Виктор НЕКРАС

ДАЖЬБОГОВЫ ВНУКИ

Все, что можно увидеть и взвесить, он увидел и взвесил, не ошибаясь. Впоследствии подтвердилась наибольшая часть. Но, как все люди, какого бы они ни родились ума, Всеслав не мог счесть и взвесить того, чего не было, — будущего времени. Завтрашний день берет в свою руку те же силы, какие были сегодня. Но расставляет их в иных сочетаньях.

Валентин ИВАНОВ «РУСЬ ВЕЛИКАЯ»

Свиток первый Жребий изгоев

Мы — дети любви, пропавшие в дебрях

Дремучих славянских лесов,

С крестом на груди, с повадками зверя

И с дерзостью бешеных псов.

Сергей ТРОФИМОВ

Светлой памяти Валентина Дмитриевича Иванова — с невыразимой благодарностью за его романы, с которых и начиналась моя любовь к истории

Пролог Тлеющие угли

1. Росьская земля. Родня. Осень 1060 года, ревун

Всеслав Брячиславич стряхнул вышитую кожаную перчатку в руки стремянному, отцепил от пояса кожаную баклагу с сытой, отхлебнул. Мёда в сыте было мало, так как он и любил. Недолюбливал полоцкий князь слишком сладкое питьё. Зато вода была чистая, ключевая, кмети расстарались для господина — ещё бы, природный кривский князь, потомок Дажьбога и Велеса.

— Скоро там Родня-то? — бросил он проводнику.

Проводник полоцкой дружине был придан от киян, чтобы Всеславля рать, не навычная к степной войне, не заблудилась средь балок и колков.

— Да вон она, княже, — ответил проводник, не преминув, однако, бросить на Всеслава косой взгляд. Не любят полоцкого князя в Росьской земле. Альбо, вернее сказать, в дружине великого князя.

Их понять можно, — усмехнулся Всеслав про себя, вспоминая невзначай слышанный разговор Изяславлих дружинных кметей.

— Всеслав…

— Слыхали, его мать от какого-то волхвованья родила…

— Да и сам-то он… чародей…

— А я слыхал — оборотень…

— А не один ли хрен!

— Это да…

Чего с христиан возьмёшь? Для них что упырь, что домовой, что сам Владыка Велес — одинаковы…

А Родню и впрямь было уже видно — островерхие пали и шатровые кровли веж упирались в пасмурно-серое осеннее небо. Всеслав с любопытством разглядывал этот город, город клятвопреступления и братоубийства, город, в котором восемь десятков лет тому Владимир Святославич (прадед!) убил старшего брата Ярополка, клятвенно пообещав ему сохранить жизнь. Ничего особенного не увидел — город как город: высокие земляные валы с рублеными городнями по гребню, серые кровли. Собственно, город этот был Всеславу и не нужен, в Родне он был проездом, но остальные русские князья, по возвращению из похода избрали Родню местом расставания.

В отворённые ворота Родни уже входила какая-то конная рать. Всеслав Брячиславич пригляделся и различил черниговские стяги.

Святослав Ярославич.

Всеслав чуть поднял руку, останавливая дружину — черниговцев было много и всё одно приходило ждать своей очереди. И обоз у Святослава Ярославича был немал — набрали зипунов черниговские кмети в походе. Да и по праву — в этом походе черниговский князь был заводилой, он же и привёл самую большую рать. Потому и славы больше всего — ему, и добыча самая большая — тоже.

Всеслав чуть усмехнулся, представив досаду великого князя — раздоры меж двумя старшими Ярославичами уже не были для него тайной. Потому он так легко и уступил Святославу, быстро овладевшему руководством над всей ратью и оттеснившему самого великого князя. Слава победителя торков Всеславу была не нужна. Как и вообще слава степной войны.

Степь.

В горьковатом дрожащем воздухе висел отчётливый запах гари и крови. Земля вздрагивала, когда проходили многосотенные конные дружины русских князей, преследуя разрозненные отряды степняков.

Больших боёв, тем более, сражений в этой войне не было — торки почти не противились, кони их ещё были слабы после зимовки, а полки растрёпаны их недавней войной с половцами. И слишком большой была рать, выставленная великим князем. Все четверо Ярославичей: Изяслав, Святослав, Всеволод и Игорь — Киев, Чернигов, Переяславль, Смоленск. Ростислав Владимирич — Волынь. Мстислав Изяславич — Новгород. Глеб Святославич — Тьмуторокань. Ярополк Изяславич — Ростов. И он, Всеслав Брячиславич — Полоцк.

Полоцкий князь водил в Степь пятисотенную рать. Большего войска так далеко увести было нельзя — беспокойная литва всё время тревожила межу (да и не только межу!) княжества, забираясь набегами даже и до самых Полоцка и Менска.

Соединённые дружины русских князей и ополчение донских словен, которых ныне на Руси звали «козарами», в память про то, как были они подколенниками козарских хаканов, развернулись широким полумесяцем, прижимая торческие кочевья к Днепру. Война была выиграна заранее, ещё тогда, когда она была задумана. Торческие полки, уже неоднократно до того битые половцами, рассыпались по Степи, спасая кого могли. А торческие вожди, прежде свободные бек-ханы, склонились перед мечом великого князя.

Всеслав чуть усмехнулся — была нужда лишний раз громить и без того уже разбитого ворога. Зачем? Чтобы торков сменили половцы, с которыми уже довелось столкнуться Всеволоду Ярославичу? Гораздо умнее было бы помочь торкам, чтоб они остались в Степи занозой в половецкой лапе.

Впрочем, это его мало волновало. Хотят Ярославичи громить торков — пусть их. Для его Белой Руси это мало значимо. И кривичам вообще нечего делать в Степи, у них свои «половцы» — литва. И пойдут ли Ярославичи заступаться за его кривскую землю, прикрывать её своим щитом от литвы, как он сейчас ходил с ними в Степь, на совершенно ненужную ни ему, ни кривской земле, ни Руси вообще войну — Велес знает.

Так же мыслили и гридни — Всеслав знал, что думает и про что говорит старшая дружина.

И что поразительно — ещё до похода то же самое говорил ему в Полоцке матёрый боярин, полоцкий тысяцкий, Бронибор Гюрятич, на которого он, Всеслав, нынче оставил Полоцк и всю кривскую землю.

— Мне, княже Всеслав, нет никакой разницы, кто там, на юге, в Киеве сидит на столе великокняжьем, — рассудительно говорил старый полоцкий тысяцкий Бронибор. — Да и не мне одному, всему боярству кривскому, пожалуй. Нас дела юга не касаются, у нас свои, кривские занозы.

Всеслав молча слушал, понимая, что Бронибор сейчас говорит вовасе не от себя, раз уж про всё кривское боярство упомянул. Стыл на столе забытый кубок с горячим сбитнем, князь жадно вцепился взглядом в лицо тысяцкого, полускрытое в тени от жагры на стене — пламя дрожало от сквозняка, и тень рвано колыхалась, то открывая крупный прямой нос боярина и клок бороды с шевелящимися губами, то снова пряча всё лицо целиком, и тогда только угадывались в тени очертания высокого лба и могучих усов.

— Нам свой господин нужен, природный, кривский, и никого опричь тебя кривская земля на свой стол не примет. И биться мы будем за то, чтобы киянин с юга над нашей землёй не началовал, на то и отец твой жизнь положил, и дед, и прабабка. Здесь тебе князем быть, Всеславе Брячиславич, не на юге — для киян ты чужак. Боярство на Горе тебя не примет. И беды здешние тебе решеть, не южные.

— Чего ж раньше мне про такое не говорил, Брониборе Гюрятич, — с весёлым удивлением спросил Всеслав, вспомнив, наконец про кубок и отхлёбывая остывший сбитень.

— Время не пришло, княже, — Бронибор глянул сумрачно. — Ныне ты в самом возрасте, когда большие дела совершают. Пришло время весь Север в руках своих совокупить.

Родненский терем был невелик — никто и никогда не рассчитывал, что в городе остановятся разом девять князей с дружинами. В небольшом городке враз стало многолюдно. И в тереме даже для князей было выделено всего лишь по маленькому тесному хорому. И за дверями, в соседнем со Всеславлим хороме ночевало не меньше десятка кметей.

Своих.

Полочан.

Пир закончился около полуночи — из Родни дороги князей расходились, хотя основная рать и дальше продолжала идти вместе. Всеволод от Родни поворачивал на восход, к Переяславлю, Ростислав — на закат, на Волынь. Святослав тоже у Родни переходил на Левобережье. Великий князь же и до Родни шёл наособицу.

Невелика любовь меж князьями-братьями, — думал весело Всеслав, раздеваясь ко сну. Вот и сегодняшний пир… больше на поминки походил, чем на радость. Ему же, полоцкому князю, печалиться не с чего — будь Ярославичи как един кулак, недолго было бы ему ждать того, что сгонят со стола… на Витебск альбо уж скорее Изяславль, чтобы без стола не оставлять.

Но войны не миновать и при нынешнем раскладе…

Всеславу вдруг вспомнились отцовы предсмертные слова — он их помнил и нынче, шестнадцать лет спустя. Тогда он с дюжиной кметей, разбрызгивая воду из луж и швыряя из-под копыт ошметья густой липкой грязи, подскакал к городовым воротам Полоцка. Сторожевые вои шагнули было навстречь, скрещивая копья, но тут же расступились, признав в переднем всаднике княжича. Не задерживаясь, Всеслав с кметями влетел в ворота, вихрем промчал по посаду, распугивая случайных встречных. Градские вжимались в заплоты, провожали взглядами забрызганных грязью всадников.

Всеслав прыгнул с седла, бросил поводья подбежавшему дворовому слуге и ринул вверх по ступеням, разбрызгивая грязь с сапог. Строенный ещё полсотни лет тому покойным дедом Изяславом да прабабкой Рогнедой княжий терем не скрипнул ни одной ступенькой — навыкло дерево к своему княжичу…

Навстречь бросился кто-то из дворовых. Всеслав оборотился, сжав зубы, но сдержался, признав своего пестуна — гридня Бреня. Не дворовый…

— Ну?! — бросил княжич коротко.

— Жив, — так же коротко ответил пестун.

— Веди, наставниче.

Отец был жив, хоть и встать с постели навстречь Всеславу не смог — подлая немочь уже в третий раз за последние полгода приковала полоцкого князя к постели.

— Здравствуй, Всеславе…

— Здравствуй, отче, — княжич припал лбом к холодеющей руке.

— Поднимись, — негромко, но властно велел Брячислав. От такого негромкого повеления, бывало, в иные времена кони шарахались. Теперь от могучего княжьего голоса только одёнки остались, но и того достало, чтоб сына встряхнуть. Княжич поднял голову. — Сядь.

Всеслав придвинул столец, поднялся и сел.

— Отче… — начал было он, губы запрыгали. Отворотился, унимая слёзы.

— Покинь! — велел князь, морщась, словно от кислого. — Не сепети, не баба. Дело слушай.

— Да, батюшка, — княжич сглотнул, утёр слёзы. Тряхнул головой, отгоняя навалившуюся стыдную слабость. И впрямь, не баба, скоро и воин уже! — Говори.

— Я думаю, ты слышал байки про то, будто твоя мать родила тебя от волхвования… — Брячислав трудно закашлялся, сплюнул в подставленный княжичем платок. Дверь чуть приотворилась, просунулась просительно чья-то голова, княжич свирепо зыркнул в ту сторону взглядом, и голова мгновенно исчезла. Всеслав не поспел разглядеть, кто это был — должно быть, кто-то из теремной челяди.

Наушники епископли.

— Слышал, — подавленно прошептал княжич. Неуж отец сейчас скажет, что это правда?

— Верил? — требовательно просипел князь.

— Нет, — как можно твёрже отверг Всеслав.

— Правильно, — отец снова кашлянул, но от нового приступа кашля сдержался. — И никогда не верь. Бабьи сплётки.

Он перевёл дыхание — в груди свистело, словно гудок играл скомороший.

— Они… они там болтают, будто ты, как Волх Славьич, от самого Велеса рождённый… — Брячислав криво усмехнулся. — Не верь. В рубашке ты родился, то верно. Так ведун от той рубашки кусочек засушил и велел тебе, не снимая, на шее носить.

Княжич невольно схватился рукой за кожаную ладанку с тиснёным Велесовым знаменом. Сколько себя помнил, столько она на шее и висела. А когда спрашивал — для чего да зачем, отец всегда отвечал — будет время, узнаешь. Пришло время, стало быть.

— Да, — чуть заметно кивнул князь. — Это она.

Всеслав ощутил лёгкое разочарование. Он никогда до конца не верил в слухи о своём рождении, но всё-таки… что-то свербело на душе, хотелось необычного. Все мы в отрочестве мечтаем о необычном.

Отец бросил на него косой взгляд:

— Волхвования не было… но не всё просто в твоём рождении…

Княжич вскинул глаза.

— Я тебе не рассказывал… У меня сыновей, опричь тебя… сам знаешь, нету. Когда твоя мать покойная во второй раз родила девку… я ведуна позвал.

Всеслав затаил дыхание.

— Ведун порчи никакой не нашёл, заговоры, какие надо, прочитал… — князь захрипел, отдышался и продолжил. — А на следующий год… ты родился. Отсюда слух и пошёл…

Княжич нетерпеливо кивнул — понимаю, мол.

— Есть и иное, — тускло сказал отец. — Никогда не бывает дыма без огня. Наклонись ко мне. Ближе.

От князя шёл лёгкий, чуть кисловатый запах старческой немощи, схожий с запахом старого воска. А ведь не стар ещё совсем отец, — подумал Всеслав невольно. Горячее дыхание Брячислава почти обжигало ухо.

— Ты уже не мальчик, должен понять… — свистящим шёпотом сказал князь. — Когда я был с твоей матерью… когда она тебя понесла… словно кто-то могучий был во мне. Чей-то дух, какая-то сила…

Всеслав приподнял голову, внимательно поглядел отцу в глаза — вблизь, в упор.

— Отче…

— Молчи! — отец зажмурился. — Я никогда не говорил и не скажу, что ты — не мой сын! Моя кровь! Ты во всём на меня схож! Но был тогда кто-то ещё… во мне. Его дух теперь в тебе. Смекай сам, Всеславе…

— Чей? — спросил Всеслав помертвелыми губами, невольно затаив дыхание.

— Когда ты родился, я на охоте был, — Брячислав открыл глаза, глянул на сына слезящимся взглядом. — Случилось там со мной… нечто… Видел я настоящего Сильного Зверя, прямого потомка самого Велеса.

— Ты же христианин, отче, — неосторожно укорил княжич. Не сдержался. И тут же прикусил язык. Отец не обиделся.

