он возражать не будет. Присутствие ряженого у подъезда показывает — «они» не знают, кто конкретно сгорел в доме. Толик или Жора? И ждут любого из них.

— Разумно, — согласилась Полина. — А Стелькина куда? Стелькин, у тебя шенгенская виза есть?

— Не-а, — помотал головой стилист.

— В Турцию поедет, — строго сказала я. — Деньги есть?

— Не-а.

— Я тебе дам.

— Благодетельница ты наша. — Стелькин ернически поклонился и чуть не упал с дивана.

Жора подхватил его за шкирку, поправил, и парикмахер припал к его богатырской груди, постоянно икая и всхлипывая.

— Н-да, — пробормотала я, — это заразно.

— Что? — с некоторым испугом уточнила Полина.

— Неприятности и глупость. И главная дура здесь я.

— Почему?

— Надо было сразу к Ивану Артемьевичу идти. А я в шпионов заигралась.

— А кто это Артемьевич?

— Наш милицейский генерал.

— А-а-а, — уважительно протянула Караулова, — это величина. А может, еще не поздно? К Артемьевичу…

— Не знаю, — честно ответила я. — С повинной никогда не поздно. Но убьют.

— Кто?

— Наш «шахматист». Ему терять нечего. Ему пожизненное светит. Организация какой-то аферы, подрыв дома и так далее. — И треснула себя кулаком по колену. — Эх, если бы я только была уверена!

— В чем? — Все это время разговаривали только я и Полина.

— В Назаре.

— А ты не уверена?

— Нет. Он умный. И враг у нас умный.

— А договориться типа можно? — подал голос Жора.

— Не знаю. Может быть, и нельзя. Слишком много всего произошло… И выход, похоже, один, — наконец решилась я. — Вы уезжаете из страны, я иду сначала к генералу, потом — к Туполеву. Если Назар прикроет, меня не тронут. Не решатся. Туполев фигура серьезная, с ним не ссорятся, не воюют…

— А если это, — округлив глаза, проговорила Полина, — он?!

— Тогда будете настаивать на моей канонизации, — усмехнулась я. — И носить цветы к памятнику…

— Со-о-о-офья! — Стелькин разродился утробным воем и сделал попытку перепасть с бандитской груди на мою. Округлую и местами святую.

— Жор, уложи его спать, — мягко отстраняясь, попросила я. — Что-то он у нас совсем расклеился.

Бандит нежно взвалил стилиста на плечо и потопал к лестнице.

— Я тебя уважаю, — вися носом вниз, закончил свою мысль Стелькин и, кажется, начал засыпать ногами вверх.

— Что бы я тут одна делала? — вздохнула Полина.

— Ничего, — хмуро ответила я. — Уехала бы в Германию, и все.

— Я так и хотела. Но черт дернул за подол, и я вернулась.

— Не кори себя. Ты ни в чем не виновата. А Толик уже за все поплатился и, к сожалению, подвел свою девушку. Уж Марина-то точно была здесь совершенно ни при чем…

— Слушай, а почему ее убили? Неужели была такая необходимость?!

— Я думала над этим. Вероятно, Толик скрывал, что пишет книгу, только от пацанов из компании Жоржа. Для Марины это не было секретом. В комнате я не заметила следов обыска, Марина сама отдала убийцам рукопись.

— Но зачем?!

— Видимо, не знала, какую бомбу скрывают эти страницы. Если бы знала или хотя бы догадывалась, ни за что не осталась со своим убийцей наедине. Огромный нож торчит у нее из груди, а не из-под лопаток, — девушка не боялась человека, которого привела в дом. Поверь, подойти к настороженному человеку с таким тесаком — просто невозможно. Только сзади. А Марина не сопротивлялась, не боролась, — один удар, и она на небесах. Так-то вот…

— Неужели она не могла договориться с человеком, которому понадобилась рукопись, встретиться в людном месте?!

— Полиночка, если бы ты видела изумление, застывшее на лице Марины, ты не задавала бы таких вопросов. Марину обманули. Не знаю как, не знаю в чем, но ее обманули. Мы знаем, что за Анатолием следили по меньшей мере неделю. И вероятно, эта слежка вывела преступников на Марину. С ней завязали знакомство, — напоминаю, она совершенно не боялась человека, пришедшего с ней в дом, — каким-то образом навели разговор на Толика и очень внимательно выслушали. Скорее всего, девушка похвасталась, что ее приятель пишет книгу…

— Но почему она привела убийцу в чужой дом?!

— Не забывай, мы имеем дело с «шахматистом». Для него парикмахерша Кошелькова — семечки, отработанный материал. Я бы, например, поступила так: услышав о рукописи, тут же «вспомнила» бы, что мой родственник крупный издатель. Как думаешь, могла Марина сделать другу сюрприз — найти для него издателя? Вероятнее всего, ее новый знакомый попросил дать возможность ознакомиться с текстом, выяснить, насколько ценен материал, чтобы продавить рукопись в издательство. Не удивлюсь, если убийца приходил в дом Анатолия дважды: первый раз просто пробежал текст глазами, второй раз пришел уже с твердым намерением убить девушку… Я не могу знать, как все произошло на самом деле, но, скорее всего, Марину обманули именно так.

— Как страшно жить, — поведя плечами, пожаловалась Полина.

— Тебе сейчас лучше всего жить за границей, — тихо напомнила я. — И даже к сестре не показывайся. Живи в отеле, отключи мобильник, вынь сим-карту и звони из автомата, и только моей маме. Сообщишь ей свой новый адрес, а я сама тебя найду. Когда все закончится… И если закончится…

— А Жора?

— Если так уж невтерпеж, то бери с собой и Жору. Но если больше Жоры хочется жить — ни за что не светись с ним вместе. Пойми, вас не должно быть рядом друг с другом… Вы — два последних свидетеля. Если вы покажете им, что объединились, вас разыщут на орбите Марса. Поняла?

— Да. Но как же Жора?

— Я вывезу его из города. Попрошу знакомого сыщика, он профи, след оборвет. Не беспокойся, я сделаю все возможное для нашего бандита. Как-никак важный свидетель…

— А Гоша?

Боже милосердный, дай мне силы!

— И Гошу вывезу. Сама или с друзьями.

— Хорошо иметь столько друзей, — со слезой в голосе высказалась Полина.

— Не спорю. У меня их немного. Но каждый на вес золота.

— Сонь, а меня ты можешь спрятать где-нибудь в городе? Я просто не могу быть одна, я сойду с ума!

Собрав терпение в кулак, я ответила:

— Полина, я не могу больше заботиться о тебе, это раз. Мне нужна свобода. А во-вторых, пойми, я не хочу подставлять под удар никого из моих знакомых. Сейчас ты слишком опасное соседство.

— Я понимаю, Софья. Спасибо. — Полина понуро опустила голову, и спустившийся со второго этажа бандит сел с ней рядом и приобнял за плечи.

Голуби.

Я пожелала им стойкости, выдержки и напомнила о необходимости сделать телефонные звонки всем основным подозреваемым. Полине нужно сообщить о своем отъезде, предупредить, что какое-то время ее не будет в городе, так как после ночного взрыва соседнего дома у нее расшатались нервы, и она отправилась их лечить в Бадан-Баден. Или в Кисловодск, или в Альпы, или куда еще…

Не очень уверенная, что Полина все сделает немедленно, я оставила их с Жоржем ворковать на диване и пошла в ванную комнату принимать водные процедуры, снимать напряжение и вообще — никого не видеть хотя бы сорок минут!!

Я устала от смертей и чужих неприятностей, устала думать за всех и сразу, меня измучили вопросы, на которые я не знаю ответов, и расстроенные лица новых приятелей. Если бы я только могла, то давно, на манер Туполева, протрубила бы общий сбор и собрала полки под свои знамена. У меня есть должник в генеральских погонах, есть связи с сыскарями и парочка любезных следователей. Все у меня есть, кроме одного — доказательств и права рисковать чужими жизнями. Когда голуби разлетятся по разным концам света, я смогу-таки выступить.

И обещаю — от этого выступления кому-то мало не покажется.

Но сначала надо удалить голубей из города. И желательно — бесследно.

Горячая вода смыла напряжение, и я почти уснула в ванной. Пока я релаксировала, приехала Диана, и, редкое везение, в последние события ее посвятили без моего участия. Полина и Жора отрапортовали. В два голоса.

Диана выслушала их с нескрываемым ужасом и повела себя как настоящий друг. Предложила сгонять к Стелькину домой и привезти заграничный паспорт и крохотную валютную заначку «на черный день». Стилист еще спал, где спрятана заначка, Полина наверняка не знала, и отъезд Дианы отложили на после ужина.

После ужина мы собирались вывезти на «форде» Жору ко мне домой. Завтра я собиралась попросить Андрея оказать мне услугу — довезти бандита до Московского вокзала к поезду на Тольятти. (Жора упорствовал, но я предпочла бы спрятать его на Сахалине.)

Стелькин собирался с Полиной до Санкт-Петербурга, а оттуда в Анталию… Все уже почти простились…

В восемь часов вечера к Полине приехал Туполев.

Часть третья

«Акелла промахнулся»

Звонок домофона воткнулся в истерзанные страхом души, как раскаленный лом в гнилое сено: мы вспыхнули одновременно и все сразу.

— Туполев!! — проорала Караулова от двери, разглядев визитера на экране.

Народ подпрыгнул, поронял стаканы, распугал кошек, меня смело с дивана, как пушинку.

Уже с лестничного пролета я свесила вниз голову и зашипела:

— Скажи, что у тебя карантин! Скажи, что все болеют!! У кошек блохи, у тебя чесотка!.. Не пускай его в дом!!

— Как?! Он уже заметил освещенные окна!

Паника накатила мощной волной и стала всеобщей, всеобъемлющей. Даже мебель приняла участие в переполохе. Диваны теряли подушки, стулья сами собой скакали, как живые, народ старательно убирал следы своего присутствия. Каждый предпочел бы в самом деле получить чесотку, чем попасть под стенобитный взгляд Назара Савельевича.

Назар Савельевич уходить не собирался.

— Полина, это Туполев, — уже теряя терпение, уже с неприятными интонациями неслось из динамика.

Полина пожала плечами, поправила волосы и нажатием кнопки раскрыла ворота. Машина олигарха плавно въехала во двор, их высочество вошли своими ногами.

Свою грудь на амбразуры положила только Диана. Я, Стелькин и бандит спели ей осанну со второго этажа и забыли дышать. В гостиной было так накурено, что оправдать этот смог одной гостьей — Колбасовой — не представлялось возможным.

Стелькин оставил у дивана свои тапки и зябко перебирал босыми пятками по паркету у лестничных перил второго этажа.

Я совершенно не была готова к разговору с Туполевым. Во-первых — не подстраховалась предварительным свиданием с генералом. Во-вторых — не успела детально разработать вступительный монолог. В-третьих — была не накрашена, не одета, с головой, напоминающей перевернутую швабру. А это всегда меня нервировало. Очень.

От двери донеслись приветствия Полины. Она здоровалась с Назаром Савельевичем и его верным охранником, чекистом в отставке Антоном.

— Добрый вечер, — сухо бросил Авиатор. — Куда-то собираетесь уезжать? — Видимо, приметил возле вешалки собранные чемоданы мадам Карауловой.

— Да вот… развеяться захотелось. Нервы совсем ни к черту… Дом рядом взорвали, так страшно жить…

Туполев, судя по шагам, прошел в гостиную. (Куда прошел Антон, осталось тайной, так как бывший разведчик, нынешний телохранитель — крайне разносторонняя личность — передвигался не громче Полининых кошек.) Туполев уселся в кресло, — я, присев на корточки возле перил, разглядела его вытянутые ноги в ботиках — и объявил:

— Я как раз в связи с этим взрывом и приехал, — и как бы между прочим: — Антон, приведи сюда Софью. Она, как обычно, посеяла свою зажигалку на столе…

Черт бы побрал мою хвастливую привычку пользоваться золоченой зажигалкой! Пять штук уже потеряла, так нет… все эстетствую!

Я не стала дожидаться, пока меня, как шкодливую собачонку, схватят за шкирку и поставят пред светлейшие очи, выпрямилась, покашляла негромко, прочистив горло, и гордо, независимой поступью вдовствующей императрицы спустилась в гостиную.

— Здравствуй, Назар.

Никогда раньше в присутствии третьих и многочисленных лиц, — бандит и стилист получили от меня знак спускаться следом и составлять свиту, — я не обращалась к Туполеву на «ты» и «Назар». Так у нас было заведено давно и негласно. Тет-а-тет и при близких мы на «ты», в остальных случаях соблюдался пиетет и субординация.

Но Туполев так разозлил меня своим вторжением и приказом «приведи Софью», что о политесе я тут же забыла. Из вредности, из глупости, из ревности.

— Неужели еще помнишь мои зажигалки? — не скрывая этих чувств, усмехнулась я.

— Не совсем. Твоя зеленая куртка у дверей висит. Зажигалка, это так, для детского сада. — И обратился к «свите»: — Рассаживайтесь, господа, рассаживайтесь…

Гоша, Жора и Полина прилежно сели, Диана сидела давно, я осталась стоять. Из вредности, из глупости, из ревности. И злости.

Антон стоял и полировал спиной дверной косяк и перед патроном не отсвечивал.

— Итак, что здесь происходит?

Все молчали и переглядывались с видом отчаянных школьных прогульщиков.

Если бы я могла себе позволить, то тут же разревелась бы от досады. Три месяца скрываться от мужчины и попасться в такой нелепой компании, — Стелькин с лысым черепом и поцарапанным носом, полуобгорелый бандит, Полина на чемоданах и усмехающаяся Дуся, — в нелепейшей ситуации, с полностью разобранным лицом. Это ж как надо постараться, чтобы так все устроить!

Досада лишила меня возможности соображать здраво, я могла бы пошипеть и поюродствовать, но для выяснения «кто кому Вася» шипение вряд ли подошло бы. Ума хватило заткнуться, и слово взяла Диана:

— Назар, это я во всем виновата.

Боже, благослови могучую грудь нашей Дианы! Прикрыть этой грудью друзей — славный подвиг! Диана дольше меня была знакома с семейством Туполевых, она дружила с невесткой его покойного брата (кстати, именно Белла нас и познакомила) и не раз встречалась с Назаром Савельевичем на семейных мероприятиях. Но никогда раньше, я совершенно в этом уверена, не винилась перед Назаром.

В приватных беседах (исключительно со мной) Колбасова называла Туполева «этот твой карликовый олигарх». Я обижалась на все сразу. И на «карликовый», и на «этот», и на «твой», по поводу «олигарха» апеллировала к толковым словарям.

— У Полины случилась неприятность, и я попросила Софью разобраться — кто, зачем и для чего поставил в этом доме подслушивающие устройства.

Туполев поднял брови, сделал указательным пальцем вращательный жест — мол, нас все еще продолжают слушать? — и достал из кармана сигареты.

— Нет, микрофоны сняли, — ответила Диана.

— Давно? — прикурив и выпустив дым, поинтересовался Савельевич.

— Слушали месяц, писали на магнитофон, все записи сгорели вместе с соседним домом.

— Та-а-ак. — Туполев нахмурился. — И кто у нас такой старательный?

К могучей груди журналистки прибавилась хорошенькая округлая грудь нашей хозяйки. Караулова спешила защитить Бульдозера.

— Назар Савельевич, — защебетала, и мне сразу захотелось встать в общую шеренгу и рассчитаться на первый-второй, — это все Толик. Он решил покопаться в чужих секретах, заработать на этом, разжился техникой и уже поплатился за все.

— Толик, это — кто?

— Он сгорел вместе с соседним домом, — отмахнулась хозяйка и вывела Бульдозера из-под обстрела.

— Ну-ну. — Назар уселся поудобнее в кресле. — И как же он собирался заработать?

Самой скользкой темы Полине избежать не удалось. Напустив в глаза печали и туману, она пустилась каяться.

Каялась пространно, скользко и долго, как вся ее путаная тридцатидвухлетняя жизнь.

— Я понял, — оборвал наконец ее Туполев. — Здесь встречались деловые партнеры. Мужчины. — Полина заерзала, и Назар успокоил ее жестом. — Это ваш дом, ваше право, ваш выбор.

— Да, — вскинула мадам подбородок. — Чем-то надо на жизнь зарабатывать?!

— А почему вы сразу мне не позвонили?

Вопрос прицельно бил в меня. Ни разу за все время разговора Назар не посмотрел в мою сторону. Он показательно игнорировал мое присутствие, я не понимала, с чем конкретно связан такой негатив, но продолжала стоять, теперь уже исключительно из простого упрямства.

— Я позвонила бы тебе завтра, — сказала я, и Туполев впервые перевел на меня взгляд. Тяжелый и чужой.

— Почему — завтра?

— Потому что Полине опасно оставаться в городе. Я дождалась бы, пока она уедет, и пришла к тебе. Честное слово.

Этот невероятный человек всегда вынуждал меня оправдываться! Никогда ни одна наша дуэль не заканчивалась в мою пользу. Я делала для него все. Из штанов выпрыгивала, шкурой рисковала, на задних лапках цирковой собачкой бегала, и всегда — добровольно. Этот… гад… всегда так обставлял дела, что я принимала нужные ему решения. Он не лукавил, не обманывал, он был выше всех уверток, он просто делал так, что я невольно начинала играть в его игру. Один штрих — и все фигуры расставлены по позициям. Он Король, а я крохотной пешкой прикрываю тыл.

И никогда — под нажимом. Только добровольно, только на страх и на совесть.

Гений.

А я дура набитая.

И ревнивица. Без обязательств.

Хоть плачь, честное слово!

— Значит, ты собиралась ко мне завтра?

— Да.

— И зачем?

— А зачем ты здесь?! — Не выдержав, я сорвалась на крик и проиграла окончательно.

Если бы я хоть чуть-чуть успела подготовиться, если бы не думала ежеминутно, ежесекундно о швабре на голове и «рассчитайся на первый-второй», то смогла бы. Я пришла бы к нему вся из себя выдержанная, деловитая и убедительная…

Но он не дал мне времени.

Усмехнулся, посмотрел на Антона и сказал:

— Слышишь? Она пришла бы…

Я подумала, что сейчас он скажет: «А кто тебя звал?!» — и напряглась до боли в животе. Ждала этих слов, как пощечины.

Но Туполев не добивал никогда. По крайней мере, меня. Он щадил поверженных истеричек со швабрами на голове…

Туполев обвел наш коллектив свинцовым взором, чуть дольше задержав многопудовый взгляд на Жорже, и дал команду:

— Синявская и Иванова — свободны. — Синявская родная фамилия журналистки Колбасовой. — Остальные никуда не едут. Ждут здесь. Здесь остается Антон.

Вот, что называется, и приплыли. Кто в Анталию, кто в Германию на пароме, кто в Тольятти, а кто к генералу Ивану Артемьевичу с докладом.

— Не-е-ет, — пропела я. — Я никуда не «свободная»!

Дуся тоже осталась сидеть.

— Почему это? — усмехнулся Туполев.

— А я это начала, я и закончу! Хотя бы поприсутствую…

— Храбрейший оловянный сержант, — глядя на Антона, стоящего за моей спиной, с легкой усмешкой проговорил Туполев.

Мне послышались в его голосе прежние интонации, и я опустилась на краешек дивана:

— Ну, Назар, ну честное слово, ну как же вы без меня?! Я в материале, я в теме, я тут все знаю… Я помочь могу!!

— Она поможет, — все еще вроде бы разговаривая с Антоном, пробормотал Туполев и поменял позу в кресле. — Ну и чем же?

— Ты меня знаешь — могу всех поймать…

— Ага. — Иногда мне казалось, что в отношении ко мне у Назара Савельевича проскальзывает нечто отеческое. Этакая гордость за собственное творение. — И как же? — произнес с самым искренним любопытством. — Снова на живца? И кого на крючок насадишь? Себя? Полину? Или Дусю предложишь?

Слава Богу, Богу слава! Он начал со мной разговаривать. Пусть я использовала нелепый повод, но он снова смотрел на меня, а не на Антона или Аркадьевну. (Я родилась идиоткой? Или мама меня из коляски вниз головой роняла?)

Но отеческий взгляд Туполева я приняла на свою грудь, как медаль.

Впрочем, на этом дело и закончилось.

— Не знаю, — ответила я. — Но это пока.

— Тогда, может быть, отдашь руководство мне?

Какое счастье, ангелы небесные, он разговаривал со мной прежним голосом! (Думаю, мама роняла меня из коляски минимум три раза.) Хотелось вилять хвостиком и выделывать трюки.

— Отдаю. Если оно тебе нужно.

— Нужно, — посуровел Назар Савельевич.

Гоша и Бульдозер смотрели на олигарха, как на оживший плакат. Наши тесные отношения с боссом бросались в глаза, и толика пиетета досталась и моей скромной персоне.

Лысый Гоша и коротко стриженный Бульдозер, в свою очередь, вызывали у Назара Савельевича живейший интерес. Он бомбардировал их взглядами и, кажется, не доверял.

— Антон, собери у всех сотовые телефоны, — приказал коротко. — И отключи основную телефонную линию…

— Туполев! — прорычала внезапно Диана. — Какие телефоны?! У меня три звонка не отвечены!!

— Диана Витальевна, — сухо отчеканил магнат, — кажется, я уже предлагал вам уехать? Отсутствие связи входит в условие…

— Какое условие?! — перебила журналистка. — Мне материал в набор сдавать!

— А ты думала, я вас тут на два часика задержал? — хмыкнул Назар Савельевич.

— А на сколько? — опешила Колбасова.

— Зависит от обстоятельств.

— Ты издеваешься? — простонала журналистка. Природное любопытство боролось с чувством долга. Отойти от расследования в пиковый момент или подвести коллег… — Назар, а можно я только в редакцию сгоняю?.. И пара звонков! Нет! Три!

— Диана Витальевна, — еще более сухо произнес олигарх, — выберите, пожалуйста: вы остаетесь или нет?

Диана скорбно оглядела компанию, взяла за ручки свою большую сумку и все никак не решалась встать.

— Я жду, Диана Витальевна.

Таким тоном преподаватели обычно выгоняют из классной комнаты разгильдяев и лоботрясов. Колбасова нахмурилась, метнула в Туполева взгляд — погоди, еще сочтемся! — и, гордо вскинув голову, вытащила себя из мягкой мебели.

— Всего хорошего, Диана Витальевна. Антон, запри двери. — Совершенно не озадачиваясь многозначительной демонстрацией матерой журналистки, Туполев прикурил очередную сигарету и обратился к оставшимся: — Значит, так, други мои. Ни один из вас не покидает этого дома. Завтра вы все выезжаете в загородный отель. Туда же я соберу всех ваших «подозреваемых».

— Как? — воткнулась я.

— Мне не откажут, — полновесно сообщил босс. — Полина Аркадьевна, продиктуйте, пожалуйста, Антону все необходимые телефоны. Я начну собирать гостей уже сегодня. Завтра у нас пятница, так что будет удобно. Все всё поняли?

— Да, — отозвались сразу несколько голосов.

— Пожалуй, я поеду домой, — объявила вдруг Диана. — Еще не поздно?

— Нет. Не поздно, — кивнул Туполев, — лишние лица нам ни к чему.

Мое лицо изобразило непонимание намека, и даже провожать Колбасову я не пошла. Как бы друг Антоша за дверь невзначай не выпихнул. Судя по настроению Назара Савельевича, периметр скоро захлопнут что твою мышеловку. Прорваться обратно будет проблематично.

Полина пошла провожать Диану, Стелькин улизнул на второй этаж, думаю, к удобствам, Жора тоже куда-то испарился, но вряд ли на улицу, так как выход уже перекрывал Антон. Я и Туполев остались одни в гостиной.

— Назар, зачем тебе это нужно? — спросила я. — Зачем ты хочешь собрать всех этих людей в одном месте?

Назар ответил жестко, даже с избытком, и немного повелительно:

— Первое, что вы должны были сделать еще четыре дня назад, это оповестить все заинтересованные лица, что их разговоры в этом доме прослушивались. Это во-первых. А во-вторых, у меня нет времени играть в ваши дурацкие игры. Кто-то устраивает в моем городе кровавые разборки, и я хочу знать — кто это затеял. Это мой город. — Тон Назара четко говорил о его намерениях и притязаниях. Рассусоливать он точно не будет.

— Ты хочешь заставить их всех вместе искать в своих рядах «шахматиста»?

— Называй как хочешь, но я его найду. Я не имею права спускать такие ситуации на тормозах.

— А милиция?

— Милиция пусть карманников ловит, — сухо проговорил Туполев. — Здесь задействована хорошая группа. С большими деньгами, амбициями и хорошим руководством. Это — мое дело.

— А если поступить как-то иначе?.. — начала я, но босс меня перебил:

— У меня нет времени играть в шпионов. Твой «шахматист», вашими молитвами, уже опережает меня на три хода. На игры нет времени.

— Жестко, — заметила я.

— Иначе не умею, — нахмурился Назар и посмотрел на вернувшуюся Полину.

И мне тут же захотелось рассчитаться на первый-второй. Ничего в поведении Полины с появлением Туполева не изменилось. Она была все так же, насколько возможно, спокойна, ее руки плавными движениями дотрагивались до волос и оправляли складки блузки. Она не выделяла в толпе Назара как мужчину, она была такой, как всегда.

Но от этого еще больше хотелось ее придушить. Ты тут трюки выделываешь, чудеса ловкости и изобретательности, а она — просто женственна. И никуда от этого не деться, женственность — врожденный талант. И потому — прелестен.

Назар тоже не делал никаких авансов. Не разглядывал Аркадьевну с жадным интересом, и я впервые поняла, почему рядом с Полиной другие женщины чувствовали свою ущербность. «Я так люблю все естественное, что останавливаюсь на улице, чтобы посмотреть, как собака гложет кость» — примерно так сказал кто-то из великих, и лучшего определения я не нашла бы. Именно естественность Полины притягивала к ней мужчин, останавливала их на улице и заставляла смотреть вслед. Простых, нормальных мужиков, не любителей остроумных женщин, не любителей пикировок, взрывов интеллекта и хлестких ударов отточенных языков.

Увы, но все мое недовольство происходило из моих собственных комплексов… и оттого только возрастало. Бог не наградил меня прелестной женственностью, не наделил естественностью обедающей собаки, он дал мне лишь возможность трезво оценивать свои возможности. Давать оценку достоинствам и искать причину неудач в самой себе. Способностью к самоанализу он меня наградил.

И на том спасибо.

Я стиснула зубы, досчитала в уме до десяти (Аркадьевна тем временем угостила себя и Туполева коньячком, от которого я отказалась — буйная во хмелю бываю) и спросила:

— Назар, как ты собираешься пригласить в какой-то отель незнакомых людей?

— Не незнакомых, — поправил Назар. — Они знают меня. Этого достаточно. Отель принадлежит мне, точнее, я один из главных его акционеров, на следующий четверг назначено его открытие. Мы, так сказать, проведем предварительную презентацию.

Ловко. Постояльцев в отеле еще нет, и приглашение подозреваемых на открытие выглядит вполне невинно.

— Вы пригласите нас и еще трех человек из этого списка? — тихо спросила Полина и дотронулась до Гошиных записей.

— Нет. Четверых. — Туполев усмехнулся. — У вас ведь график посещений расчерчен на четыре персоны?

— Но…

— Со мной приедет Юлий Августович Гнедой, — четко проговорил Назар. И то, как он это произнес, показало, что никаких комментариев не последует.

Я и Полина мудро не полезли с расспросами. Назар надул щеки, оглядел нас, притихших, и, видимо, решил стать благоразумным. Мы все плыли в одной лодке, и ввиду исключительности предстоящих мероприятий патрон снизошел до объяснений:

— Гнедой мне почти незнаком. Он представитель одной инвестиционной группы и приехал ко мне по рекомендации знакомого политика. Мне не понравилось, что Юлий Августович сам назначил место делового ужина — в бизнес-клубе. — Туполев нахмурился. — Я не люблю, когда кто-то широко использует возможность засветиться в моем обществе, в моем городе. Это понятно?

— Угу, — кивнули мы с Аркадьевной.

— Я отказался встречаться с ним в людном месте и пригласил сюда. Так мне было удобнее.

— И вы оставили его в подозреваемых? — спросила Полина.

— Да. Я выходил ненадолго, а когда вернулся, он проявлял интерес к бронзовой настольной лампе. Она ему понравилась.

— Ого! — воскликнула я. — Значит, в твое отсутствие Гнедой мог обнаружить в лампе микрофон?

— Да. И потому он тоже приедет.

— Но ведь… — начала я.

— Но ведь, — с нажимом перебил Назар, — собирать данные прослушки мог не только человек, опасающийся за свои секреты, но и человек, сообразивший, что может использовать эти данные против третьих лиц. Объяснения нужны?

— Нет, — медленно проговорила я.

— Я обязан предупредить людей, что за ними велась слежка. Это требования элементарной порядочности.

Мы с Полиной переглянулись и почувствовали себя трусливыми лгунишками. Назару легко говорить о порядочности, он на честном имени империю построил, а что делать нам — сереньким мышкам у подножия трона? Только сидеть под ковром и надеяться, что не раздавят невзначай.

Откуда-то из недр дома в гостиную вкатился Жора Бульдозер. Почти одновременно с ним от входной двери появился невозмутимый Антон.

Перебросив взгляд с Жоры на охранника, Туполев пошевелил губами, дернул подбородком и очень спокойно, размеренно произнес:

— Я надеюсь, вы не хотите лишить нас своего общества?

Даже малообразованный бандит Жора понял, что вопрос совершенно определенно подразумевает следующее: во-первых, Туполев, что неприятно, заподозрил Бульдозера в попытке побега, а во-вторых, четко дает понять — лишиться общества людей может и покойник.

Жора молча сел в кресло подальше от олигарха и подвинул к себе пепельницу.

Назар удовлетворенно мотнул головой и обратился к Полине:

— За вами приедут завтра. Точное время сообщит Антон. Никаких звонков, никаких сношений с внешним миром, никаких отлучек. Все вопросы решайте с Антоном или через него. Все понятно?

— У меня нет лишней спальни, — быстро вставила Полина. — В гостевой выбиты стекла, мы их фанеркой…

— Антону спальня не понадобится, — перебил Туполев. — До встречи. Проводи меня.

Последние слова касались только бодигарда. Мы остались сидеть в гостиной, показавшейся странно пустой и гулкой после отбытия его величества. Назара всегда было слишком много. В его присутствии стены съезжались и любое пространство становилось наполненным. Им, его аурой, его влиянием. Туполев управлял пространством и временем, после его ухода эти факторы с трудом приходили в норму.

— Ну и дела! — выразил общее состояние Жора. — Выпить есть?

— Этого добра навалом, — как-то очень задумчиво, изнутри себя, ответила Полина. — Сонь, а он всегда такой?

— Всегда, — машинально ответила я и опомнилась. — А что ты имеешь в виду? Какой — такой? — После отъезда Назара не только время и пространство вернулись в норму, туда же отнеслось и мое внутреннее состояние, я уже не стояла в общей шеренге, не рассчитывалась на первый-второй и оттого чувствовала себя неуютно и виновато. За что я злилась на эту милую женщину?!

— Властный. Я вначале так растерялась, что если бы не Диана… Просто сидела бы как деревяшка…

— Это нам еще повезло, это он был в хорошем настроении, — мрачно ответила я и поежилась. Назар Савельевич в гневе — это картинка для учебника по психиатрии. «Неуправляемое бешенство».

— Сонь, — подал голос Жора, — а он типа того, ситуацию разрулит?

— Хотелось бы верить, — ответила я, трижды сплюнув через плечо, постучала по крышке стола.

— А этот… где? — шепотом спросил Бульдозер.

Я догадалась, что он имеет в виду Антона, и пожала плечами:

— Периметр обходит. К консервации готовится…

— Какой консе… конве?.. — забормотал испуганно Жора.

— Нас охранять, чудило, — усмехнулась я и встала. — Пойду помогу с территорией ознакомиться…

— Он знаком! — крикнула мне вслед Полина. — Мы с ним в беседке чай пили, когда Туполев второй раз с москвичом приезжал…

На улице было прохладно и сыро. Антон, глубоко засунув руки в карманы брюк, стоял возле крыльца и смотрел в сторону разрушенного дома.

— Мародеры пируют, — буркнул угрюмо и добавил: — Хорошо если только мародеры…

— Мы вчера здесь ночные дежурства вели, — поеживаясь скорее от нервов, чем от прохладного ветерка, и кутаясь в куртку, сообщила я.

— Это правильно, — скупо похвалил бодигард и продолжил, не поворачиваясь ко мне: — Как живешь?

— Нормально.

— Это — нормально? — усмехнулся друг и охранник Туполева.

— Это — недавно, — поправила я.

— А почему на его звонки не отвечала? — все так же рассматривая освещенные костром бомжей развалины, спросил Антон.

Я пожала плечами, он этого движения не увидел, но догадался. Мы были друзьями, Антон, в отличие от своего патрона, относился ко мне серьезно и, льщу надеждой, с уважением. Мне повезло несколько раз как следует удивить этого профессионала оперативно-розыскной работы, и теперь он воспринимал меня без шуток. Всегда внимательно вслушивался в самые глупые из моих сентенций и не перебивал язвительными замечаниями. Когда-то мне казалось, что я ему нравлюсь. Очень и как женщина.

— Так почему ты не отвечала на его звонки? — снова, после длительной паузы, спросил Антон. — Нравится быть независимой?

Туман собирался куполом над отсветом костра, бомжи затянули лихую песню про какого-то шустрого парня, порезавшего всех врагов.

— А он переживал? — невпопад спросила я.

— Патрон?! — Антон развернулся и, увидев на моем лице нечто определенное, впервые изменил своему правилу — никогда не вмешиваться в личную жизнь Туполева. — Да. Сильно.

— Надо же! — неловко усмехнулась я. — А как поживает Ульяна?

— Нормально, — сразу ответил Антон, потом прищурился и уточнил: — А почему ты спрашиваешь?

— Она ждет ребенка от Туполева?

— Да. Но ты откуда знаешь?

Я отвела взгляд:

— Мне сказала Ирина Яковлевна. Три месяца назад.

— Так вот в чем дело, — пробормотал охранник, и мы какое-то время молчали.

— Иди в дом, — наконец каким-то странным голосом посоветовал Антон. — Становится холодно, будет дождь…

— Можно я постою здесь с тобой?

— Стой, — пожал он плечами.

— Антон, — я подошла ближе, взяла его за рукав и тихонько дернула, — а он правда переживал?

— Правда, — гулко бросил охранник. — Иди в дом.

— Поэтому он так на меня злился сегодня? Я же чувствовала! — Мне очень, без всяких уловок и женских хитростей хотелось знать, как переживал Туполев мое исчезновение.

— Он посылал меня проверять, не случилось ли с тобой чего, — просто ответил охранник. — Я ездил. Три раза.

— А почему ко мне не зашел?!

— Приказа не было.

И все слова — «приказа не было». Они просто раз в месяц проверяли, не лежу ли я в сумасшедшем доме или не пью горькую.

— Он встречался с твоим бывшим мужем, — неожиданно сообщил Антон.

— С Виталием?! — Если бы я услышала, что Назар Савельевич удостоился аудиенции у папы римского, то, пожалуй, удивилась бы не так сильно. Думаю, мой бывший супруг обрадовался свиданию с Авиатором, как неопытный юноша ночи с Клеопатрой. Он всегда в эту сторону неровно дышал… Недаром меня на сравнения потянуло. — И как это случилось?!

— Он организовал встречу, ну и… в общем, это детали.

— Он думал, что я к мужу вернулась?!

— Не знаю. Видимо, думал.

— Спасибо, Антон! — Я чмокнула бодигарда в щечку, от избытка чувств покрутилась на месте, но в дом так и не убежала. — А о чем он с Виталием разговаривал?

— Отстань. Я и так сказал больше положенного.

— Я тебя не выдам, — пообещала я и вдруг услышала:

— Дура ты, Сонька. Иди в дом, не надо тут мелькать. — И он быстрым шагом ушел в глубину сада.

— Точно дура, — с радостью согласилась я, попрыгала немного согреваясь и чуть не взлетела.

Но потом вспомнила о беременной Ульяне и снова загрустила.

Зря я расспрашивала. Любовные царапины на сердце лучше прижигать навсегда и сразу, чтобы не кровоточили. Их можно даже солью присыпать. Пусть болят. Боль отвлекает.

Но видимо, царапины никого не спрашивают. Вскрываются, подлые, когда им надобно.

…На диване в гостиной целовались Полина и Жора. Они были так увлечены друг другом, что даже не услышали, как захлопнулась за мной входная дверь.

За влюбленными наблюдала не я одна — с лестничных перил свесилась лысая голова с крошечной царапиной на макушке, печальный парикмахер тоже стал свидетелем нового романа.

Я затормозила у входа в гостиную. Получился своеобразный треугольник: у подножия его застыли я и Гоша, на вершине блаженствовали два голубя. И пока я решила, кого мне побеспокоить своим появлением, — прокрасться вдоль стены и застукать за подглядыванием Стелькина или пройти нормально, показывая ему ноги, и распугать голубей, — голуби с громкими вздохами отлепились друг от друга.

Жора выглядел совершенно обалдевшим, Полина выражением лица напоминала своих откормленных кошек. Вся из себя нега и удовольствие.

— Ух ты! — Жорж не сводил ошарашенного взгляда с Карауловой.

Аркадьевна томно потянулась и заметила, слава богу, меня у прихожей, а не Стелькина, свисающего с лестницы.

— А-а-а, это ты, Сонечка.

— Я. Вам другого места не нашлось?

Полина ничего не ответила и облизала опухшие губки.

Жора чуть слюной не захлебнулся. И покачал головой, показывая, какое впечатление на него произвели Полинины навыки.

Я пожелала им спокойной ночи и пошла к себе.

Стелькин испарился из зоны видимости. И осмотра. Только длинные вздохи неслись из его спальни.

Веселенький уик-энд намечается в отеле у Туполева, подумала я. Эти голуби ему все карты спутают.

(Позже я вспоминала эти догадки, ругала себя за деликатность и за то, что не пресекла роман на корню, хотя бы на время. Но хвалила за то, что настояла на просьбе взять меня с собой в компанию «отдыхающих».)

Разбирая на ночь постель, я думала о том, что самой мудрой в нашем коллективе оказалась Диана. Придушив в себе нормальное журналистское любопытство, она вовремя удрала из оцепляемого периметра. Все, что будет интересного, ей и так расскажут, а пока надо вовремя унести ноги. Рука у Назара Савельевича тяжелая, под разбор может всем влететь.

Утро принесло много новых и разнообразных впечатлений всем. В зависимости от того, кто и как провел ночь.

Антон ночью бдел и оттого выглядел усталым. Он, казалось бы, бесцельно скользил взглядом по компании, равнодушно пил отличный Гошин кофе, но, я была уверена, все подмечал и был в курсе последних событий.

Два события — Полина и Жора — сидели рядышком, старательно избегали прикосновений, но от этой старательности выглядели абсолютно голыми. Их обнаженные страстью нервы вибрировали, электризовали атмосферу кухни, где проходило утреннее кофепитие, и заражали всех неловкостью.

Как обычно, я чувствовала себя возле влюбленных неудобно. Они — весь мир, мы — туманные призраки в мире реальных вещей. Вещей ценных, единственно важных и неколебимых, как утренняя усталость.

Гоша смущенно теребил салфетку, и я не могла понять, кого он ревнует больше — Жору к Полине или старую подругу к новому увлечению.

Неловкость набирала критическую массу, мне стало казаться, что Полина и Жорж устали изображать «невинные» личики, и, встав из-за стола, я потянула Стелькина в сад:

— Пойдем, крыжовник пособираем…

Полина сфокусировала на мне взгляд вроде бы благодарный и пояснила:

— Самый вкусный возле сарая…

— У меня от него понос, — вставая и опираясь на стол ладонями, навис над ней Стелькин.

— У тебя от клубники, — слепо улыбнулась мадам.

— Теперь от всего, — фыркнул обиженный стилист и гордо удалился травиться крыжовником. Как был, в войлочных тапочках и пижаме с игривыми зверушками.

Я так и не поняла — кого он ревнует?

Не исключено, что всех сразу и меня к Антону.

— Этот… охранник, — бурчал Стелькин, презирая опасность диареи и морщась от кисловатого крыжовника (мы так и не дошли до сарая, а взялись ощипывать первый попавшийся куст у беседки), — действует мне на нервы.

— Ты хочешь побывать в Анталии? — морщась в свою очередь, поинтересовалась я. — Могу устроить.

— Тьфу! Какая гадость! — отплевался он от крыжовника и пустился негодовать: — Нет, ну ты посмотри, как спелись!

— Зря ты, Стелькин, налысо остригся, — не удержалась я, — на мечту бандита все равно не похож…

— Я?! — втянул в себя воздух Гоша, скрестил ладони на груди и выдохнул: — Я для общего дела!

— Верю, — примирительно сказала я. — Верю. Твой новый образ просто находка.

— Думаешь? — Гоша огладил череп.

— Чтоб мне сдохнуть.

В час дня Антон собрал поднадзорных в гостиной и толкнул короткую речь:

— Выезжать будете по раздельности. Хвост вам оборвут. О том, что вы тоже в отеле, все узнают в свое время.

— Вопрос можно? — ехидно спросила я, подняв согнутую в локте руку на манер школьной отличницы. Антон все утро избегал оставаться со мной наедине, и я немного обиделась. Болтовня, конечно, имела место быть, но о том, что мы друзья — Антон сам не раз это говорил, — забывать, тем более подчеркнуто, не стоило. Я же пообещала не докладывать Туполеву о нашем разговоре!

— Говори, — кивнул бодигард.

— О том, что Назар Савельевич вчера побывал здесь, неприятель уже знает. Можно не сомневаться. Тогда зачем вся эта таинственность с обрыванием хвостов? Не лучше ли загрузиться в автобус всем колхозом и дружно отправиться в отель?

— Не лучше, — спокойно ответил Антон.

Я немного поулыбалась и продолжила вносить рационалистические предложения:

— Позвольте предложить вам маленький совет. — Антон кивнул, и я тут же продолжила: — Почему бы вам не поймать мужиков, которые сядут нам на хвост? Поймать, расспросить…

— Кого ты собираешься ловить? — без усмешки уточнил бодигард. — Шестерок? Пешек? Или, может быть, надеешься найти на своем хвосте «шахматиста»?

Честно говоря, я не надеялась. Вряд ли на нашем хвосте найдется кто-то осведомленный о персоне «шахматиста», уж больно этот товарищ аккуратен и законспирирован. Только время на отлов потеряем и решительные намерения выкажем. После поимки никчемушных шестерок «шахматист» насторожится и в загородный отель уж точно не поедет.

Антон кивнул обществу, развернулся и, четко печатая шаг, вышел из гостиной.

В три часа пополудни прибыл огромный джип с сильно тонированными стеклами. Антон сел рядом с водителем, прямо с крыльца на заднее сиденье загрузили Жору. Я, Полина и Стелькин выехали на «форде» через пятнадцать минут. Перед этим Караулова минут сорок целовала кошек, просила у них прощения и показывала полные плошки с водой и кормом.

Получилось трогательно. Я чуть не всплакнула и проверила кошачьи туалеты с наполнителями. «Мама скоро вернется, — обещала я кошкам, — будьте умницами».

Когда мы вырулили на улицу с односторонним движением, из соседнего переулка тут же выехал мебельный фургон, стал неловко разворачиваться и минут на несколько перекрыл движение. Если хвост и был, то мы его не заметили.

— Никого, — облегченно выдохнула Полина, доехала до городской окраины и посигналила фарами джипу, дожидающемуся нас на обочине.

Новое приобретение Туполева — двухэтажный отель на берегу тихой речушки — выглядел впечатляюще. Обшитые мореным деревом стены изящно сочетались с огромными застекленными верандами и террасами. Уступы балконов, темная, коричнево-красная черепичная крыша и плантация корабельных сосен — все вкупе говорило о вдумчивом отдыхе толстосумов, денежных тузов и прочих новорусских буржуев.

Иностранцы тут тоже принимались в расчет, так как на стойке портье стояли таблички на трех языках: «Добро пожаловать», «Места есть» и так далее.

— Жор, а откуда у тебя свой дом завелся? — дабы отвлечься от тяготеющей роскоши, полюбопытствовала я.

— Тетка в Москве умерла, трехкомнатную хату оставила, — шепнул Бульдозер. — Я ее продал и дом купил.

— А чего сам в Москву не рванул?

— А чего я там не видел? — вопросом на вопрос заметил Жора.

Действительно. Там своих Бульдозеров навалом.

— Господа, — приветливо чирикнула девушка-портье, — прошу расписаться в книге гостей и получить ключи от номеров. Господин Стелькин?

«Господин» отозвался не сразу. Получил ключ с брелком-бомбочкой и отбыл вслед за гостиничным боем.

— Госпожа Караулова? Ваш номер четвертый…

— Госпожа Иванова…

Меня, что было приятно и грело душу, до номера сопровождал Антон.

— Общий сбор через двадцать минут в дубовой гостиной…

— А я ее найду? — забеспокоилась я.

— Найдешь, — улыбнулся Антон, — по голосу.

Батюшки святы, что делается! Неужели Назар Савельевич орать изволят?!

Я поставила дорожный баул на тумбу возле кровати и прошла к окну с выходом на лоджию, кою без натяжки можно было назвать верандой — два плетеных кресла и такой же столик позволяли любоваться видом с высоты второго этажа.

От отеля к реке спускалась разрозненная колонна корабельных сосен с пушистыми верхушками. Сквозь гладкие стволы проглядывала спокойная гладь песчаной отмели, много левее был сам пляж с кабинками и пустой лодочной пристанью. Ровный песок еще не прочертили следы постояльцев, только один пустой шезлонг загорал под неярким августовским солнцем и манил к себе.

Чудное местечко. Я вернулась в комнату и оглядела ее более внимательно. Лишенный как вычурности, так и безликости спокойный европейский стиль, слегка навевающий воспоминания об Альпах. Все выдержано в единой коричнево-бежевой гамме, — на широкой деревянной кровати стилизованное под лоскуты покрывало. Атласное, без рюшей. Добротная спокойная мебель, комната огромная, кровать как бы в алькове. После двери в удобства небольшой коридорчик и пятачок гостиной с диваном, столиком и единственным креслом. В ногах кровати телевизор на длинной тумбе с выдвижными ящиками и большой дверцей мини-бара.

В углу возле штор еще одна тумба. На ней должен был бы стоять букет цветов в приличной вазе, но букета не было, его место занимала статуэтка Ники Самофракийской. Крылатая богиня победы без головы, высотой сантиметров двадцать.

Я закусила губу, оглянулась по сторонам и поискала букет на других подставках.

В этой продуманной до мелочей комнате не хватало одного — крошечного кусочка приятной растительности. Или я идиотка, или дизайнера уволили за пьянство, и он не успел довести интерьер до логического завершения.

Не закрывая двери, я прошла по уютному коридору, обшитому мореным деревом, до двери под номером четыре и, слегка предупредив о своем приходе ударом костяшек, вошла в номер.

Полина и Жора едва успели отпрыгнуть друг от друга. Смущенные и растрепанные, они застыли, пропуская между собой кресло, и «незаметно» попытались привести в порядок туалет и прическу. Точнее сказать, Полина попыталась.

— Извините, братцы, я на минуточку, — без всякой, впрочем, виноватости пробормотала я и занялась осмотром комнаты.

Много времени это занятие не потребовало, — наши номера были довольно похожи, — букет цветов стоял на угловой тумбе возле окна.

— Представь, — поборов смущение, проговорила Полина, — Жоржа единственного поселили на первом этаже. В какой-то каморке возле комнаты охраны! Как какого-то вахтера! — и обернулась: — Да, любимый?

Ага. Уже «любимый». Я выразила соболезнование кивком и прошествовала к себе.

Вошла, захлопнула дверь и критически оглядела статуэтку. Итак, безголовая отважная богиня — намек от Туполева.

Благодарю. Весьма тонко, но не оригинально. Где-то я такой прием уже встречала. Но после оловянного сержанта и недавнего обещания поставить на моей могиле памятник — «баран гранитный в полный рост» — прогресс ощутимый. Четыре месяца назад я упрямо рвалась на баррикады, Назар Савельевич пытался меня не пущать и грозил ославить навеки. «На твоей могиле, — орал он тогда, — будет стоять баран на постаменте! Такой же упрямый, как ты!»

Я в таком случае настаивала на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа и против барана в принципе не возражала. Славиться так славиться. Великие предки из русских земель перевернутся во французских гробах от такого соседства.

…Интересно, если стащить эту статуэтку из отеля, меня признают фетишисткой?..

Через двадцать минут после расселения по номерам вся наша компания собралась в дубовой гостиной с видом на заводь. Гостиная выглядела живописно — букеты и деревья в кадках весьма оживляли дубовый интерьер.

Я села рядом с Гошей на широкий кожаный диван. Полина и Жора утонули в огромных креслах (голубей разделял журнальный стол, и я была ему благодарна за преграду, так как иначе голуби отвлекались бы на воркование, а у нас тут иные задачи). Антон привычно полировал плечом косяк. Назар Савельевич пришли-с последними. В обычном мятом костюме, без галстука, с расстегнутым воротом отчаянно-белой рубашки. Вошел, точнее, ворвался — перья пальмы у входа испуганно качнулись несколько раз — и пристально осмотрел каждого гостя.

Парад был признан принятым, и главнокомандующий разродился предельно сжатой речью:

— Остальные прибудут позже. Можете гулять. Выход — через заднюю террасу, ее закроют в половине шестого. Потом — ужин. В восемь часов. На ужине присутствуют только женщины. Вы. — Туполев остановил взгляд на Жоре, — после шести не покидаете своей комнаты, ужин вам подадут туда. — Думаю, ужинать в непосредственной близости от комнаты охраны Жоре будет, безусловно, приятно. — Вы, — Назар метнул взгляд в стилиста, — ужинаете вместе с охраной в соседней столовой. Вопросы есть?

Если у кого вопросы и были, то задать их никто не успел. В кармане олигарха затрещал мобильник, хозяин отвлекся на телефон и, посмотрев на номер вызова, решил ответить. Вышел из гостиной, кивком приказав, — всем оставаться на местах, разговор не окончен, — и скрылся в соседнем помещении.

— Это что же такое! — возмущенно пропищал Гоша и попытался принять на мягком диване горделивую позу. — Что он себе позволяет?! Мы ему кто — прислуга?! Подчиненные?! Бедные родственники?!

Талант бунтовал. Талант ерепенился. И ему это было позволено больше остальных, так как он был — талант. (Был бы Гоша гением, вообще мог бы пристрелить Туполева, и ничего ему за это не было бы. Туполев вошел бы в историю благодаря гениальному стилисту Стелькину.)

Хотя… как знать. Возможны варианты. Кто знал бы Дантеса, не вызови он на дуэль Александра Сергеевича?

Не тратя понапрасну времени, я постаралась унять бушующего парикмахера:

— Успокойся, Гошик. Он просто устал. И не хочет тратить силы на реверансы и экивоки. Так надо, прими все как данность. Тебе же в свое время предлагали уехать домой? Я и Полина, предлагали? Ты сам во все ввязался, теперь терпи. — Я могла бы добавить «будь мужчиной», но не стана, так как бритый череп «омужичил» стилиста не до конца. Предложу ему стать мужчиной, а он вдруг обидится?

Я вообще многое могла бы сказать приятелям. Туполев не сноб и не сволочь. (В противном случае мы не сидели бы сейчас в гостиной с видом на заводь. Я с выпоротой задницей сидела бы сейчас под замком у себя дома. Полина и Жора, дай им Бог здоровья, могли бы очутиться в каких-нибудь застенках. Стилисту море Анталии тоже не светило бы…) Назар просто так живет. Как может, как умеет, как получается.

Туполев вернулся размашистым шагом, пересек гостиную и встал спиной к окну.

— Вопросы есть?

— Да, — отозвалась Полина. — Как мне объяснить мое присутствие?

— Объяснять буду я, — четко проговорил Назар. — Что еще?

— Долго мне сидеть взаперти? — хмуро поинтересовался Жорж.

— После ужина рекомендую показаться обществу, — неожиданно усмехнулся Туполев. — Думаю, для кого-то это будет сюрпризом. Воскресшие покойники приятно будоражат нервы… Софья, останься. Остальные свободны.

Народ с облегчением выполз из глубоких объятий кожаной мебели и резво затрусил на улицу через «заднюю» террасу. Я осталась сидеть, так как только что видела, как неуклюже поднималась из кресла Полина. А она у нас воплощение женственности. Если выползать из дивана буду я, то без пятикратных приседаний «туда-обратно» точно не обойтись.

Туполев смотрел на меня сверху вниз. Поза привычная — руки в карманах брюк, брюки слегка пузырятся на коленях и топорщатся складками с обратной стороны, на фоне своей вышколенной охраны шеф всегда смотрелся биндюжником.

— Что тебе делать, ты знаешь?

— Угу, — тут же кивнула я. — Смотрю, наблюдаю, слушаю. Выводы потом, доклад вечером.

— Умница девочка, — похвалил Савельевич и подозвал Антона. — С нее глаз не спускать.

— Почему? — обиделась я.

— Потому что я тебя знаю. В пустом ящике гранату найдешь. — И глянул на часы. — Так. Половина пятого. Два часа на сон. Антон, ты за старшего. — Уже выходя из гостиной, обернулся и отечески произнес: — Софья, умоляю, не влезай никуда без спросу.

Бог мой, а когда я влезала?! Полнейшая несправедливость. Я ни разу никуда не влезала по доброй воле. По сути своей, я примерная трусиха (правда, упрямая) и всегда рекомендую окружающим гражданам: коли что, обращайтесь в милицию. Всем должны заниматься профессионалы. Даже ленивые, даже невнимательные к заявлениям граждан, — вот убьют, тогда и приходите, — но профессионалы.

— Антон, я хотя бы раз за неприятностями бегала? Вот скажи, сама во что-нибудь влипала?!

За что я всегда любила туполевского бодигарда, так это за то, что он относился внимательно к моим словам. Даже высказанным в риторической форме. Антон вполне мог бы напомнить мне события четырехмесячной давности — именно тогда Назар Савельевич пытался накаркать мне гранитного барана на могиле, — но, взвесив все за и против, ответил честно:

— Сама — нет. Они и так к тебе липнут.

— Ну! О чем и речь — липнут, — сказала и гордо выползла из дивана.

Первым в шесть часов вечера приехал Юлий Августович Гнедой.

Я сидела в уютном холле — этаком небольшом предбаннике, отделяющем дубовую гостиную от стойки портье, — вся в кадках с пальмами, на коленях облегченный от мыслей дамский журнал с обычными глянцевыми рекомендациями — «как удержать мужа и при этом похудеть без ущерба для нервной системы».

Гнедой вальяжной походкой московского барина прошел стеклянные двери, бросил визитку на стойку перед регистраторшей и тут заметил меня в кадках. Недовольное, брюзгливое выражение лица сменила улыбка светского льва, и мне отвесили поклон.

Я в ответ независимо дернула подбородком, перевернула страницу и показательно-прилежно углубилась в фотографию на развороте.

Не-е-ет, все же дураков не поливают, они сами растут. С фотографии мне в полный рост улыбался Дэвид Бекхем. Не знаю, насколько я выглядела поклонницей футбола, но Юлий Августович фотографию Бекхема опознал с одиннадцатиметрового расстояния:

— Футболом увлекаетесь? Или накачанными мужчинами вообще?

Я не увлекалась ни тем ни другим и потому перевернула страницу, едва удержавшись от желания демонстративно поплевать на пальцы.

Юлий Августович оставил кожаный чемоданчик у стойки портье и подошел ко мне. Я явно не выглядела прислугой, и господин инвестор отправился флиртовать. Еще раз поклонился и сочным, глубоким баритоном представился:

— Гнедой. Юлий Августович. Председатель правления инвестиционной группы «Столица».

Мне пришлось протянуть ручку и представиться в свою очередь:

— Софья — без фамилий и титулов.

Гнедой задержал мои пальцы в теплой крепкой ладони, но целовать руку «просто Софье» раздумал:

— Рад, очень рад. Признаться, не ожидал, что в этой… — он свободной от моих пальцев рукой сделал круговой жест, — глуши встречаются такие красавицы…

Черт бы побрал мою внешность!! Куда Соньке в шпионки, когда каждый мужик с одиннадцати метров стойку делает! Шпионки — незаметные леди ростом метр шестьдесят, с волосами цвета сопревшей соломы и внимательными глазками-бусинками на стертом лице.

А у меня? Метр семьдесят пять, длинные ноги спотыкаются в самый неподходящий момент, лицо когда-то просилось на обложку модного журнала. Хорошо хоть каштановая грива собрана в сиротскую булочку на затылке, а не волнует блеском впечатлительных мужчин…

Юлий Августович, надо сказать, впечатлительным совсем не выглядел. Он выглядел насквозь фальшивым салонным ловеласом. Брюнет, гладкое загорелое лицо, карие глаза с туманной поволокой (у стойки портье эти глаза были совсем другими — внимательными, хоть и скучающими) и клейкая улыбка на сочных ярких губах.

Рост хороший. Стиль шикарный. Обувь — нормальная российская семья из трех человек месяц безбедно проживет.

Противный тип. Я свои пальцы у него незамедлительно выдрала.

Через два часа Юлий Августович сильно меня удивил, и свое мнение о нем я несколько изменила.

Следующим прибыл Станислав Владимирович Коротич — застройщик лучших участков в центре нашего города.

Симпатичный, фактурный брюнет. Внешне уверенный, но фрагментарная суетливость движений выдает растерянность. С профессиональным интересом Коротич оглядел качество отделки внутренних убранств (кое-что даже пальчиком колупнул), меня в пальмах, кажется, принял за «девушку на всякий случай».

Я прилежно пряталась за журналом и авансов не делала.