— Да какие мы христиане, — насмешливо ответил он. — Сколько в нас того христианства? Так… шелуха луковая…

— И… что?.. — недоверчиво спросил Всеслав.

— Верь, — хрипло возразил отец. — Ты избран богами. Ты отмечен самим Велесом!

Помолчали несколько мгновений.

— Потому я и не стал тебя крестить, хоть епископ и настаивал, — закончил князь.

— Я должен восстановить старую веру? — требовательно спросил княжич, неотступно глядя в глаза Брячиславу.

Князь долго молчал.

— Отче?! — чуть испуганно и вместе с тем вопросительно.

— Я не знаю, — ответил, наконец, Брячислав. — Может быть. Решай сам. С волхвами поговори. Сердце своё слушай — если ты и впрямь Велесом избран, поймёшь.

Князь снова замолк. И опять надолго.

— Может, уже и поздно. Надо было тогда ещё помочь Святополку… Как следует помочь, не так, как я помогал…

— Как?! — поразился Всеслав. — Так он же… братоубийца! Хуже Владимира!

— Грек болтал? Епископ? — криво усмехнулся князь. — Не верь. Это Ярослав их убил. Я — знаю!

— Откуда? — впору было челюсть подвязывать, чтоб не отвисала. Отец же только опять криво усмехнулся и повторил:

— Знаю. И ты — знай. И не жалей. По их вере — грехи отцов падут на детей… до седьмого колена…

— А ты…

— А я — со Святополком был, да! И к Любечу шёл, ему на помощь, да не поспел. До сих пор жалко… А после… сробел. Выжидал. Оборонялся. Ждал всё, когда Святополк на север пойдёт. Тогда, мол… Да и возревновал, пожалуй, к нему… А теперь, наверное, уже поздно. Тогда! Тогда ещё можно было всё поворотить иначе… Ныне… на одну нашу кривскую землю надежда… последняя надежда…

Отец смолк, горячечно дыша. Опять сплюнул — липкая, тягучая слюна потекла по подбородку. Всеслав утёр слюну, отбросил безнадёжно испачканный вышитый плат.

Мысли мешались, скакали испуганными зайцами — слишком много нового, неведомого прежде для княжича, сегодня открыл ему отец. Всеслав словно стоял перед отверстой бездной, на дне которой был ответ — кто он и что должен в жизни совершить.

Дверь снова отворилась, просунулась голова в чёрном монашеском клобуке. Лицо его при виде Всеслава скривилось, монах открыл было рот, но наткнулся на вмиг оледенелый взгляд княжича и захлопнул дверь.

— Ждут, вороны, — процедил неприязненно Всеслав. — Не терпится…

Полоцкий князь Брячислав Изяславич умер в ту же ночь. Умер тихо, почти не приходя в память.

В тайну своего рождения Всеслав поверил сразу. И во всё иное — тоже. Не стал бы князь Брячислав врать своему сыну и наследнику на смертном ложе. Не в его духе, да и незачем.

Предчувствие скорой войны вновь охватило полоцкого князя — весь этот поход, казалось, был пропитан этим предчувствием. Постоянные ссоры старших Ярославичей — это только один из признаков. Игорь Ярославич, младший из четверых братьев болен невесть чем, в дуб глядит — и кому его стол достанется?

По старшинству-то Ростиславу Владимиричу надлежит. Да только отец-то его, Владимир Ярославич, уже лет восемь как умер, на великом стол не побывав. И сейчас Ростислав — изгой, не имеющий права на великий стол. И из княжьей лествицы выпадает. Однако же Ярославичи, невесть для чего уже поставили Ростислава в один ряд с собой, дав ему вслед за Игорем волынский стол и позволив питать несбыточные, по мнению Всеслава, надежды. Ярославичи тут, так же как и с торками, сами роют себе яму.

Ростислав и будет тем камнем, швырнутым в омут, возмутившим спокойствие болота, тем камнем, от которого пойдут волны.

С войны, кою вели меж собой наследники Владимира Святославича, ныне минуло едва тридцать шесть лет. Одно поколение. У многих эта война ещё на памяти, хотя люди за время правления Ярослава уже привыкли к миру.

Но спокойствие это — показное. Как угли под пеплом, тлеют непогашенные, нерешённые угрозы. И нужен только приток свежего воздуха, чтобы угли полыхнули бушующим пламенем.

После поражения Святополка война стихла, застыла в неустойчивом равновесии, хотя было ясно, что это ненадолго, и что скоро это равновесие взорвётся новой большой войной.

Оставалось только понять — когда?

И Всеслав Брячиславич знал — скоро.

Горько сознавать, что именно тебе доведётся быть главным смутьяном, и то, что не именно ты первым нарушишь спокойствие — утешение слабое.

Слабое, княже Всеслав.

Но ты не можешь иначе. Ты, потомок Дажьбога, человек с духом Велеса.

2. Червонная Русь. Волынь. Владимир. Весна 1061 года, травень

Придорожный куст чуть шевельнулся, стряхивая капли утренней росы. Вышата настороженно подобрал поводья. Волк? Лиса? Леший?

Ну да, — тут же возразил сам себе. — Так ты лешего и заметишь. Только сверкнёт из куста едва заметными светло-зелёными глазами Лесной Хозяин, дальняя Велесова родня — и только. И то — глаза у лешего одного цвета с весенней листвой, густой и яркой. Ничего не увидишь.

Тьфу!

Вышата Остромирич невольно сплюнул — и до чего только не додумаешься со страху-то, до поминания Велеса нечестивого?! — и размашисто перекрестился. Истинно — пуганая ворона куста боится. Хотя, казалось бы, чего и бояться-то? Из Новгорода уходили мирно, со складной грамотой, в открытую.

И то сказать — кем они были-то в Новгороде? Не то бояре, не то гридни? И земля есть, и холопы, и усадьба богатая за городом — вроде бояре. И на вече допущены. И в то же время — служат князю, а не Городу. Не разберёшь. И многие в Новгороде уже поглядывали на Остромира и его сыновей косо. А меж двух скамей сидеть… скользко. Выбирать надо.

Вышата и выбрал. И Порей — тоже.

Брат тут как тут — лёгок на помине.

— Чего там? — тянет уж меч из ножен. Таков во всём — резок, поворотлив, чуть что — за сталь холодную, первую судью во всяком деле.

Но куст уже не шевелился, да и Вышата не готов был точно сказать — шевелился ли он альбо ему почудилось?

— Ничего, Порей, — пробормотал он, толкая коня каблуками — и даже стыдно стало отчего-то, словно брат его за чем-то предосудительным застал, вроде трусости альбо воровства. — Ничего. Поехали. Владимир уже близко.

Владимир и впрямь был близко. Основанный Крестителем город как-то незаметно стал главным на Червонной Руси, превзойдя и Волынь, и Червень, и ныне был стольным городом Ростислава Владимирича, князя-изгоя, хозяина Волыни.

Город на берегу Луга надвигался как-то незаметно, вырастая над окоёмом на плоском холме рублеными стенами. Заборола щетинились тёмными проёмами боев, казалось, что город настороженно следит за тобой.

Вышата опять мотнул головой, покосился на брата. Опять мерещится невесть что. Но Порей вроде бы ничего и не заметил.

Да и заметит, так не скажет — не таков брат, чтоб попусту языком молоть.

— Чего там в обозе? — спросил Вышата для того, чтоб хоть что-то сказать.

Переезд — дело нелёгкое даже и для простого людина. А уж для вятшего — боярина, гридня ли (Вышата опять поморщился, не зная, как именовать себя и брата) — и вовсе трудное. Братья из Новгорода ехали отнюдь не вдвоём. У каждого — жена, у каждого — дети, у каждого — нажитый скарб, дружина, слуги. Обоз Остромиричей растянулся по дороге мало не на перестрел. Вестимо, не все дружинные и слуги захотели поехать с господами на Волынь — от привычного-то, родного Новгорода?! Чего-то там ещё будет, на той Волыни, да как-то их встретит волынский князь? Но большинство рассудило верно — а навряд ли и отыщешь новую службу, если прознают, что прежнего господина покинул? И сейчас за Вышатой и Пореем одного только оружного люду ехало не меньше двух сотен человек. И почти у каждого кметя — жена, да дети.

Остромиричи сами по себе, ещё не примкнув к князю, были нешуточной войской силой, способной походя захватить небольшой город вроде Родни альбо Немирова, потому и провожали их настороженными взглядами великокняжьи воеводы на всём пути от Новгорода до Волыни. И — Вышата отнюдь не обольщался — великий князь наверняка уже про всё знает.

Пусть. Права переезда ещё никто у вятших не отнял.

— А что — в обозе? — пожал плечами Порей, по-прежнему настороженно озирая чапыжник. Вояка, — насмешливо-нежно улыбнулся про себя старший брат. — Ничего особенного. Ось треснула на одной телеге, так заменили уже.

Боммм! — раскатилось по равнине, и тут же подголосками подхватили маленькие колокола.

— Чего это? — Порей вздрогнул. Колокольный звон на Руси был пока что редкостью — настоящих, литых колоколов было мало, звонили в клёпаные.

— К заутрене звонят, — вздохнул Вышата. Как-то незаметно они подъехали настолько близко к Владимиру, что слышали уже голоса колоколов на церковных звонницах. Воевода чуть прижмурился, вспоминая, какой нынче день, и тут же удовлетворённо кивнул сам себе. — Пасха нынче, брате, вот и звонят.

Порей не ответил, только дёрнул щекой и отворотился — он плохо разбирался в церковных праздниках, как и большинство русичей, даже и теперь, через восемь десятков лет после крещения, даже и он, прямой потомок Добрыни, крестившего Новгород огнём.

Ростислав знает, что Вышата и Порей едут, знал, что едут к нему и знал — для чего. Но всё равно надо было поспешать — до обедни надо было поспеть в город, чтобы встретиться с князем.

Вышата свистнул сквозь зубы, конь под воеводой запрядал ушами, настороженно покосился. Откуда-то сбоку долетел конский топот — Вышатины сыновья, Ян и Путята, скакали где-то по лесу, гоняя придорожное зверьё (хотя какое там зверьё в лесу у дороги?).

— Звал, отче? — Путята подскакал первым, стряхнул с руки замшевую перчатку, сдёрнул с головы шапку с синим суконным верхом.

— Звал, — проворчал Вышата, меряя сына взглядом. Хорош молодец вырос, на новогородских-то харчах. Сыновья Вышаты женаты ещё не были, придирчиво выбирая себе невест из новогородской альбо киевской господы, а отец не торопил. «Вот и дотянул — кто теперь за изгоев-то пойдёт? — снедовольничал кто-то у воеводы в душе. — Женятся на каких-нибудь купчихах».

— Скачи в город, — велел воевода. — Ко князю в терем тебя пустить должны…

— Пусть попробуют не пустить! — задиристо бросил Путята.

— Но-но! — окоротил его отец. — Не во вражий городе едешь, к господину новому! Не хами там особо-то! Скажешь, князю, что подъезжаем мы. Внял?

— Внял, отче, — Путята чуть поклонился и взял с места вскачь.

И с чего далось, что сыновьям теперь только на купчихах жениться? — с лёгкой насмешкой над самим собой думал Вышата, любуя молодецкой посадкой сына. Да за такого-то орла… Да и отцово место в княж-Ростиславлей думе навряд ли будет ниже, чем было в среде новогородской господы. И здесь, на Волыни, и на иных столах. В том, что эти иные столы будут, хотя и вроде как и не должно их быть у князя-изгоя, Вышата Остромирич не сомневался.

Затем и ехал.

Ростислав Владимирич, волынский князь, довольно потеребил длинный ус, слушая молодого кметя. Князь изо всех сил старался выглядеть невозмутимым, хотя в душе прямо-таки петухи пели.

Сила!

Вот она, сила!

Сразу двое из новогородской господы, вернейшие отцовы люди, бояре Вышата и Порей, братья Остромиричи! Сила. А сила ему сейчас нужна больше всего. Всё есть — храбрость, войская сметка… всё. Силы войской мало.

А Вышата — стратилат! С отцом покойным на Царьград ходил вкупе, три года у греков в полоне просидел, а уцелел и обратно воротился. Ростислав Владимирич до сих пор толком не знал, какая нелёгкая толкнула деда с отцом в ту несчастливую войну с греками, где отец потерпел столь жестокое поражение.

Когда буря разметала русские корабли, шеститысячная русская рать оказалась на берегу без возможности уйти морем, окружённая ромейскими полками.

— Помни, сын! — говорил Владимир Ярославич, горько кривя губы. — Ни один! Никто из гридней не отважился! Альбо сказать, не снизошёл…

Смерть на море, в прямом бою с полутора десятками греческих дромонов, казалась гридням почётнее неведомой судьбы в войне на суше. И тогда Вышата, гневно засопев, перелез через борт лодьи, бросив напоследок через плечо: «Волей твоей, княже, если жив буду, то и с ними, а если погибну, то с дружиной!».

Увы!

Личной храбрости оказалось мало!

Совокупный удар греческих катафракторных полков оказался непереносным, и тысячи русских воев сдались в полон, чая выкупить свою жизнь — и доживали после жизнь слепцами! Вестимо, не всех ослепили стратеги базилевса — каждого десятого. Вот их и отпустили на Русь греки, когда через три года установился мир — на что базилевсу слепые рабы?!

Единого только и отпустили домой из зрячих — Вышату Остромирича. Сам доместик схол Заката просил базилевса за отчаянного воя, восхищённый отвагой гридня.

Да он сам — сила, даже без дружины своей!

А ещё Вышата — самый близкий Ростиславу человек средь всей русской знати. Пестун-воспитатель.

Ростислав обладал удивительной памятью — он помнил свою жизнь с того мига, когда сказал первое слово — после любимой семейной шуткой стало, что слово это — не «мама!», не «дай!», а «бабы!». И неспроста — ходила за князем слава женского любимчика.

Помнил Ростислав Владимирич и свою подстягу, невзирая, что миновало ему тогда всего-то третье лето.

От коня терпко и сильно пахло, так же терпко пахло от седла — свежей тиснёной кожей. Конская спина раскачивалась, княжич до боли сжимал кулаки, удерживая ставшие вдруг скользкими поводья. А потом, когда он уже совсем падал из седла, и не мог поймать слабой ногой стремя, его вдруг подхватили чьи-то сильные руки, пахнуло нагретым на солнце железом, улыбнулись белые зубы в светлых усах.

— Добро, княжич! Добро! — прогудел голос над головой.

— Вот, Вышата Остромирич! — отцов голос был отчего-то невесел. — Возьмёшься ли сына моего в войских науках наставлять? И в прочих иных?

И ещё виделись мамины глаза, отчего-то заплаканные.

— Чего же и не взяться, княже Владимир Ярославич? — весело отозвался тот же голос. — Да не сумуй, господине! Витязем будет сын твой!

Так помнилось, словно вчера всё это было.

И молодой кметь, только что договоривший, смолкший и чуть недоумённо глядящий на князя, вдруг показался Ростиславу знакомым.

Похожим на пестуна Вышату.

— Постой… — в лёгком замешательстве сказал Ростислав, словно это было сейчас самым важным. — Ты… ты ведь сын Вышаты?! Ян!

— Не Ян, — поправил кметь. — Верно, княже, сын я боярину, только не Ян. Путятой меня кличут.

Ростислав Владимирич коротко кивнул, довольный своей верной памятью.

— Я, княже, тебя тоже помню, — с лёгкой выхвалой сказал кметь. Сам он был младше Ростислава лет на пять, потому князь его не сразу и вспомнил.

С Яном же Вышатичем они вместе гоняли голубей семь лет — до тех пор, пока не умерли сначала отец Ростислава, Владимир, а после и дед — великий князь Ярослав Владимирич. Новый же великий князь, дядька Изяслав отвёл Ростиславу ростовский стол. Тогда и разошлись пути пестуна и воспитанника. Вышата остался в Новгороде, не посмев нарушить волю посадника Остромира. Они долго спорили, но отцова воля перевесила — посаднику был нужен помощник в Новгороде. А новым наставником стал гридень Славята, старшой отцовской дружины. И оставался при князе до сих пор.

— И когда же будет твой отец? — князь улыбнулся всё приветливее, что было для него совсем нетрудно — петухи на душе пели всё громче.

— Да должно быть в город уже въезжает, — простодушно развёл руками Путята.

Ростислав послушно поворачивался, поднимал руки и наклонял голову, помогая холопам облачать его в праздничное одеяние. Шитая золотом голубая чуга предназначалась не только для встречи беглого новогородского воеводы — для обедни.

Пасха.

Вышата и Порей на обедню успевали тоже — не было только времени им и их домочадцам с дороги в бане попариться. Ну да к богу можно в любом виде, он простит, а баня — это и после обедни успеется.

Князь набросил на плечи алое корзно, надел на голову шапку с красным верхом, и в этот миг со двора донёсся гам людских голосов и ржание коней.

Вышата и Порей прибыли.

Слуга просунул голову в полуотворённую дверь — вот как раз чего-чего, а ромейского напыщенного церемониала при дворе Ростислава не водилось — не с чего было. Нравы при волынском дворе были простые. Простые, но строгие.

— Звать ли, княже? — спросил слуга с достойным отстоянием.

— Зови, — отозвался князь, поворачиваясь к двери.

В сенях гулко отдались шаги, еле слышно скрипнула половица (князь чуть поморщился — сколько раз говорил челяди нерадивой сменить половицу), и в распахнутой двери возник рослый муж в дорожной сряде, всё ещё запылённый, хотя уже и умытый — на бороде ещё виднелись непросохшие дорожки воды.

Вышата Остромирич.

— Гой еси, Ростиславе Владимирич, — довольно улыбнулся беглый новогородский воевода.

Князь, тоже довольный, распахнул руки — обняться.

— Такие дела, княже Ростислав Владимирич, — вздохнул Вышата — колыхнулись огоньки на светцах.

Уже была и обедня и баня, уже был и торжественный общий пир для волынской знати и Ростиславлей дружины. Уже и домочадцы Вышатины спали, разместясь на первых порах в княжьем тереме. А князь и двое беглых воевод всё говорили. В терему их было четверо — сам князь, братья Остромиричи и гридень Славята, старшой Ростиславлей дружины, молча и умно поблёскивающий глазами из тёмного угла.

Славята молчал.

— Да, — вздохнул князь. — Круто солят Ярославичи. Да так, что бояре — и те от них бегут.

Не утерпел, уколол-таки князь воеводу. Любя уколол, в шутку, а всё одно — обидно!

У Вышаты на челюсти вспухли желваки, а простодушный Порей только захохотал, толкнув брата локтем в бок. Но стерпел боярин шутку от князя своего. Сжал зубы. Загнал куда-то в глубину рвущуюся неожиданную обиду.

Ростислав уже знал всё.

Род Остромира семь десятков лет стоял у кормила власти в Новгороде. Вскоре после кровавого и огненного новогородского крещения посадничья степень и тысяцкое в Новгороде досталось Добрыне, пестуну Владимира Святославича. Князь-креститель сохранял тысяцкое и посадничье за своим воспитателем, но после смерти Добрыни посадил на новгородский стол своего сына Вышеслава. Тысяцкое же перешло к сыну Добрыни, Коснятину.

Так и повелось — если не посадничье, то тысяцкое всё время было в руках Добрыниного рода. Вышеслава сменил Ярослав, потом случилась Великая Замятня — война Ярослава со Святополком, Ярослав захватил великий стол и посадником стал Коснятин. После смерти Коснятина на новогородский стол Ярослав посадил Владимира, Ростиславля отца. А по смерти Владимира посадником стал Остромир Коснятич.

Четыре года тому новый великий князь, Изяслав Ярославич утвердил на новогородском столе своего старшего сына — уже установился обычай. Остромир удержал тысяцкое. Вышата твёрдо надеялся получить вслед за отцом, тысяцкое, а то и посадничье, уверенно готовился воспринять власть над огромным и сильным городом, уже обогнавшим иные города Северной Руси и даже саму Ладогу. Потому и поддался Вышата на отцовы уговоры и не поехал с князем Ростиславом в Ростов. Но прошлой осенью тысяцкий Остромир погиб в походе на чудь, а князь Мстислав Изяславич, которому давно уже не нравилась огромная власть Добрыничей, настоял на вече передать тысяцкое иному городовому боярину. Да ещё и прибавил — вы-де, Добрыничи, не коренные новогородцы… Недовольных власть хоть тысяцкого хоть посадника всегда в городе хоть отбавляй, так и у Мстислава сторонники нашлись. И утекло тысяцкое из рук Добрыничей.

Тогда и глянул Вышата в сторону Волыни, и вспомнил про того, у кого пестуном был.

— Я ведь сначала думал, наставниче, что вровень с ними стал. Как дядя Вячеслав умер, Ярославичи меня во Владимире усадили, с Ростова свели. Почётный стол, только вот княжество — маловато. Я мнил — ладно, до времени. А потом дядя Игорь умер. Мне за ним смоленский стол надлежал. Ан нет — в Смоленске сейчас сыновец мой сидит, Ярополк Изяславич. Ну и где же я им ровня?!

Теперь молчал Вышата. Слушал, изредка отпивая сбитень, и поглаживая короткую бороду.

— Придёт день — они меня и с Владимира сгонят! — Ростислав стукнул кулаком по столу — подпрыгнули каповые чаши, плеснул на скатерть ядрёный хлебный квас. Вину и мёдам не было сегодня места на княжьем столе, разговор взаболь, без капли хмельного. — Кому-нибудь из сыновей их стол занадобится, Мономаху там, альбо Ольгу, и — будь добр, извини-подвинься, князь-изгой.

— То верно, княже, — разомкнул, наконец, губы Вышата Остромирич. Горячность молодого (по двадцать шестой весне всего) князя ему нравилась.

— Кто дал им такое право?! — горячо выкрикнул князь, потрясая кулаком. — Мой отец князем был, не хуже их самих!

— Лествичное право, вишь… — осторожно сказал Вышата. — На великом столе не был отец твой…

— То право они сами и измыслили! — бешено отверг Ростислав, ожёг боярина и гридня взглядом.

— Эх, Владимир Ярославич, Владимир Ярославич… — вздохнул Порей. — И чего было хоть бы лет на пять на свете подзадержаться…

И впрямь. Владимир Ярославич, старший сын Ярослава Владимирича, ныне уж покойного великого князя, умер всего тридцати двух лет от роду. А спроста ли умер-то? — подумалось вдруг дурно Ростиславу. Он мотнул головой, отгоняя дурную мысль.

А сейчас — и впрямь, как бы со стола не согнали, если чего…

— Так чего же ты ждёшь, княже? — глянул умно исподлобья Вышата. — Бейся за то, чего хочешь! Хочешь Чернигова — бейся за Чернигов! Хочешь Киева — за Киев!

— Киев мне без надобности, пусть там Изяслав сидит, если он старший в роду, — задумчиво сказал князь, щуря глаза на огонёк свечи.

— Старший в роду — князь Судислав, — осторожно сказал Славята, подав, наконец, голос.

— Судислав постригся, а чернецу власти нет! — решительно отверг князь. — Потому и говорю — пусть сидит на Киеве Изяслав! А вот княжество округлить…

— Верно, княже, — всё так же спокойно возразил боярин. — А я тебе лакомый кусок скажу…

— Какой же? — Ростислав поднял брови.

— Тьмуторокань.

Название города прозвучало, словно что-то загадочное, как сказка о дальних краях — так и повеяло пылью дорог, росными утренними травами, розовым рассветным туманом над прибрежными скалами.

— Тьмуторокань? — медленно переспросил Ростислав.

Вышата вновь степенно отпил из серебряного кубка.

— Там, в Тьмуторокани, сила большая. Дураки думают, что это так, клок земли у чёрта на рогах, — боярин мечтательно прищурился. — Море. Торговля. Тьмуторокань немало стоит. Святослав с Глебом сами не до конца понимают, какое сокровище им в руки досталось.

Порей задумчиво щипал ус, хмурил бровь.

— Тьмуторокань далековато, — обронил словно бы невзначай.

— Нам ли бояться дальних походов? — горделиво бросил Вышата, и Порей, спохватясь, подтвердил:

— И то верно, княже!

— А ещё там вои… — сказал вдруг Славята, сузив глаза. — Кубанские да донские русичи, небось, до сей поры Мстислава Удалого не забыли, а?

— Ты на него здорово похож, княже, — заметил Вышата, словно бы мимоходом.

— Говорят так, — задумчиво обронил князь.

— Верно говорят, — коротко усмехнулся боярин. — А если нравом, так по мне — и вовсе не отличишь.

— Ай знал его? — оживился Ростислав.

— Было, — подтвердил Вышата и смолк, словно вспоминая былые годы.

Однако князь уже думал об ином.

— За Ярославичами сила. Их самих трое, да ещё Мстислав Изяславич, и Владимир Мономах. И Глеб Тьмутороканский. И иные — Ольг, Святополк…

— Их-то много, да все поврозь, — усмехнулся новогородец. — Святослав с Изяславом всё старшинства не поделят, а Всеволод — себе на уме. Да и им же самим будет лучше, если на Тьмуторокани сильный князь сядет — тогда они с тобой вместе половцев прижать смогут.

— Далеко глядишь, — задумчиво сказал князь.

3. Росьская земля. Окрестности Киева. Георгиевский монастырь. Осень 1063 года, грудень

Где-то капала вода. Размеренно, неторопливо, глухо отзываясь в тесных сенях, капли равнодушно долбили тёсаный пол.

Кровля протекла, — подумал высокий костистый старик тожне с равнодушием. Покосился в сторону отворённой двери, но не шевельнулся. — Осень.

Снаружи, видимо, шёл дождь. В монашьей тесной келье окон не было, тускло горел светец. Да и для чего монаху в келье окно? Днём свет в келье не нужен, день чернец должен проводить в трудах и молитве, а для вечера есть лучины и светцы.

Старец Георгий работать сегодня не мог — вновь, в который уже раз, навалилась злая немочь, заполнив суставы слабостью.

Чернец был стар.

Очень стар.

Счёт своим годам он знал только приблизительно — знал, что ему уже почти девять десятков лет.

Зажился ты на белом свете, отец Георгий. Чернец скривил губы. Отец, да…

Скоро.

Уже скоро протрубит труба… какая ещё труба?

Мысли уже по-старчески путались — ещё один признак неизбежного. Старец Георгий, в миру — князь Судислав Ольгович, старейший из русских князей — сегодня утром вдруг осознал это с небывалой чёткостью. Теперь оставалось только обдумать прошедшую жизнь, понять, что он сделал правильно, а что — нет.

И достойно встретить ЕЁ, Великую Тёмную Госпожу.

Христианин Георгий скривился с отвращением, а русич Судислав только усмехнулся.

Сколько в нём, Судиславе, христианского?

Шелуха на поверхности.

Тоньше луковой.

Мать, чешскую княгиню Адель, Судислав помнил плохо, но всегда знал жутковатую тайну своего рождения — отчим, которого все считали его отцом, тайны из рождения своих сыновей не делал, хоть и не кричали про то в Киеве на каждом углу.

Судислав не был родным сыном Владимиру, так же, как и Святополк, и Похвист… и неведомо, не был ли таким же и Изяслав! Отцом Судислава был Ольг Святославич — несчастливой судьбы древлянский князь, сын великого Святослава Игорича, Князя-Барса.

Отца Судислав не помнил тоже — он родился в тот год, когда несчастный Ольг погиб в битве у Овруча. Ярополчичи захватили столицу Ольга, в руки великому князю попали и Ольгова казна, и семья.

После, через четыре года пришёл к власти Владимир, которого все и стали считать отцом всех русских княжичей — и детей Адели, и Рогнеды, и Ирины…

Женолюбивый выродок!

Судислав скрипнул зубами.

Владимира он не терпел. Не сказать, чтобы ненавидел, но — не терпел. Иной раз и самому странно становило — отчего это? Ведь отец погиб в войне с Ярополком, не с Владимиром. Но не мог ничего понять — и продолжал глядеть на отчима искоса.

Хотя служил — верно.

И на степной меже, когда бешеный Варяжко, опираясь на печенегов, вел многолетнюю войну против Владимира.

И в Залесье, где после Ярослава было — хоть глазам закрывай и беги! И где довелось заново налаживать дороги, мытные дворы и сбор дани, мириться с волхвами, которые грозили вовзят оторвать край от Руси. Судислав чуть улыбнулся, вспоминая заложенный им в Залесье город, и поныне носящий его имя. Там он нарочно вынес княжий двор из Ростова в построенный им Судиславль — не мешать волхвам и делать вид, что их и вовсе нет! Его, князя, дело было — собирать для Киева дань! А не зорить капища, как не по уму расстарался Ярослав!

И в кривской земле, куда отчим кинул его опять-таки, чтобы создать противовес Ярославу — беспокойный Хромец вдруг оказался в Новгород во главе немаленькой дружины наёмных варягов и урман. Но в Плескове он, Судислав сделать почти ничего и не успел — Ярослав начал дело раньше, чем ожидали, отчим странно быстро умер, и началась война, после которой уже поздно было что-то исправлять.

Судислав сжал зубы — по-старчески слабо, но всё же почувствовал, как на челюсти вспухают желваки.

Так в чём же они ошиблись тогда? Судиславу было неясно и до сих пор.