Коротич поставил подпись в гостевой книге и, ожидая дежурного боя, все еще водил глазами по деревянным потолочным балкам, когда, довольно прытко взбежав по крыльцу, в холле появился очередной гость, которого я уже знала, — Семен Иванович Протопопов. Сема.

Я поглубже зарылась в глянцевые страницы и, скосив глаза, с некоторым удивлением пронаблюдала следующую сцену. Сема добежал до стойки, брякнул на нее «дипломат» и тут разглядел повернувшегося к нему Коротича. Короткий обмен взглядами, глаза у Семена Ивановича прищурились, у Стаса округлились, губы собрались что-то произнести, но Коротич резко сорвал со стойки свой кейс и помчался навстречу гостиничному бою.

Семен Иванович так и остался с прищуренными глазами и губами готовыми к словам наблюдать, как резво ускользает от него по коридору к лестнице Станислав Владимирович. Помотав головой, что могло означать — обознался, померещилось, привиделось, или… что за неприятная встреча?! — Семен Иванович получил ключи от номера и сам пошел к своим апартаментам.

Меня в пальмах он не заметил.

Но я-то отлично видела встречу двух бывших любовников Полины. И голову можно дать на отсечение — Семен Иванович и Коротич знакомы. Более того, их знакомство малоприятно и досадно обоим. Причем виноватым, что более вероятно, чувствует себя Станислав. Он удрал с ринга, не дожидаясь от Протопопова даже слова.

Я отложила в сторону журнал и подумала о том, насколько эти несимпатичные воспоминания могут быть связаны с мадам Полиной? Как-никак оба объекта делили одну женщину, и причина неприязни может скрываться в этом…

Но Полина уверяла, что, кроме Теймураза и Валентина Наумовича, никто из ее друзей-постояльцев знаком не был…

Или она ошибается? Что, если два любовника когда-то случайно встретились у ворот ее дома?

Вспорхнув с высокого (!), отделанного кожей плетеного кресла, я побежала к номеру Полины Аркадьевны и стучала минуты две, после чего догадалась, где может скрываться наша голубица. Усмехнувшись, я поскакала на первый этаж к «коморке дяди Жоры».

Поймав у кухни боя, я расспросила его, где находится искомая коморка, и ударила в ее дверь набатом. Мне не до пустяков, я тут по делу бегаю.

Дверь, что удивило, открыли моментально. Не предполагавшая расселения высоких гостей комнатенка была полна народа. В небольшом, обитом голубеньким гобеленом кресле скукожился Стелькин, Жора в позе унылого городского кучера восседал на одноместной кровати, Полина, придерживая дверь, позволяла мне войти.

— Мы под арестом, — хмуро доложила она и, захлопнув дверь, заперла ее на задвижку. Тюрьма так тюрьма, говорил ее жест, но мы еще побарахтаемся. — Мы гуляли по территории, — она оцеплена, везде охрана, парни суровые. На противоположном берегу машина, в ней тоже три рожи с биноклем…

— Так, я не поняла. А вы чего хотели? Здесь вам не шутки, здесь вам Туполев! Скажите спасибо, что к этой двери автоматчика не приставили…

— Да-а-а! — взвился Стелькин. — А мы что — его просили?!

— Нет, — спокойно ответила я. — Не просили. Мы просто намутили столько воды, что и Туполеву не расхлебать. — Взвинченный в штопор Стелькин буравил меня гневным взором, словно это я столкнула его в подвал, разбила нос и обрила голову. Кажется, друзья искали, на ком бы сорваться, выразить общее негодование, и под горячую руку попалась Софья Николаевна. Три заговорщика чувствовали себя едиными, я же отпочковалась и трудилась на пользу Назара Савельевича. Так им, по крайней мере, казалось. Я не выдержала неоправданных упреков и тоже сорвалась на крик: — Или вам трупов мало?! Сидят тут, понимаешь ли, обижаются! — подошла к двери и распахнула ее настежь. — Валите! Только потом не жалуйтесь…

Стелькин изобразил походку моряка-кавалериста, направился к двери, но, увидев, что никто демарша не поддерживает, пренебрежительно дернул плечом и остановился. Талант снова бунтовал.

— Товарищи, спокойно, — между мной, дверью и парикмахером встала Полина. — Софья права. Нас пытаются вытащить из неприятностей, а мы тут… кордебалет с побегами устраиваем…

— Кто?! — с ужасом, на выдохе просипела я. — Кто в бега намылился?! — И посмотрела на Жору.

Бульдозер сделал невинные глаза, и ответила Полина:

— У Гоши нервы сдали. Чуть вплавь на тот берег не отправился…

Разъяренной пантерой я метнулась к отпрянувшему Стелькину и зашипела:

— Вот что, друг любезный… Если ты хоть шаг без разрешения сделаешь, я обрею тебе… уши. Понял?! Сидеть в отеле!

Гоша поспешно закивал.

Боже, до чего мы все дошли! Я ору на несчастного, обритого стилиста, у которого только что разбитый нос зажил.

Обиженный, перенервничавший стилист прятал потерянный взгляд и очень боялся… уже меня.

Дура набитая! Думать надо не только о себе, но и о других! Гошик три дня — комок нервов… Он недавно любовь потерял…

— Гошик, прости, — плаксиво проблеяла я и попыталась нежно обнять парикмахера. Тот пихался и уворачивался. — Прости меня, дорогой мой.

— Это все нервы, — шептала сзади Полина. Вероятно, мы все разрыдались бы, но от кровати подал голос Жорж:

— Авиатор прав. Он типа все правильно делает.

— Нет, не правильно! — взъерепенилась я и, чмокнув стилиста куда попала, точнее, в ухо, заявила: — Все остаются здесь, я сейчас приду. Гошик, тоже останься… ты ведь на меня не обижаешься, да?

Гошик наморщил нос, попытался улыбнуться, но ничего у него не вышло.

Я выбежала из комнаты, домчалась до стойки регистраторши и рявкнула:

— Где Туполев?!

— У себя, — испуганно булькнула девушка-портье.

— Номер?!

— Один… одиннадцатый…

Отбежав метра на четыре, я обернулась и бросила через плечо:

— Спасибо.

Регистраторша, перегнувшись пополам, висела на стойке и смотрела мне вслед. Ничего, через месяц-другой девчонка обуркается и будет отбиваться от постояльцев с каменным лицом и железобетонной выдержкой.

Я скакала по ступеням, на ходу напевала «Все нервы, все нервы» и чувствовала себя препогано. Ору на людей, выгляжу стопроцентной стервой, до безумия осталось три шага. «Все нервы, все нервы…»

Одиннадцатый номер был в конце коридора с моей стороны, — коридор надвое делила лестница и небольшой холл с креслами и цветами. Пробегая по мягким коврам, я взглянула на часы и убедилась, что время, отпущенное Туполевым для сна, закончилось десять минут назад.

— Назар! — Не меняя темпа и решительного настроя, я врезалась в дверь. — Назар! Я иду к тебе!

— Да, — раздался из-за двери тихий и сонный голос.

Я ворвалась в номер, пробежала гостиную и замерла на пороге спальни. У меня создалось впечатление, что я заскочила внутрь шикарной ювелирной коробочки. Если бы не безупречный стиль и цвет, отделку спальни можно было бы назвать варварски роскошной. Все сверкало и отливало шелком и лаком. Ощущение внутренности коробочки для брильянтового кольца создавал, прежде всего, потолок — он был обит, утянут в нежно-голубой шелк, причем не просто, а складками, собирающимися в вогнутую розетку над полукруглым пологом кровати.

Стены спальни были такого же цвета, цвета утреннего неба с крошечными веточками распускающихся плодовых деревьев. Мебель имела благородный оттенок слоновой кости, над огромной круглой постелью прозрачными струями спускался балдахин, он создавал атмосферу уюта и неги. Зеркала сверкали всюду. Через открытую дверь ванной комнаты я увидела внушительную овальную ванну с золотыми прибамбасами и такими же зеркалами. Мыть их не перемыть…

Туполев, раскинув руки, лежал на кровати и смотрел в потолок. На потолке, в центре вогнутой розетки, оказывается, прикрепили круглое зеркало. Назар смотрел в потолок и видел там Софью. У меня же сложилось впечатление, что, войдя в эту комнату, их величество рухнули-с на постель, успев снять только ботинки.

— Что случилось, где горит? — сонно спросило величество потолок.

— Надо поговорить, — все еще озираясь и исследуя спальню, бросила я. — Это что, такой президентский номер?

Обычно, насколько я знала, Назар останавливается в президентских апартаментах, и не потому, что любил шикануть, а потому, что эти номера, как правило, самые просторные, удобные, лучше обслуживаются и имеют самый потрясающий вид из окна. Туполев ценил прежде всего функциональность.

— Нет. Президентский еще не готов. Это номер для новобрачных. Хочешь поменяться? — И зевнул.

Честно говоря, не отказалась бы. Но, вспомнив, что дела меня сейчас занимают важные и далекие от всяких пустяков, лишь покосилась на мраморный мини-бассейн с золотыми прибамбасами и тихонько вздохнула.

— Я думал, ты не захочешь выделяться среди твоих друзей, — кряхтя и поднимаясь, предположил Назар. — Так что там у тебя горит?

— Гошу надо посадить за общий стол.

— Зачем? — Туполев подошел к туалетному столику, потрогал небритую щеку и покрутил головой. — Побриться, что ли…

— Назар. Ты меня слышишь? Гошу надо посадить за общий стол.

— За-чем? — также раздельно повторил магнат, все еще разглядывая в зеркало свой подбородок. Мне показалось, что он намеренно усердствует перед зеркалом, дабы не смотреть на меня. Что-то раньше я не замечала за его величеством таких манер — на свое отображение по пять минут смотреться…

— Так надо. Так будет лучше.

— Для кого?

— Для всех. Что тебе, лишней тарелки жалко?

— У тебя информация появилась или догадки? — развернувшись наконец ко мне, хмуро спросил Туполев.

— Интуиция. Просто вопит, — соврала я. Обманщица из меня аховая, но, если речь идет о психическом здоровье друга, вру так органично, что мхатовец старой школы обзавидуется. Актерское мастерство всплывает из темных глубин подсознания и выдает на-гора такой результат, что Назар Савельевич, матерые сыщики и милицейские генералы принимают мои слова на веру.

— Интуиция? — переспросил Туполев. — И о чем она вопит?

— О том, что Гоше надо ужинать вместе со всеми.

— Хорошо, — спокойно произнес Назар и взял из шеренги сотовых телефонов на тумбочке один мобильник. Нажал на пару кнопочек, дождался прохождения набора и буркнул: — Антон, распорядись, чтобы накрыли еще на одного человека… Да, Стелькин, — и посмотрел на меня: — Довольна?

— Очень, — призналась я и, скользнув взглядом по нарядным шторам, направилась к выходу. — Рубашку и костюм советую сменить…

— Давай, давай, лети отсюда, — беззлобно фыркнуло их величество. — Без сопливых обойдемся…

Туполеву в этом году стукнуло сорок, мне исполнится двадцать шесть, так что намек на разницу в возрасте принимается без натяжек.

Я вылетела из номера для новобрачных легкокрылой птицей удачи и вприпрыжку спустилась по лестнице. Из стилизованной под рыцарский замок столовой с высокими потолками доносилось тихое позвякивание расставляемых приборов, до ужина оставалось не более пятнадцати минут.

— Гоша, — влетев в бандитский номер, с порога бухнула я, — ты ужинаешь со всеми. Жора, прости, но посадить за общий стол ожившего покойника как-то в голову не пришло. Гошик, одевайся, собирайся, ты в основной сборной…

— А я не хочу! — строптиво заявил Стелькин.

— А надо, — сурово отрезала я. — Не драные джинсы есть?

— Есть! — упер кулаки в бедра стилист. — Все есть! Но я не пойду. Я буду ужинать здесь, с моим другом. — И с размаха опустил руку на могучее плечо Минотавра.

Минотавр поднял на парикмахера благодарные глаза и через секунду скосил их в мою сторону, уже без всякой благодарности.

Не знаю, чем бы закончилась патовая ситуация, — то ли я побежала бы обратно к Туполеву и не успела перед ужином даже нос припудрить, то ли силой впихнула бы стилиста в целые джинсы (нос и при этом раскладе остался бы с блеском), — но слово взяла милейшая Полина Аркадьевна.

— Гошик, — произнесла она, — ты очень выручишь, если сядешь за ужином рядом со мной. Мне так страшно, Гошик…

Как все-таки богата Российская земля и особенно селения — женщинами! Через сто лет богатство России не Сибирью прирастать будет, а наследниками, воспитанными этими женщинами! Боже, дай им здоровья и терпения. Мудростью ты их уже наградил.

Гошик расправил худенькие плечики и кротко согласился:

— Я готов. К труду и обороне.

— Браво! — похвалила я и попеняла друзьям на неосмотрительность: — Вы беспечно заперли себя в этой комнате. По отелю уже вовсю бродят подозреваемые, так что не знаю, как вы будете к своим гардеробам пробираться…

— Мне велено явиться после особой команды, — напомнила Полина. — Так что, когда все соберутся в столовой, я прошмыгну.

— Переодеться успеешь?

— Угу.

— А ты, Гошик?

— Я пойду сейчас. На мой счет никаких особых распоряжений не поступало.

— Тогда двинули. Чао, голуби, не увлекайтесь.

Я вышла в коридор, притягивая за рукав Стелькина, дабы не ускользнул.

На белоснежной крахмальной скатерти сверкало серебро, играл хрусталь и лаково поблескивал фарфор. Яркие пятна небольших круглых букетиков оживляли стол и будили аппетит. Гости проходили мимо шеренги официантов, застывших возле дверей с каменными лицами и салфетками, накинутыми на согнутые руки.

Гости, кажется, приходили к общему мнению, что причина, по которой их собрали здесь, не имела ничего общего с презентацией отеля. Не было прессы. Не было женщин, обожающих надевать брильянты по подобному случаю. Не было пустобрехов, мило чирикающих о достоинствах отеля «Корабельная роща». Был только странно хмурый хозяин без галстука и куча охраны, оцепившей забор по периметру. Охрана совсем не скрывалась и исполняла свои обязанности демонстративно бдительно.

Напряжение выдавалось тихим перешептыванием недоумевающих гостей, и только господин Гнедой пытался придать обществу оживление плавно текущими тирадами:

— Безупречно, все просто — безупречно. Назар Савельевич, позвольте вас поздравить. Все выполнено в едином, я бы сказал, высочайшем стиле. Телефончик декоратора дадите?.. — Кажется, господин инвестор относился к числу людей, обожающих звук собственного голоса.

По известным причинам я пропустила приезд последнего гостя — Валентина Наумовича Старикова — и теперь с интересом наблюдала, как дядя жены строителя первым занял стул и начал переставлять приборы по собственным понятиям безупречности. Вероятно, седовласый и импозантный чиновник был педантом, зацикленным на геометрии. На мой взгляд, ножи, вилки и бокалы и без его стараний выступали в идеальной симметрии.

Или же Валентин Наумович так занимал свободное время и действовал машинально.

Я, совершенно оробевшая, сидела на конце стола, противоположного от Туполева, и не знала, как себя вести. Назар не предупредил, что мне придется занять место хозяйки банкета, и я несказанно растерялась, когда предупредительный Антон подвел меня к стулу и отодвинул его, предлагая сесть. В тот же момент мне захотелось прогуляться метров на пять вперед и как следует треснуть Назара Савельевича за оказанную честь. То ли забывчив наш хозяин, то ли коварен без меры.

Но, как ни крути, теперь либо он, либо я могли постоянно видеть лица гостей. Если гость отворачивался от Назара Савельевича, выражение его глаз не скрывалось от меня, ни один из ужинающих не выпадал лицом из поля зрения.

Этикет не соблюдался совершенно. Даже табличек с именами гостей не было возле приборов, каждый рассаживался по своему усмотрению. Назар Савельевич не утруждал себя обязанностями хозяина, и гостям пришлось самостоятельно представляться друг другу.

Положение несколько спасали рюмочки коньяка, предложенные первым постояльцам отеля в качестве аперитива еще в предбаннике столовой. Мужчины подогрели себя коньяком, но от этого не стали разговорчивее.

Юлий Августович Гнедой разглядывал меня без всякого стеснения и, кажется, жалел, что не поцеловал руку «просто Софье». Он занял место возле Туполева, напротив него, с другой стороны от хозяина, сел Стас Коротич. Далее Валентин Наумович, визави Семен Иванович, возле меня оставались свободными два стула — для Гоши и Полины.

Стелькин незаметно проскользнул в столовую, тихонько сел рядом и шепнул:

— Все в порядке? Я не опоздал?

— Нет. Назар Савельевич что-то тормозит, — почти не шевеля губами, ответила я и увидела приподнимающегося над столом Туполева.

Официанты в тот же миг вышли, легкий, разрозненный шепоток мгновенно утих. Гнедой взял наполненный бренди бокал, но, заметив, что хозяин банкета стоит пустой и никто за рюмки тоже не хватается, вернул его на скатерть.

— Господа, — хмуро начал Туполев, — позвольте поблагодарить вас за любезно оказанное внимание. Я рад, что все вы откликнулись на мою просьбу и прибыли сюда.

Ах, ах, ах, какой политес! Гости внимали словам «Авиатора» с напряженным вниманием и ждали подвоха.

Подвох не заставил себя ждать.

— К сожалению, не могу сказать, что причина, по которой я был вынужден, повторяю — вынужден, — собрать вас здесь, прозвучит к общему удовлетворению. Скорее наоборот, мне придется вас огорчить. — Назар замолчал и обвел присутствующих хмурым взором. — Каждый из нас в разное время бывал в одном доме. В доме Полины Аркадьевны Карауловой. — Гости заерзали, и Назар повысил голос: — Я не буду касаться причин этих визитов, скажу кратко: неделю назад Полина Аркадьевна обнаружила в своем доме подслушивающие устройства. — Оживление, вызванное этими словами, уже нельзя было назвать легким. Оно стало тяжелым, у мужчин пропала легковесность движений, стулья под ними заскрипели, Стас Коротич закашлялся и схватил со стола стакан с водой. — Ряд событий, последовавших за этим, заставил Полину Аркадьевну обратиться ко мне. Я, в свою очередь, решил немедленно придать этому делу огласку. В течение последнего месяца каждый из нас вел в этом доме какие-то деловые беседы и переговоры, и теперь я вынужден вас огорчить — все эти разговоры записаны. Записи исчезли. Точнее, попали в руки некоего, я бы сказал, крайне решительного лица. Два человека уже погибли. — Назар сел и добавил: — Кстати, Полина Аркадьевна тоже находится здесь. Она чувствует себя неловко за неприятности, возможно вам доставленные, но прошу вас поверить мне на слово, — ее вины в сложившейся ситуации нет. Она пострадала наравне с остальными.

Как по мановению волшебной палочки на пороге столовой нарисовалась очаровательная Полина Аркадьевна. С потупленным взором, раскрасневшаяся и мило неуверенная.

Думаю, «волшебной палочкой» дирижировал вездесущий Антон, именно он придерживал Аркадьевну в предбаннике и ввел по команде.

Мадам скромно заняла стул напротив Гоши и из-под ресниц скосила глаза на меня.

Я одобряюще крякнула.

Мужчины, пребывая в разной степени растерянности, пронаблюдали за водворением Полины на стул и вновь повернулись к Назару.

— Я, собственно, не очень понимаю, что произошло? — проблеял Валентин Наумович. — Какие-то записи…

— Я объясню, — спокойно перебил Назар. — Среди нас находится человек, получивший результаты прослушивания гостей Полины Аркадьевны. Если вам нечего опасаться…

— Конечно нечего! — воскликнул дядя жены строителя.

— Рад за вас, — сухо кивнул Туполев. — Но позвольте мне закончить. Если бы не гибель двух человек, связанных с установкой микрофонов, я не стал бы ничего предпринимать. И даже скажу больше: если сейчас человек, получивший в свои руки некую информацию, встанет из-за стола и покинет этот зал, я не стану его останавливать и преследовать. Пусть этим делом занимаются органы правопорядка. — Назар выдержал паузу, но никто движения на выход не сделал, и он продолжил: — Я был вынужден взять на себя смелость собрать вас всех здесь в самые сжатые сроки, чтобы предупредить: некто может воспользоваться полученной информацией в любой момент, и тогда ситуация выйдет из-под контроля. Я предлагаю вам посмотреть друг на друга. Если через какое-то время последует попытка шантажа, то инициатор этого сейчас перед нами. Именно среди нас сейчас находится человек, от которого может последовать удар.

— Значит, шантаж? — растянуто протянул Валентин Наумович и, озираясь, обвел глазами присутствующих.

— Да. Я решил, что некоторое знакомство избавит нас от последствий. Предупрежден — значит вооружен.

— Что ж… не лишено смысла, — пробормотал столичный чиновник. — Хорошо бы узнать ситуацию, так сказать, в процессе развития…

— Все в свое время, — пообещал Авиатор и легонько хлопнул в ладоши. — Давайте, господа, сначала отужинаем…

Официанты заскользили за спинами гостей, гости рассеянно принимали закуски и есть не торопились. Валентин Наумович надел очки и придирчиво изучил каждую маслину, украсившую тарелку. Гнедой, так и не дождавшись ни от кого поддержки, опрокинул в рот бокал с бренди.

Ему тут же добавили повторную порцию, и Туполев произнес тост:

— За благоразумие, господа.

Рекомендация прозвучала многозначительно, и гости вновь потупили взоры. Пожалуй, каждый из них проклинал минуту, когда дал согласие на приезд в этот оцепленный отель. То, что хозяин «Корабельной рощи» намерен разобраться в этой истории до конца, ни у кого не вызывало сомнений.

Первая перемена блюд прошла в абсолютном молчании. Гости подкрепились, и под жюльен и заливную рыбку Семен Иванович отважился на вопрос:

— Назар Савельевич, вы можете нам сказать, кто установил подслушивающие устройства?

— Этот человек уже мертв, — пояснил Туполев, и я услышала двухголосое «ах» и «о-го-го» со стороны Коротича и Гнедого. «Ах» Коротича прозвучало довольно испуганно, Юлий Августович прогоготал весьма заинтригованно.

— Его убили? — поднял брови Семен Иванович.

— Да. Взорвали вместе с домом, из которого велось наблюдение.

— Вот оно что, — пробормотал Протопопов и покосился на Аркадьевну. — Это ваш сосед, Полиночка?

Мадам опустила голову и ничего не ответила. Сема принял ее молчание за утверждение и повысил голос:

— Но зачем покойному все это понадобилось?!

— Любопытство, — просто ответил Назар. — Глупое, детское любопытство. Он не знал, что иногда обладатель информации быстро становится покойником.

— А кто еще погиб? — продолжал солировать Семен Иванович. — Вы говорили, что погибли уже два человека… или я неправильно понял?

— Его невеста. Она случайно оказалась под рукой убийц, и ее убрали просто из осторожности. Из этого следует, что с записями разговоров связано что-то очень серьезное…

— Что-то очень серьезное, — эхом повторил Семен Иванович и опустил взгляд на тарелку с рыбой.

Гнедой откинулся на спинку стула, легонько цыкнул зубом и, не старательно скрывая усмешку, обратился к Туполеву:

— Значит, вы, Назар Савельевич, собрали нас здесь только для того, чтобы предупредить о возможности шантажа? — усмехнулся более явно и продолжил: — Но ведь наш с вами разговор вы знаете прекрасно — ничего секретного в нем не было…

Назар упер гнетущий взгляд в переносицу насмешника и тяжеловесно произнес:

— Вы несколько минут беседовали по сотовому телефону в другой комнате, Юлий Августович. Там тоже стоял микрофон. И я не хотел бы, чтобы в случае каких-то неприятностей вы могли бросить мне упрек — информация дала утечку именно после нашей с вами встречи.

Гнедой высоко поднял брови и какое-то время молча изучал хозяина отеля. Потом отвернулся, и я увидела его лицо. Судя по выражению задумчивости, Юлий Августович догадался — он в числе подозреваемых, так как уверенности в том, что не он, Гнедой, решил воспользоваться информацией, добытой чужими руками, у Авиатора нет.

Переместив тело в другую сторону, инвестор оперся грудью на стол, протянул руку за солонкой и тут увидел давно прокравшегося на ужин Стелькина. Раньше обзор Юлию Августовичу загораживал сидящий между ними Семен Иванович.

Гоша сидел прямо, жевал мерно и смотрел куда-то вдаль, за спину Полины. Рука Гнедого на мгновение зависла над столом, потом два раза промахнулась и убралась назад, цапнув солонку лишь с третьей попытки.

Сев прямо, Юлий Августович повторил позу Стелькина — остекленевший взгляд за спину визави, руки что-то теребят, — потом вновь легонько поворотился к стилисту и взглянул более пристально. Бритый череп Гоши вызвал у Юлия Августовича заметные сомнения, он сидел, косился и усиленно соображал: тот ли это человек или произошла ошибка?

Пожалуй, эту секундную заминку над солонкой и косые взгляды заметила только я. Назар Савельевич во время этой сцены лицезрел только затылок Юлия Августовича, остальные были так погружены в собственные мысли, что странное поведение господина инвестора не зацепило их внимания.

Практически в полном молчании — гости помнили просьбу хозяина сначала отужинать — прошла очередная перемена блюд, горячие закуски стремительно исчезали с тарелок, все ритмично двигали челюстями и ждали окончания тягостно затянувшегося ужина.

Кофе, коньяки и легкий перекус подали в дубовую гостиную. Назар широким жестом пригласил туда гостей и, оставаясь на пороге столовой, произнес:

— Думаю, у вас назрело множество вопросов. Мой помощник Антон детально введет вас в курс дела. Я буду через двадцать минут, располагайтесь.

Мужчины, перебрасываясь угрюмыми взглядами, разместились по диванам и креслам, закурили и молча уставились на застывшего в центре зала Антона. Полина и Стелькин скромно уселись в углу возле столика с напитками. Меня посвящать было не во что, я мысленно пожелала Антону успехов в нелегком испытании и улизнула к лестнице на второй этаж.

Назара я нашла на террасе новобрачного номера. Засунув руки в карманы брюк, он, зажимая сигарету зубами, морщась от дыма, курил и смотрел на освещенную предзакатным солнцем золотисто-розовую реку. Услышав за спиной шаги и нисколько не сомневаясь, кто мог так нахально проникнуть в его апартаменты, Туполев горько произнес:

— Бред какой-то… Нелепость и бред! Чувствую себя коверным в антракте на арене… — помолчал, докуривая сигарету, затушил ее одним движением в пепельнице и добавил: — Но другого выхода не было. Что у тебя?

— Коротич и Протопопов знакомы. Гнедой откуда-то знает Стелькина. Или видел раньше.

— Уверена?

— Почти на все сто. Причем в обоих случаях знакомства не из приятных. Строитель едва в бега не ударился, когда Семена Ивановича увидел у стойки регистрации…

— Полина? — Олигарх многозначительно задрал брови.

— Не знаю, — смутилась я. — Не успела спросить.

— Так какого черта ты все это время делала?!

— Не ори, — отважно цыкнула я, — Фигаро там, Фигаро — тут… Я везде не поспеваю.

Авиатор унял нервы и сказал:

— Спустись к ней и спроси.

— Сейчас нельзя. Сейчас ее «любимые» со всех сторон дружески пытают. А это не для моих слабых нервов, начну обязательно заступаться и все испорчу. Там Антон за ними присматривает. Дай прикурить.

Меня пробирала зябкая дрожь, сигарета дрожала над огоньком туполевской зажигалки, и он усмехнулся:

— Дрейфишь, оловянный солдатик?

— Есть немного, — созналась я. — Что дальше намерен делать? Ведь разбегутся, ищи ветра в поле…

— Скоро узнаешь, — собирая лицо в задумчивую гримасу, пообещал магнат. — Покури и ступай вниз. Сейчас Антон будет Жору обществу представлять. Не стоит надеяться, что кто-то себя выдаст, но понаблюдать в четыре глаза будет не лишним.

Поеживаясь от в общем-то теплого ветерка, я быстро сделала несколько затяжек и помчалась выполнять распоряжение.

Не успела, однако. Как ни летела по коридорам и лестнице, Антон успел ввести в гостиную паленого Минотавра. Обливаемый заслуженно негодующими взорами, Жорж застыл у книжного шкафа и волнение выдавал лишь беспрестанно сжимающимися и разжимающимися кулаками. Вид пудовых кулаков возымел нужное действие, и особо на Жору не набрасывались. Попинали слегка морально и вернулись к делам более насущным.

— Что предлагает Туполев? — пыхтел Валентин Наумович и искоса поглядывал на родного строителя, ища в нем поддержку. — К чему весь этот балаган?! Мы все воспользовались гостеприимством очаровательной Полины Аркадьевны, — легкий поклон в сторону чаровницы, — но не более того! Да. Иногда мы встречались там со своими деловыми партнерами, но в этом нет криминала! Нам было удобно. Просто — удобно! Если Туполев хочет искать убийц в нашей среде, то позвольте, — Валентин Наумович пожал плечами, — такие дела так не делаются!

— А как? — С этими словами в гостиную зашел Назар Савельевич. — Вы, Валентин Наумович, предпочли бы услышать весь этот рассказ по телефону?