Только нет уже теперь никого — ни победителя, ни побеждённых. Ни Ярослава, ни Бориса со Святополком, ни Мстислава, ни Брячислава полоцкого.

Только тени за спиной — глядят, и не поймёшь, то ли осуждают, то ли тоже что-то понять хотят.

Они-то знают. Да вот только у них уже не спросишь.

Теперь в живых остался только он, Судислав.

Чернец опять поморщился — в горле першило и скребло.

— Колюта!

Келья отозвалась тишиной.

— Колюта-а-а, — имя тянулось сквозь зубы вязкой пеленой.

Чуть скрипнула дверь, и на пороге возник ещё один монах, почти такой же старый, как и сам бывший князь Судислав.

— Звал ли, господине? — почти утвердительно сказал он.

— Пить, — прошептал Судислав. Голос вдруг куда-то пропал.

У самых губ вдруг неведомо откуда оказалась каповая чаша с пряно пахнущим питьём. Глоток сбитня облил старческое тело теплотой, воротил голос и ясность сознания.

— Спаси бог, Колюта.

— Сколько раз тебе было говорено, княже, — ворчливо отозвался слуга, ставя пустую чашу в поставец. — Не Колюта я здесь, а Онфим.

Князь скривил губы.

— На себя поглядел бы, — бросил он с чуть заметной насмешкой. — Только и слышу — княже да княже.

Слуга усмехнулся удовлетворённо — если господин язвить начал, стало быть, легче стало былому князю. Нелегко далось Судиславу мало не четвертьвековое заточение в порубе — и видит-то бывший князь плохо, да и здоровье…

А так-то, по совести, рассудив, достоило бы сейчас Судиславу Ольговичу — Колюта тоже знал тайну рождения своего господина — и великий стол занимать. Старейший русский князь — не шутка.

Да только про те мечты сегодня забыть впору — братья Ярославичи освободили Судислава из плесковского поруба только когда он пообещал им отступиться от прав на великий стол и согласился на пострижение в монахи.

Забудь про мир, входящий, — сказали Колюте при пострижении. Нет теперь здесь ни князя Судислава, ни гридня Колюты, есть старец Георгий и чернец Анфимий. Онфим. Всё.

Снизошли Ярославичи и митрополит Иларион к бывшему князю — дозволили взять с собой даже и в монастырь слугу, чтобы немощь старческая окончательно не доконала Судислава. Только Иларион условие поставил — не должно в монастыре находиться мирянам. И заставили гридня Колюту, в жизни никогда крест на себя не вздымавшему, постриг принять.

— Колюта, — вновь окликнул бывший князь.

— Что, княже? — бывший гридень настороженно покосился на дверь — не слышит ли кто. Новости обители отчего-то быстро становились известны настоятелю, и если прознает кир Алимпий про то, что двое монахов величают друг друга мирскими назвищами, то епитимьи не миновать, будь один из них в прошлом хоть дважды князь, а другой — хоть трижды гридень.

— Скажи мне, Колюта… — Судислав помедлил и всё-таки договорил. — Как мыслишь, в чём мы ошиблись?

— Про что ты, Судиславе Ольгович? — не враз понял Колюта.

— Вот мы все… — нетерпеливо повторил старец Георгий. — Святополк, Брячислав, Борис… я. В чём мы ошиблись тогда, пятьдесят лет тому?

Чернец Онфим вновь покосился на дверь — не стоило бы вновь поминать мирские события… да ещё такие как те. А гридень Колюта пожал плечами:

— Что я сейчас могу сказать, княже? Кто знает?

Судислав, почти не слушая, покивал головой — свет в его глазах уже снова угасал, князь уходил в себя, в свои воспоминания.

Истовым христианином Судислав так и не стал, хотя крещён был ещё в детстве. Да и как тут станешь-то? Пестун, гридень Барята, почитал Перуна и воспитанника своего к тому же приохотил. Мать, княгиня Адель, хоть и христианка с детства, а всё же не хватало духу у неё пестуну возразить — да так возразить, чтобы навсегда понял. А жаловаться самому великому князю — гордость не дозволяла.

Духовник княгини как-то укорил её — не гордость, мол, тебя гнетёт, а гордыня. Мать тогда помнится, только губы поджала и смолчала, а вот он, Судислав, вскипел.

Сжав зубы до скрипа, княжич, четырнадцатилетний мальчишка, выговаривал худому попу, впившись чёрным от ярости взглядом в кроткие иудейские глаза:

— Ты, поп, с матерью моей так говорить не смей! — кулаки сами сжимались, ногти впивались в уже загрубелые от меча ладони. — Ты — чужеземец безродный! А она — княгиня!

Едва увела княгиня Адель пылкого мальчишку, цепляясь за рукав чуги, гладя по плечу и говоря что-то успокоительное. Но ссора подействовала — священник больше не отваживался говорить с княгиней наставительно в присутствии обоих её сыновей — и Судислава, и Похвиста.

Опасался, ворон чёрный, — Судислав и теперь не мог думать об этом без злорадства.

Хихикнул по-старчески. Покосился на Колюту — гридень тоже ухмылялся. Старики за годы научились понимать друг друга без лишних слов, благо Колюта служил при Судиславе и тогда, когда князь сидел в порубе Ярославлем. Мотался по Плескову, стараясь хоть как-то облегчить затворную жизнь своего господина, хоть чем-то его порадовать.

В порубе…

Судислав невольно вспомнил годы, проведённые в заточении.

Двадцать три года.

Четверть века.

Почти полжизни.

Владимир не сумел сломить духа своего пасынка. Так же как и духа другого пасынка — Святополка. Так же, как и духа сына своего — Изяслава, так и не простившего отцу гибель дядьёв и деда, не простившего и надругательства над матерью.

Судиславу не досталось такой неукротимой духом матери, какой была для Изяслава Рогнеда. Княжич сам постарался стать несгибаемым.

И стал, насколь ему удалось.

Он не сумел до конца устоять под давлением новой веры. Мало ему было отчима, который давил и вынуждал («Если же кто не станет креститься — будет враг мне!»), так ещё и мать христианка была. Добро было Изяславу от крещения в кривской земле скрываться — туда и по доброму-то времени не вдруг доберёшься.

Ему, Судиславу, пришлось креститься. На словах. Втайне княжич по-прежнему чтил Перуна и Велеса. Отчиму пришлось глядеть сквозь пальцы. Терпел его Владимир.

Потом, пока шла война, пока Судислав сидел в Плескове на столе… князь невольно вспоминал эти времена как лучшие.

А уже когда он в поруб попал…

Судислав невольно вздохнул.

— А что, Колюта… — свистящим шёпотом спросил бывший князь, а ныне старец Георгий, — не пришла ли пора сани готовить?

— Покинь, княже, — возразил чернец, всё ещё бодрый и крепкий. — Тебе ли о смерти думать?

Князь раздражённо вскинул глаза, готовясь хлестнуть верного слугу гневными словами — что мол, ещё за слюнявые утешения? — но наткнулся на твёрдый взгляд гридня и осёкся. Гридень не лицемерил, он и впрямь так думал. И говорил, что думает, как и было меж ними, слугой и господином, заведено.

Стало быть, его дела не так уж и плохи?

— Стало, поживём ещё, Колюта? — усмехнулся князь.

— Поживём, княже, — кивнул гридень твёрдо.

Но…

— А зачем, Колюта? — прищурился Судислав, слабой рукой утирая с губ белёсый налёт.

— Что зачем, княже? — не понял гридень.

— Жить-то мне зачем? — Судислав усмехнулся, холодно и жёстко, и в этот миг Колюта снова признал в немощном старце своего господина, волевого и смелого князя. — В келье гнить? А не в келье — так снова в порубе?

Обратно в поруб князь не хотел.

Гридень молча глядел на князя и взгляд его не особенно понравился бы кому-то постороннему. Особенно если бы этим сторонним был кто-то из Ярославичей — глаза Колюты не обещали им ничего доброго.

— Нет, — тихо засмеялся князь, поняв взгляд гридня. — Опять воевать… это тоже уже не для меня. Теперь — не для меня.

— Ты — старший в княжьем племени, — твёрдо возразил Колюта. Ты — сын Ольга Святославича! Великий стол должен быть твоим!

— Это так, Колюта, — тихо ответил князь. — Только не смогу я. Поздно. Мне поздно. Я уже в колоду гляжу, а детей у меня нет — для кого я за великий стол бороться буду? Ради самолюбия своего?!

— Отчего — ради самолюбия?! — холодно возразил гридень. — Ради правды! Ради порядка мирового! Ради богов родных!

Князь Судислав молчал — на челюсти вспухли желваки, взгляд заострился. Колюте на миг показалось — сейчас сбросит Судислав Ольгович рядно и суконное одеяло, встанет и кликнет клич плесковским витязям.

Только до Плескова было далеко, а желваки на челюсти князя скоро разгладились.

Нет.

Не боец был больше князь Судислав Ольгович, горько согласился неведомо с кем Колюта. Сами собой сжались кулаки. Хотелось мстить за загубленную жизнь господина — да и свою тоже.

— Так что пришла пора, Колюта, — почти неслышно шевельнулись губы князя. — Пора доставать заветную шкатулку.

— Вспомнил, — хмыкнул Колюта отстранённо, что-то ища в поясной калите. — Той шкатулки уж лет двадцать как нету — сторожа плесковская выманила, чтобы тебе постель тёплую в поруб передать.

Шкатулка была дорогая, резьбы доброго плесковского мастера, из томлёной корельской берёзы, но князь не её сейчас пожалел.

Тревожило другое.

— А… — князь чуть испуганно приподнялся, и замолк, увидев в руках гридня небольшой рожок с плотно притёртой пробкой.

— Обижаешь, княже Судислав, — укорил негромко Колюта. — Неуж ты думаешь, я им шкатулку так и отдал, вместе с…

Гридень не договорил.

Достал из поставца две роговые чары, взялся за пробку. Встретился взглядами с князем, замер на миг.

Князь покачал головой.

— Сначала — бересту и писало.

Колюта, не удивляясь, положил на стол чистый выглаженный лист бересты, сел и приготовился писать. Не особенно навычный до сих пор в грамоте гридень многому выучился в обители.

Князь говорил медленно, хотя мысли бежали быстро, удивительно ловко складываясь в слова — то, о чём он долго думал сначала в заточении порубном, а после — в монастырском. Медленно — чтобы Колюта успел за течением княжьей мысли.

Князь Судислав Ольгович отвергался от христианства и пострига. Призывая в видоки богов Перуна и Велеса, он передавал свои права на Плесков и на великий стол полоцкому князю Всеславу Брячиславичу.

Договорил.

Смолк, переводя дыхание.

Вновь встретился взглядами с верным гриднем.

Кивнул.

— Так надо, Колюта.

— Монахи спрячут это бересто, — качнул Колюта головой. — Альбо сожгут.

— Верно, — подтвердил Судислав с удовольствием. — Поэтому убери со стола одну чару — оставь только для меня. А ты сам — поедешь к Всеславу в Полоцк. Немедля. Сейчас.

— Но… — попытался было возразить гридень, но смолк, остановленный взглядом князя.

— Схоронить меня и без тебя схоронят, — твёрдо ответил князь на невысказанные возражения Колюты. — Монахи всё одно не дадут тело сжечь да страву альбо тризну провести.

Судислав говорил спокойно, без дрожи в голосе, и гридень склонил голову, соглашаясь.

Он повиновался.

Мутная струйка канула в чару, гридень сунул опустелый рожок обратно в калиту и подал чару князю. Горьковатый запах пощекотал ноздри, князь сглотнул терпкое горькое питьё.

Теперь надо было договорить то, что ещё не успел сказать.

— Поедешь в Полоцк, отдашь Всеславу грамоту, — бесцветные губы Судислава шевелились, исторгая едва слышный шёпот. — Сам останешься у него на службе… если заможешь. С тем и всё… если в Киеве ещё когда будешь, приди на могилу, помяни, как положено…

В глазах Судислава плыл туман, лицо Колюты двоилось, троилось и расплывалось, за ним ясно протаивало в тумане окно, в которое уже смотрели из неведомого мира, из Нави лица братьев — Святополка, Борислава, Изяслава…

Они ждали.

А за их спинами уже распахивались золотые ворота вырия — Дажьбог-Солнце тоже ждал своего незадачливого и неудачливого потомка.

— Иду… — прошептал неслышно князь и смежил глаза.

Колюта ещё несколько мгновений непонятно смотрел на ставшее вдруг невероятно худым и спокойным лицо господина, потом земно поклонился, подхватил со стола драгоценное бересто и выскочил за дверь.

4. Червонная Русь. Волынь. Стырь. Лето 1064 года, изок

Корчмарь Чапура повидал на своём веку немало. Бывали в его корчме и гуртовщики-скотогоны, и калики, и витязи-кмети… и даже тати.

В обычное время корчма пустовала — изредка заглянет какой-нибудь путник, раз в седмицу-то — и то благо. А к исходу лета, как нагуляет скот мясо на привольных пастбищах, так тут Чапуре и прибыль, на кою после можно весь год прожить — кто бы куда скот ни гнал на Червонной Руси, Росьской земле да Волыни, так мало кто мимо Чапуриной корчмы пройдёт.

Сейчас, в самом начале лета, время было глухое. И в корчме сидело всего двое случайных путников — от жары спастись зашли — да и те пробавлялись квасом.

Чапуре было скучно.

И когда за окном зафыркали кони, донёсся топот копыт, корчмарь невольно оживился — даже лень куда-то вмиг сгинула.

Чапура вышел на крыльцо, сам себе дивясь — обычно гостя встречал прямо в корчме. Ин ладно, иного гостя и на воле не грех встретить, глядишь, и зачтёт Велес Исток Дорог такое вежество. Корчмарь вышел на крыльцо и остановился, опершись локтями на высокие перила.

Кто это к нему пожаловал?

Пятеро, весело переговариваясь, навязывали коней к коновязи. По обличью — кмети и кмети: бритые головы с чупрунами, длинные усы, мечи, плащи, зелёные сафьянные сапоги. Четверо в кожаных коярах и шеломах, один — без доспехов, молодой и по виду главный.

— Поздорову, хозяин, — бросил он. Густые брови сошлись над переносьем, зелёные глаза глянули нетерпеливо и сумрачно. Где-то Чапура его уже видел, но вот вспомнить не мог. — Овёс есть ли?

— Как не быть — отозвался корчмарь степенно. — Ты в горницу пожалуй, а мои люди сами коней приберут и накормят.

— Негоже вою коня на чужих людей бросать, — возразил молодой немедля. — Ты укажи, где овёс взять, а уж покормим коней мы сами. Да и конюшню отвори. Мы и ночевать у тебя будем, если место есть, вестимо.

— Как не быть, — повторил Чапура и крикнул, оборотясь. — Колот!

Из конюшни выглянуло сонный работник. Кмети невольно расхохотались, глядя на приставшие к помятому лицу и торчащие из вздыбленных и перепутанных волос былки сена.

— Захребетник твой? — всё так же сумрачно спросил молодой.

— Ну, — подтвердил Чапура. — Лодырь, каких мало.

— Чего надо-то, хозяин? — сипло спросил парень, всё ещё оторопело моргая.

— Укажи путникам, где у нас овёс. Да коней обиходить помоги.

— Спаси бог тебя, хозяин, — чуть наклонил голову молодой. И в этот миг Чапура его узнал. Нечасто доводилось до сего дня бывать корчмарю в стольном городе волынской земли, а всё же бывало.

— Княже? Ростислав Владимирич?! — не веря свои глазам, корчмарь шагнул с крыльца.

Лицо молодого вмиг изменилось — из сумрачного стало совсем мрачным и настороженным. Он опасно прищурился:

— Не ори! Откуда меня знаешь?

Кмети приближались, и кое-кто уже приздынул из ножен меч.

— Так… во Владимире встречались, — развёл руками Чапура. — Ты уж не обессудь, княже.

— Тихо, тебе говорят, — повторил князь. — Ишь, расшумелся, будто кума любимого встретил. Народу в корчме много?

— Двое всего, — корчмарь сглотнул.

— Кто таковы? Не подсылы киевские часом?

— Путники случайные, — пожал плечами корчмарь. — Один не то с Турова откуда-то, а другой — из соседней веси.

— Здешний, говоришь? — князь задумчиво свёл брови.

— Да ты не сомневайся, Ростислав Владимирич, — понял его Чапура. — Он дальше своей веси да моей корчмы в жизни не бывал, откуда ему тебя знать.

— Добро, — кивнул Ростислав. — Вот чего, корчмарь… как звать-то тебя?

— Чапурой кличут.

— Горница отдельная есть, Чапура?

— Как не быть, — опять сказал корчмарь.

— Я у тебя в той горнице подожду, — задумчиво сказал князь. — Скоро ко мне человек должен приехать. Отай, понял?

Чапура молча кивнул.

— Так ты, если и его когда видал тоже, не вздумай орать на весь двор. Внял?

Чапура опять кивнул. Чего уж тут не понять… Отай так отай.

— А поспеет путник-то твой?

— А чего? — не понял князь.

— А поглянь-ка, — корчмарь повёл головой к закатному окоёму. Оттуда медленно, но неуклонно надвигались лиловые грозовые тучи. Воздух густел, становилось трудно дышать.

— Гроза его не остановит, — Ростислав Владимирич усмехнулся. — Он человек непростой. Если вообще человек…

За окном равномерно и мощно шуршал весенний дождь. Гроза рокотала и ворочалась где-то в стороне, весело сверкала молниями, и только изредка прямо над корчмой раздавался трескучий и гулкий разряд.

Чапуре скучно уже не было, невзирая на то, что корчма опустела — оба гостя, и туровский путник, и местный весянин, давно убрались за дверь, чтоб продолжить знакомство в ином месте, скорее всего, у весянина дома, к вящей «радости» его жены. Корчмаря грызло любопытство — не каждый день князь отай приедет к тебе домой.

Княжьи кмети сидели в корчме, но не шумели и — удивительное дело! — пили только квас. А когда Чапура спросил, где они будут ночевать, старшой беспечно ответил — а в конюшне! Князь сидел безвылазно в горнице.

Ждал.

А Чапура сидел внизу и думал — кто же это такой, что должен отай приехать к Ростиславу Владимиричу. Что за непростой человек, если его так ждёт в одинокой корчме гордый и самолюбивый волынский князь.

А то и не человек?

Да кто же такой?

Чапура тоже ждал.

За окном сверкнуло так, что в корчме поблекли огоньки светцов. А в следующий миг грянуло — Чапура подпрыгнул и перекрестился, а после ещё и очертил голову, сберегая себя от гнева Перуна. Крест на груди отнюдь не мешал ему, как и большинству русичей, почитать Перуна, Дажьбога и Велеса.

Грохот ещё не стих, когда дверь распахнулась. Поток сырого холодного воздуха едва не загасил светцы. На пороге, словно вынырнув из мутного дождя, возник человек — в длинном плаще и посаженной набекрень шапке.

Незваный гость переступил порог. С него лилась на пол вода, хлюпая, вытекала даже из сапог, будто он не просто побывал под дождём, а окунулся в воду с головой. Дорогой тёплый мятель был безнадёжно испорчен водой и грязью — чистить теперь, не отчистить.

Гость обвёл взглядом пустую корчму, на миг задержал его на княжьих кметях в углу и удовлетворённо хмыкнул. Корчмарь и глазом моргнуть не успел, как чужак очутился у самой стойки.

— Поздорову, хозяин, — он весело улыбнулся.

Чапура озадаченно поздоровался. Гость сразу поставил его в тупик: на вид лет тридцать — тридцать пять, короткая борода и усы цвета дубовой коры. Из-под туго сидящей шапки выбиваются длинные волосы. Одет богато, мало не по-боярски, кое-где и золото блестело. Да и было в нём что-то неописуемое словами и невыразимое, такое, что видавший виды Чапура сразу про себя решил: непрост.

— Тут меня дожидаться должны, — пришлец утёр мокрые усы, зачем-то посмотрел на руку. Оборотясь, он опять скользнул взглядом по кметям, за столом, кому-то кивнул. Снова глянул на Чапуру и твёрдо досказал. — Князь Ростислав Владимирич.

— Он наверху, — опустил глаза Чапура. — По лестнице подымись, господине. Там всего одна дверь.

— Добро, — гость шагнул к лестнице, бросив через плечо. — Пождите, други.

Тут только Чапура заметил, что дверь на крыльцо всё ещё отворена, а у порога стоят ещё люди — трое. Бритоголовые и длинноусые, по русскому войскому обычаю. Но один явно не кметь, а, самое меньшее, гридень. Да и по возрасту пора бы ему в гриднях ходить. Чапура прекрасно знал, что не всякий кметь к старости гриднем становится, но тут что-то так и шептало — гридень. То ли взгляд — отстранённый и твёрдый, то ли выражение лица, навыкшего приказывать.

— Чего подать-то, господине? — успел спросить корчмарь, глядя, как подымается по лестнице гость.

— А сбитня горячего, — хладнокровно ответил тот на ходу.

Спутники гостя уселись за стол — не рядом с волынскими кметями, но и не совсем в стороне.

А Чапура, велев жене отнести наверх горячий сбитень, вновь задумался. Да кого же такого ждал в его корчме Ростислав Владимирич, отай, киевских подсылов опасаясь?

А там, наверху, в горнице двое несколько времени мерили друг друга взглядами.

— Ну, здравствуй, князь-брат, — сказал, наконец, Ростислав Владимирич, волынский князь.

— И ты здравствуй, князь-брат, — ответил Всеслав Брячиславич, полоцкий князь, тоже подходя ближе.

И впрямь, были они друг другу братьями.

Троюродными.

Ростислав не ждал от встречи чего-то особенного — всё уже было предварительно обговорено послами — гридни ездили меж Полоцком и Владимиром уже не один месяц — больше года. Но Всеслав в письмах уклонялся от того, чтобы обговорить действия подробно. Он и настоял на том, чтоб встретиться лично. Волынский князь вдруг вспомнил, морщась, как ему говорил гридень Колюта — жилистый старик с неприятным взглядом:

— Князь Всеслав Брячиславич хочет встретиться с тобой лично, господине. И только тогда он решит — быть альбо не быть дружбе меж вами.

Вот и прячутся два князя на окраине Волыни, на постоялом дворе, которых по всей Руси пока что — раз-два и обчёлся.

— Тьмуторокань, значит, — задумчиво сказал полоцкий князь, наклоняя над серебряной чарой волынского князя поливную ендову со сбитнем. Пряный запах щекотал ноздри. — Да… это вы с Вышатой умно решили. Через Тьмуторокань можно и весь юг к рукам прибрать…

Ростислав протянул руку, поискал взглядом, куда же Всеслав будет наливать сбитень себе и невольно замер, чувствуя, как у него медленно отваливается челюсть.

У Всеслава в руке была полукруглая невзрачная чаша — сероватая кость, оправленная в чернёное серебро. Полоцкий князь налил сбитень в чашу, поставил ендову на стол.

— Это… — Ростиславу не хватало воздуха, он задыхался, вдруг ощутив себя в далёком прошлом — там, где герои пили на пирах из…

— Да, княже Ростислав Владимирич, — чуть заметно усмехнулся кривич. — Это — чаша из человечьего черепа…

— Наследство? — слабым голосом с надеждой спросил волынский князь — его всё ещё не отпускала лёгкая оторопь.

— Отчего? — Всеслав усмехнулся. — Я эту чашу сам сделал — когда литовского князя в поединке убил. Мне тогда лет двадцать было ещё…

Ростислав почувствовал, что оторопь переходит в откровенный страх — правду, выходит, говорят про полоцкого князя.

— Ты… ты как можешь?

— А почему нет? — Всеслав Брячиславич чуть приподнял брови, плеснул из чаши в огонь в очаге, что-то негромко сказал — волынский князь не расслышал, что именно. И почти тут же над корчмой грянуло — до того гром неразборчиво рокотал где-то вдалеке. Всеслав довольно покосился в сторону узкого волокового окошка, глотнул из чаши и сел к столу. — Храбрость врага переходит в меня и моих детей. Так говорили наши с тобой предки, Ростиславе Владимирич.

— Да когда же это было… — растерянно бросил Ростислав и тоже отпил из своей чаши — рука заметно подрагивала.

— Не так уж и давно, — полоцкий князь усмехнулся.

— Ты хочешь воротить?.. — Ростислав не договорил, — и так понятно, ЧТО воротить.

— Если воля Перуна да Велеса на то будет, — голос Всеслава вдруг изменился — казалось, что вместо него говорит кто-то другой. Кто-то СОВСЕМ другой. На миг показалось. Кто огромный и очень сильный… не по-человечески сильный. — Хотя бы пока только в кривской земле.

А на сеновале, где приютились полоцкие и волынские кмети, говорят про своё.

— А храбёр твой князь, что сам-три с двумя только кметями сюда прискакал, — задумчиво говорили Несмеяну и Витко волыняне. — Не по-княжьи.

И не понять было — осуждают альбо хвалят.

Луна шарила тонкими лучиками по лицам кметей, пробиваясь сквозь дыры в соломенной кровле. Гроза ворчала где-то неподалёку, словно примеряясь. Большая часть волынян уже спала, и только двое всё ещё донимали полочан расспросами.

— Ваш тоже не промах, — возразил Несмеян, натягивая на плечо плащ. Повозился, устраиваясь поудобнее. — Слышал я кое-чего о нём. Да и так… не боится один с малой дружиной вне города жить…

— Тут не то, — отверг седоусый Славята, старшой Ростиславлей дружины. В его словах ясно слышался новогородский выговор, как бы даже и не кривский — в дружине Ростислава было много отцовых кметей, из Новгорода, Ладоги, Руссы, Плескова. — Известно, Ростислав Владимирич не робкого десятка, не то б мы ему и не служили. Но Всеслав Брячиславич всё же в чужой земле. Потому и дивимся, что вас с ним трое всего.

— Больше народу — дольше ехать, — кривич поёжился — одежда едва просохла. — Мы и так припоздали. Нечисть в лесу так и хороводится нынче что-то… не к добру. Ну да с нашим Брячиславичем ни одна нечисть не возьмёт…

— А сколько дней вы сюда ехали? — Славята прищурился — видно было даже в полутьме.

— Пять.

— Чего?! — второй кметь даже привстал, тряхнув чупруном. — Как это — пять?! Из Полоцка сюда — за пять дней?!

— Конечно, водой было бы легче, — пожал плечами Витко. — Да только дольше… А мы о-дву-конь и — напрямик, через пущи.

— Врёте, — уже спокойно сказал молодой кметь, снова ложась. — Ни за что напрямик из Полоцка сюда не проехать в пять дней, даже о-дву-конь. Какие там у вас в пущах дороги? Там же болота одни. Заплутаешь, а там и коней волки сожрут… альбо сами сдохнут, от бескормицы…

— Ай бывал у нас? — весело сощурился Несмеян.

— Доводилось, — буркнул кметь.

— Чего дивишься, Корнило? — усмехнулся Славята. — Это нам с тобой не менее седмицы надо. А то же князь Всеслав Брячиславич! Небось сам волком оборотился, да и кметей тоже обернул. Вот и домчали вмиг…

— Чего молчите, полочане? — весело подначил опять Корнило. — Бают, будто Всеслав, князь ваш, от волхвованья какого-то рождён. И будто бы сам оборотень, с нечистью знается, колдовать умеет. А?

— Не ведаю такого, — Витко загадочно усмехнулся. — Хоть, говорят, дыма без огня и не бывает.

— Да как так быстро-то тогда добрались?! — потерял терпение Корнило.

— ЗНАЕТ он, ясно? — тоже рассердился Несмеян. — Это вы, крещёные, в лесу права от лева не отличите. А нам любая дорожка — помощник, леший верный путь укажет, если надо!

— Я и говорю — колдун, — пожал плечами Корнило.

— Ай некрещён, Несмеяне? — удивился Славята.

— Вестимо, — Несмеян в улыбке показал клыки — злобно и чуть страшновато. — У нас в младшей дружине все не крещёны, ни единого христианина нет. Да и средь гридней…

— И как князь ваш такое непотребство спустил? — удивился Корнило, ехидно улыбаясь. Подначивал.

— А ты что, думаешь — князь крещён? — фыркнул Витко.

— А то — нет? — Корнило удивился ещё больше.

— Мы с князем в один день родились, — гордо ответил Несмеян. — И отцам нашим знамение от Велеса было. Потому они нас и не крестили. А князь наш — он и вовсе самим Велесом избран.

— А епископ ваш полоцкий на это как смотрит? — блеснул зубами в улыбке Корнило. — Неуж сквозь пальцы?

— А чего — епископ? — Витко засмеялся. — Он и в Брячиславли-то времена у князя на дворе жил, носа на улицы не казал. А ныне построили ему терем да собор Софии, вот и будь доволен, что из города не гонят.

Волынские кмети только переглянулись, и Славята многозначительно и одобрительно крякнул.

— Добро тебе, Всеславе, в кривской земле… — сказал хмуро Ростислав Владимирич, щурясь на огонёк лучины. — В крепи-то лесной да болотной.