— Ну, нет, — замялся московский дядюшка и поправил галстук. — В принципе вы выбрали наиболее простой вариант, собрали вместе все заинтересованные лица… Но как-то, извините, театрально выглядит…

— Согласен, — кивнул Туполев. — Момент театральности присутствует. Но я, Валентин Наумович, не гадалка, гадать на кофейной гуще, — кто взрывает в моем городе дома? — не умею. Я, — с нажимом на личное местоимение, — предлагаю человеку, устроившему весь этот бардак, немедленно исчезнуть из моего поля зрения. Только в этом случае я обещаю не преследовать его в течение какого-то времени и дать возможность беспрепятственно уехать из страны. Обещаю. Мне достаточно знать, что все мероприятия этот человек свернул в моем городе и интересы никого из присутствующих затронуты не будут. Если утром я недосчитаюсь кого-то из гостей — охране приказано беспрепятственно выпускать любого желающего, — я все пойму правильно. Инцидент со своей стороны я посчитаю исчерпанным. Остальное — дело органов правопорядка.

В немом восхищении я любовалась моим совершенно не карликовым олигархом. Ай да Назар, ай да умница! Я вот все сидела и думала, как он вынудит своих, довольно влиятельных гостей просидеть в закрытой гостинице хотя бы сутки. Я была уверена, сразу после ужина или как минимум завтра утром после завтрака все как один соберут пожитки, и — адью, Назар Савельевич. Спасибо за гостеприимство и заботу, но мы домой. А уж вы тут как-нибудь сами разбирайтесь…

Теперь каждый уехавший первым даст возможность себя подозревать. Причем не только Назару.

Завтра суббота, магнат собрал своих гостей на уик-энд и предупредил об этом каждого. Так что как ни выкручивайся, а сидеть — придется.

Или уезжать. Но это вряд ли.

В полной тишине прозвучал голос Семена Ивановича:

— А почему вы так уверены, что лицо, причинившее нам всем столько неприятностей, находится здесь?

Туполев бросил недовольный взгляд на Антона и ответил:

— Я надеялся, что мой помощник будет убедительным. Здесь собраны только те люди, которые в течение ближайшего месяца посещали дом Полины Аркадьевны, то есть соответственно имели возможность обнаружить в ее доме микрофоны и принять какие-то решения.

— А если произошло непредусмотренное? Случай, например? — не сдавался Семен Иванович, и его поддержал Стариков:

— Да!

Назар засунул руки в карманы брюк, покачался немного на носках и ответил:

— Я не верю в случайности. И потом, все случайности уже давно отсечены. Тот, кто нам нужен, сейчас находится в этой комнате. И я предлагаю ему выбор. Пока. Когда я запущу весь мой арсенал, выбора у этого человека уже не будет. Рано или поздно, но я его найду, возможно, ценою многих усилий, но — найду. Выбирайте, господа. Не исключено, что сейчас, после всего вышеизложенного, каждый из вас найдет что вспомнить. Надо постараться… И прошу всех понять — здесь никого насильно не удерживают, — сказал, посмотрел по сторонам и вышел из комнаты.

Не хотела бы я оказаться на месте любого из гостей Авиатора. Выбора своим гостям он совершенно не оставил. Или все они действуют на летном поле Авиатора, или вылетают из российского бизнеса со скоростью фанеры. Кажется, именно эту мысль постарался донести до постояльцев «Корабельной рощи» господин олигарх.

Какое-то время после его ухода в гостиной было тихо. Но когда шаги Туполева совершенно стихли в коридоре, заговорили все сразу. Возмущенно, однако совершенно явственно — с толикой испуга. Аура Туполева продолжала витать под потолком и давить на присутствующих.

— Это черт знает что такое! — закипал Валентин Наумович. — Я сейчас же иду собирать вещи! — но не тронулся с места. — Он разговаривал с нами как с нашкодившими мальчишками!

— Беспредел, — с усмешкой покачал головой господин инвестор, но, поймав на себе пристальный взгляд нашего Гоши, прибрал ухмылку с лица и каменно застыл. Чеканный профиль патриция не выдал наружу ни единой мысли.

— Что-то мне все это перестает нравиться, — согласился с общим мнением молодой застройщик Коротич. — Надо уезжать, но всем вместе.

— Думаете? — спросил осторожный язвенник Семен Иванович и повернулся к Полине: — Душенька, вы можете объяснить нам суть этой затеи? Что здесь происходит — мы под арестом? Все угрозы Назара Савельевича не фикция, он пытается заставить нас что-то предпринять? Сделать? Но если так, то что?!

— Не понимаю, Семен Иванович, — горестно пожала плечами Аркадьевна. — Честное слово, не понимаю.

— А кто понимает?! — неожиданно взвился Протопопов и по очереди ткнул пальцем в каждого: — Вы?! Вы?! Или, быть может, вы?!

Последнее восклицание относилось почему-то к Валентину Наумовичу, шумевшему дотоле больше остальных и подбивавшему народ к открытому бунту. Единому, как порыв, но пока безуспешному. Никто не хотел брать на себя смелость уехать первым.

Я сидела в кресле у входа в гостиную, старалась быть незаметной, но, прежде чем ответить, Валентин Наумович покосился в мою сторону. Видимо, мое присутствие его напрягало. Я занимала особое место за ужином, явно имела тесные отношения с хозяином и потому была в этой компании персоной нон грата. При мне не решались открыто роптать, бунтовать и вести «смелые» пересуды.

— Господа, разрешите вас оставить, — тоном примерной хозяйки салона проговорила я и встала. — Полина, можно тебя на минуточку?

Кроме меня и Полины, в гостиной оставались еще Жорж и Стелькин. Коли что, всегда доложат — кто больше всех смутьянствовал.

На улице было еще совсем светло, но уже не так тепло, как днем. Прогретое дерево обшивки дома приятно грело мою спину, я стояла, опираясь на стену террасы, и ждала Полину, которую задержали в гостиной каким-то вопросом.

— Уф, — с тяжким вздохом Караулова вышла из двери, — совсем измотали…

Я отлепилась от стены и подошла к перилам террасы.

— Полин, Семен Иванович и Коротич знакомы? — спросила тихим шепотом, глядя на сосновый бор.

— С чего ты взяла? — удивилась приятельница.

— Показалось. Так они знакомы?

— Нет. Насколько мне известно.

— А они не могли случайно столкнуться у твоих ворот? — Я повернула к Полине лицо и пристально посмотрела в ее глаза.

— Нет. Случайно у моих ворот — совершенно исключено. — Полина не отвела взгляда. — Ты же знаешь, из-за Тимура я была вынуждена соблюдать строжайший регламент — кто, когда, как долго. Ни Стас, ни Сема никогда не приезжали без звонка. Это было обусловлено твердо.

— Хорошо, — побормотала я и повернулась в профиль. В конце концов, город наш не Москва, всего-то полмиллиона населения, и мест, где встречаются бизнесмены, не так уж много. Знакомству Семена Ивановича и Станислава может быть простое, элементарное объяснение. А натянутость при сегодняшней встрече — всего лишь легкий шок от неожиданности. — А о Юлии Августовиче Гнедом ты от Гоши раньше слышала?

— Нет, — совершенно удивленно ответила Полина.

— Занятно, занятно, — пробормотала я. — О чем тебя спрашивали, когда я ушла?

— О сантехниках, печниках и модистках, — усмехнулась мадам. — Все то же, что и раньше.

— И?

— А что «и»? Какие могут быть печники-модистки, когда дома взрываются?

— Резонно, — согласилась я. — Ты могла бы устроить мне встречу тет-а-тет с Гошей, Семеном Ивановичем или Стасом? По очереди, в любой последовательности.

— Это и есть твоя работа у Туполева? — вздохнула Караулова. — Разнюхивать, разведывать…

— Думать, — перебила я. — Если вопросы начинает задавать господин Туполев, с ним замыкается любой, даже невиновный человек. Я хочу сама спокойно поговорить с Гошей, Семеном Ивановичем и Стасом. Устроишь? Так, чтобы остальные не насторожились.

— Попробую, — снова вздохнула Полина и вернулась в дом.

Я осталась на террасе смотреть, как медленно темнеет прозрачное небо конца августа, думать и ждать. Кавалерийский наскок Туполева мог привести к самым неожиданным результатам. Если его гости не передерутся, это уже можно считать позитивным исходом.

Он надеется, что враг занервничает и выдаст себя? Или гости посовещаются и голосованием выдвинут из своих рядов напроказившую личность?

Хотелось бы верить, что Назар знает, что делает. Очень часто он не делится своими соображениями и планами, пара тузов вполне может выскочить из туполевского рукава в самый подходящий момент…

— Сонь, ты меня искала? — появился на террасе Стелькин.

— Да. Ты знаком с Гнедым?

Стилист засмущался, оглянулся на застекленные двери и тихо шепнул мне в самое ухо:

— Да.

— В Москве?

— Ну, — красноречиво округлил глаза Стелькин. — Он был знаком с нашим продюсером.

— Это с тем, который тебя из Москвы попер?

— Ну.

— И что тут такого? Почему он так перепугался, когда тебя увидел?

— Сонь, ты совсем ку-ку или прикидываешься? — Стилист покрутил пальцем у виска. — Он спонсировал нашу группу. Наших мальчиков.

— Иди ты?! — поразилась я. — Гнедой?! Из ваших?!

— Не совсем, — смутился Гоша. — Он женат.

Н-да. Неловкая сложилась ситуация. Могу себе представить, что испытал Юлий Августович, увидев за своим столом знакомого стилиста-гея. Думаю, промах мимо солонки лишь отчасти выразил действительное состояние Юлия Августовича. Крутой столичный инвестор и мальчики из группы риска, так сказать.

— А жена в курсе?

— А я знаю? — пожал плечами Гошик. — Но за ужином он мне знак сделал — молчи, противный. Ну, я и молчу. Как бы.

Если бы не вступительная речь Назара Савельевича, Юлий Августович ударился бы в бега из отеля в первом ряду.

Но прежде, как мне кажется, он должен был поговорить с Гошей.

— Игорь, он не пытался улучить минутку и сказать тебе что-то?

— Пытался. Показал глазами на выход, но я как бы не понял.

— Зря, — огорчилась я. — Поговори с ним.

— О чем?! Он лучший друг моего врага!

— Вот и поговори, — многозначительно произнесла я. — Проведай, что его больше беспокоит — туполевские разборки или ваше знакомство?

— Так он мне и сказал! — фыркнул Гоша.

— Скажет. Точнее, спросит. Если к нашим делам он отношения не имеет, то ни о чем лишнем тебя расспрашивать не будет. Попросит сохранить его шалости в секрете, и все. О’кей?

— О’кей, — вздохнул Стелькин. — Прямо сейчас идти?

— Нет. Лучше, чтобы он не догадался, что ты уже разболтал о вашем знакомстве. Пусть сам ищет с тобой встречи. Понимаешь? — Я волновалась, руководила и чувствовала себя жирной паучихой под оконным наличником. — Гош, а что он вообще собой представляет?

— Гнедой? Солидный дядя. Навороченный. Вечно что-то кроит…

— Подлянку кинуть может? — переходя на Гошин сленг, спросила я.

— А то! Кто не может? Он такие лапти с нашим пузаном плетет!

— С гнильцой?

— Не знаю, — честно ответил Стелькин. — Наш пузан его шибко уважает, всем, так сказать, делится.

— Понятно, — кивнула я. — На что обратить внимание при вашем разговоре, понял?

— Понял, — вздохнул Гоша и погладил череп, начавший покрываться ежиком сереньких волос. — Я пошел?

— Иди. Но постарайся, пожалуйста, не выглядеть смущенным. Не надо, чтобы Юлий Августович о чем-то догадался.

— Да понял я, — отмахнулся Гоша и потопал в гостиную.

Жить становилось все интереснее и интереснее. Можно идти к Туполеву и смело хвастаться, что я не напрасно уговорила его засветить за ужином еще одну персону. Если бы тогда, случайно, я не уловила неловкость Гнедого, вряд ли Стелькин стал бы рассказывать об их знакомстве. Геи — это особый, весьма сплоченный круг, они друг друга от скандалов вроде бы оберегают. Все «парни» в одной лодке. Ни я, ни Туполев в жизни не догадались бы об истинных причинах, нервирующих Юлия Августовича. Мы бы голову сломали, подгоняя его под личину подозреваемого, а он — просто ерзал бы от неловкости и боялся разоблачения совсем другого рода. А без конкретных вопросов в лоб я и от Стелькина правды ни за что не узнала бы.

Но к Туполеву решила пока не ходить. Если Гоша принесет мне определенные известия, рассекречивать интимную жизнь господина инвестора вроде бы ни к чему. Пусть шалит, пока молод, не нам его судить.

Побродив по скудно освещенным холлам, я прогулялась до стойки портье, полюбовалась вывеской ключей на крючках и объявлениями «Добро пожаловать» и так далее, прошагала до арки, ведущей в дубовую гостиную, и, невольно замедлив шаг, прислушалась. Страсти уже совсем улеглись, уезжать никто не торопился. Валентин Наумович жаловался на головную боль:

— Аптечка здесь хотя бы есть?!

— Валентин Наумович, — произнесла Полина, — у меня есть чудесные таблетки от головной боли. И снотворное. Если кому-то понадобится снотворное, милости прошу, я запаслась.

— Да, да, Полина Аркадьевна, спасибо. Я помню ваши чудодейственные порошки.

Не заходя в гостиную, я вернулась к портье и сказала девушке:

— Ольга, — табличка на груди говорила, что девушку зовут именно так, — не могли бы вы попросить кого-нибудь принести в дубовую гостиную таблетку от головной боли и стакан воды? Наш гость плохо себя чувствует…

— Конечно, конечно, — пробормотала Ольга и нажала на кнопку вызова обслуги.

В гостиной народ разделился по интересам. Коротич подсел к Полине и чирикал ей на ухо что-то любезное, два москвича Валентин Наумович и Юлий Августович сидели в креслах и тихо беседовали, склонив головы над разделяющим их журнальным столом. Жора из угла пилил взглядом затылок любезничающего строителя и играл кулаками.

Строитель сидел к нему спиной, кулаков не видел и потому вовсю охмурял Полину Аркадьевну. Думаю, высочайшее дозволение родственника жены на данные действия было получено в общих, родственных интересах. Коротич добывал информацию, Полина Аркадьевна мило смущалась и бросала на Жоржа косые взгляды.

Гоши и Семена Ивановича в гостиной не было.

Мне собеседника тоже не нашлось, и, покрутившись на месте, я заметила через окно силуэт гуляющего меж сосен Протопопова. Плиточные дорожки парка были хорошо освещены невысокими фонариками, Семен Иванович не спеша прогуливался вдоль белых шаров и, кажется, ничьего общества не искал.

Я быстрым шагом прострелила холл и террасу, спустилась в парк и догнала Протопопова.

— Воздухом дышите, Семен Иванович?

Мужчина вздрогнул и обернулся на голос:

— Да… вот. Редко удается побыть на природе…

— Не помешаю?

— Отнюдь. Всегда рад такому обществу.

Мы приноровились к шагам друг друга и медленно пошли вдоль реки.

— Семен Иванович, простите мое любопытство, но можно мне задать вам один вопрос? — Протопопов кивнул, и я продолжила: — Семен Иванович, вам ведь знаком Стас Коротич?

— Кто? — Мой собеседник сбился с шага.

— Станислав Владимирович Коротич, владелец строительной фирмы.

— Ах, этот… молодой человек. Нет. Я впервые его встретил здесь. А почему вы спрашиваете? — Семен Иванович брел опустив голову и стараясь не наступить на стыки плит. Доверия его ответы не вызывали.

— Я видела вашу встречу у портье, мне показалось, что вы хотели поздороваться…

Протопопов остановился, наложил на лицо каменную маску и ответил, чеканя слова:

— Я никогда ни разу в жизни не видел этого молодого человека. Еще вопросы будут?

— Нет, спасибо.

— Тогда предлагаю вернуться в гостиницу. Становится холодно.

Семен Иванович врал. И почему-то настойчиво отпихивался от знакомства с Коротичем.

Но имеет ли эта ложь отношение к последним событиям?

Пожалуй, стоило зайти с другой стороны — от Станислава Владимировича Коротича.

В гостиной сидели только Валентин Наумович и Гнедой. Стрелки на часах приближались к полуночи, я пожелала мужчинам спокойной ночи и пошла к себе.

Постояла в клеенчатой шапочке под теплым душем, набросила на влажное тело махровый халат и села перед зеркалом ублажать личико успокоительной маской.

В отеле было совершенно тихо — ни звуков работающих телевизоров, ни шелеста верхушек сосен за стеклопакетами. Поэтому тихие шаги в коридоре я уловила даже не краем уха, а краем сознания.

На этой стороне коридора были только номера Туполева, Полины, мой и Гнедого. Валентин Наумович с родственником, Стелькин и Семен Иванович поселились по другую сторону от холла с креслами и кадками. Встав на цыпочки, я подкралась к двери и, стыдливо присев, приложила ухо к замочной скважине.

Троекратный стук в соседнюю дверь и тихий шепот:

— Полина, Полина, открой.

Голос явно принадлежал не Бульдозеру. Гоша?

Мужчина повторил стук и тихую просьбу:

— Полина, открой, это я.

Все-таки Жорж? Так охрип от страсти, что не узнать?

Любопытство — самая отличительная черта моего характера. Любопытства я стыжусь. «Действую под давлением обстоятельств», — успокоила я совесть и, дождавшись, пока шаги прошелестят в обратную сторону и затихнут у лестницы, открыла дверь.

Коридор был пуст. Я на кончиках пальцев добежала до лестницы и, присев, посмотрела вниз сквозь перила.

Оказывается, старалась я не зря. Картинка, представшая моим глазам, послужила бы наградой и более привередливому зрителю.

В углу под лестницей Жорж зажал Стаса. Коротич распластался по стене и даже не пихался. Разъяренный Бульдозер размазал строителя в мокрое пятно и грозно, довольно отчетливо вколачивал слова в кивающую строительскую голову:

— Еще раз, падла, увижу тебя рядом с Полинкой, заштукатурю так — на стене только ровное место останется! Понял?!

Коротич что-то невнятно бормотал. Но Бульдозер уже потерял тормоза, голову и управление:

— Зар-р-р-рою, падла. Она — моя, — встряхнул Станислава Владимировича за лацканы пиджака, потрепал по щеке и поступью Терминатора удалился к своей каморке.

Коротич покрутил шеей, поправил сбившийся ворот рубашки, и я разглядела на его лице усмешку.

Улыбался Станислав Владимирович как-то очень недобро. Потом поднял голову вверх, и я едва успела отвалиться от перил. Села на попу и, не вставая, на карачках пробежала до своей комнаты с безголовой богиней победы на тумбочке.

Промокнув лицо гигиенической салфеткой, я улеглась в постель и уговорила себя уснуть. Уже отключаясь и ловя первый сон, уткнулась в мысль далекую от верноподданной. А так ли уж прав Туполев, совершая свой кавалерийский наскок?..

Что бы делала я, имей в распоряжении весь его арсенал?.. Пожалуй, я бы поступила иначе…

Я не слышала, как по коридору вновь прошелестели шаги, услышала только тихий стук и что Полина открыла дверь…

Кому?

На рассвете меня разбудили тяжелые, многочисленные шаги и переговоры, доносящиеся из другого конца коридора. Было еще очень рано, люди старались не шуметь, но чувствовалось, что в отеле явно происходило что-то неординарное.

Серый, как рассвет, Туполев был первым, кого я увидела, выскользнув из номера. Назар стоял напротив серединного холла и напоминал хищника, у которого увели добычу.

Часть четвертая

Гранитный баран и оловянная звезда

— Что случилось? — одними губами спросила я.

— Коротич умер, — также беззвучно ответил Назар.

Я подбежала ближе и, вытянув шею, увидела, что дверь в номер Станислава Владимировича раскрыта настежь, а в ней толкутся какие-то люди. Страх сковал мою способность мыслить. Я дотронулась до руки Туполева и прошептала:

— Как это случилось?

Хозяин мотнул головой, засунул руки в карманы брюк и оперся спиной о стену.

— Антон нашел его в час сорок. Случайно.

— В номере?!

— Да. Его ненормальная жена постоянно звонила на мобильник, Антон совершал ночной обход и услышал, что за дверью не умолкает трезвон.

— Из-за чего он умер?

— Результаты предварительной экспертизы будут известны после девяти. Пока — сердечный приступ. Черт! — Назар ударил кулаком в стену. — Черт, черт! Что за хренотень?! Я не верю в сердечный приступ! Я не верю в инфаркт и остановку сердца!

— Успокойся. — Я оторвала его от стены и утащила к креслам. — Когда, ты говоришь, Коротич умер?

— Это единственное, что нам доподлинно известно, — горько произнес Туполев. — Когда Антон смог попасть в номер, Коротич еще дышал.

— Он попытался что-нибудь сделать?

— А ты как думаешь?! — прошипел Назар. — Конечно. Минут двадцать старался мотор запустить. Чуть грудную клетку не сломал… Но, — Савельевич огорченно махнул рукой, — все бесполезно… Жена еще эта… бьется в истерике…

— Она здесь?

— Нет. В морге. Мне Антон звонил… он сейчас там, жмет на экспертов. — Назар посмотрел на часы: — Дьявол, еще половина восьмого!

Нетерпение, досада и крайняя усталость давили на Туполева, он слишком привык быть ответственным за все. Любой промах или случайность он переживал как оскорбление своих достоинств. Этот человек не привык промахиваться, не любил получать сдачи, не терпел поражений. От них он заводился и начинал работать с настойчивостью парового пресса. А иногда такие манеры вредят общему делу.

— Тебе надо отдохнуть. — Я ласково провела рукой по его плечу, и Туполев опустил голову:

— Думаешь, я усну?

— Хотя бы полежи с закрытыми глазами. А то вон красные, как у кролика… Пойдем? Я тебя в постельку уложу…

Назар кряхтя поднялся. Я преданно засеменила следом, так как боялась, что он отвлечется и убежит выдавать какие-то распоряжения. А какие могут быть распоряжения на замороченную голову? Только ошибочные…

Шикарная свадебная постель была разобрана, Туполев боком рухнул на подушки и сразу закрыл глаза. Я тихонько стянула с него ботинки, укрыла шелковым одеялом и погладила по щеке:

— Постарайся задремать хотя бы ненадолго. У тебя есть время…

Он даже ресницами не дрогнул, и я выскользнула из номера. Пробежала к себе, на скорую руку привела в порядок лицо, прическу, одежду и первым делом позвонила Антону:

— Я все знаю о Коротиче. Как у вас дела?

— Пока ничего. Жду результатов аутопсии.

— Номер Коротича был заперт с обратной стороны?

— Да.

— Ты дверь взломал?

— Нет. Когда убедился, что иначе в номер не попасть, взял у горничной ключи от соседнего номера и перелез через балкон. Коротич был еще жив.

— Я знаю. Антон, он что-нибудь сказал?

Охранник вздохнул протяжно и устало:

— Нет, он был без сознания, — и вдруг: — Ты вместе со всеми проснулась?

— Нет, остальные спят.

— Странно. Мы так топали… Почему дядя не проснулся? Его номер рядом…

— Валентин Наумович попросил вчера у Полины снотворное. Не исключено, что не только он. Все спят.

— Может быть, и так, — задумчиво согласился Антон. — У тебя какие-нибудь мысли есть?

— На предмет чего?

— На предмет всего. Ты знаешь, с кем общался Коротич перед сном? Кто видел его последним? Если все дело в сердечном приступе, может быть, его кто-то довел? Напугал?

Жора Бульдозер, могла бы ответить я. Если на теле Стаса найдут синяки, бандиту сильно не поздоровится. Туполев его самого по стенке размажет — Жорж напугал гостя Авиатора до смерти.

— Давай дождемся результатов экспертизы, — вильнула я. — Дядю будить?

— Не надо, — после секундной заминки ответил Антон. — Надеюсь, результаты будут вовремя, и мы оповестим всех сразу и по делу. Туполев рядом?

— Нет, я уложила его поспать.

— Это правильно. Слушай, тут патологоанатом вышел, я позже перезвоню…

— Мне! — крикнула я. — Не буди Назара!

Я побродила по номеру, высунула нос в коридор — он был все так же пуст — и, не зная, чем себя занять, прихватила сигареты, спустилась на первый этаж. До истечения времени, обещанного экспертами, оставалось сорок пять минут.

Чудесное солнечное утро набирало силу. Туман редел, птички щебетали, вдалеке, вдоль ограды, видимой лишь с крыльца, маршировали два охранника. Постояв немного на крыльце, я пошла обратно в номер.

Из комнаты Полины доносились звуки включенного на MTV телевизора. До часа «Ч» оставалось двадцать минут.

В девять пятнадцать мне позвонил Антон.

— Отравление, — бросил он скупо. — Я еду к вам.

— Туполева будить?

— Не надо. Я буду примерно через полчаса, подниму его сам.

— Чем отравили Станислава?

— Редкой дрянью. Если бы я не нашел его сразу, к утру следы яда расщепились в организме без остатка и не оставили следов. Тогда вердикт медиков был бы ошибочным, но однозначным — сердечная недостаточность. Сечешь?

— Угу. Это укол?

— Нет, принял вместе с пищей.

— Когда? Сам?! Ведь номер был заперт изнутри…

— Софья, ты отвлекаешь меня от дороги, — буркнул Антон. — Потерпи, я скоро приеду.

Я сунула мобильник в карман спортивного жилета, вышла из номера и рысью пробежала вдоль коридоров. Абсолютно тихо было только в номере Юлия Августовича. Надеюсь, хоть он не помер, подумала на бегу и в нетерпении выскочила на улицу — встречать Антона и первой получать все новости. Мыслей было много, пара из них казалась мне весьма ценной.

Когда машина Антона подъехала к распахнувшимся воротам, я перегородила ей путь. Антон затормозил, я обежала капот и плюхнулась на сиденье рядом с ним:

— Постой здесь пару минут. Расскажи мне все сразу, я пойду в народ, а ты к Туполеву — будем действовать всесторонне.

Я очень хотела поговорить с Полиной и Жорой, пока на них не насядет Туполев. Реакция голубей на рычание Назара Савельевича может получиться самой непредсказуемой, и тогда голуби парой залетят в основные подозреваемые. Я не была уверена, что ночью мне не послышалось, и Полина впустила кого-то в свой номер. А это мог быть Коротич, так как уж больно настойчив был покойник…

— Яд вначале был выделен из мочи Коротича, — барабаня по рулю, говорил Антон. — Видимо, уже почувствовав себя плохо, он сходил в туалет, но забыл смыть воду. Из унитаза, пардон, был получен первый результат. Яд — замедленного действия. Человек принимает его вместе с пищей, спокойно выходит из-за стола и, в зависимости от концентрации и прочих факторов, умирает через несколько часов от сердечной недостаточности. Причем смерть наступает неожиданно и довольно стремительно. Даже если человек успевает позвать на помощь, спасти его уже невозможно — процесс необратим. Так-то вот… Быстро и неожиданно.

— А с какой конкретно пищей был принят яд?

Антон поморщился:

— Вряд ли удастся выделить конкретную пищу. По крайней мере, в ближайшее время. Яд абсолютно не имеет вкуса и запаха, его можно подмешать даже в воду.

— А время? Хоть приблизительно, когда был отравлен Коротич?

— Максимум за три часа, минимум минут за сорок пять. Возможно, к вечеру получится определить точнее концентрацию, и временная рамка сузится.

Я откинулась на сиденье. Если умер Коротич без двадцати два, то отравили его после ужина, где-то с половины одиннадцатого до часу ночи. Примерно в начале этого временного отрезка он здорово глушил коньяк с обществом в гостиной… Потом, примерно без пятнадцати час, Полина кого-то впустила в свой номер. За десять минут до этого я видела у ее дверей Коротича… Мне очень не понравилась его усмешка после стычки с Жоржем, он явно намеревался посетить бывшую любовницу еще раз…

— Это не может быть самоубийством?

— Может, — кивнул Антон. — Но тогда придется прокачать всю канализационную систему и обыскать прилегающую территорию. Этот яд хранится только в жидком виде, только в ампулах. Ампулу в номере Коротича не обнаружили. Так что, если предположить самоубийство — покойный либо спрятал ее где-то на территории, либо спустил в унитаз. Как тебе такой вариант?

Никак. Если выцедить из канализации крошечный осколок стекла еще и представляется возможным, то обыскать всю прилегающую территорию… Коротич, в конце концов, мог выбросить осколки в реку…

И вообще, если подумать — зачем? Ты решил травиться, свести счеты с жизнью, так зачем возиться со стекляшкой?

— Это убийство, Антон, — тихо резюмировала я. — Убийца не мог знать, что ты услышишь долгий звонок мобильного телефона, встревожишься и найдешь умирающего Коротича еще ночью.

— Да, — деловито рассовывая по карманам сигареты, зажигалку и мобильник, согласился Антон. — Утром от яда не осталось бы следов. В противном случае ампулу мы нашли бы в комнате возле трупа.