— Ну это пока… — Всеслав криво усмехнулся. — Доберутся и до меня. Уже добрались бы, если бы не половцы. Взглянь, княже, — как только Ярослав Владимирич, дед твой, от степной грозы избавился, печенегов разгромил, так сразу и Судислава плесковского в поруб засадил. Соперников во власти не терпят.

Ростислав поморщился — деда он любил неложной любовью, и слова полоцкого князя пришлись не в пору.

— Ты не сердись, что я про деда твоего так говорю, — тут же повинился кривич, — да ведь только из песни слова не выкинешь, то тебе не хуже меня ведомо.

Спорить было не о чем — Судислав Владимирич плесковский и впрямь просидел у деда Ярослава в порубе двадцать три года, а выпустили его Ярославичи всего пять лет тому. Выпустили — и тут же в монахи постригли — не мешал бы старейший князь Руси той самой Русью править да как бы на великий стол не покусился.

— Так-то, по тому же закону — по их закону! — по которому ты, княже Ростислав, изгой, на Киеве по Ярославу Судиславль черёд сидеть, он — старейший-то князь.

— Судислав умер, — глухо напомнил Ростислав, чтобы прекратить тягостный для него разговор. — А мы не про то.

— Ну отчего же, — непонятно усмехнулся Всеслав Брячиславич. — Как раз про то.

Волынский князь нахмурился и взглянул на троюродного брата непонимающе — поясни, мол.

— Князь Судислав помер не от старости… хоть и стар был, — отрывисто сказа полочанин. — А перед тем, как на Ту Сторону уйти, он от пострига отрёкся. И от христианства тоже! И мне права свои отписал… и на великий стол, и на Плесков-город.

На великий стол!

— Грамота есть?! — так же отрывисто спросил Ростислав. Ему вдруг показалось, что он сейчас начнёт задыхаться.

— А как же.

На гладко выскобленный стол, шелестя, легло бересто — сухое, чуть желтоватое. И бурые буквы сами бросились в глаза.

Ростислав Владимирич сжал зубы, кожа обтянула челюсти. И тут его обошли. Но, подумав несколько мгновений, он понял, что правда тут за кривскими властелинами. Если закон об изгоях похерить, так за Судиславом, всё одно Ярославичей черёд идёт… а вот потом! Потом и Всеславль черёд как раз!

Но… тут есть ещё кое-что.

Конечно, духовная грамота Судислава очень мало весит в глазах Горы, тем более, что бывший плесковский князь перед смертью отрёкся от христианства. Но она очень много весит в глазах народа! Именно поэтому! Ибо большинство русичей до сих пор Христа чтят неискренне, только буквы ради.

И ещё больше весит она для плесковских и полоцких кривичей — Ростислав знал, что по всей кривской земле не первый год ходят слухи, что Всеслав Брячиславич от богов владыка всей кривской земли.

И ещё.

Две мелочи. Очень значимых.

Ярослав на великом столе не в черёд сидел. А князья-христиане от родных богов отверглись и в глазах земли право на столы утратили.

При таком раскладе Всеслав вполне возможет и на великий стол сесть.

Ладно!

Ему, Ростиславу, великий стол по праву придёт только когда ни Ярославичей, ни Всеслава того на свете не станет! А окончательно рушить лествицу желания у Ростислава не было.

Волынский князь прямо глянул в глаза полоцкому оборотню и решительно протянул ему руку.

— Грамота-то откуда? — спросил Ростислав уже потом, когда всё было обговорено, и князья понемногу потягивали сбитень и грызли поджаренные орехи. Волынский князь по-прежнему с оторопью косился на чашу в руках Всеслава, но прежнего суеверного страха перед полоцким оборотнем уже не чувствовал.

— Гридень привёз, Колюта, — охотно пояснил полочанин. — Плескович, который от меня к тебе приезжал, помнишь ли? Он при князе Судиславе всё время был, и в порубе, и в монастыре. Он со мной сейчас, здесь.

Ростислав Владимирич задумчиво покивал, вновь покосился на чашу в руках Всеслава и вдруг ясно представил, как Всеслав рубит голову вражьему князю и сдирает с неё кожу. Пожалуй… этот может. Волынский князь вдруг понял, что не удивится, если узнает, что полочанин в юности сердце первого убитого врага съел, а из кожи его калиту себе сделал альбо седло ей обтянул.

Мотнул головой и сделал крупный глоток.

Гости уезжали рано утром. Чапура стоял опричь, глядя, как выводили коня для тех двоих, которые приехали ночью. Наконец, князь вскочил в седло и, гикнув, помчался по дороге. Следом рванулись кмети — всклубилась пыль.

— Да кто же это приезжал-то к князю нашему? — пробормотал корчмарь озадаченно. Кого может князь ожидать в придорожной корчме? Разве что иного князя какого? Ан не похож… обликом-то. Ни чупруна, ни усов…

— Князь Всеслав это, — хрипло сказали сзади.

Чапура вздрогнул, оборотился — в воротах конюшни стоял, почёсываясь, Колот.

— Тьфу на тебя! — разозлился корчмарь. — Орёшь под руку. Какой ещё князь тебе?

— Полоцкий князь, говорю, — всё так же лениво сказал закуп. — Кмети ночью на конюшне болтали. Всеслав Брячиславич.

Чапура озадаченно почесал затылок, опять поглядел вслед всадникам, пытаясь понять, чего же это такое ночью было в его корчме, но так ни до чего путного и не додумался. В досаде корчмарь рыкнул на Колота, прогоняя его обратно на конюшню, и пошёл к крыльцу — наступал новый день, надо было ждать новых гостей.

А про встречу двух князей, одному из которых на Волыни и вовсе бы нечего делать было, в скором времени забылось.

Повесть первая Запах войны

Глава первая Из тихого омута

1. Дикое Поле. Устье Северского Донца. Лето 1064 года, зарев

В темноте фыркали кони, хрустели ломкой, почти уже осенней травой. От Донца тянуло холодом. Шепель поёжился, натягивая на плечи старый отцов кожух.

— А дальше-то что было? — нетерпеливо спросил он, видя, что Неустрой умолк.

Но брат молчал, напряжённо слушая в степи что-то. Шепелю стало не по себе.

Обычно перед осенью в ночное коней не гоняют, но тут близнякам чего-то захотелось в поле. Сейчас Шепель почти жалел об этом — мало ли в степи опасностей. Особо под осень, когда степняки коней откормят… Вестимо, здесь, вблизи от дома, опасность меньше… а всё одно… Слишком близко большой степной шлях.

И точно — из степи доносился дробный конский топот, земля загудела — всадников скакало много, не меньше сотни. Скорее даже, много больше.

Неустрой дёрнулся было загасить костёр — ан поздно. Послышались крики, топот стал приближаться. Парень выдернул лук из налучья, натянул и завязал тетиву. Стрелы под рукой путались в туле, цеплялись оперениями друг за друга.

— Но-но, парень! — остерегающе крикнул из темноты кто-то.

Степь наполнилась гомоном и конским топотом, фырканьем коней и смехом. Около костра вдруг оказалось неожиданно много людей в войской сряде. Ну всё, — обречённо подумал Шепель. — Теперь коней сведут, не иначе, хоть и не половцы, а русичи.

— Оставь лук, парень, — весело бросил Неустрою передний всадник, молодой ещё кметь в длинном красном плаще. В красном? Кметь?!

— Помилуй, княже, — поклонился Шепель, гадая про себя, кого из русских князей принесло к их костру.

— Ай видал меня где-то? — насторожился князь. Неустрой чуть ослабил натянутую тетиву, но лука не опустил — наконечник стрелы по-прежнему глядел на пришлых кметей. А их всё прибывало — сколько же вёл с собой неведомый князь?

— По плащу признал, княже, — весело ответил Шепель. — Опричь князей на Руси красных плащей никто не носит.

— А я-то уж думал, — задумчиво потянул князь, оглядывая парней нехорошим размышляющим взглядом — Шепель даже пожалел мимолётно о своей догадке.

— Да опусти ты лук! — прикрикнул кто-то из кметей на Неустроя. — Никто вас грабить не будет, да и убивать тоже.

Но Неустроя, видно, заколодило — лука он не только не опустил, но и снова вскинул, целясь в князя. Княжье лицо как-то неуловимо изменилось, но он ничего не успел сказать альбо сделать — мелькнуло что-то стремительное, и Неустрой полетел в траву, уронив и лук, и стрелу.

— Ну, Вышата… — непонятно, то ли осуждая, то ли одобряя, протянул князь.

— Никак иначе, Ростиславе Владимирич, — пробурчал седой середович в богатой сряде, чуть потирая ладонь и не спуская глаз с замершего в стороне Шепеля. — А ну как он бы выстрелил?

Ростислав Владимирич? Волынский князь?

Чего это ему надо в наших-то краях? — смятённо подумал Шепель, неотрывно глядя на лежащего в траве Неустроя. Брат зашевелился, приподнялся на локтях, стал на четвереньки, мотая головой. Жив! Шепель облегчённо вздохнул.

— Вот что, парни, — задумчиво сказал Ростислав. — Живёте-то далеко?

— На хуторе живём, — бойко ответил Шепель. — Звонкий Ручей зовётся. Тут рядом!

— Ну и зачем нам это надо? — хмуро спросил гридень Вышата, сверля взглядом спину Неустроя. — Шли бы и дальше, к Тьмуторокани напрямик.

— Передохнуть дружине надо, наставниче, — усмехнулся волынский князь. — Полторы тысячи вёрст с лишком прошли — не шутка. А до Тьмуторокани ещё мало не полтысячи.

— Какого хрена нас вообще понесло через степь? — недовольно пробурчал пестун. — Надо было в Олешье сесть на лодьи и — морем!

— Я не уверен, что нас пропустили бы херсониты, — бросил Ростислав Владимирич. — И иная мысль есть…

Князь замолк, а пестун не стал переспрашивать. Надо будет — молодой князь сам скажет, что замыслил.

У ворот хутора остановились, когда уже начало светать. Неустрой стукнул в ворота, на дворе отозвались псы. Неустрой свистнул, но псы не послушали и взяли голосом ещё злее, чуя чужаков.

Шепель оглянулся и невольно остолбенел — следом за ними двигалась целая рать, не менее двух сотен оружных кметей. До того впотемнях и не разглядеть было, сколько воев с Ростиславом идёт, а теперь Шепель невольно призадумался: никак, князь всю свою дружину с собой в степь привёл. Перуне вразуми, чего они такое задумали?

А впрочем, не его это дело. Вон, Неустрой всё ещё на Ростиславичей исподлобья глядит, особо на Вышату. А ведь тот, пожалуй, не менее чем самого князя Ростислава пестун… альбо старшой дружины княжьей.

В груди у Шепеля защемило — ох, как хотелось сейчас в седло, да меч в руки. И скакать вместе с княжьими кметями по степи… хоть до самой Тьмуторокани!

Мелькнула какая-то неясная догадка, только Шепель так и не понял, какая. Словно бы что-то Перунова воля хотела им подсказать…

Со двора, меж тем, послышался отцов голос:

— Кто там?! Неустрой, ты, что ли?

— Не только, — угрюмо буркнул брат, косясь на Ростиславичей. — Гостей тебе привёл, отче.

— Что ещё за гости? — отец подошёл к воротам с факелом в руке. Тусклое пламя рвалось на ветру, разгоняя сумерки, тени плясали по воротам.

— Гой еси, хозяин, — князь подъехал к воротам вплотную.

Отец поднял голову, глянул князю в лицо, светя факелом, и отпрянул. Шепелю даже показалось — сейчас зачурается.

— Ты чего, хозяин? — князь тоже удивился.

— К… княже? — справился, наконец, с собой Керкун. — Мстислав Владимирич?

Неустрой глядел на них с раскрытым ртом.

— Не Мстислав, — поправил волынский князь, странно усмехаясь. — Ростиславом меня кличут. А вот что Владимирич — это верно.

Пахло одуряюще вкусно, и князь Ростислав невольно сглотнул слюну.

Вымоченная и жареная на углях дичина, тушёная в конопляном масле капуста, разваренная каша из дроблёной пшеницы, свежеиспечённый ржаной хлеб, уха из речной рыбы, варёные с укропом раки, долблёный жбан с пивом, чашки с маслом и сметаной, жбан кваса, молоко и яблочный взвар, мёд диких пчёл в плошках.

Хозяйка разлила мужикам по чашам пиво и повела рукой, приглашая гостей к выти.

— А я-то… — Керкун смеялся беззвучно, весело щурясь. — А я-то, княже, грешным делом, подумал, что князь Мстислав Владимирич воскрес, чуть не зачурался непутём. Больно уж вы похожи…

— Да… — задумчиво обронил князь. — Мне тоже говорили про то… Многие говорили… Знал, князя-то?

— А чего же, — Керкун отсмеялся. — И знал. Сколько лет-то минуло с того, как он на Чернигов от нас ушёл? Сорок?

— Ну да, — князь кивнул. — Сорок и есть. А то и поболе.

— Ну так вот, — Керкун улыбался чему-то далёкому альбо давно минувшему. — С ним и я шёл тогда. И при Листвене я тоже бился против деда твоего, против варягов да новогородцев.

Лицо Вышаты при последних словах Керкуна чуть изменилось, он глянул на хозяина внимательнее.

— А эвон, пестуна Вышаты дед у нас тоже при Листвене бился, — мгновенно сказал князь, заметив. — Да и отец. Только на другой стороне, с моим дедом вместях.

— Бывает, — ничуть не смутился Керкун. — Тогда вся Русь на части поделилась, совсем как нынче. А я и до того с Мстиславом-то Владимиричем вместе ратоборствовал против ясов да касогов, мне тогда всего-то лет пятнадцать было.

— А нынче же тебе сколько? — поражённо спросил князь, любуясь могучей статью хозяина.

— А чего, — заухал довольно Керкун. — На седьмой десяток никак поворотило.

— А детям твоим лет по шестнадцать, — князь кивнул в сторону близняков, которые из угла жадно ели взглядами войскую сряду Ростислава и Вышаты — больше никого из Ростиславлей дружины в избе и не было. — Поздно женился, что ли?

— Так это младшие, — пожал плечами невозмутимый хозяин. — Старший в трёх верстах отсюда живёт, вверх по Донцу, второго печенеги убили лет уж тридцать тому как. Дочка замужем, за Донцом живёт, на левом берегу.

— Вон что, — протянул Ростислав. — Большая у тебя семья, Керкуне…

— И род не из последних, — охотно кивнул хозяин. — Слыхал ли про то, что тут своя держава была? На Дону?

— Давно то было, — задумчиво сказал князь.

— И верно, давно, — подтвердил Керкун. — Лет триста минуло тому. Так в той державе мой пращур боярином был.

— Откуда ведаешь?