— Да. Езжай буди Туполева, я выйду вон у того поворота и пойду к гостям. Надеюсь, они все еще думают, что Станислав просто спит, и я успею переговорить кое с кем в спокойной обстановке…

Еще до того, как я появилась в обеденном зале отеля, Валентину Наумовичу позвонила племянница и сообщила о смерти мужа. О том, чтобы поговорить в спокойной обстановке, нечего было и думать. И если бы не приехавший буквально через минуту после моего появления милицейский генерал Иван Артемьевич, подозреваемые разбежались бы кто куда.

Валентин Наумович бушевал. Его всклокоченная седая грива мелькала на фоне окон, одежда была в беспорядке, племянница застала его звонком, едва проснувшегося, над умывальником, с бритвой в руках. Левое ухо Валентина Наумовича еще несло на себе клочок мыльной пены.

— Я немедленно уезжаю отсюда! — кричал московский чиновник. — Я не останусь в этом склепе ни на минуту!

— Вы уедете отсюда, когда я вам позволю! — рокотал генерал. — Успокойтесь. Прошу всех перейти в гостиную.

Племянница не сказала дяде, что ее муж был отравлен. Скорее всего, вдове еще вообще не сообщили предварительных результатов аутопсии, и Валентин Наумович не понимал, почему их всех вынуждают не покидать гостиницу.

— Моя племянница сейчас во мне нуждается… — начал он.

— Она сейчас с родственниками, — утихомирил Старикова милицейский генерал. — Вы нужны здесь.

— Здесь?! — взвизгнул чиновник и вдруг опомнился: — А почему, собственно, здесь — вы?! — Валентин Наумович беспомощно посмотрел на остальных притихших постояльцев. — И что тут происходит?

Генерал Иван Артемьевич был без формы, но Стариков видел, что привезла его черная «Волга» с проблесковыми маячками, и начал о чем-то догадываться.

— Что со… Стасом? Что произошло? Его… убили?! — Валентина Наумовича ударила крупная дрожь, он запустил руки в волосы, взлохматил их совершенно и внезапно утих. — Стаса убили? — повторил тихим голосом и, помедлив пару секунд, выдавил: — Да… и почему его уже увезли отсюда? Когда… когда это произошло? Что-то я ничего не понимаю…

Стариков без сил опустился на диван, и к нему тут же подсела Полина. Она была в оригинальном костюме из блестящего шелка, вся собранная, накрашенная, но очень бледная. Полина тихонько гладила плечо Валентина Наумовича и что-то ему шептала.

Генерал убедился, что навел порядок, повернулся к арке, но не успел сделать даже шага по направлению к выходу, как из холла показался Назар Савельевич.

Хозяин отеля был в джинсах, свободном джемпере и даже выбрит. Он пожал генералу руку, сказал «Спасибо, что приехал», и обратился к присутствующим:

— Господа, произошла трагедия, — сегодня ночью был убит Станислав Коротич. И до тех пор, пока не будут сняты все свидетельские показания в официальном порядке, я вынужден просить вас не покидать отеля.

— Все остаются здесь вплоть до особого распоряжения, — грохнула вслед тяжелая артиллерия в лице генерала Ивана Артемьевича.

— Но… — проблеял господин Гнедой.

И по залу тут же раскатилась канонада:

— Я сказал — особого!

Приехал, напугал, построил всех и грузно сел в кресло, отдавая арену хозяину.

— Я только хотел спросить, как погиб Станислав Владимирович! — плаксиво и обиженно воскликнул Юлий Августович. — Хоть это нам позволено будет узнать?!

— Обязательно, — кивнул Туполев. — Станислав Владимирович был отравлен. Яд подмешали в закуску или питье, и произошло это с половины одиннадцатого до часу ночи. Сейчас нам предстоит выяснить, кто, когда и при каких обстоятельствах видел господина Коротича в последний раз.

— Следователь прокуратуры приедет с минуты на минуту, — вставил генерал, поглядывая на часы.

Но Туполев решил пренебречь всеми законами следственной практики. Он обвел притихших постояльцев тяжелым, многопудовым взором и спросил:

— Кто и когда видел Коротича последним?

Я немного опустила голову и из-под челки попеременно покосилась на Полину и Жору, которого недавно ввел в гостиную Антон. Остальные давно расселись по диванам и креслам, Валентин Наумович, бережно опекаемый Карауловой, тихонько раскачивался. Гнедой и Сема сидели в тех же креслах, где я вчера видела Юлия Августовича и Валентина Наумовича с одиннадцати до двенадцати ночи.

Только коньяка на столике между ними уже не было. Его вместе со стаканами увезли на экспертизу.

Юлий Августович неуверенно посмотрел вокруг, остановил взгляд на Старикове и произнес:

— Наверное, мы… я и Валентин Наумович. Станислав посидел немного с нами, выпил коньяку и примерно в половине двенадцатого ушел к себе в номер. Больше мы его не видели. Так, Валентин Наумович?

Родственник покойного качнулся отчетливее и прерывисто вздохнул.

Я ждала, что Жора сейчас скажет: «Я видел Коротича под лестницей в половине первого». Но Бульдозер, как оказалось, с признаниями не торопился.

Так же поступала и Полина. Она делала вид, что, кроме утешения Валентина Наумовича, ее ничего не волнует, и не торопилась доносить обществу, что Коротич, живой и здоровый, ломился в ее дверь за пять минут до разборок с Жоржем.

И еще возможно, спустя минут пятнадцать-двадцать он вновь пожаловал к ней, и тогда уже она его впустила…

Черт бы побрал мою исключительную способность засыпать по первому требованию! Но никуда от факта не деться — уверенности у меня не было. Тихий стук в дверь и щелчок отпираемого замка могли мне пригрезиться.

Туполев тем временем скупо отвечал на вопросы о яде, его действии и способе проникновения в организм. Чем больше информации получали гости, тем кислее становились их лица и отчетливее морщился генерал. Видимо, действия хозяина отеля никак не помещались в рамки оперативно-следственных мероприятий, но прекословить генерал почему-то не собирался. Не исключено, что считал Назара ответственным за все происходящее и думал, что тот знает, как поступить. Это территория Туполева, его гости, его разборки, и спрашивать в итоге будет не с кого. Сам напортачил, сам пускай и расхлебывает.

Следователей прибыло аж целых двое. Один — худой и старый, второй — молодой, ретивый и очень похожий на практиканта. Оба были в костюмах, при папках и страшно деловые.

Первым на беседу попросили родственника покойного. Мы все пожелали ему взглядами крепиться. Назар и генерал еще раньше ушли куда-то на улицу, поговорить и посекретничать. Невзирая на разряженную концентрацию действующих лиц, напряжение продолжало возрастать. Стелькин отчаянно делал мне знаки, что неплохо бы тоже уединиться, мол, есть известия. Но я плюнула на все тайны Юлия Августовича и взялась за выяснение первостепенных вопросов. Подошла к Аркадьевне и ласково сказала:

— Полиночка, не желаешь ли прогуляться по сосновому бору? Здесь душно…

Освободившееся после скорбящего родственника место тут же занял угрюмый Бульдозер, и оторвать от его теплого плеча голубицу Аркадьевну получилось с трудом.

— Погулять? — переспросила Полина, и ее взгляд дернулся в сторону, на Жоржа. — Зачем?

Объясняться я не стала. Просто скроила такое убийственное лицо, что Аркадьевну отбросило от Жоры, как намагниченную крошку от магнита другой полярности.

— Хорошо, — покорно произнесла мадам и вслед за мной вышла через террасу.

Пробежав по дорожке парка, я рассусоливать не стала, приперла Полину Аркадьевну к стенке первой попавшейся беседки и, внимательно следя за выражением ее глаз, проговорила:

— Почему ты не сказала, что Коротич приходил к тебе ночью? Наши номера рядом, я все слышала. — Зрачки Полины расширились. Я намеренно формулировала вопрос так, чтобы не дать Полине возможность догадаться, о каком посещении идет речь, — о первом достоверном или втором вероятном.

— Ты что?! С ума сошла?! — отпихнула меня Полина и ответила неадекватно: — Там же Жора!

— При чем здесь Жора? — не поняла я и подумала, что Аркадьевна сбрендила и запуталась в любовниках.

— «При чем, при чем», — передразнила та. — Он бы меня убил! Знаешь, какой Отелло!

Приблизительно — знала. Так как вчера видела, как мавр плющил соперника о стену.

Полинка тем временем обежала беседку, забралась внутрь и, прижав обе руки к груди, запричитала:

— Я прям не знаю, что делать, Сонь! Я ведь думала — это Жорж пришел! Открыла дверь — а там Коротич! Ой, что было, мамочки родные, я его еле выпихнула! Жора ведь мне позвонил по внутреннему телефону, сказал — встретил твоего «бывшего», чуть не придушил. И говорит — еще раз сунется, точно придушу.

— А Коротич?

— А что Коротич? Он в это время в номере был. Знаешь, что я пережила? Один звонит, ругается, другой рядом стоит, ухмыляется. Еле выкрутилась, чуть не чокнулась.

— То есть Жорж не знал, что Коротич в это время был в твоем номере?

— Что ты?! — замахала руками Полина. — Отелло! — Последнее восклицание она произнесла с некоторым кокетством. — Если бы я не была уверена, что он тут же меня растерзает, то, конечно, во всем призналась бы.

Вот дурища, право слово! Тут убийство раскручивают, а она в амурах путается.

— Зачем приходил Коротич?

— Значит, так. Якобы за водой. Но на самом деле — лапал.

— За какой водой? Поконкретнее…

— Значит, так. — Полину потряхивало от перевозбуждения, и речь получалась сбивчивой. — Он пришел ко мне за водой. Говорит — в мини-баре только холодная, в графине простая кипяченая, а он хочет теплой минеральной без газа. Говорит — пошел на кухню поискать водички, а там твой придурок под лестницей. Побил. Вот… Ну, он и поднялся обратно ко мне, вдруг у меня теплая бутылка с водой есть, а у него горло побаливало. Пришел ко мне и выдул стакан моего молока.

— Какого молока? — зацепилась я.

— Простого. Только спросил вначале — теплое? Я свое снотворное всегда теплым молоком запиваю. Так врач советовал и, вообще, лучше действует, у меня ж такая бессонница, прям…

— Стой, — остановила я поток. — Ты пила это молоко?

— Нет, не успела. После Стасика немного осталось, но я, знаешь ли, брезгливая… Стакан помыла и воды из графина налила.

Болтливая ты, а не брезгливая!! Понеслась, не остановишь… Без сил, без слов и почти без мыслей я опустилась на лавку.

— Полина, когда Коротич выпил твое молоко? Время?

— Ну-у-у, приблизительно без пятнадцати час. А что?

— А кто еще заходил в твой номер?

— Да все, — пожала плечами Полина. — Валентин Наумович и Сема за снотворным, ты же сама слышала, как я им предлагала… Гнедой программку телевидения разыскивал… А что?

На эти «что» я старалась не обращать внимания.

— Когда они заходили, молоко уже в номере стояло? И кстати, где?

— Да. На тумбе. Я… ой! — Полина испуганно прижала руки к горлу. — Ты думаешь… это — меня?!

— Думаешь, думаешь, — передразнила я. — Меньше надо о романах думать! Вспоминай давай, кто из гостей подходил к тумбе со стаканом и где в этот момент ты была!

— Ой, мамочки, — продолжала пищать Полина, не отнимая рук от горла, — это что же…

— Полиночка, — медово попросила я, — давай пугаться позже будем. Вспоминай. Семен Иванович мог в стакан с молоком яд подлить?

— Я… ой… да, — кивнула Караулова. — Я в сумочке копалась… а стакан… он на тумбочке стоял.

— А Валентин Наумович?

— Тоже. Все было так же. Я у сумочки, он… Он по номеру ходил, говорил что-то…

— Гнедой?

— Гнедой вообще какой-то чудной был. И мне показалось, что программка ему вовсе не нужна. Вроде бы искал он что-то или кого-то.

— Так что или кого?

— Не знаю, — пожала плечами Полина. — Подошел к балкону, раздвинул шторы, выглянул… Не знаю. Как будто думал, что я кого-то прячу… Но не программку, это точно. Я ему с порога сказала, что у меня ее нет.

— Понятно. — Гнедой мог разыскивать Гошу, и об этом лучше поговорить с ним.

— И что мне дальше делать?

— Каяться. Следователю. И о Жоре, и о Стасике, и о молоке. Обо всем, короче.

— Неужели это меня хотели отравить? — убитым голосом произнесла Полина и совсем спокойно покачала головой, словно не доверяя догадке. — В уме не укладывается. За что?!

— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, — банально посочувствовала я. — Топай к следователю, а то вон за тобой Антон идет.

Антон быстрым шагом приближался к беседке. Аркадьевна поправила прическу, натянула на груди голубую водолазку без рукавов и неверной, покачивающейся походкой, цепляя тонкими каблучками стыки дорожных плиток, заспешила к дому. Друг друга они миновали совершенно индифферентно — Антон мазнул по Аркадьевне краем взгляда, мадам обошла бодигарда по краю плиточной дорожки, угодив правым каблуком на газон.

Я полусидела на деревянных перилах и нервно покусывала губы.

— Возможно, отравить собирались Полину, — сразу, без вступлений, сказала охраннику. — Чуть меньше чем за час до смерти Коротич был в ее номере и пил молоко, которое мадам приготовила себе для крепкого сна.

— Еще раз и подробнее, — деловито попросил Антон.

— Повторяю. Полина принесла себе из кухни стакан молока. Или горничная принесла, но это не важно, главное — молоком Полина запаслась загодя. Она страдает бессонницей и в тяжелые времена принимает на ночь эксклюзивный снотворный порошок. Запивает его молоком. Об этой привычке, как я догадываюсь, знают все. Уж в Протопопове и родственнике покойного я совершенно уверена. Причем оба были в номере Полины незадолго до того, как Коротич покусился на ее молоко. Полина утверждает: каждый из этих господ имел возможность подлить яд в стакан.

— Паршиво, — пробормотал Антон.

— Еще как, — согласилась я. — На Станиславе убийства могут не прекратиться. Надо все рассказать Туполеву.

Уже шагая по дорожке к отелю, Антон выразил недовольство вопросом:

— Почему твоя Полина не сказала обо всем сразу? — В голосе прозвучала также нотка недоверия.

— Не вникай, — отмахнулась я. — Тут сердечные дела. Непосредственно к убийству они отношения не имеют.

— Уверена? — мрачно бросил Антон уже на крыльце гостиницы.

— Отвечаю. Тут только любовь и ревность. Полина втрескалась в Жору, как школьница, это она из-за него о визите Коротича молчала…

Туполев сидел в кресле перед включенным на спортивный канал телевизором и якобы отвлекался на футбол. В комнате было накурено так, что не справлялись кондиционеры, я подошла к балкону и распахнула его двери настежь. Развернулась на фоне окна и сообщила:

— Назар, покушаться могли на Полину.

На этом мое соло закончилось, Антон встал перед телевизором, загородил собой экран и быстро, кратко и очень толково ввел патрона в курс дела.

Туполев откинулся на спинку кресла, посмотрел на меня странным, расфокусированным взглядом и проговорил:

— Как я понял, вы оба считаете, что убийства на этом не прекратятся?

Назар смотрел на меня, а не на Антона, и отвечать пришлось мне.

— Может быть, и так. Если бы чистоплюйка Караулова не помыла стакан, мы знали бы точнее. Но тут… — я беспомощно развела руками, — предположить можно всякое.

Антон внезапно ушел на второй план, встал за хозяйское кресло и, кажется, с любопытством начал ждать, какие еще предположения я соизволю выдвинуть. Полина моя знакомая, я больше знаю об ее мужиках и проблемах, так что как ни крути, но тут Антон прав. Его дело — сыск и охрана, мое — предложения и версии выдвигать, раз уж вызвалась. В крайнем случае, ошибусь — поправит, сморожу глупость — на то я и женщина.

Доверие мужчин всегда действовало на меня стимулирующе, я стянула из пачки Туполева сигарету, прикурила. Мужчины безмолвствовали, Туполев переваривал новую версию убийства по случайности, Антон не мешал шефу в данном процессе. А я сказала:

— Подозреваемых, как мне представляется, у нас осталось всего лишь двое — Семен Иванович и Валентин Наумович.

— Почему двое? — хмуро спросил Назар.

«Потому что Гнедой, скорее всего, отравил бы Стелькина, любое другое убийство и последующее разбирательство ему больше всех навредит», — могла бы сказать я, но промолчала, лишь скромно пожав плечами.

— Почему двое? — громче и с нажимом повторил Туполев.

— Гнедой в любую из этих схем не вписывается. Ни в схему убийства Полины, ни в убийство Коротича. Уверена процентов на девяносто пять.

— Мало! — рыкнул патрон. — Надо на сто процентов быть уверенной!

— Сделаю, — беспечно ухмыльнулась я. — Через полчаса сделаю тебе минимум девяносто девять и девять десятых. Устроит?

— Нет, ты видел?! — взъярился месье олигарх. — Она — сделает!!

— Спокойно, — подняв ладони вверх, попросила я. — Я, простите, всего не успеваю, но выяснить вероятность участия Юлия Августовича довольно просто. Антош, обеспечь мне, пожалуйста, ненавязчивый тет-а-тет с Юлием Августовичем. И постарайся по возможности, чтобы перед этим, минут за пять, мне попался Стелькин. Хорошо?

Антон развернулся к выходу, Туполев посмотрел ему вслед, помрачнел хуже грозового фронта и рыкнул:

— Стой!

Охранник замер, не оборачиваясь, и мне пришлось вмешаться:

— Назар, пожалуйста, времени нет. Отпусти Антона. Это правда важно. Я не могу тебе всего сказать, это не моя тайна, но, если не получится отчислить Юлия Августовича из подозреваемых хотя бы на девяносто девять и девять десятых, клянусь, ты будешь первым, кому я сообщу о Гнедом все. Договорились?

Назар исподлобья взглянул на меня и отпустил Антона движением плеча.

Охранник вышел, а я, заставив себя забыть о развалившемся в кресле миллионере (или, скорее всего, миллиардере), начала бродить из угла в угол — мысли утаптывать. На ходу мне всегда лучше думается.

Туполев, что приятно, мне не мешал. Смотрел, как смотрят посетители зверинца на мотающуюся по клетке тигрицу, и умных замечаний не делал.

Антон вернулся довольно быстро.

— Гнедой сидит на улице возле альпийской горки, Стелькин тут в коридоре. Остальных я изолировал.

— Хорошо, — обрадовалась я и, подойдя вплотную к бодигарду, попросила: — Антон, припомни, пожалуйста, как можно точнее. Что ты сказал во вступительной беседе вчера в дубовой гостиной по поводу микрофонов в доме Полины? Как ты обрисовал их местоположение — подробно или вкратце?

Антон задумался и через секунду воспроизвел свою вчерашнюю речь:

— «Было обнаружено три микрофона: один — в спальне, один — в гостиной, один — в столовой».

— Точно? Ты не говорил конкретно, где стояли микрофоны?

— Нет, — твердо ответил охранник.

— Совсем хорошо, — пробормотала я. — Сейчас я быстро переговорю с Гошей, а ты проследи, пожалуйста, чтобы во время разговора с Гнедым нам никто не мешал. Хорошо?

Антон кивнул и, оглянувшись на патрона, вышел.

— Назар, я скоро вернусь, — пообещала я и тоже вышла из комнаты.

Чрезвычайно озабоченный Стелькин маялся в коридоре перед номером для новобрачных. Я утянула его к серединному холлу и, не позволив сесть, сказала:

— Гошик, быстро. Гнедой вчера с тобой виделся?

— Да.

— Когда?

— Приблизительно пятнадцать минут первого. Он заходил и раньше, точнее… — Гоша смутился. — Он постучал, но я в туалете был. Он вернулся потом еще раз.

После розыска «программки» в номере Полины, мысленно отредактировала я.

— О чем вы говорили?

— Он просил меня проявлять скромность, — потупившись, пролепетал Стелькин, — и не хвастаться нашим знакомством.

— Ага. О Полине, о ее доме, об остальных гостях спрашивал?

— Нет, нет, — быстро замотал головой стилист. — Касался только наших прежних встреч. Пообещал мне уладить вопрос с продюсером, если я буду держать язык за зубами.

— Совсем отлично, — пробормотала я и покинула Сгелькина. Не думаю, что человек, так обеспокоенный сохранением своего реноме, замыслит и осуществит убийство в столь щекотливой ситуации. Приезд милиции, расспросы и всяческие копания ему явно не на руку. Юлий Августович сейчас чувствует себя ужом на раскаленной сковородке.

Но Туполеву подобных догадок мало, ему факты подавай и девяносто девять процентов успеха.

Я шла к Юлию Августовичу и очень радовалась, что вела себя вчера скромно и разумно. Не бренчала интеллектом, не вставляла умных реплик, а осталась темной лошадкой — примерной гостьей богатого мужика, непонятно кем. Серая мышь, белая моль, дочь эмигранта из нищих земель. Короче — поступила на редкость целесообразно, не выпендривалась.

Юлий Августович сидел на лавочке с видом на альпийскую горку и грустил. Возвращаться в дом ему явно не хотелось, он мрачно рассматривал белые цветочки на серых камнях.

— Кошмар какой-то, — усаживаясь рядом, буркнула я. — Расспрашивают, допрашивают, все нервы вымотали…

— Да, — согласился инвестор.

— Хоть беги куда глаза глядят! — И вздохнула. — Вам-то что. Я вот — подруга Полины, мне всю печенку изгрызли. Мне — фиг выкрутишься.

— А мне? — грустно, еще не догадываясь, куда я веду, огорчился Юлий Августович. — У меня дела, переговоры, а я застрял тут весь в генералах…

— Вам?! — фыркнула я. — Да вы легче всех отделались! Вы что, по телефону в гостиной Полины поговорили, и все! А вот я! Я могла и микрофоны увидеть, и о гостях разболтать.

— Но… — начал Юлий Августович и выпрямился.

В полном соответствии с ролью человека, озабоченного только собственными неприятностями, я не дала ему договорить и с некоторой завистью протянула:

— Вам-то что, вам больше всех повезло… Вам выпутаться — раз плюнуть…

— Как это? — опешил Гнедой и очень заинтересованно подвинулся ко мне. — Что вы имеете в виду, Софья?

— Да ничего. Вы где по своему сотовому разговаривали?

— У Полины? — прищурившись, уточнил инвестор.

— Угу.

— В гостиной.

— Ну. Гостиная огромная, скажите — я в другом углу разговаривал, тихонько, моих интересов в этом деле нет. Вас и отпустят на все четыре стороны.

Я уныло повесила голову, длинная, томительная пауза лучше всяких слов показала, что Гнедой совершенно не знает, где именно был установлен микрофон. Его сотовый не отреагировал гудением мембраны на «клопа», не навел его на бронзовую лампу и не подарил догадок. Юлий Августович сидел и судорожно размышлял, как бы понезаметнее выведать у меня конкретное местоположение «жука» в гостиной.

Я решительно не собиралась облегчать инвестору задачу, так как очень хотела посмотреть, насколько хитроумно он будет выведывать у меня секреты. Еще не совсем известно, кто здесь кого дурит — я его или он меня. О чем он сейчас думает? О том, что я приготовила для него ловушку, или как бы половчее развести меня на разговоры?

Юлий Августович думал о последнем, так как зашел с дальнего края:

— Сонечка, а как Полина обнаружила микрофоны?

— Случайно. Пыль вытирала.

— В гостиной?

— Угу. — Немного, совсем чуть-чуть, я облегчила Гнедому задачу.

Юлий Августович заметно обрадовался успеху и подарил мне ласковый взгляд. Как гурман кулинарному шедевру. Только что кусочек на радостях не откусил.

— И как же у нее получилось?

— А на тумбе пыль протирала, тряпку за нее уронила и нагнулась. Глядь — а там коробочка огоньком мигает.

Если Юлий Августович и сердился когда-то на бестолковых женщин, то могу сказать — скрывал он это очень плохо. Выражение лица гурмана сменила брезгливая гримаса, и инвестор поднял с земли прутик. Начертил на песке четкий прямоугольник, обозначил квадратиками все тумбы внушительной гостиной Полины — я наблюдала с интересом — и сказал:

— Я, кажется, стоял вот здесь.

Видимо, когда-то раньше Юлий Августович с увлечением смотрел фильмы про шпионов и в связи с этим сделал неправильный вывод — «жуков» подселяют поближе к домашним телефонам. Прутиком Гнедой определил для себя место в противоположном от тумбы с телефонной базой углу, аккурат рядом с бронзовой лампой и двумя креслами.

— Когда кажется, креститься надо, — буркнула я, и прутик-указка дернулся к другой тумбе.

— Или здесь. — Методом научного тыка инвестор исследовал мои мозги.

— Лучше стойте там, — вздохнула я и помогла его прутику вернуться на прежнее место. — Отсюда вряд ли ваш разговор был детально записан. Вы ведь не кричали?

— Нет, нет, шепотом! — обрадовался Гнедой. — В том-то и дело, что шепотом!

Он собрался тут же встать и сбегать к следователю, но я остановила его, придержав за локоть:

— Юлий Августович, а мне-то что делать?

— А? Вам? — Он посмотрел на альпийскую горку и чирикнул: — Право слово, даже не знаю, что вам посоветовать.

Искренняя радость от «хитроумно» проведенной операции затопила Юлия Августовича до самой макушки, и я решила эту радость немного остудить:

— Туполев злющий, как черт. Ждет известий от следователя.

— Так я тут совершенно ни при чем! — воскликнул Юлий Августович.

— Рада за вас, но Назара Савельевича сейчас в этом не убедить. Сейчас господин Туполев не внемлет доводам рассудка, уж поверьте моему опыту.

— Так что же делать? — огорчился Гнедой и растерянно посмотрел на дом, где в этот момент следственная бригада подбивала итоги и, возможно, копала под него, любимого.

— Подождать, Юлий Августович. Чего вам бояться? Посидите тут, поизображайте вид оскорбленного достоинства, пусть Туполев потом ощутит свою вину в полном объеме. Я, например, эту ситуацию на все сто использую. Потом.

— Думаете? — Инвестор отвернулся от дома и прищурился на меня.

— А то. Из любой негодной ситуации можно извлечь выгоду…

Гнедой усмехнулся:

— А вы, Софья… штучка.

Интерес к моей персоне, прозвучавший в его голосе, напомнил мне нашу первую встречу у кадок с пальмами. Но в данный момент было необходимо, чтобы этот слащавый, самоуверенный мужчина прислушался к моим словам, а потому притворяться белой молью я прекратила. Встав с лавочки, просто улыбнулась в ответ:

— Не форсируйте событий, Юлий Августович. Все хорошо в свое время. Если сейчас вы начнете кричать о вашей невиновности, то только все испортите. Потерпите.

— Спасибо, — покачивая головой и, кажется, начиная догадываться, что я его некоторым образом использовала, с ухмылкой поблагодарил Гнедой. — Я ваш должник, Софья.

— Оставьте, Юлий Августович, мы все плывем в одной лодке, все ведем свою роль…

— И какова же ваша?

— Лучше нам это не обсуждать, — улыбнулась я и добавила: — Не распространяйтесь, пожалуйста, о нашем разговоре. Пусть остальные думают, что вы по-прежнему — один из подозреваемых.

Жесткая необходимость и недостаток времени заставили меня пойти на этот шаг и слегка открыть карты господину инвестору. Приходилось выбирать и идти на риск, приструнить нашего «гнедого», убедить его сидеть тихо и хотя бы временно не путаться под ногами. Вариантов у меня не было, как еще отсечь лишнего подозреваемого — быстро и наверняка, — я не знала. Если бы сейчас Юлий Августович помчался к следователю с радостным воплем «Я ни при чем, я ни при чем, отпустите меня домой!», то в клочки разметал бы комбинацию, которую я только-только начала выстраивать.

Пока нельзя показывать убийце, что следствие начало отсекать невиновных людей, нельзя его настораживать. Пусть продолжает быть одним из многих «неизвестных», уравнение лишь начало избавляться от «игреков».

Оставив Юлия Августовича и альпийскую горку, я бодро затрусила к веранде, где еще раньше заметила сидящих в плетеных креслах Жоржа, Полину и Антона. Начальник охраны бдительно выполнял распоряжение — беседа с Гнедым должна пройти тет-а-тет — и отлавливал на выходе из отеля любую помеху.

Пока в помехах числилась лишь пара наших голубей. Я промчалась по дорожке, заскочила на веранду и, не тратя лишних слов, бросила:

— Времени мало, Антон, Полина, вы мне понадобитесь оба. Я сейчас к Назару Савельевичу. Антон, обеспечь, пожалуйста, транспорт, мы едем в город. Полина, не исчезай, от Туполева я сразу к тебе.

Антон оставил мою просьбу без внимания (или готовить транспорт надобности не было) и отправился вслед за мной к номеру для новобрачных.

То, что мы там увидели, не понравилось ни мне, ни доверенному лицу олигарха.

Олигарх сидел возле низкого столика, на котором стояла наполовину опустошенная бутылка конька, и грел в ладонях очередную порцию. Увидев нас, Туполев поднял от бокала глаза и усмехнулся, к счастью, нисколько не пьяно.

— Знаешь, о чем я сейчас вспоминал? — проговорил он, пропуская меня взглядом и обращаясь к Антону. — Как она в первый раз нам заявила: «Выяснить все — довольно просто».

Я оглянулась на Антона и увидела, что он непонимающе поднял брови. Охранник настороженно смотрел на шефа, словно искал на его лице намек на растерянность или ждал приказа на решительные действия. Редко удавалось увидеть Антона, не сумевшего понять шефа с полуслова, с полувзгляда.

— Это когда она Самоеда принялась ловить, — с горькой усмешкой напомнил Назар. — Вспомнил? Мы четыре года ловили этого черта, а эта… эта пигалица пришла и говорит: «Я поймаю вам Самоеда». Просто — поймаю, — хлебнул коньяка и покачал головой. — И ведь поймала… Просто.

Настроение Туполева категорически мне не нравилось. Развернувшись к Антону лицом, я скроила зверскую физиономию и показала глазами на дверь. Когда патрон начинает бредить или ударяться в воспоминания, двух свидетелей высочайшей растерянности ему не надо. В таких случаях лучше выбрать для разговора нежные и понятливые женские уши, чем мужские, стальные и переломанные в спарринге. В подобных случаях важно нюансы расслышать, для приказов будет другое время, их отдают гораздо громче.

Антон понятливо дернул подбородком и испарился, как будто его и не было.

Назар наливал себе коньяка, ухода друга не заметил и продолжил к нему обращаться:

— А ведь она права — все довольно просто. Когда вокруг начинают убивать пачками. Сиди и жди — кто следующий. В конце останется только убийца…

Никогда раньше я не видела Туполева в таком состоянии, и отчасти винила в этом себя. Статуэтка Ники, кавалерийский наскок, грудь колесом — все для того, чтобы произвести впечатление? Возможно, я себе жутко льстила, но слишком многое намекало на это. Назар разумный человек. Пусть он не балует себя осторожностью, но в том, что он умеет быть крайне осмотрительным, я убеждалась множество раз.

Безусловно, в Назаре Савельевиче не завелось привычки «семь раз отмерь, один раз отрежь», Туполев — Человек-Топор. Но чувство меры ему никогда не изменяло. И приходилось думать, что для недавнего кавалерийского демарша у Назара были какие-то труднообъяснимые причины. Личные.

— Я ведь, — продолжал Назар, — мужика на смерть пригласил. — И поднял на меня красные от бессонницы глаза. — Я был обязан обеспечить ему безопасность. Это мой дом, он был моим гостем. Пусть невольным, не дорогим, но гостем…

— Назар, — я опустилась на колени перед креслом, осторожно вынула из его руки бокал и поставила его на столик, — ты не должен себя так корить. Его убил не ты.

Туполев упрямо помотал головой:

— Я. Я пригласил его сюда. Он остался бы жив, не приехав в этот чертов отель…

— Неизвестно, — тихо возразила я. — Мы ничего не знаем о «шахматисте» и его намерениях. Может быть, мы только перенесли место казни в этот отель?

— Эх, Софья, — протяжно вздохнул Назар и грустно посмотрел мне в глаза.

У каждого мужчины, будь то президент или распоследний вокзальный бомж, случаются моменты, когда ему требуется рядом просто женщина. Внимательная, любящая и готовая принять на грудь усталую голову. Не бывает исключений. Не бывает мужчин всегда, на сто процентов остающихся президентами, банкирами или боксерами с расплющенными ушами. Где-то глубоко внутри каждого мужчины сидит маленький мальчик. Он почти не высовывается, он давно ушел и остался в розовом детстве. Но если надо — он возвращается. Хоть на мгновение. Все люди одинаково устроены и родом из детства. Вопрос только в том, как далеко этот мальчик унес с собой детские страхи…

Но это уже Фрейд.

А у меня Туполев. И его растерянный взгляд я приняла как награду. Он выбрал меня. Если бы это было не так, он ни за что, ни на мгновение не позволил бы себе стать слабым. Не показал бы растерянность и не смотрел сейчас на меня, как обычный смертный, а не Ковбой-Мальборо. Он слишком себя уважал. Не думаю, что его мама или… Ульяна в обозримом прошлом видели его таким — очеловеченным до судорог лица. Я не раз слышала от Ирины Яковлевны упрек в адрес сына: «Человек-Топор, неужели я его родила?!»

А Ульяна… Что ж, ее рядом не было.

Я взяла лицо Назара в свои ладони, установила прямо перед собой и спросила:

— Назар, ты мне веришь? Ты веришь, что я способна помочь?

Его губы куда-то поплыли, и я встряхнула любимую голову:

— Ты мне веришь?!

— Да.

— Тогда ни о чем не беспокойся. Прекращай пить и ложись спать. Мы с Антоном во всем разберемся.

— С Антоном? Ты? — усмехнулся Назар.

— Мы. — Это местоимение я произнесла тоном директора школы для трудных подростков. — Ложись в постель. Тут и дел-то на пару часов, ты даже выспаться не успеешь. — Голова в моих ладонях покачалась из стороны в сторону, и я пошла на обман. — Я уже почти все знаю, осталось только подтвердить… Сейчас мы уедем, ты ляжешь спать. Пожалуйста. И не пей больше, вечером тебе потребуется весь арсенал. Ведь ты у нас главный. Или как?

— Слушаюсь, мой генерал, — усмехнулся Туполев.

Пожалуй, мне удалось отвлечь его от тягостных мыслей. Назар, шатаясь, поднялся из кресла, я проследила, как он расстегивает рубашку и добирается до брюк, затем тихо вышла из номера. Вышла, оперлась спиной о дверь и перевела дух.

Кошмарная ситуация. Человек-Топор расклеился. Хорошо, что я и в самом деле знаю, в каком направлении двигаться дальше. Этой ночью, на грани сна, я уже делала разбор полетов, недоумевала по поводу действий Назара Савельевича и думала о том, как поступила бы сама, имей в распоряжении туполевский арсенал. Я человек трусоватый, невзирая на все подвиги. Я на кавалерийскую атаку не горазда, мне легче огородами, потихоньку, и чтобы со всех сторон прикрывали матерые профессионалы.

Испытывая несколько материнские чувства, находя в себе что-то от кошки, у которой обидели котенка, я бежала по коридорам до террасы и думала о том, что скажу моему оловянному взводу. Сказать надо было много, но быстро. Для того чтобы качественно взбаламутить нервы врага и выманить, заставить его показаться наружу, всегда требуется резерв времени. А его у нас практически не осталось. Скоро удержать всех этих людей на месте будет просто невозможно.

— Полиночка, ты мне очень, очень нужна, — мяукнула я на ходу и резво сбежала по ступеням. Пробежала метров двадцать, встала за скульптурной композицией «схематично обозначенные гранитные влюбленные» и, дождавшись Аркадьевну, приступила к объяснению наиважнейшей, архисложной задачи: — Полина, твое соло станет центральным звеном сегодняшних событий. Сосредоточься и слушай очень внимательно. — Аркадьевна подобралась и посмотрела на меня глазами новобранца, получившего вместо нагоняя и винтовки похвалу от командира и станковый пулемет. — Сейчас я и Антон уедем в город. Ты, желательно бы прилюдно, отдашь мне ключи от твоего дома. После этого, как я надеюсь, последуют вопросы: «Куда это Софья? Зачем? И что случилось?» Ты ответишь так: в твоем доме собираются проводить следственный эксперимент. Мол, вероятно, Назар Савельевич обещанные мощности к расследованию подключил. Поняла?

Потом тебя, скорее всего, спросят, почему для сопровождения мощностей по дому выбрали Софью, а не Полину Аркадьевну, хозяйку дома. Тут ты ничего не отвечай, пожимай плечами и делай страшные глаза. Чем больше туману, тем лучше. — Говоря все это Полине, я постоянно думала о том, что мы до конца не знаем, кого вчера ночью хотели отравить — ее или Стаса. Подряжая Полину на роль собачки, облаивающей нору зверя, я очень осторожно подходила к сценарию. Если она изрядно потрудится над первостепенной задачей, а потом юркнет в кусты, — ничего не знаю, ничего не понимаю, — до моего возвращения, надеюсь, доживет. — И вот еще что, Полина, необходимо сделать. Когда все соберутся вместе, ты скажешь так: «А вы заметили, господа, как официанты в белых перчатках осторожно собирали за ужином наши бокалы?» Скажешь, что ходила на кухню за молоком и случайно видела, как эти бокалы бережно паковали в бумажные пакеты. Поняла?

— Угу. Официанты. Перчатки. Пакеты. Вопрос можно?

— Да.

— Зачем все это нужно?

— Преступника надо заставить думать, что копают под него уже почти двенадцать часов. Мы приступаем к психической атаке, так что пусть начинает помаленьку психовать. Поняла? Дальше — обязательно! — ты скажешь так: «Но ведь бокалы в столовой были с хрустальной гранью! Если с них собирались снять отпечатки пальцев, то это невозможно! Поверхность, мол, неровная…» Кто-нибудь обязательно вспомнит, что огромные коньячные бокалы в гостиной были абсолютно гладкими, но ты настаивай, что видела, как в пакет паковали именно граненый хрустальный стакан…

— Зачем? — перебила Полина и наморщила гладкий лоб.

Я могла бы ей сказать, что сильно беспокоюсь за ее безопасность и предпочитаю, чтобы она только подбрасывала идеи, а страх подозреваемые нагоняли на себя сами. Но объяснять коренные мотивы не стала, высказалась лишь относительно конкретного вопроса.

— Затем, чтобы затянуть обсуждение. Пусть поломают голову и кто-нибудь в муках родит идею: стаканы собрали для анализа ДНК. Это очень важный момент.

— А если не родит? — забеспокоилась Полина.

— Немного поможешь. Но кто-нибудь обязательно догадается. Народ собрался сплошь образованный, а о ДНК сейчас каждый знает. В остальном все понятно?

— Угу.

— Повтори. В последовательности.

— Ключи от дома. Официанты, перчатки, пакеты. Хрустальная грань, ДНК.

— Отлично. Но главное — не высовывайся. Побольше кудахтай: ничего не знаю, не понимаю, сама вместе с вами боюсь. Мне очень нужно заставить преступника нервничать, на этот момент его психическая нестабильность — главная задача. Причем твоя. Больше разговоров, Полина, можешь добавить истерические выкрики. Только сама никаких выводов и предположений, пожалуйста, не делай. Прости, что напоминаю, но ты — одна из всех. Такая же подозреваемая. И будь, пожалуйста, осторожна. Не пей непроверенных напитков, не оставайся наедине ни с кем, кроме Жоры и Стелькина. Будь умницей, хорошо? — Полина и в самом деле начала бояться, я приободрила ее легким хлопком по спине и направилась в обход скульптурной композиции «Влюбленные в граните». — Пошли к народу в гостиную, там Семен Иванович и Валентин Наумович пытаются играть в карты…

Пытался разложить пасьянс только Семен Иванович. Валентин Наумович, казалось, весь ушел в горе и вид за окном и нашему обществу, похоже, не обрадовался. Гнедой и Гоша, старательно отвернувшись друг от друга, изучали меблировку, Жорж не сводил глаз с любимой голубицы.

Я по дороге в гостиную шепнула Антону:

— Сейчас Аркадьевна принесет ключи от своего дома, возьми их с самым грозным видом и волоки меня на выход, — и как примерная девочка уселась возле пальмы.

— Долго нас собираются здесь держать? — не поднимая глаз от разложенной колоды, поинтересовался Семен Иванович.

— Надеюсь, что нет, — ответил Антон.

— На что вы надеетесь?! — вспыхнул Протопопов.

— Скоро все узнаете, — многообещающе, но весьма туманно ответил охранник и тут же получил от дрожащей мадам Полины связку ключей. — Софья, на выход!

Подарив обществу весьма затравленный взгляд, я встала и понуро поплелась за бодигардом.

Общество проводило мой уход по-разному: Семен Иванович и Валентин Наумович с некоторым подозрением (скоро все их сомнения развеет Полина), Гоша и Гнедой пожелали мне взглядами ни пуха ни пера, Жорж вообще отвернулся, Полина попросила расцеловать ее кошек и добавить им в плошки сухого корма, а в туалеты — гранулированной подстилки.

— Что вы с Туполевым задумали? — немного отъехав от гостиницы, хмуро спросил Антон.

Дискредитировать патрона в глазах подчиненного и говорить, что Назар Савельевич тут совершенно ни при чем, я не стала.

— Намечается позиционная война нервов, — ответила просто, но замысловато и в свою очередь поинтересовалась: — У тебя прямой выход на генерала есть? — Антон кивнул, и я попросила его остановить машину за воротами парка. — Позвони, пожалуйста, Ивану Артемьевичу, скажи, что нам очень нужен криминалист по адресу Полины. Будем отпечатки пальцев и ДНК искать.

— Где? — набирая на сотовом номер, спросил бодигард.

— Покажу на месте, — пообещала я и послушала, как начальник личной охраны олигарха беседовал с генерал-майором.

Ничего беседовал, с пиететом и намеком на обязательную благодарность всем побеспокоенным лицам.

— Криминалист будет, — сообщил Антон, убрал телефон в карман и вывел автомобиль с обочины на дорогу. — Что ты задумала?

Видимо, никогда мне не обмануть отставного чекиста. Сразу просек — не туполевские методы.

— Я полагаю так. В одном месте на стене возле углового кресла в столовой может остаться отпечаток ладони «шахматиста». Вот представь. — Я села на сиденье полубоком. — У тебя есть прибор, зарегистрировавший в комнате наличие подслушивающего устройства. Ты стараешься определить точнее его местоположение. То есть идешь, в нашем случае, по направлению к угловому креслу, понимаешь, что сигнал оттуда… И что ты делаешь дальше?

— Ничего, — ответил Антон. — Принимаю к сведению и сворачиваю переговоры.

— Это ты. Ты профессионал. А что делает простой смертный? — Не дождавшись ответа, я продолжила развивать тему, как единственный «простой смертный» в этой машине. — Я, например, обязательно сунула бы нос за кресло и попыталась разглядеть прибор. Так?

— Предположим, — буркнул Антон.

— Предполагаем. Простой смертный сует нос за кресло, — причем глубоко, так как микрофон в полой ручке и просто так его не разглядишь, — и что же он делает в этот момент? Он всей пятерней опирается на стену! А там, в углу, ни одного постороннего отпечатка пальца быть не должно. Зачем кому-то из гостей Полины разглядывать пыль в углу за креслом? Незачем! — И добавила с воодушевлением: — А?!

— Долго думала?

Я решила, что Антон меня хвалит, и гордо ответила:

— Нет.

Но как показал следующий текст, хвалить меня никто не собирался, меня собрались критиковать:

— Во-первых, даже если какие-то отпечатки в углу за креслом мы найдем, это еще ничего не доказывает. Во-вторых…

— Во-вторых, — перебила я, — доказательства нам нужны не для суда и приговора. Туполев сам себе суд. И преступник отлично об этом знает.

— А во-вторых, — настойчиво продолжил Антон, — ты рассуждаешь как женщина. Это тебе легче через спинку перегнуться и вниз глянуть, а нормальный мужик это кресло просто в сторону откатит и все рассмотрит.

— Антон, возле ручек этого кресла стоят фикус и пальма. Чтобы его выдвинуть и как следует задний план рассмотреть, надо цветы минут десять переставлять. А это, поверь мне, работа. «Нормальному» мужику легче вниз головой эти десять минут повисеть…

— А если он о стену не опирался? — упорствовал бодигард.

— Опирался. Почти наверняка. Микрофона-то он так и не увидел, тот в ручке прятался. Так что нырял он головой вниз глубоко, выныривал — с усилиями.

Какое-то время Антон молчал, потом, видимо, решил, что рациональное зерно в моих рассуждениях присутствует, и пустился критиковать с другого бока:

— Надежда на этот след все равно слабая. Насколько я помню, вы уже пытались выловить «шахматиста» на микрофоны, и все закончилось полным пшиком. Ничего вы не выловили.

— А вот и выловили, — обиделась я. — Просто не дотерпели. Или Толик нерасторопным оказался… Покойному Толику ведь пришло распоряжение снять микрофоны? Вполне могло получиться так, что мы намекнули Семену Ивановичу на кресло, а он как раз обнаружил «жука» в лампе, и в точности наоборот произошло с Валентином Наумовичем…

— Бред, — буркнул Антон. — Человек, обнаруживший прослушку в одном месте, обязательно прошелся бы по всему дому. И поверь мне, никаких следов за креслом мы, скорее всего, не найдем. Нормальному человеку достаточно самого факта — его подслушивают. А где микрофон — в ручке кресла или под днищем, уже не важно. А насчет настольной лампы, так ее и Юлий Августович трогал…

— Да знаю, — отмахнулась я. — На ножку лампы я и не рассчитываю. Ее бронзовая ножка необычайно затейливая вещь — там столько всяких притягательных выпуклостей, руки просто сами тянутся их полировать да гладить. На ножке мы сотню отпечатков и ДНК найдем… В отношении лампы я рассчитываю только на элементарное, глубоко человеческое любопытство. Ты вообще эту лампу хорошо представляешь?

— Видел, — не отвлекаясь от дороги, кивнул Антон.

— А я не только видела, но поднимала. Страшно тяжелая штука. Плафон качается. Если бы нормальный человек определил, что микрофон установлен в лампе, мог он проявить любопытство? — Антон пожал плечами, и я догадалась, что, на его взгляд, не мог, но тем не менее продолжила: — Так вот, хочу тебе сказать — разглядеть микрофон, установленный в основании лампы, с обратной стороны выгнутой наподобие трубы геликона, — невозможно. Для этого как минимум надо либо поднять лампу высоко-высоко, либо перевернуть. Но в обоих случаях плафон необходимо снять. То есть, если плафон кто-то снимал, отпечатки пальцев подозреваемого мы обнаружим на внутренней стороне плафона. Обычный гость внутрь стеклянного абажура лазать не будет, только наш неприятель. Или если предположить, что «шахматист» попытался нащупать «клопа» в трубе, то и в этом случае его следы обнаружатся в месте, где ему делать нечего. То есть с обратной стороны лампы.

— Да не будет их нигде! Следов этих…

— Может, и не будет, — вздохнула я. — Но проверить стоит. Хоть куда-то, но «шахматист» мог нос сунуть. Я бы, например, не утерпела.

— У этого человека стальная выдержка, — хмуро проговорил Антон. — Человек, не способный совладать с любопытством, в «шахматы» не играет.

— Да что мы, шпиона, что ли, ловим?! — разгорячилась я. — «Совладает, не совладает»! Я на отпечатки и не рассчитываю! Идет обычная, позиционная война нервов. Мы заставляем этого человека нервничать и совершать необдуманные шаги.

— То есть?

— Ну вот представь. Сидит сейчас наш «шахматист» в отеле и думает, где он мог наследить? Старается припомнить, куда он лазал и лазал ли вообще… Паникует…

— Подожди, — перебил Антон. — А с какой радости он сейчас паникует-то?!

— Надеюсь, дражайшая Полина Аркадьевна уже расстаралась, — ухмыльнулась я и гордо выпрямилась на сиденье. — Я ей кое-какое поручение дала.

Подробно, со всеми тонкостями и предположениями я рассказала Антону о задании Полины. Бодигард не перебивал, и порой мне казалось, что не очень внимательно следил за дорогой. На автомате и рефлексах ехал. Я полюбовалась произведенным эффектом и подвела итог:

— Теперь ты представляешь картину в полном объеме? Нервничает наш друг, нервничает. Ты анкеты гостей патрона изучал?

— Справки наводил, — сухо поправил Антон.

— Среди них есть хоть один человек, достойно протрубивший в каких-либо органах хотя бы пару недель?

— Нет.

— Что и требовалось доказать. Наш «шахматист» не шпион, не мент, не фээсбэшник. То есть абсолютный дилетант в смысле оставленных следов. Мне кажется, он сейчас сидит и судорожно вспоминает — где и когда он мог наследить? Дотрагивался ли он до чего-либо, а если дотрагивался, то хорошо ли прибрал? Ведь ДНК не отпечатки, ДНК такой след оставляют, что запросто не уничтожишь. Тем более если человек нервничал и пальцы потели… — Прикурив для паузы сигарету, я спросила: — Как думаешь, вспомнит? Так чтобы быть уверенным на все сто… — Антон покачал головой и ничего не ответил. — Вот и я думаю, что вряд ли. Тем более что в скором времени и я со «следственных мероприятий» подоспею, страха нагоню. И даже если «шахматист» все же смог убедить себя в абсолютной «чистоте» означенных мест, то после моего рассказа, можешь мне поверить, он начнет седеть прямо на наших глазах. Нервы-то не железные, Назар Савельевич за два дня их сильно подточил…

Антон ударил обеими руками по рулю:

— Так что ж ты раньше-то молчала как рыба об лед!

— Ха! А кто меня спрашивал?! — возмутилась я и снова села косо. — Прости-и-и-ите! Назар Савельевич: «Всем сидеть, молчать и слушать!» Ты тоже: «Софья, иди в дом». Даже не поговорили со мной толком, а теперь я — «рыба об лед»?! Кавалеристы!

— Ладно, не кипятись, — примирительно посоветовал охранник. — Надеюсь, еще не поздно…

— Да поздно уже! — все еще на взводе, отмахнулась я. — Коротич погиб, а следы за креслом и на лампе могут быть найдены только его и покойного Толяна. Правда… в этом случае в основные и, пожалуй, единственные подозреваемые попадает московский дядюшка, поскольку сообщить о микрофонах Стас мог только Наумычу. Но, — я развела руками, — не слишком ли все неоднозначно? Как думаешь, косвенных доказательств у Туполева будет достаточно?

— Не знаю, — сумрачно произнес бодигард.

— В том-то и дело, — вздохнула я. — И вообще… все так зыбко. Так страшно промахнуться!

— Мимо кого? — тихо спросил Антон, и я поняла, что вопрос подразумевает не тот ответ — «шахматиста», конечно! — а что-то более конкретное.

— По сути, у нас осталось два подозреваемых — Протопопов и Стариков. Но сюрпризы возможны…

— Например?

Я свела все к шутке:

— Аркадьевна. Она как ненормальная целый день по дому с полирующей салфеткой бегает. Одна надежда — стены и внутренности лампы «Кометом» не поливает. После ее уборки вообще может никаких следов не остаться… А если и останутся… Ты знаешь, сколько времени занимает экспертиза ДНК?

— Несколько дней как минимум.

— Все подозреваемые успеют спокойно разбежаться, — поежилась я.

— Не исключено, — согласился Антон. — И что делать?

— А у тебя есть какие-то другие предложения? — вопросом на вопрос ответила я и вздохнула. — Это всего лишь война нервов и надежда, что преступник не профессионал…

Настоящий профессиональный криминалист ждал нас в синих «жигулях» в переулке возле дома Полины. Естественно, под присмотром охранника из сторожки соседа нефтяника. Охранник выглядел невозмутимым, профессионал от криминалистики сильно нервничал.

— Наконец-то! — вылезая из «жигулей», бросил невысокий, довольно стройный блондин и пожал Антону руку. — Вы откуда ехали?!

— Из-за города, — скупо доложил Антон и раскрыл ворота.

— Откуда ты его знаешь? — спросила я, когда Антон сел за руль и ввел свой джип во двор.

— Познакомились на выезде по убийству Кошельковой. И сегодня Игорь Николаевич проводил осмотр номера Коротича, — объяснил бодигард и помог мне выбраться из салона.

— То-то я смотрю, мне его лицо показалось знакомым, — пробормотала я.

— Показалось, — хмуро бросил бодигард, — Игорь Николаевич уехал до того, как ты проснулась.

Дезире и Бемоль вырвались из двери, едва не уронив с крыльца чемоданчик криминалиста, поставленный на верхнюю ступеньку. Обалдевшие от одиночества, несчастные кошки оглушительно мяукали, терлись о ноги и просились на руки.

— Сейчас, сейчас, — успокоила я их. — Только обозначу фронт работ и займусь вами.

Примерившись по своему росту, я очертила на стене за креслом зону поиска и скоренько проговорила:

— Игорь Николаевич, оба наших подозреваемых люди одного роста и телосложения, приблизительно метр семьдесят с небольшим. — Антон в инструктаж не вмешивался. Видимо, считал, что раз я эту кашу заварила, то мне ее и расхлебывать. — Пристрелитесь, пожалуйста, по параметрам и ищите след ладони на стене и на заднике кресла. Думаю, человек, искавший за креслом микрофон, сильно нервничал, ладони потели, так что снять образцы ДНК представляется возможным.

Игорь Николаевич внимательно посмотрел на стену, провел по ней ладонью и буркнул:

— С такой поверхности… Проблематично…

— Безнадежно? — забеспокоилась я и от нервов чуть не прищемила пяткой хвост Дезире.

— Попытка не пытка, — вздохнул эксперт и разложил на обеденном столе гостиной свой чемоданчик, полный причудливых и интригующих вещиц.

Я повернулась к Антону и просительно произнесла:

— Антош, про лампу уж ты сам, будь добр. У меня кошки.

Дезире и Бемоль радостно задрали хвосты и поскакали вслед за мной на кухню. Минут через десять, любуясь, как кошки метелят «Вискас» из баночек, я услышала негромкий голос Игоря Николаевича: «Что-то есть…»

Начало, как мне показалось, было положено. На стене, помимо многочисленных следов женских пальчиков, был обнаружен отпечаток ребра мужской ладони. Именно так должен был свеситься через спинку кресла «шахматист», когда пытался разглядеть в углу микрофон. (Хотя оставалась вероятность, что этот след ладони Толика.) Все остальное — а конкретно сам деревянный подлокотник и задник кресла — Полина качественно обработала всяческими мебельно-косметическими препаратами.

— Жаль, — огорчилась я, наблюдая, как не спеша и тщательно эксперт изучает остальные следы. — Я больше всего надеялась на это кресло. Лампу могли просто высоко поднять и заглянуть под дно, с креслом так поступить невозможно.

Весь абажур лампы изнутри был пропечатан следами хозяйки, и лишь несколько смазанных отпечатков пальцев — именно там, где я и предсказывала, — расположились, словно кто-то сначала пошарил рукой под плафоном, поискал внутри микрофон, но снимать абажур все-таки передумал.

К сожалению, эти смазанные отпечатки совершенно не годились для идентификации.

Игорь Николаевич вернулся в угол за кресло и задумчиво проговорил:

— Предупреждаю сразу: если у вашего подозреваемого хороший адвокат, то для суда этот отпечаток…

— Нам не для суда! — быстро перебила я. — Хоть приблизительное совпадение можно установить?!

Вместо ответа, суровый эксперт так на меня глянул, что я сразу поняла: сморозила дикую глупость, но он меня извиняет, поскольку я женщина. Затем он перевел взгляд на Антона, тот крякнул, и разговор вернулся к основной проблеме.

— Совпадение, — буркнул криминалист и присел на корточки. — Кусок обоев вырезать можно?

— Режьте! — без сомнений разрешила я. — Полина потом сюда полочку прибьет и цветочный горшок поставит. Я надеюсь. Или ремонт сделает…

Пока я говорила, Игорь Николаевич неторопливо прошел до своего чемоданчика на столе, выбрал инструменты для проведения хирургической операции по удалению куска обоев и вернулся в угол. С крайним уважением в голосе — всегда с почтением относилась к мастерам своего дела — я привлекла к себе внимание:

— Игорь Николаевич, позвольте задать вам дилетантский вопрос. Почему у всех, кто собрался в отеле, не взяли отпечатки пальцев после убийства Коротича?

— На каком основании? — с нежностью манипулируя скальпелем, пробормотал эксперт. — Ведь то, что покойный был отравлен, установили только через несколько часов…

— Ну так и взяли бы! Ведь убийство!

Сидя на корточках носом к стене, Игорь Николаевич замер на секунду, потом вздохнул и, морща лоб в крупную складку, обернулся ко мне:

— Покойный был отравлен непосредственно в своем номере?

— Нет. Точнее, не знаю.

— Вы предлагаете собирать «вензеля» по всему отелю?

— Ну-у-у…

— Вы детективы любите читать? — с упреком произнес эксперт.

Я честно помотала головой, и Игорь Николаевич повернулся обратно к стене.

— Начитаются всякого… — послышалось мне.

— Игорь Николаевич, — с редким упорством продолжала я приставать к эксперту, — но ведь откатать пальцы у постояльцев «Корабельной рощи» еще не поздно?!

— Это никогда не поздно, — впервые согласился специалист. — Но некому.

— Как это?!

— Август, девушка, отпуска. Я один…

— Совсем один?! — поразилась я.

Последнее восклицание вновь оторвало Игоря Николаевича от стены, в глазах его промелькнула тоска старого хлопца, женатого на разговорчивой особе, но кропотливая работа подразумевает усидчивость и хорошую нервную систему, так что ответил криминалист едко, по теме:

— Свободный один. И если бы не приказ свыше, то тоже был бы занят… Кстати, убийством в «Корабельной роще»…

— Простите, пожалуйста, — пролепетала я. — Еще вопрос можно?