— Отец говорил, — Керкун весело щурился. — А ему — его отец, мой дед. Ну а ему…

— Его отец, — понятливо кивнул Ростислав.

— Ну да, — лицо Керкуна построжело. — Так и передавали в роду. Славное, говорят, времечко было. А после печенеги пришли. Козарская рать не устояла, наша помочь не поспела. Потом и наша рать погинула меж Волгой и Доном. А вот Дон мы ещё пять лет держали против печенегов-то… Теперь от державы той осколки только… Белая Вежа город, да станицы с хуторами в степи. Нас теперь козарами зовут — за то, что под хаканом жили столько лет… прилипло. Да ещё бродниками. По степи, дескать, бродим. Не больно-то побродишь — половцы кругом. Только и было полегче, когда дед твой печенегов побил.

— Как вы тут живёте-то в степи? — подавленно спросил Ростислав. Он и ранее слышал про донских словен, только впервой вот так — от одного из них. И в торческом походе четырёхлетней давности — не довелось, они больше при черниговском князе были.

— Да как? — пожал плечами Керкун. — Так и живём. Тут ведь и лесов хватает, и перелесков. А плавни донские, донецкие да кубанские — природная крепь. Степнякам не вдруг и прорваться. Если много половцев придёт — в плавнях прячемся, тут стотысячную рать скрыть можно. А мелкие загоны — бьём. Да и сами не без греха — половцев, бывает, щиплем.

Помолчали.

— Живём семьи по две-три, а то и по одной, вот как я. А отбежишь в степь вёрст на десять — двадцать — там уже и половцы. А многие в Белой Веже живут сейчас — в городе будто бы спокойнее. Глядишь, так понемногу, держава и воспрянет. Там, на Веже-то Белой, преже князь был, Святослава Игорича сын, а как он помер, так город под тьмутороканскими князьями.

Вновь умолкли, занятые вкусной снедью, но ненадолго — Керкуна разбирало, и долго молчать он не мог.

— Князь Святослав Игорич сто лет тому почему сначала на Дон пошёл? — витийствовал он, глядя в удивлённо внимающие глаза князя. — Он на нас надежду держал, знал, что в Козарии словен много. Знал, что за него станем. И стали. И как было не стать — против козар-то. Мы ему семь полков выставили, полных пять тысяч воев. Из них три — конных. Потому он так легко Белую Вежу и взял. И Тьмуторокань. И Ясские горы — тоже. Ну, там кубанские русичи помогли…

Ростислав изумлённо молчал — он и не подозревал, что здесь, далеко на восходе, в степи, столько много словен.

— И дед мой там ратился, — продолжал Керкун, — со Святославом-то вместе.

— Да-а, — протянул Ростислав Владимирич, поражённый развёрстой перед ним бездной.

— А ты, княже… хозяин перевёл дух. — Далеко ли путь-то держишь?

— В Тьмуторокань, — усмехнулся в ответ князь.

Керкун молчал несколько мгновений.

— А ведь там Глеб Святославич, — сузив глаза, медленно проговорил он. — Война, что ли, княже?

— Ну отчего уж так сразу война? — Ростислав поднял глаза на бывалого воя. — Меня там ждут. И бояре… и иные мужи градские.

Князь и вправду проделал большую работу — пересылался с тьмутороканскими вятшими почти два месяца. И сейчас его там и впрямь ждали. Не быть Глебу Святославичу, брату двоюродному, тьмутороканским князем.

Неустроя и Шепеля так и тянуло наружу — поглядеть на волынских воев. Незаметно для отца, не глядя один на другого, они выбрались сперва на крыльцо, а потом и со двора.

Ростиславичи раскинули стан за Керкуновым двором — жгли костры, треножили коней. От стана дружины вкусно тянуло кашей и жареным мясом.

— Парни! — окликнул близняков какой-то воин, по виду знатный — длинноусый и чубатый, в синем плаще.

— Ну? — остановился Неустрой.

— Вы, верно, всё здесь знаете…

— Ну… — повторил Неустрой. — Чего надо-то?

— Да мне дозоры расставить надо. Подсказали бы, где лучше…

— У Дикой балки надо, да у Сухого ручья, — тут же вмешался Шепель, видя, что брат молчит. — Оттуда вся степь как на ладони, вёрст на сотню.

— А ну-ка, пошли, покажешь, — тут же позвал Шепеля кметь.

Неустрой остался один и побрёл по стану Ростиславичей, втайне досадуя на себя — ишь, раззявился, как тетеря, даже ответить годно не смог. А вот Шепель и в первый раз не оплошал, князя признал в Ростиславе вмиг, и тут…

Парень сделал несколько шагов, остановясь близ костра, у которого сидели четверо кметей. Они немедленно его окликнули:

— Присядь с нами, хозяин!

Неустрой не стал отнекиваться, сел. Но от чашки густого мясного отвара отказался.

— Не хозяин я, — буркнул он насупленно. — Отец мой хозяин.

— Ну, стало быть, наследник, — заключил кметь, улыбаясь в густые усы. — Не так?

— Так, — вздохнул Неустрой.

— А звать тебя как, наследник? — всё так же весело спросил кметь.

— Неустроем отец с матерью прозвали.

— Ну а меня Зарубой кличут.

— А чего же ваш князь так мало воев-то ведёт, Зарубе? — вырвалось у Неустроя. Он тут же прикусил язык, но было поздно.

— Отчего — мало? — степенно возразил Заруба. — Три сотни. Нам же не Козарию воевать, как князь-Святославу Игоричу. Всего-то — Глеба Святославича из Тьмуторокани выгнать.

Неустрой промолчал.

— А глаза-то у тебя горят, Неустрое, — весело сказал вдруг Заруба. — Хочется войской жизни-то хлебнуть, а?

Неустрой в ответ только вздохнул.

— Мечи манят, да кони? — Заруба усмехнулся. — Тяжела войская жизнь-то, Неустрое… Хочешь, так просись у отца. Но уговаривать не буду, а то ещё отец твой обидится — скажет, сманиваю.

— А зачем ваш князь на Тьмуторокань идёт? — вдруг спросил Неустрой, сам неожиданно для себя.

Кметь помолчал несколько мгновений.

— А его дядья обидели, — сказал он, наконец. — Стол ему дали малозначимый. Вот он и хочет себе ещё и Тьмуторокань прирезать.

— Разве же Волынь стол малозначимый? — удивился парень.

Но Заруба больше ничего прояснять ему не стал.

— Княжье то дело, Неустрое, не наше. Наше, войское, дело — в бой идти да голову сложить, если князь прикажет.

Шепель воротился из степи сам не свой. Молча ушёл куда-то на сеновал и там затих. Неустрой проводил его удивлённым взглядом, но смолчал. И сам за ним не пошёл — мало ли чего. Надо будет, так сам скажет.

Шепель выбрался с сеновала только часа через два. Всё так же молча. И работу домашнюю всю делал молча. Так ничего и не сказал.

Князь уезжал на другое утро. Кмети его так и ночевали в поле, по старинному русскому войскому навычаю — спали на попонах, седло в изголовье, стойно древлему Святославу Игоричу. И только князь да ещё Вышата-новогородец спали в доме Керкуна. Сами хозяева ночевали на сеновале, там, где днём отсиживался Шепель.

Трубили рога, ржали кони — дружина грудилась за воротами Звонкого Ручья, ожидая господина. Князь у крыльца прощался с радушными хозяевами. Тут и показался Шепель — в высоких сапогах и плаще. Подошёл нетвёрдыми шагами, кинул посторонь дикий взгляд и вдруг поклонился в пояс беглому волынскому князю:

— Княже! Ростислав Владимирич!

— Ну! — бросил князь, уже начиная понимать. Да и Керкун побледнел, глядя на одетого в дорожное сына.

— Прими в дружину, княже Ростислав, — выпалил Шепель одним духом. — Возьми с собой!

Пала тишина. И в этой тишине было только слышно, как глухо всхлипнула Керкунова хозяйка.

— Ну… — не враз нашёлся что ответить князь.

— Возьми, княже! — чуть ли не с мольбой выкрикнул Шепель. — Хоть отроком!

Князь покосился через плечо на Вышату, тот чуть повёл головой, словно соглашаясь, подмигнул Шепелю и негромко обронил:

— Гридень Славята говорил, что его и не отроком взять можно бы…

— Ну если так, — князь вздохнул. — У отца спроси дозволения.

Шепель поворотился к отцу, глянул отчаянно и дико. Поклонился.

— Отпусти, отче.

Керкун помолчал, потом тоже вздохнул и повторил за князем:

— Ну, если так…

— Собирайся, — велел князь, и Шепель сорвался с места, прокричав на бегу:

— Я мигом, княже!

А остолбенелому Неустрою отец велел:

— Оседлай для брата коня. Бурка оседлай.

Появился Шепель и впрямь быстро, уже с мешком за плечами, с ножом и саблей на широком войском ремне.

— Ого, — поднял брови князь. — И войская сряда имеется?

— Я и в боях бывал, княже, — похвастал Шепель быстро.

— Ладно, — оборвал его князь, хоть и мягко, но решительно. — Прощайся, а я поехал. Нагонишь нас в степи.

Он поворотился к Керкуну.

— Ну, спаси бог за приют, хозяин ласковый. Наедешь в Тьмуторокань, на княжьем дворе тебя всегда примем. А надумаешь навовсе перебраться — милости просим.

Князь троекратно расцеловался с Керкуном и с хозяйкой, поймал ногой стремя и взвился в седло. Вылетел со двора.

Шепель обнялся с отцом, расцеловался с матерью, у которой на глаза навернулись слёзы — всегда тяжело провожать со двора родное чадо.

— Ну, сынок, — отец хлопал сына по спине, пряча в седых усах слёзы. — Роду нашего не посрами!

— Не беспокойся, батько, — голос Шепеля дрогнул.

С братом тоже обнялись.

— Ладно, Шепеле, я тебе припомню, — шепнул на ухо один близнец другому.

2. Червонная Русь. Волынь. Владимир. Лето 1064 года, зарев

Ветерок ворвался в окно, шевельнул аккуратно убранные волосы, качнул занавеси. Принёс запах яблок — лето на исходе, сады ломятся от спелости.

Княгиня встала с кресла и подошла к окну.

За окном открылся вида на город Владимир и на княжий двор. Суетились слуги, стояли у ворот трое кметей, что-то лениво обсуждали. Наверняка, о бабах говорят, — с лёгкой неприязнью подумала Ланка, отводя глаза. Про что же ещё могут говорить мужики, а тем более, вои? На войне и службе — про баб, с женщинами — про войну, да про подвиги…

Город полого сбегал к реке. Ограждённый с полудня неширокой, но глубокой Смочей с болотистыми берегами, Владимир примостился на пологом, восходном берегу Луги. Ланка невольно вспомнила, как удивилась, увидев впервой город — давно, когда ещё ехала к жениху со свадебным поездом. Обычно все старались построить города на высоком берегу. А тут…

Княгиня перевела взгляд на Залужье, туда, где в полях пшеница и рожь клонятся мало не до земли от тяжести зерна, где лежат за лесами сёла с княжьими холопами, деревни и веси смердов.

Богатая земля.

Очень богатая.

Да только что ей-то, дочери угорского короля и жене волынского князя, с того богатства, если рядом сейчас нет её мужа. Любимого? Лада, как говорят русичи?

Княгиня вздохнула и отошла от окна. Княгиню грызла тоска.

Сзади скрипнула, отворяясь, дверь. Княгиня оборотилась быстро и встревоженно. Но тревожиться было не с чего.

Сын.

Старший. Рюрик. Рюрик Ростиславич, кровинушка.

Княгиня невольно вспомнила, как заспорили с мужем из-за имени для старшего сына. У наследника должно быть христианское имя, — доказывала Ланка, — твоя страна теперь христианская, да и моя тоже! Ростислав только смеялся в ответ — тому христианству всего семь десятков лет, два поколения христиан минуло, мы — третье… А вот обычаю давать особые княжьи имена — лет пятьсот, не меньше… И может ли быть большая честь чем дать наследнику, старшему сыну, первенцу, имя славного пращура… А крестильное имя у Рюрика, вестимо, будет, без того никак.

Хотя пращур ли он, Рюрик-то древний? Неведомо ещё — кто ведает дела тех давних дней опричь монахов-летописцев, кто чёл те летописи? Но этих слов она мужу своему сказать не посмела, хоть и сама неоднократно слышала от него. Знала уже, что русский человек может неустанно сомневаться в справедливости родовых преданий и скалить над ними зубы, но никогда не простит, если то же самое сделает иноплеменник…

Так и носил старший сын Ланки два имени — крестильное и родовое.

Но после, когда появился в семье сперва ростовского, а после волынского князя Ростислава Владимирича второй сын — Володарь Ланка уже не спорила. И только младшего настояла назвать одним лишь христианским именем — Василько.

Да и то сказать, спорила Ланка больше из приверженности христианской вере — в родной Венгрии точно так же носили по два имени и короли, и палатины, и простолюдины.

Рюрик остановился на пороге, озадаченно глядя на задумчивую мать.

— Мамо?..

— Иди сюда, — улыбнулась Ланка, протягивая руки, и когда сын подошёл, обняла его за плечи, провела рукой по отрастающим волосам — сын стрижен коротко, как и все русичи. Придёт время — и голову ему побреют наголо, оставив только прядь волос на темени — ещё один языческий обычай. Все мужчины-воины, кмети, обязаны носить такой вот чупрун, жертвуя волосы богу войны, Перуну. Ныне Перуна отвергли, и обычай тот понемногу умирает, хоть и живуч, живуч… Уж сколько раз Ланка говорила мужу, что знатному человеку достоит носить длинные волосы, а нет того — здесь на Руси, длинные волосы носят только волхвы, жрецы бога Волоса, древнего Владыки Зверья…

Впрочем… где теперь те волхвы?

Ох, не лукавь себе, княгиня, — тут же сказала сама себе Ланка. — Есть и сейчас те волхвы… чего далеко ходить, — и здесь, на Волыни, на Червонной Руси, вон в каких-то полутора сотнях вёрст от их Владимира, в Чёртовом лесу — огромное капище на горе Богит…

Княгиня вздрогнула.

Сын, меж тем, сопя, устроился у матери на коленях — хоть не маленький уже, шесть лет минуло, постриги да подстягу три года как справили, а стесняться материнской ласки время ещё не пришло.

— Мамо…

— Что, соколёнок мой?

— Мамо, а батюшка куда уехал? — мальчишка сосредоточенно играл длинными кистями материнского пояса, завязывая их в узел.

— Не знаю, детка, — рассеянно отозвалась Ланка, всё ещё вся в мыслях про обряды. Хоть и мало не восемь лет живёт на Руси, а всё ещё к их обычаям не привыкла. И тут же спохватилась — нельзя даже думать «их». Тут теперь её дом, — так всегда говорит Ростислав, так говорил и батюшка, самый умный из людей на земле, король Бела Арпадинг.