Игорь Николаевич сначала отлепил квадратный кусок обоев, бережно убрал его в пакетик — я терпеливо ждала — и только тогда смилостивился:

— Валяйте!

— У вас пальчики человека, погибшего при взрыве соседнего дома, есть? — полюбопытствовала я. — Его Толик звали…

— Есть, он по малолетке в базе данных засветился, — хмуро кивнул эксперт, посмотрел на Антона и почему-то уточнил: — Это тот, у которого девушку убитую в квартире нашли?

— Да, — ответила я вместо Антона.

— А-а-а, — задумчиво протянул криминалист. — Он и здесь мог наследить?

— Мог, — с готовностью мотнула я подбородком. — И Коротич. Который покойный. Так когда можно ждать предварительных результатов?

— С вами, уважаемая Софья, хорошо горох наперегонки кушать, — усмехнулся вдруг эксперт и посмотрел в чемоданчик на кусок обоев, упакованный в полиэтилен. — Этот отпечаток для выявления ДНК лучше в Москву направить, у нас мощности не те… Попросите Ивана Артемьевича, пусть договаривается, а я сопроводиловку оформлю…

— Игорь Николаевич, — взмолилась я, — это долго! У нас времени совсем нет…

— А у меня результатов, возможно, не будет, — вздохнул криминалист. — Вы эту стену видите? Это же не стена, это иглы дикобраза!

— Совсем безнадежно? — опечалилась я.

Эксперт поднял вверх указательный палец и произнес:

— Я этого не говорил. Вам ведь не для суда доказательства нужны?

— Нет.

— Тогда… тогда… Фигурантов для дачи показаний в прокуратуру когда вызывают?

— Не знаю, — еще более огорченно пролепетала я.

— Надо их пальцы откатать…

— Так поехали прямо сейчас в отель!

— Нет уж, увольте. Дайте сначала этот отпечаток обработать. С ним возни не оберешься, а у меня еще своей работы навалом, сверху давят, отчета требуют…

— Игорь Николаевич, — плаксиво протянула я, — ну пожалуйста, поехали, а?

— Зачем?! — буквально выкрикнул специалист. — Я вообще не уверен, что этот отпечаток ребра ладони годится для идентификации! Дайте мне спокойно помозговать!

— Сколько времени это займет? — сдавшись, тихо спросила я.

— Не знаю! Я ничего гарантировать не могу! — И со злостью ткнул пальцем в стену. — Это не поверхность, это иглы дикобраза!

Мы проводили его до машины, Антон подержал ворота, пока жигуль эксперта выезжал в переулок, и, заперев их на засов, вернулись в дом.

— Ничего у нас нет, — нараспев, тягуче произнесла я.

— Есть, — не согласился Антон. — Хоть что-то, но уже есть.

— И сколько времени займет экспертиза? Будет ли от нее вообще какой-нибудь толк?

— Не расстраивайся, — утешил Антон и дотронулся до моего плеча.

Меня так же утешали и кошки, они извилисто терлись о колени и переплетались пушистыми хвостами.

— Одна надежда на вашу хозяйку, — наклонившись к зверушкам и погладив их по спинкам, заявила я. — На Полину и мое вранье. — Потом выпрямилась, посмотрела на Антона и, сама удивляясь собственной глупости, задала вопрос: — А почему, собственно, вранье? А, Антон? — Мое настроение вдруг само собой начало улучшаться, я схватила Бемоль на руки, тряхнула ее немного и, сюсюкая, произнесла: — Не-е-ет, мы врать не будем! Мы будем чистую правду говорить! — покружилась с кошкой по гостиной, заставила себя укрепить тенденцию улучшения настроения и, прижав к груди Бемоль, подошла к бодигарду. — Знаешь, о чем я сейчас мечтаю? — Вопрос был риторический, и Антон даже бровью заинтересованно не дернул. — О том, чтобы привезти сюда всех этих субчиков и показать им прооперированные обои. Пусть глянут: кусок стены на самом деле увезли на экспертизу, значит, след найден! Пусть попрыгают… — И вдруг меня осенило: — А зачем, собственно, их сюда везти? А? На фига они нам тут нужны? — Охранник непонимающе уставился на меня. — Антош, сейчас сколько времени? — Я сама посмотрела на старинные напольные часы с боем и сама же ответила: — Десять минут третьего. Они все сейчас обедают… Ага.

— Что «ага»? — не понял Антон.

— Будем трепать «шахматисту» нервы, — лучезарно улыбнувшись, пояснила я. — Антон, позвони, пожалуйста, любому из твоих подчиненных и попроси его дать телефонную трубку Полине Аркадьевне. Прямо при всех, за столом в столовой. Угу?

— Как скажешь, — пожал плечами бодигард, набрал телефонный номер и отдал распоряжение.

Я с нетерпением ждала своей очереди и, как только Антон протянул мне мобильник, схватила его и крикнула:

— Полина, алло!

— Слушаю тебя, Софья, — настороженно прозвучал голос Карауловой.

— Поленька, надо сделать вот что. Сейчас тебя спросят, по какому поводу я тебе звонила. Ответь следующее: «Софья спрашивала позволения вырезать в столовой за креслом кусок обоев».

— Каких обоев?!

Получилось недурственно и весьма натурально.

— Твоих. В столовой.

— И все?!

— И все. Больше ничего. Только «Софья звонила, чтобы узнать, можно ли вырезать за креслом кусок обоев». Остальное они сами дотумкают. О’кей?

— Да ради бога.

Я представила, как Полина плавно пожимает округлыми плечами, как ловят каждое ее слово собравшиеся в столовой «Корабельной рощи» мужчины, и скрестила пальцы на левой руке. Надеюсь, выстрел летит в цель. Я вернула мобильник Антону и заметила, что тот улыбается.

— Представляешь, что сейчас испытывает «шахматист»? — ухмыльнулась я. — У него вся спина от предчувствий мокрая…

Антон наклонил голову и очень своеобразно ею помотал, я догадалась, что это движение подразумевает примерно следующее: «Ай да Сонька, ай да сукина дочь!»

В принципе я была с ним согласна.

— Давай здесь пообедаем? Чем дольше продлится мое отсутствие, тем больше «шахматист» себя накрутит. Пусть подергается.

Мы разыскали в морозильнике упаковку хороших пельменей из кулинарии, сварили их и с удовольствием съели. Дезире и Бемоль лежали у наших ног пушистыми клубками и дрыхли, Антон, едва прикончив тарелку пельменей, тоже как-то отяжелел глазами, я вспомнила, что охранник провел бессонную ночь, и категорически предложила:

— Давай-ка, друг, поспи пару часов. Сейчас время играет на нас, так что кратковременный отдых пойдет на пользу.

Антон, совершенно не сопротивляясь, ушел из кухни в гостиную, Мотька поплелась за ним следом составлять компанию. Я помыла посуду и, дабы провести время с пользой и незаметно, позвонила маме:

— Привет, мамочка, как дела?

— Ты почему никакую трубку не берешь?! — раздался вместо приветствия материнский рык.

— Меня нет в городе, а сотовый сломался, — пояснила я и мысленно обругала Туполева, так и не отдавшего приказ вернуть нашей славной компании — мне, Полине и Стелькину — сотовые телефоны. — Мамуль, как дела, как дядя Саша?..

— У нас все в порядке, ничего нового, — ответила мама и минут на пятьдесят заняла телефонную линию и мое правое ухо.

Я уселась поудобнее, подтянула под себя ноги и с редчайшим удовольствием выслушала новости о том, как у нее пригорел пирог с капустой, колбаса, купленная в ларьке, оказалась с душком, а каблук сиреневых туфель расшатался…

Покончив с перечислением событий, коснувшихся непосредственно ее, мама взялась отчитываться за истекший период относительно прочих ближайших родственников — моего отчима дяди Саши и младшей сестры Виктории. Дядя Саша натер ногу новыми ботинками, а Виктория наврала, что гостит у подруги, хотя сама до первых петухов гуляла с каким-то мальчишкой…

Живут же люди! Ни тебе трупов, ни поджогов!

— Надеюсь увидеть тебя в ближайшие дни. Позвони, я приготовлю голубцы.

Мамуся всегда знала, чем заманить меня в гости. Голубцы я очень люблю.

Примерно в шесть часов вечера Антон открыл глаза и совершенно не сонно скомандовал:

— По коням.

Я перецеловала кошек, пообещала вернуть им хозяйку максимум через сутки и вышла на крыльцо.

Мы выехали со двора, закрыли за собой ворота и помчались к «Корабельной роще». С каждым пройденным километром настроение начинало портиться. Погода была прекрасной, с маленьким намеком на осень, по обочинам дороги встречались грибники с грибами в лукошках.

Остановившись возле ворот при въезде на территорию, Антон вдруг вылез из-за руля и пригласил:

— Пойдем. Хочу тебе кое-что показать.

Ничего не понимая, я тем не менее тоже вылезла наружу, и мы пошли вдоль высокого сетчатого забора по хорошо утоптанной песчаной тропинке. Обогнув парк, вышли к реке, и там Антон направился к своеобразной смотровой площадке над обрывом.

В центре нее на невысоком постаменте стоял гранитный валун, и чем ближе я подходила к нему, тем отчетливее он принимал очертания упрямого барана, который, наклонив лобастую голову, приготовился к броску.

— Обрати внимание вот сюда, — подойдя к валуну-памятнику, показал Антон, — видишь это углубление? Сюда Назар хотел впечатать оловянную звезду. Наподобие шерифской.

— Батюшки! — только и прошептала я. Обошла памятник, потрогала его руками, убеждаясь в материальности, погладила выпуклости рогов и лба и остановилась перед Антоном. — То есть ты хочешь сказать… что все это из-за меня?!

— Думай сама, — ответил Антон и пошагал прочь. Как всегда, он не старался делать выводы, оставляя эту задачу более заинтересованным лицам.

Я села на скамеечку и минут десять таращилась на барана.

Он был установлен здесь не так давно. Пожалуй, в начале лета или в конце весны. Должно быть, Туполев готовил для меня сюрприз, а я пропала. Не отвечала на телефонные звонки, не хотела разговаривать.

Дура, дура, дура!!! Гранитных баранов, да еще с шерифскими звездами, на территории личного отеля просто так не устанавливают! Это — признание! Или… Что еще хотел сказать Антон этой прогулкой к камню?

Лучше не думать. Не давать себе надежды. Страшно поверить и заиграться.

Усилием воли я собрала в узду разбегающиеся мысли и отправилась завершать начатую сегодня работу. Печатая шаг по плиткам дорожки, я шла к отелю и готовила лицо к финальному акту. Натягивала на себя маску перепуганной дурочки, сладкоголосой идиотки, готовилась изображать курицу, встретившую коршуна на насесте родного курятника. Та еще работка, сколько дурой себя ни обзывай.

…Общество встретило меня в знакомой до зубовного скрежета дубовой гостиной. Из столовой уже доносилось тихое позвякивание расставляемых приборов, народ был одет к ужину, выглядел нервно и разобщенно.

Полина, Жорж и Стелькин оккупировали кресла в пальмовых кущах, Семен Иванович и Гнедой расположились подле столика с коньячным набором — фужеры, бутылка, лимон в нарезке, — Валентин Наумович нервно расхаживал по центру гостиной.

— Ох, налейте мне коньяку! — плюхаясь на свободный от постояльцев диван и обмахиваясь платочком, попросила я. — Устала, как ездовая собака оленевода!

Гнедой схватил со столика бутылку и наполнил бокал на две трети, Валентин Наумович принес его мне и присел рядом.

— Что происходит?! Где Туполев?! — начал он с восклицаний.

Я отпила коньяка, прочувствовала, как согревается что-то подмерзшее в районе желудка, и фыркнула весьма натурально:

— Это вы меня спрашиваете?! Я только что из города приехала!

— А что там было? — напряженно прищурив глаза, наряженные в изящные очки с золотыми дужками, спросил Семен Иванович.

— Такое было!! — выпучив глаза в свою очередь, разродилась я. — Жуть! Экспертов целый дом, я такое только в кино видела. Что-то там исследовали, кисточками мазали, палочками тыкали…

— Какими палочками? — промычал Протопопов.

— Ватными. Потыкают — и в пробирку.

— Ну. Что я вам говорил? — довольно откинулся в кресле Гнедой. — Собирают материал для генетической экспертизы. А где тыкали?

Я показательно наморщила лоб:

— В столовой возле кресла в углу, там еще кусок обоев вырезали. И все вокруг бронзовой лампы в гостиной колдовали. Лампу, правда, с собой не увезли, хотя хотели. Только обои прихватили, — сделала еще глоток коньяка и продолжила страшилки: — Где-то еще на втором этаже долго шуровали, но я туда не ходила. Точнее, ходила, но меня выгнали.

— Красота, — пропел Юлий Августович. — Туполев обещал нам подключить весь свой арсенал, вот и дождались, господа, — подключил-таки.

— А где Назар Савельевич?! — снова встрял Валентин Наумович.

— Думаю, сидит у телефона и ждет результатов, — ухмыльнулся инвестор. Чего ему бояться? Сидит, куражится.

Полина вела себя странно. Одну руку она положила на колено Жоржа, в другой ее руке я заметила стиснутый до белых костяшек сотовый телефон, видимо возвращенный Антоном сразу по приезде в отель. На бедре Стелькина также обозначилась характерная прямоугольная выпуклость — очевидно, мобильники вернули всем. Кроме меня.

Полина слепо смотрела на противоположную стену, была очень бледна, ее губы беспрестанно шевелились, словно она в напряжении вела какой-то внутренний диалог. Жорж не понимал, что происходит с любимой, и выглядел озабоченным. Перескакивал глазами с одного мужика на другого и, казалось, предупреждал — кто тронет, убью!

— Полиночка, в твоем доме кое-что странное нашли, — сообщила я и встала. — Пойдем пошепчемся.

Полина поднялась из кресла и как сомнамбула, неверно перебирая ногами, пошла за мной на террасу. Там прошла к деревянному столбу балюстрады, оперлась на него спиной и протянула мне сотовый телефон.

— Мой муж уходит в монастырь, — проговорила она и вроде бы только что увидела меня. — Софья, Караулов уходит в монастырь!

— Он же в тюрьме, — не поняла я.

— Да. Пока. А оттуда уезжает куда-то на Соловки. Вот — прислал мне сообщение, написал «прости» и все такое.

Я прочитала послание Полининого мужа и убедилась: Гриша Караулов решил уйти от мирской суеты.

— И что ты так переполошилась? — отдавая Полине телефон, удивилась я. — Ну уходит, ну оставляет тебе все имущество и никаких обязательств…

— Да как ты не понимаешь?! — перебила Полина. — А Жора?! Что сделает он?!

— Ничего, — с безграничным удивлением пожала я плечами. — Он-то тут при чем?

— Не знаешь ты мужчин, — горько упрекнула меня мадам. Я не стала спорить — в смысле знания мужской породы Аркадьевна мне сто очков форы даст. — Он со мной, пока я, так сказать, не свободна. Пока замужем и не имею к нему претензий!

— С ума сошла?!

Полина, не обращая внимания на мои слова, продолжала стенать:

— Наши чувства еще не проверены. Точнее — его. Намерения и чувства. Вдруг он рядом просто так — из удобства и чувства самосохранения? А? Вдруг все это временно? А как узнает, сразу подумает: зачем мне эта старая баба, поди, еще жениться придется. — Она осторожно прижала согнутый палец к нижнему веку и всхлипнула. — Ой, Сонечка, тут так все запутанно… Отстроит он свой дом по соседству, займет у меня пару лет, причем, заметь, — последних — и адью, Полина Аркадьевна. А я уже… влюбилась…

— Полина, — я приобняла ее за плечи, — это все мнительность и игра глупого воображения. Зачем ты себя накручиваешь? Жорж тебя любит. Я это заметила.

— Правда? — Аркадьевна шмыгнула носом.

— Чтоб мне провалиться прямо здесь. Он твой до мозга костей и печенок. Восстанавливайте с ним второй дом и открывайте там отель. Представь, — я развернула Полину лицом к сосновому бору и сделала рукой пространный жест, словно предлагала построить отель на этом самом месте, — ты готовишь и принимаешь гостей. Жорж — охрана, помощь и так далее. Вы дополняете друг друга и такой семейный бизнес развернете, что лучшего пансиона в городе не будет!

— Думаешь? — снова шмыгнула Полина.

— Уверена. Твой Жорж — находка! Объедините его и твой участки, такая зона отдыха получится — закачаешься! А я вам постояльцев подгоню…

— Думаешь? — заладила Караулова, но глазки ее заблестели.

— Уверена! — в том же разрезе вторила я. — Хватит твоему Бульдозеру бандитствовать, а тебе соломенную вдову изображать. Женитесь, детей заведете…

— Я его старше, — снова вдруг насупилась Полина, но все же добавила: — Чуть-чуть.

— Да не нужна ему нимфетка! — с полной верой в справедливость моих слов воскликнула я. — Чего он там не видел?! Жоре нужна зрелая, толковая женщина. Наставница, если хочешь.

И я нисколько не лукавила. Можно предположить, что когда-то найдет себе Жора длинноногую красотку лет девятнадцати. И что дальше? В лучшем случае будет безропотно отстегивать ей деньги на колготки-шубы, в грош не ставить и жить своей отдельной жизнью с друзьями-пацанами. Пока их не посадят всем коллективом.

Полина совсем другое дело. С ней такой номер не пройдет, она мудрая женщина, она Жору от друзей-братанов убережет, к делу приладит и на путь истинный наставит.

Кстати, насколько я успела заметить, наш Бульдозер далеко не дурак и прекрасно все понимает. К таким женщинам, как Полина, он раньше и подойти боялся. Догадывался — не его размерчик. Что он мог предложить женщине подобной Полине и где ее встретить? Они — две разные планеты, их орбиты не пересекаются. Он пьет пиво, она предпочитает шампанское и знает толк в коньяках; он гуляет по кабакам и дискотекам, она собирает вокруг себя бизнесменов и умеет ладить с сильными мира сего. Как ни крути, но Жоржу невероятно повезло. Полина — его счастливый случай, он будет с нее пылинки сдувать. Парень хоть и малообразованный — Аркадьевне в рот смотрит, — но догадливый. Не упустит. Так что, на мой взгляд, они идеальная пара — крепкие мышцы и хорошие мозги. (Что бы там ни говорила Колбасова.)

— Успокойся и не шмыгай носом, — посоветовала я, — Жора твой навеки. Я сама видела, как он пытался Стаса под лестницей придушить.

— Да? — Полина поправила прическу.

— Да. Иди целуйся. Но не сразу. Дай «шахматиста» поймать. Я сейчас сюда коньяка принесу, еще немного таинственность поизображаем.

— Сонька, я тебя обожаю! — воскликнула приятельница и повисла на мне всей массой тела.

Я ответила на поцелуй и потопала нервировать мужиков.

…Самым мрачным на фоне дубовых панелей гостиной выглядел голубь Жора. Стелькин пытался его утешать и объяснить нечто схожее на то, что я только что втолковывала Полине на ступенях террасы.

Подправив ситуацию пристальным взглядом попеременно в Протопопова и Наумыча, я заметила, что взгляд мой оценен, и взяла со столика два фужера с коньяком.

По дороге на террасу я на минутку пристроила бокалы на подоконнике, быстро набрала номер Антона и сказала:

— Туполеву лучше не присутствовать на ужине. У народа созрела версия, что он ждет каких-то скорых результатов и явится только за подозреваемым. Сечешь?

— Угу, — отозвался охранник.

— Не забудьте стаканы после ужина собрать. Не помешает.

— Угу.

За время моего отсутствия мадам Полина, кажется, успела представить себя в роли хозяйки шикарного пансиона.

— А на месте кустов и забора можно будет разбить такие же лужайки и клумбы, — приняв от меня коньячный бокал, проговорила она и указала отставленным от рюмки мизинчиком на стриженые газоны и причудливые клумбы вокруг туполевского отеля. — Думаю, чудесно получится…

— Получится, получится, — в резвом темпе согласилась я. — Как вели себя наши мужчины, когда ты рассказывала им о стаканах в бумажных пакетах и куске обоев?

— А?.. Что?.. Нормально вели. Ничего особенного. Интересно, дом Жоржа подлежит восстановлению или стены сносить придется?

Вот и используй после этого влюбленных как агентов местечковой контрразведки. Завалят операцию не отходя от места.

— Полина, если тебя сейчас кто-то спросит, что такого нашли в твоем доме, ничего не отвечай, делай страшные глаза и задирай их к потолку. Там красивая люстра висит, можешь изучить. — Не совсем уверенная, что Полина поняла меня правильно, я повысила голос и взмолилась: — Умоляю, сотри мечтательность с лица! Не выгляди счастливой идиоткой! Ты все испортишь!

— Чего?..

— Сосредоточься!

Присмотревшись внимательно к Полине Аркадьевне, я поняла, что мольбы ее мало впечатляют, и подумала о том, что неплохо бы расстроить уважаемую, чтобы не улыбалась так призывно.

Не выдумав ничего лучшего, я произнесла кодовую фразу, действующую прежде на мадам, как ожог хлыста:

— А Теймураз Асламбекович?

Удар хлыста прошел впустую.

— Перетопчется. Я его два месяца не вижу, что мне, засохнуть? И вообще. Где он был, когда меня тут убивали?!

— Разборок не боишься?

— Не-а. У меня теперь есть защитник. — И она принялась рассуждать о достоинствах уютных частных пансионов.

За ужином место хозяина пустовало.

Народ тихо пережевывал закуски, и, если бы не усилия Юлия Августовича, в столовой было бы слышно, как летает под потолком одинокая муха.

— Сколько времени занимает генетическая экспертиза? — перетаскивая волоокий взгляд с одного сотрапезника на другого, вопрошал Гнедой.

— На установление отцовства требуется три дня, — буркнул Семен Иванович. — Кажется.

— Ну-ну, — ухмыльнулся инвестор. — Слюну с наших бокалов собрали вчера, значит… не раньше вторника?

— Не исключено, что Назар Савельевич за сутки расстарается, — мрачно предположил Валентин Наумович.

— Науку даже за деньги не поторопишь, — продолжал бередить чужие нервы Юлий Августович и добился-таки своего.

Первым не выдержал московский дядюшка покойного строителя. Бросил со звоном вилку на тарелку, утер салфеткой рот и, не дожидаясь горячего, вышел из столовой.

Все проводили его уход скользящими косыми взглядами и вернулись к салатам. После этой сцены мне почему-то вспомнился шикарный фильм Говорухина «Десять негритят». Все сидят за общим столом, все друг друга подозревают и чего-то ждут. Напряжение в столовой можно было резать ножом, настолько оно становилось ощутимым и материальным. Одинокая муха спокойно ползала по столу между Семеном Ивановичем и Стелькиным, но ее присутствие волновало только официантов.

Гнедой с лукавой улыбкой отпил минеральной водички и отозвался на уход чиновника:

— Нервничает господин…

— Оставьте человека в покое! — не стерпел уже Семен Иванович и в сердцах грохнул по мухе крахмальной салфеткой. Муха улетела, салфетка угодила краем в тарелку Стелькина. — Имейте сострадание! У Валентина Наумовича сегодня погиб близкий человек!

— Убит близкий человек, — едко подредактировал Юлий Августович, но, впрочем, нагнетать обстановку прекратил. Увлекся семгой под ореховым соусом.

Остаток ужина прошел в леденящей тишине, и собраться этим вечером в дубовой гостиной народ не изволил. Все разбрелись по отелю. Протопопов ушел на берег, Стелькин предложил Жоржу партию в бильярд, и они ушли вместе с Полиной. Валентин Наумович устроился на втором этаже в серединном холле и перекрыл мне доступ к Туполеву. Я не хотела, чтобы кто-то видел меня у дверей номера для новобрачных, так как, если будет замечено, что «секретарша-бестолочь» бегает к патрону, «шахматист» может догадаться — перед ним ломают комедию. То есть Назар Савельевич разработал некий сценарий и ждет отчета о прогоне.

Все должно идти своим путем и выглядеть естественно. Все в одной лодке, в меру напуганы и ждут.

Прошагав мимо Валентина Наумовича до своего номера, я взяла теплый жакет, закрыла дверь и спустилась в парк. Сделав круг вокруг отеля и не найдя на улице Протопопова, я пошла в бильярдную, надеясь увидеть его там. После смерти Коротича странные отношения строителя и банкира вызывали у меня все больше любопытства. Почему Протопопов скрывал их знакомство? Чем больше я вспоминала их встречу у стойки портье, тем больше убеждалась: мне не померещилось, мужчины были знакомы, причем неприятно. Неужели и теперь, когда Станислав убит, Протопопов отважится отделаться неумелой ложью? Все это выглядело странно, и, говоря честно, отправившись на розыски Семена Ивановича в парк, я испытывала некоторый страх. Не скажу, что опасение вызывали насильственные действия со стороны Семена Ивановича, за каждым стволом сосны мне мерещился охранник с автоматом, но тем не менее, не найдя Протопопова на улице, в дом я вернулась с облегчением.

Побродила по отелю и убедилась, что, по всей видимости, Семен Иванович не хотел нашей встречи. Я не нашла его ни в бильярдной, ни в гостиной, ни в номере.

Зато возле застекленного и запертого конференц-зала меня выловил Юлий Августович Гнедой. Он буквально выскочил на меня из пальмовых зарослей, увлек в дебри и попытался силой усадить на мягкий, обитый кожей диванчик. Тянул за руку и непонятно улыбался.

Я сидеть не хотела, проявляла упорство и устойчивость.

— Сонечка, — облизывая меня глазами в густых черных ресницах, ворковал Гнедой, — я тут позвонил кое-кому из местных сплетников и хочу извиниться перед вами за «штучку». Вы, Софья, не «штучка», вы, оказывается, мастер. Я должен был сам догадаться после того, как вы меня подловили на микрофонах. Ловкий ход. — И разразился неприятным, потрескивающим смешком.

— Благодарю, — сухо отозвалась я и склонила голову в легком поклоне.

— Ну-у-у, не надо быть такой букой! Я от чистого сердца. Вы Туполева… близко знаете? — Подтекст вопроса отдавал салом, и я нахмурилась:

— Не настолько, как вы предполагаете.

— Любопытно, — протяжно пропел Юлий Августович. — А работаете вы принципиально только на него? — Я ничего не ответила, так как не понимала, к чему ведет речь инвестор, и Гнедой продолжил: — Если у меня когда-нибудь возникнет… схожая проблема, вы не откажетесь поработать на меня? Я заплачу.

— Откажусь.

— Почему? — Юлий Августович надул губы, изображая обиженного парнишку.

— Я не работаю. Я помогаю. Иногда. И только ему. Вы удовлетворены? — Мне показалось, что я довольно четко определила свою позицию. Разговор, интонации и вопросы Юлия Августовича начинали раздражать.

Но не так просто было отделаться от самоуверенного московского инвестора. Юлий Августович взял меня за указательный палец, потер большим пальцем мой ноготь и, заглядывая в глаза, произнес:

— Это вопрос личного порядка?

— Это вопрос порядочности, — сухим, как песок Аравийской пустыни, голосом проговорила я. — В порядочности Назара Савельевича я уверена.

Гнедой откинул мой палец, покраснел, и его лицо приобрело неприятный кирпичный оттенок.

— А в моей порядочности вы не уверены?

Я могла бы остановить разговор одним словом, но не стала обострять отношений:

— Я недостаточно вас знаю.

— А я думал… я думал, что уже освобожден от всяческих подозрений, — задумчиво произнес он.

— Никто до конца не освобожден от подозрений. Даже вы.

— Я?! — вспыхнул Гнедой и отскочил от меня, как от кобры, притаившейся в песках. — А ваш бандит, этот Жорж?! Он тоже под подозрением или вы его освободили в приказном порядке?!

— При чем здесь Жорж? Кажется, мы говорим обо всех…

Юлий Августович шагнул, приблизился ко мне вплотную и прошептал:

— А вам не кажется, что этот ваш Жорж самый подозрительный из всех? Я уверен, вы его недооцениваете…

Юлий Августович добился своего. Ему удалось не только заинтересовать меня разговором и своим обществом, но и смутить. Я прислушивалась к свистящему шепоту и ловила каждое слово.

— Ваш Жорж прелюбопытный парень. Я бы сказал, способный, далеко пойдет. — Я не перебивала, и шепот Гнедого обретал все большую настойчивость. — Как вы думаете, взорвать свой дом — хорошее алиби? А? Взорвать, уничтожить все следы, убить компаньона и эту девушку… Марину, кажется? Это ли не ход! Раненым заползти в дом Полины и очутиться, так сказать, в центре событий… Ведь теперь Жорж знает все. И более того, я вижу — вы его защищаете, патронируете!

— Но…

— Дом, хотите сказать? А что такое дом в сравнении с жизнью? Мелочь. Если всю эту кашу заварил бритоголовый бандит, то я снимаю шляпу. Отличный, отчаянный ход, рассчитанный на женщин. Причем единственно верный. Ведь он добился своего — две кумушки его приютили, обогрели…

Гнедой мстил мне за небольшой укол и, кажется, говорил гадости. «Две кумушки» — это он мощно припечатал.

Но, невзирая на все колкости, доля истины в его словах была. Причем доля увесистая. Никуда не денешься от правды: действительно кумушки, на самом деле приютили. Я почти подчинилась ритму речи Юлия Августовича, впала в растерянность, перед глазами отчетливо плавал образ Жоры. Обгоревшего, счастливо спасенного дверью, выбитой взрывом…

А что, если Гнедой прав? Что, если Жорж убрал всех свидетелей и спрятался в самом безопасном месте — в эпицентре урагана?

Нет. Не верю. Я начала спорить просто из упрямства и вредности.

— Юлий Августович, — отодвинулась я от инвестора, — если бы всю эту кашу заварил Жора, то вместе со своим домом он взорвал бы и Полину. У него была такая возможность.

— И зачем? — усмехнулся Гнедой.

— Жорж единственный, кто до известных событий не появлялся в доме Полины. Если бы мы сразу начали сличать отпечатки пальцев с кресла, лампы и тумбы в спальне, он выглядел бы хуже остальных, а вероятнее всего — остался единственным подозреваемым. Жора парень в городе известный, его «вензеля» в базе данных МВД обязательно есть…

— Вы не забыли, Софья, что у вашего бандита был исполнитель, ныне покойный Анатолий?

— Отнюдь. Но все равно не очень вписывается эта версия. Когда Толик пытался снять микрофоны и столкнул Гошу в подвал, Жоржа дома не было.

— Ну и? — ернически протянул инвестор.

— Если бы пацаны работали в крепкой связке или более того — заводилой был Жора, то Стелькин не слетел бы в подвал. Один из пацанов за ним приглядывал бы, а другой по дому шуровал. Логично?

— Ничего логичного я не наблюдаю, на мой взгляд, вы предвзяты, Софья, — недобро сощурив глаза, возразил Юлий Августович. — Априори защищать своих друзей — недоброкачественный метод. Вам бы лучше к ним присмотреться…

Сказал, развернулся на сто восемьдесят градусов и быстро ушел в сторону лестницы.

А я без сил опустилась на диванчик и крепко задумалась. Пальмовые кущи прикрывали меня со всех сторон, я таращилась на стеклянную стену конференц-зала и пыталась осмыслить состоявшийся разговор. Какую цель преследовал Гнедой этим выступлением? Утопить Жору? Отхлестать меня по щекам за сцену у альпийской горки и отклоненное предложение о работе? Сначала хотел нанять меня в подручные, показать, кто здесь сверху, а когда я отказалась — намеренно сделал пакость? Смутил мне душу и разум?

Если последнее, то у него это получилось на славу. Я вновь вернулась к исходной точке и подозревала всех, начиная от приятелей и заканчивая самим Юлием Августовичем, намутившим столько воды. Если предположить, что слова Гнедого о моей предвзятости имеют под собой основание, то подозревать по-прежнему можно всех. Я наделала много глупостей, наболтала лишнего, вывела из-под подозрения фигурантов, руководствуясь личными симпатиями…

Зачем Юлий Августович завел этот разговор?! Просто так, из желания сделать гадость, или… пока меня не было, Гнедой сам вышел на «шахматиста» и предложил ему тандем?

Если это так, то я пропала. Объединение подозреваемых — полный крах расследования. Что может быть опаснее обоюдно подтвержденного алиби? Что, если два умнейших человека — Юлий Августович и наш «шахматист» — объединились и разработали стратегию защиты? Гнедой отлично видел, как я умею ваньку валять, и догадывается, что весь сегодняшний день перед ними разыгрывался спектакль. В случае объединения этих двух людей предположить можно самое ужасное. Пока я надеялась, что у «шахматиста» от страха шевелятся волосы, на самом деле его подручные готовили нам ложный след и наиболее очевидного фигуранта на заклание — погорельца Минотавра. Учитывая изобретательность врага, можно считать, что Жора погорел окончательно.

Боже, ну почему ты не наградил меня хоть толикой ума?! Я стараюсь, бегаю с высунутым языком, а потом оказывается, что везде, где пробежала, только напортачила.

Эх, зря я не прислушалась к словам Стелькина, назвавшего инвестора «темнилой», и влезла впопыхах. Теперь вот сижу и понимаю, что сама, своими руками изготовила еще двух «неизвестных».

Уравнение сумасшедше запутывалось. Один из «неизвестных» мог намеренно ввести меня в заблуждение. Очень ловко, очень зло и умно.

Семен Иванович еще куда-то пропал…

Устав терзать себя догадками, я вышла из зарослей тропических пальм и направилась к Туполеву. Даже если бы Валентин Наумович, Гнедой и Протопопов встретились мне сейчас в полном составе, я плюнула бы на все законы конспирации, и ничто не смогло меня удержать от разговора, нет, необходимого присутствия рядом Туполева. Я могла доверять только ему. Полина уже почти вышла замуж за Жоржа, Стелькин вряд ли мог служить утешительным призом и собеседником, остальные гости надоели до тошноты.

Назар сидел за рабочим столом возле ноутбука и быстро переворачивал какие-то электронные страницы с биржевыми сводками.

— Ты можешь работать в таком бедламе? — подходя к его креслу, грустно спросила я.

— Я должен работать, — поправил меня Назар. — Устала?

— Как ездовая собака оленевода, — не скрывая печали, слабо усмехнулась я.

— Выпить налить? — спросил он и встал, потягиваясь. — Я тоже не откажусь…

— Валяй, — согласилась я и какое-то время молча смотрела, как он разливает бренди по фужерам.

— Что там происходит? — усаживаясь рядом со мной на диван и протягивая мне бренди, спросил Туполев.

— Все то же, все те же, — вздохнула я.

— Никого не убили?

— Надеюсь, что нет. Только Протопопов куда-то пропал. Он не выезжал?

— Сейчас узнаем. — Назар, перегнувшись через меня, дотянулся до сотового на рабочем столе. — Алло, Антон, где Протопопов?.. Гуляет у реки? Один? Ты там проследи, чтоб не утоп…

Туполев был в порядке и даже шутил. А мне хотелось отбросить стакан, зарыться в рубашку на его груди и жаловаться, жаловаться, жаловаться. Я так устала от хитростей и интриг, я просто бестолковая, усталая девица двадцати шести лет, с издерганными нервами, неудавшейся личной жизнью и влюбленностью в олигарха, которому скоро родят сына. Почему-то я была уверена, что у Ульяны будет мальчик. Туполев всегда получал то, что ему нужно. А конкретно ему нужен наследник заводов, газет и пароходов…

— Что-то случилось? — тихо поинтересовался Назар и осторожно, двумя пальцами за подбородок развернул мое лицо к себе.

Я опустила глаза, и, кажется, сквозь ресницы потекли слезы.

— Ты мой солдатик, — прошептал Туполев, и вдруг я почувствовала на своих щеках, губах, шее его губы. Он медленно вынул из моих помертвевших пальцев бокал и переставил его куда-то на стол.

Что Ульяна? Где Ульяна? Какое мне дело?! Я больше не могла ждать и изводить себя вопросами. В этой комнате были только мужчина и женщина, желающие одного — хотя бы на эту ночь быть вместе…

И катись к черту весь мир!

Мы должны помочь друг другу пережить эту ночь.

Иногда страсть мужчины может выбить из головы все мысли навсегда.

Но это только у очень мудрых или, наоборот, у исключительно безмозглых женщин.

Я смотрела на обитый шелком потолок, на свисающий, полог небольшого балдахина, и в зеркале, прорезавшем золотистый шелк потолка, мне виделось прекрасное лицо Ульяны. Грустное, укоряющее и правое во всем.

— Что-то случилось?

Этим же вопросом мы начали, им же и закончили. Кажется.

Я натянула на грудь мягкую, соскальзывающую простыню и попыталась встать.

— Ты куда? — Назар взял меня за запястье руки, подтягивающей к телу шелковую ткань.

— Умыться надо, — тихо ответила я и почувствовала, как мужская ладонь отпустила запястье и тяжело упала на кровать.

Не поворачиваясь и ловя на ходу сползающую простыню, я прошла в ванную и усмехнулась сначала при виде мраморного бассейна, дарившего мечты, потом при виде собственного отражения в огромном зеркале. «Урвала кусочек? — спросила себя. — И чего добилась?» Опухшие губы, спутанные волосы, щеки как два отцветших мака. Красотка-разлучница. Теперь полжизни оправдываться перед собой будешь… Мол, устала, издергалась, так получилось…

Еще скажи — выпила лишнего!

Я размазала отображение пятерней, отвернулась от зеркала и включила на полную мощность холодную воду.

Хоть топись, в самом деле. Так я себе была противна. Оказывается, не сказки, бывает оно — любовное похмелье.

Обмотавшись простыней в плотный, целомудренный сверток, я вернулась в спальню.

— Что происходит? — хмуро, с ноткой недовольства спросил Туполев.

Я подумала, не дай бог решит, что разочаровал меня как любовник, и ответила коротко:

— Ульяна.

Терпеть не могу выяснять отношения, ненавижу, когда без спросу лезут в душу, и не люблю ковыряться в чужих. Но момент настал, и рубить лучше сплеча и сразу. Так чтоб больно, но наверняка и без рецидивов.

Назар откинулся на подушки, посмотрел в потолок и медленно произнес:

— Ты ничего не знаешь обо мне и Ульяне…

Хорошо, что он не смотрел на меня. Я тихо подошла к постели, села на край и ответила:

— Она ждет от тебя ребенка.

— Ну и что?! — взвился над подушками Туполев. — Ребенок не причина!

— Для чего?

Он вновь откинулся и заложил одну руку за голову. Мне казалось, я достаточно знала Туполева, чтобы понимать: давать кому-то объяснения своих слов или мотивов он не выносит. Акценты он расставлял кратко и редко повторялся. Мне очень хотелось повторить мой вопрос, но я так и не решилась. Сидела обмотанная простыней и думала: идти в свой номер в простыне или поползать вокруг кровати и собрать бельишко? Поплакать было самое время…

— Я не хочу жить с женщиной только потому, что у нее будет от меня ребенок, — уже наклоняясь к полу в поисках белья, неожиданно услышала я. — Ребенок — это другое. — Назар приподнялся на локте. — Другое, понимаешь!

— Но…

— Софья, — перебил он и сел на кровати, — я достаточно пережил, чтобы понять и заслужить право на одну-единственную, необходимую мне женщину. Одну. Ребенок, сын или дочь, это подарок, но я не собираюсь делать его цепью… Черт, как я не люблю таких разговоров! Пойми ты, ребенок — это дар небес, удача, но не более. Он не может быть цепью, это понимаю я, и она понимает…

— Ульяна?

— Да. У нас давно все решено. Очень давно. Мы вместе, но никаких обязательств.

— Объясни.

Назар встал и без всякого стеснения, голышом сходил за сигаретами. Прикурил и долго молча смотрел, как влекомый комнатным кондиционером дым скользит по потолку.

— Я скажу тебе один раз. И попрошу больше никогда к этому не возвращаться. — Я приготовилась к чему-то необычному, поправила шелковую тогу, заложила волосы за ухо и превратилась в слух. — Ты ничего не знаешь обо мне и Ульяне. Три года назад я выкупил ее у сутенера в Генуе.

— Как?! — выдохнула я.

— Так! — рявкнул Туполев. Ему было очень неприятно говорить все это о матери своего будущего ребенка, и только моя тупость могла заставить его вспоминать. — Я приехал к партнеру. Он заказал эскорт. Там была Ульяна.

— И ты…

— И я ее выкупил! — крикнул Назар. — У нее не было паспорта, не было денег, она умоляла, чтобы я заплатил ее мифические долги… и она осталась со мной. Все.

— А ребенок? — пролепетала я, и Туполев навис надо мной.

— Она думала, что у нее не может быть детей! Это — подарок! Ей, мне, маме, если хочешь.

— Спасибо, — едва слышно пролепетала я, и Назар, опешив, буркнул:

— Кому?

Я притянула его к себе и ничего не ответила. Назар правильно делает, что не дает объяснений. Если собеседник не в состоянии понять его с полуслова, он не заслуживает откровений. Я отлично знала, как четыре года Туполев скрывался за границей от сумасшедшего киллера, как ему было там плохо, и Ульяна, пожалуй, в какой-то степени помогла ему пережить это время. Ребенок на самом деле награда им обоим…

В пять часов утра, когда я только закрыла глаза, а густой туман с реки окутал лес, нас разбудили сухие, резкие щелчки пистолетных выстрелов.

Назар, пытаясь одновременно попасть ногами в штаны и ботинки, судорожно подпрыгивал у постели.

— Лежи здесь! — прорычал он грозно и, полуодетый, метнулся к выходу.

— Назар! — пискнула я. — Назар, не ходи!

Было страшно, было темно, от реки заглушаемые туманом неслись выстрелы. Кажется, не только пистолетные, кажется, где-то ударила автоматная очередь.

Не хуже Назара я впрыгнула в джинсы и, натягивая на ходу блузку, побежала на первый этаж.

На террасе было не протолкнуться. Два охранника, набычив шеи и навострив уши по направлению к реке, придерживали людей возле перил и не пускали дальше крыльца. Я лихорадочно шарила взглядом по лицам и старалась понять, кого с нами нет. Жорж — в семейных трусах, Гоша — в пледе, Полина — в пеньюаре, многочисленная обслуга отеля… Семен Иванович бледный, всклокоченный и, слава богу, не утопший. Почти все.

Не было только Гнедого и Валентина Наумовича.

Меня лихорадило, шепот взвинченных людей раздражал, я всматривалась в туман и видела в серой пелене мельтешение зыбких людских силуэтов. Вот один из них обрел плотность, и на дорожке показался Туполев. В чьем-то огромном пиджаке, мрачный и очень решительный.

— Кто?! — сбежав по ступеням ему навстречу, выкрикнула я.

— Стариков, — ответил Назар, и я услышала за своей спиной невозмутимый голос Юлия Августовича:

— Что и требовалось доказать. Не правда ли, Софья?

Мне было не до его ехидных комментариев, я запахнула пиджак на груди Назара Савельевича и вместе с ним вошла в дом.

Народ окружил нас плотным кольцом, особенно глупых вопросов никто не задавал, все ждали объяснений хозяина и мелко подрагивали. Назар раздумчиво пошевелил губами и начал сухо делиться информацией:

— За Стариковым пришел катер с его людьми. Они пытались уйти по воде, но наткнулись на милицейский кордон. Стрельбу первыми открыли люди Старикова.

— Все живы? — прошелестела иссиня-бледная портье Ольга.

— Среди них один убит, двое раненых. Наших тоже зацепило. Но легко.

— О-о-о-ох, — простонала Полина и обеими руками зажала рот.

— Я надеюсь, инцидент исчерпан? — усмехнулся Юлий Августович. — Все свободны?

— Да, — холодно подтвердил Назар. — Вы можете сейчас же возвращаться в Москву.

— Ну зачем же? Я надеюсь получить здесь завтрак. — Юлий Августович потянулся, и мне жутко захотелось дать ему пинка в откормленный зад.

Гнедой тем временем отвесил поклон Назару Савельевичу и отправился то ли досыпать, то ли просить себе бодрящий кофе.

— Я сейчас же уезжаю, — заявила Полина и оглянулась на Жоржа. — У меня кошки.

— Вас отвезут, — кивнул Туполев.

— И меня, если можно, — произнес Семен Иванович, потер подбородок с отросшей за ночь щетиной и, не глядя ни на кого, потопал к своему номеру.

Я выпустила локоть Назара, на котором висела влюбленной медицинской пиявкой в течение всего разговора, и споро засеменила вслед за Протопоповым. Семен Иванович шел не так чтоб резво, я догнала его еще на середине лестницы и окликнула:

— Семен Иванович, подождите минуточку! — Протопопов остановился, я обошла его и, встав на две ступени выше, перекрыла дорогу. — Семен Иванович, теперь, когда все кончено, вы можете мне сказать, почему вы так испугались, увидев здесь Коротича?

Пожилой банковский клерк тяжело оперся на перила, подумал немного и вздохнул:

— Я познакомился со Станиславом случайно пять лет назад. В сауне. Нас представил один общий приятель. Гнедой вызвал в сауну каких-то девиц, одна из них оказалась наркоманкой и прямо там, в предбаннике, умерла от передозировки, пока мы парились.

Надо же как бывает. Каких откровений ни коснись сегодня ночью, все упирается в эскорт-услуги.

— И это все?

— А вам мало? — нахмурился Семен Иванович. — Это дело еле замяли. Я в протоколах даже как свидетель не фигурировал и, естественно, постарался забыть, кто такой этот Коротич.

— Спасибо за откровенность, — быстренько поблагодарила я и уступила дорогу, так как снизу уже поднимался Туполев.

— Собирайся, ты едешь в город, — строго произнес он.

— А ты?

— А у меня здесь дела.

— А можно…

— Нельзя. Или ты мне подчиняешься, или делай что хочешь, но уже без меня. Понятно?

— Угу. Если ты говоришь — прыгай, я могу спросить только — как высоко? — И, не дожидаясь отповеди, через две ступеньки поскакала к чемоданам. После первой ночи с мужчинами лучше не спорить. Уж больно они бывают настороженны в такие моменты.

Впрочем, укладывая в сумку тряпочки, я глубоко исследовала собственное настроение и поняла: подчиняться Туполеву в новом качестве — волнующее ощущение. Среди мужчин бывают — хозяева, а бывает — Хозяин. Эту разницу почувствует и предпочтет любая женщина. Раз уж мужики так устроены и любят командовать, так почему бы не уступить достойнейшему из достойных? Любимейшему из любимейших…

Эпитетами я могла бы забавляться еще долго, благо Назар Савельевич не мешал, и в город меня повез один из охранников.

По дороге нам навстречу попались несколько специфических машин с мигалками, в одном окне мне показалось лицо генерала Ивана Артемьевича.

Н-да, обеспечил Назар Савельевич мужиков работкой. Собирай теперь патроны по всему лесу…

Эпилог

Вечером того же дня Туполев приехал ко мне домой. Что-то новое появилось в том, как он переступил порог, и я едва сдержала усмешку. Хозяин.

— Есть будешь? — спросила на всякий случай, так как после единственного прецедента отведывать моих кушаний Назар не решался. И очень удивилась, услышав ответ:

— Буду. А что есть?

К счастью, в кастрюльке были мамины голубцы. Еще утром я позвонила ей, напросилась на обед и получила добавку на ужин в кастрюльке.

Я усадила гостя-хозяина за кухонный стол, накрыла его проворно и старательно и, глядя на то, как Назар ест, почувствовала себя почти замужем.

Очень по-домашнему мы сидели на кухне возле плиты, никуда не торопились, «делов» не обсуждали. Я по-бабьи пристроила голову на ладони и любовалась, как размеренно и сильно Назар работает челюстями. Наверное, так смотрит жена шахтера на только вернувшегося из забоя и смывшего угольную пыль мужа. Вернулся — и слава богу.

Наконец Туполев отодвинул тарелку, вытертую насухо корочкой хлеба, и произнес первую фразу:

— Сама готовила?

— Не-а. Мама.

— Ну что ж. Не все так безнадежно, — пробормотал он и, приобняв меня за плечи, пошел в гостиную. Я вилась вокруг него, как соскучившаяся кошка, и только что не мурлыкала. Назар сел в кресло, пристроил меня на подлокотник и повелел: — Спрашивай.

В награду за терпеливость, скромность и послушание мне позволили проявить самое неуемное любопытство.

— Какого черта крупный министерский чин устроил в нашем городе такой бардак? — покачивая тапкой, болтающейся на большом пальце ноги, приступила я.

— В точку зришь, — одобрил Назар. — Именно в высоком ранге Валентина Наумовича все дело и состоит. Он не мог позволить раскрыться тайне — высокий столичный чиновник руководит бандой мошенников, разъезжающих по стране и обирающих простаков…

— Как именно обирающих? — попросила уточнить я.

— Ты о плесени для фармацевтической промышленности слышала? А прежде еще садовые саженцы в пирамиду выстраивали…

— Слышала. И о саженцах, и о плесени в баночках с водопроводной водой. Матушка Гоши Стелькина на все эти удочки ловится.

— Отлично… точнее, ничего отличного, все это очень прискорбно. Разоряют в основном пенсионеров и прочих малообеспеченных граждан. Невероятно гадкое мероприятие. Принеси, пожалуйста, мои сигареты. Они в барсетке…

Я сбегала за ними в прихожую, на кухню за огнем и пепельницей и снова примерной девочкой оседлала подлокотник.

— Валентин Наумович руководил этой бандой?

— Да. У него хорошие связи в регионах, сам он почти не светился, но давал выход на нужных людей. Его подопечные регистрировали предприятие, и раз или два в месяц Стариков приезжал за своей долей, попутно инструктировал, давал рекомендации, разрабатывал последующие мероприятия… В общем, позволить просочиться такой информации было никак нельзя. Представь скандал. Лощеный чин из министерства руководит лохотронщиками, обирающими пенсионеров. И ведь достаточно было самого факта свидания Старикова с видимым главарем мошенников, чтобы скандальная история завертелась и набрала обороты. Поэтому Полину всегда отправляли с Коротичем на прогулку — в театр или в кино, — поэтому убили Анатолия и его девушку. Только один намек на Валентина Наумовича в прессе, и ему — конец.

— Он дает показания?

— И он и его подельники.

— Как он убил Стаса, уже известно?

— В этом не было ничего сложного. Стариков подлил яд в стакан с коньяком Стаса, когда они вместе с Гнедым сидели в дубовой гостиной. Отвлек и подлил. Промахнулся, правда, с ампулой. Если бы он мог предположить, что Антон найдет умирающего Коротича еще ночью, то обязательно подложил бы осколки ампулы в его номер, чтобы все списали на возможное самоубийство… Но того, что тело обнаружат раньше, чем яд расщепится в организме без остатка, Стариков, разумеется, не ожидал. Ведь Валентин Наумович предполагал сам «обнаружить» утром мертвого родственника, поднять шум, обвинить меня в том, что я угрозами довел мужа его племянницы до сердечного приступа, и со скандалом уехать из отеля.

— Неужели он убил Стаса только для того, чтобы беспрепятственно покинуть отель?!

— Нет. — Назар с горькой, недоумевающей усмешкой покачал головой. — Как оказалось, Коротич совершенно не был посвящен в дела дядюшки. Когда он выгуливал Полину по увеселительным мероприятиям, получалось так, что они присматривают друг за другом. Стариков знал своего родственника — Стасик был ушлым парнем — и не собирался вооружать его информацией против себя. Вспомним покойного Анатолия, ему не составило труда установить, с кем и по какой надобности встречается «солидный дядя» из соседнего дома. Он проследил за главарем мошенников, приехавшим на встречу с «московским гостем», довел его до пункта «продажи» плесени и свел все концы воедино. Так же мог поступить и Коротич. Стариков отправлял его и Полину подальше от дома и только так мог быть уверен, что Стасик не проявляет любопытства. Но видимо, Коротич все же о чем-то догадывался и, приехав сюда, понял — Стариков не зря разводил конспирацию. Ему есть что скрывать. И видимо, от недостатка ума Стасик предложил дядюшке помочь ему переписать бизнес с жены на себя. Глупость страшная…

— Жадность одолела, — вставила я. — Торговаться с человеком, уже виновным в смерти двух людей, это не беспечность или глупость, это — жадность. Грех смертный и наказуемый…

— Приходится признать, — вздохнул Туполев. — А Валентин Наумович не собирался обирать родную племянницу, не собирался оставлять за спиной информированного и непорядочного человека и решил просто — убрал Коротича, тем самым обеспечив себе выезд из отеля.

— Но просчитался, — задумчиво кивнула я. — Как он обнаружил микрофоны?

— Не совсем случайно. Стариков регулярно проверял дом Полины на предмет подслушивающих устройств. Постепенно убедился в чистоплотности хозяйки дома и делал проверку все реже и реже. Но когда его подельник объявил о слежке, он довольно просто засек за собой хвост Толика — тот не был осторожен, — тут же проверил дом и нашел в нем «жучки».

— А почему он никак не отреагировал на заявление Полины о том, что та подарит лампу?

— А он отреагировал, — усмехнулся Назар. — Но пока команда проходила по инстанциям — от Старикова к местным мошенникам, от них к Толику, — вы уже потеряли терпение, дорогая моя.

— Было дело, — согласилась я. — Нерасторопные нам ребята попались.

— Так над ними не капало, — снова усмехнулся Туполев. — Протекало над Валентином Наумовичем. Но он далеко, в Москве, а у ребят одна забота — денег побольше с простаков снять. Это же не банда в полном смысле слова, а так — зарвавшийся сброд.

Я поежилась и подумала о том, что если ты подбираешь команду из порядочных людей, то можешь рассчитывать на помощь и поддержку, а если руководишь бандой негодяев, заботящихся только о своей шкуре, то в конце концов обязательно получишь удар в спину. Именно так и произошло с Валентином Наумовичем — подонки подвели друг друга.

— Но все же умения взорвать дом Жоржа у них хватило. И убить Марину они смогли… Хотя оторвать в подвале газовый шланг и обмануть девушку особых талантов не надо. Тем более при таком руководстве…

— Если бы ты видела, кого собрали сегодня в лесу, — поморщился Туполев. — Рожи гладкие, глаза сальные… Когда жирные задницы припечет, родную маму во вторсырье сдадут… Слякоть, одним словом. После нашего города отбывали «бомбить» Черноземье.

— Н-да уж, организация. Хорошо хоть не военизированная. Попадись в эту банду грамотный отставник из спецназа, половину города разбомбили бы… Кстати, как чувствуют себя раненые?

— Наши — хорошо. Наумычевские — похуже, но жить будут. — Туполев положил голову на спинку кресла, посмотрел на меня очень внимательно (я даже заерзала) и сказал: — Ну. Проси.

— Чего? — обеспокоилась я.

— Как — чего? Каждый раз, когда ты помогаешь мне разрулить какую-то ситуацию, ты всегда выпрашиваешь для кого-то индульгенцию. Кто на этот раз в прощении нуждается?

В принципе никто, подумала я. Всем сестрам уже по серьгам раздали. Кому — пулю, кому — тюрьму, Полине — Жору…

Ах да, индульгенция! Как я могла забыть о Стелькине, его гадком продюсере и пинке из двух столиц…

Хотя… нет. По зрелом размышлении тут должен Юлий Августович потрудиться. Он уже обещал Гоше за него заступиться, и пусть только попробует обещание не выполнить. Намекну Назару, что некий бисексуал мне «работу» предлагал, мало не покажется.

Я провела пальчиком по плечу Туполева, по рукаву его рубашки и, потупив глазки, скромно пролепетала:

— Есть, Назар, такие люди… соседи Полины, пенсионеры-учителя. Так вот, их просто замучили всяческие пройдохи из риелторов — продай им дом с участком да продай. Учителя уже спать боятся, дом от поджога охраняют… Ты не мог бы подарить им свою визитку?

— Только визитку? — усмехнулся Туполев.

— Ага. Когда к ним снова риелторы нагрянут, хозяева им сквозь щелочку твою визитку покажут и посоветуют обратиться к тебе. По вопросам приобретения дома. А?

— Н-да, — хмыкнул Назар. — Думаешь, обратятся?

— Они что, больные?! От тебя требуется только визитка. Через неделю все риелторские конторы будут знать — на дом наложил лапу Авиатор. Прости…

Пряча усмешку, Назар достал из барсетки визитку с определенным, конфиденциальным набором телефонных номеров (далеко не всем Туполев раздает такие визитки, только самым приближенным) и протянул ее мне.

Я жест оценила. Теперь, даже если соседи Полины позвонят глубокой ночью, помощь придет незамедлительно. Я была довольна. Влюблена. И счастлива.

— Кофе хочешь?

— Хочу. Но позже. Прежде я скажу тебе, что на этот раз собираюсь немного отступить от традиции и не отправлять тебя на отдых. Пусть даже заслуженный.

Я задумалась и попыталась решить — обижаться или не стоит? Каждый раз к чеку-индульгенции прилагался хороший оплачиваемый отдых где-нибудь в приятном, не шумном месте, например в Альпах.

В принципе я могла оплатить отдых себе сама, но дело именно в принципе. Традиция есть традиция, так где же тут подвох?

Подвох был, Назар ждал реакции и получил-таки ее во всей красе. Краса мило зарделась и потупила очи.

— Как скажешь, Назарушка. Я нужна тебе здесь?

— Ох и хитрая ты девица, Софья, — фыркнул Туполев. — Нет. Не здесь. Через две недели я еду в бизнес-круиз на теплоходе, поедешь со мной? Дней на десять…

Он еще спрашивал!! Десять дней. Вдвоем на теплоходе… Почти свадебное путешествие.

Я взвизгнула и повисла на Назаре Савельевиче, отменно вдавив его в кресло. Радости моей не было предела.

Content

Оксана Обухова
Шутки в сторону

Часть первая О вреде стимуляторов роста

Часть вторая Инфекционная глупость как смертельно опасная болезнь

Часть третья «Акелла промахнулся»

Часть четвертая Гранитный баран и оловянная звезда

Эпилог