— В Киев? — настаивал Рюрик.

— Нет, детка, не в Киев, — всё так же рассеянно ответила княгиня. — Далеко уехал батюшка…

— Новых земель искать? — вкрадчиво спросил сын.

— Ага, — отозвалась Ланка по-простому и тут же спохватилась, но было поздно.

— А чего? — без тени смущения сказал Рюрик. — Все князья ищут новых земель, мне вон и учитель так говорил. А наш батюшка, что, хуже?

Учил Рюрика грек-монах из самого Киева — нарочно в этом году у самого Изяслава Ярославича выпросили. Рановато бы княжичу учиться, да только с Ростиславом разве поспоришь?

— Не хуже, а лучше, — сказала княгиня с необычной для неё горячностью.

— Вот и я говорю! — мальчишка стукнул кулаком по колену. — Мама, а теперь война с киевским князем будет, да?

И Рюрик знает! — ахнула княгиня про себя.

— Это ещё что за новости? — небольно дёрнула сына за вихор, турнула с колен.

— Дворовые болтали, — пояснил сын без тени смущения. — Говорили, будто батюшка — изгой, и ему большое княжество не положено, а раз он поехал земли примыслить, то теперь обязательно война с Киевом будет.

— Меньше слушай дворню! — Ланка рассерженно встала. — Не княжье это дело, с дворовыми болтать.

— Так я с ними и не говорил, они меж собой, — смутился, наконец, мальчишка. — Они и не видели, что я слушаю…

— Та-ак, — княгиня нарочито гневно растянула слово. — Ты ещё и подслушиваешь? А вот это уж точно не по-княжьи. Не в честь!

Но окончательно смутить Рюрика ей не удалось.

— Мамо, а кто такой изгой? — требовательно спросил сын. Видно почуял, что раз мать сердится, то дворовые сказали правду. Альбо часть правды.

— Подрастёшь — поймёшь, — отрезала Ланка.

Найти того, кто болтал. Выспросить у няньки и сенных девок, где сегодня болтался княжич. Самих девок да няньку за волосы оттаскать бы нехудо — смотрели бы лучше за сыном. А уж если это они сами говорили…

У самого Рюрика не выспросишь — скрытный, весь в отца. Тот тоже — даже подушке своей вряд ли свои тайные замыслы расскажет. И Ланке-то рассказал не вдруг, только уже когда сама догадываться начала.

— Не надо никого наказывать, — сказал вдруг сын, глядя на княгиню исподлобья. — Они не виноваты…

Ланка вдруг рассмеялась — весь гнев пропал невесть куда, до того потешен был насупленный Рюрик.

— Ладно, соколёнок мой, не буду, — она вновь погладила сына по голове.

— Да, — вспомнил он. — Я чего к тебе шёл-то? Там посол из Киева приехал…

— Так чего же ты молчал-то столько времени, шалопут? — всплеснула руками княгиня. — Где он сейчас?

— В гридне, — ответил мальчишка, весело улыбаясь. — С ним сейчас дядька Кравец говорит…

У княгини невольно сузились глаза. Тысяцкий Владимира слишком много власти в руках имеет, а это плохо. Эвон, даже княгиню не созвал, как посол приехал…

Но тут в отворённой двери возник теремной вестоноша:

— Матушка-княгиня, тысяцкий просит в гридницу спуститься.

— Иду, — чуть помягчев, ответила Ланка. Тысяцкий всё-таки её позвал. Просто сын успел раньше вестоноши.

Киевский посол был молод — лет двадцать, не более. Да и послом-то его назвать было бы слишком громко, преувеличил Рюрик — гонец, скорее. Княгиня изо всех сил сдерживала себя, чтоб не улыбнуться, но видимо, глаза её всё же выдали — гонец встретился с ней взглядом и вдруг вспыхнул совсем по-мальчишечьи, залился краской. Ланка невольно отвела глаза.

— Великий князь Изяслав Ярославич желает видеть, княгиня, твоего мужа, — чуть дрогнувшим голосом сказал гонец. Ланка недоумённо поглядела на него, потом на тысяцкого — чуть кряжеватого чернявого боярина Кравца.

— Послание что, именно ко мне? — звонко спросила она, и гонцу ясно послышался в голосе княгини гнев. Киянин начал медленно мучительно бледнеть, на лоб высыпал холодный пот.

Но Кравец тут же поспешил ему на помощь.

— Нет, княгиня, — прогудел он в бороду. — То к самому князю послание, к Ростиславу Владимиричу. А раз нет его…

— То есть, ты, воевода, уже оповестил посланника, что князя нет, — всё так же звонко и мелодично уточнила княгиня, на сей раз её синие глаза резали пополам уже не гонца, самого тысяцкого. Его лоб покрылся испариной, стойно мальчишке-гонцу, но маститого боярина смутить было трудно. Да и княжьи дела ему — побоку, он вечем ставлен, перед ним и отвечает, он с любым князем в городе проживёт.

— Оповестил, княгиня-матушка, — согласно кивнул Кравец.

Не дожидаясь меня! — взъярилась княгиня в глубине души, но внешне только скромно опустила глаза. — Добро же!

— Тогда не понимаю, при чём здесь я, — сказала как можно более равнодушно, разглядывая собственные ногти, и всем своим видом показывая, что чуть расслоившийся кончик ногтя на мизинце её волнует гораздо больше, нежели послание какого-то там киевского князя, хоть и великого. Равно как и самоуправство тысяцкого. Хотя, тысяцкий-то как раз в своём праве — когда князя в городе нет — городом тысяцкий правит. Да и при князе то — князь правит княжеством, всей волостью, землёй, а городом — тысяцкий.

Так что зря она злится на Кравца.

Ланка закусила губу — незаметно, опустив голову.

— Но тогда… — сказал гонец, набрал воздуха в грудь и договорил. — Тогда великий князь Изяслав Ярославич хочет знать, где находится твой муж.

Оп! А вот это уже что-то новое. Проболтался гонец.

Раз уж такие речи пошли, стало быть, гонец, которому не по чину требовать отчёта от князей, получил хорошее наставление от своего господина. От великого князя, Изяслава Ярославича. А значит, ТАМ, в Киеве, уже знают, что Ростислава во Владимире нет. Донёс кто-то, стало быть.

Ланка вздохнула и подняла голову, заставив маленькую, едва заметную слезинку, показаться в уголке правого глаза. Показывать слёзы благородных девиц во всех семьях Ойкумены учат мало не с колыбели. Да что там, в благородных — любая женщина в совершенстве умеет это с тех пор, как впервые осознаёт, что может нравиться мужчинам. Как-то само собой получается.

— Мой муж — сам себе голова, — пожала плечами княгиня. — Уехал куда-то. По своим делам, княжьим, верно.

А вот это напрасно, про княжьи-то дела, — подумалось вдруг. Мало ли как ОНИ поймут? Но сказанного не воротишь. Да и толку-то скрываться — Ростислав небось уже в Диком Поле, скоро и до самой Тьмуторокани доберётся. Тогда — все узнают. А так… ну что ОНИ смогут сделать — дозоры выставить, на порогах, да в Олешье. Так и то — поздно уже.

Должно быть, что-то из её мыслей вновь отразилось на лице — плоховато владела собой волынская княгиня. А гонец, невзирая на молодость, попался проницательный.

— Ин ладно, — он решительно встал.

— Да ты постой, — Ланка добавила в голос елея. — Поснидай хоть с пути-то дальнего…

— Недосуг, — отверг гонец. — Поскачу тогда обратно в Киев, так великому князю и доложу.

В его голосе вдруг прорезалось что-то угрожающее, и княгиня поняла, что всё, что на только что подумала, чем себя накрутила — не пустые домыслы. В Киеве и впрямь что-то знают.

Воротясь к себе, княгиня уже не подошла к окну — на солнце наползла туча, слышалось отдалённое громыхание, хоть Ильин день давно минул, и грозам быть вроде как не время. Ланка раздражённо зыркнула в сторону окна, схватила со столика колокольчик, позвонила, и велел заглянувшей служанке:

— Окно затвори.

Сама же села, почти упала в любимое греческое кресло, прижала руку ко лбу. Невесть с чего вдруг разболелась голова.

Муж не захотел взять её с собой. Отговорился тем, то на неё город оставляет (будто мало тысяцкого Кравца! — раздражённо подумала Ланка), а больше того — трудностью пути да опасностями. Как будто тут, во Владимире, безопасно! У самого-то Киева под боком! Если что — и рать от батюшки не поспеет в помощь! До Буды-то почти вдвое дальше, чем до Киева, если что, а ещё и Горбы на пути…

Ланка вдруг поняла, что её охватывает страх, недостойный дочери её отца и жены её мужа. А ну-ка! Угорские княжны не плачут!

И тут же укорила себя прямо-таки в мужней манере (даже оглянулась невольно — так и помстилось, что за плечом Ростислав стоит и глядит на неё насмешливо). — Не о том думаешь, княгиня!

Правильно Ростислав не взял её с собой. Пока она и дети здесь, во Владимире, Волынь из воли Ростислава не выйдет. А если рать из Киева на них тронется, так им и с батюшковой помощью не удержать было бы Волыни-то, будь даже король Бэла жив. Тогда одно — бежать. В Эстергом. А пронесёт господь беду — так в Тьмуторокань ехать к Ростиславу, не иначе.

Господь? Пронесёт?

Ланка невольно замерла, глядя перед собой остановившимися глазами. Но видела не браную скатерть на столе, а суровое, с пронзительным взглядом лицо полоцкого князя. Ледяные синие глаза, словно стылая вода северных озёр, длинные тёмно-русые волосы, длинные усы, теряющиеся в бороде. Княгиню словно обдало холодом.

Всеслава она видела всего один раз — четыре года тому, когда Ярославичи ходили ратью в степь бить торков. Всеслав ходил с ними, и её Ростислав — тоже. А она приехала с мужем в Киев, да там и осталась — непраздна как раз ходила с Рюриком.

С Всеславом столкнулась лицом к лицу на дворе терема, когда князья уже воротились из похода с победой. Полоцкий князь остановился, несколько мгновений смотрел на жену троюродника ничего не выражающим взглядом, потом коротко улыбнулся, поклонился и ушёл. А она осталась стоять, прижимая руки к сердцу, которое неведомо от чего зашлось.

— Да что с тобой, матушка-княгиня? — тормошила её сенная боярыня. — Чего он тебе сказал такое?

— Ничего, — разомкнула, наконец, губы княгиня. — Ничего.

— Да что такое, чур меня сохрани? — всплеснула руками боярыня.

Ланка и сама не могла бы сказать, что с ней такое случилось. Показалось вдруг, что неё глядит из глаз Всеслава кто-то невообразимо древний, могучий и всезнающий. Ожёг на миг взглядом и скрылся.

— Говорили же, что взгляд у него недобрый, — шептала боярыня, помогая княгине взойти в терем. — Ты гляди, матушка-княгиня, как бы дитя он не сглазил…

— Чего так? — слабым голосом спросила Ланка, уже стыдясь своей слабости. Эка невидаль, мужик неожиданно из-за угла вышел — не зашиб, не огрубил. И его перепугалась?

— Да говорят, язычник он, Всеслав-то, — ожгла шёпотом ухо боярыня. — Так-то неведомо, правда ли, нет ли, да только дыма без огня не бывает. От волхвованья рождён, и глаз у него недобрый…

Ланка, закусив губу, медленно встала с кресла и бросилась на колени в угол, под иконы и распятие.

— Отче наш, иже еси на небесах! Да святится имя Твое, Да приидет Царствие Твое, Да будет воля Твоя, Яко на небеси, и на земли! Хлеб наш насущный даждь нам днесь!

От волнения она сбилась на привычную с детства латинскую молвь, зашептала католическую молитву:

— Da nobis hodi Et dimitte nobis debita nostra, sicut et ne nos demittimus Debitoribus nostris: Et ne nos inclucas in tentationem; Sed libera nos a malo. Amen.[1]

Опомнилась, провела ладонью по лицу, словно стирая наваждение. Встала, отряхивая подол — пол был чист, лизать впору, но рука делала привычное женское дело сама.

Снова позвонила в колокольчик.

— Воевода Кравец ещё здесь? — не оборачиваясь, ровным голосом.

— Созвать? — готовно предложила чернавка.

— Пригласи.

Княгиня подошла к серебряному рукомою, плеснула в лицо холодной воды, сгоняя остатки ужаса. Оборотилась и достойно встретила внимательный взгляд тысяцкого.

— Достоит нам с тобой поговорить, воевода Кравец, о сугубой осторожности в охране города Владимира, — ровным голосом сказала волынская княгиня Ланка, уже опять помнящая о том, что княжны угорского королевского рода не плачут.

3. Лукоморье. Тьмуторокань. Осень 1064 года, ревун

Жарило солнце.

Солнечные блики дробно и мелко ломались на волнах. Тёмно-синее Русское море лениво катило барашки к берегу, равнодушно плескало на песок. Вдоль берега телешом бегали мальчишки, собирая крабов, звонко перекликались. И так непривычно для этих мест звучали их русские крики. Глеб Святославич усмехнулся, словно говоря невесть кому — ан нет, дорогие! Сейчас здесь, на берегах Русского моря, вновь наша, русская воля! Тьмуторокань в русской воле уже лет сто!

Молодой — и двадцати лет ещё не минуло — тьмутороканский князь перевёл взгляд на север. Там, за узким заливчиком, лежали развалины древнего греческого города. Как там греки его зовут? Фанагория? Подымались полуразрушенные стены, можно было различить каменную кладку, косо сломанные клыки гранёных столпов и колонн.

А под ногами князя лежал иной город. Русский — и не русский вместе с тем. Русские рубленые избы тонули средь садов вперемешку с греческими каменными домами, кривая улочка, мощёная булыгой, ныряла в проём в рубленой воротной веже, тесовые кровли высились над отлогим песчаным берегом и каменистыми обрывами.

Когда-то здесь был греческий городок Таматарха. Боспорское царство. Скифы, готы. Фанагорию разрушили гунны, а Таматарха устояла — а то и не хотели гунны её зорить. После гуннов долгое время вольным городом побыть не удалось — пришли греки, потом — козары, потом — словене. И сто лет тому князь Святослав Игорич окончательно закрепил город в русских руках.

Тьмуторокань. Сказка солнечного полдня, новая столица приморских русичей.

По морю от Корчева, наискось распарывая волны, к вымолу бежали пять тяжело гружёных лодей. Князь косо глянул. Что-то не нравилось. Что-то было не так. Понять бы ещё — что.

Мешало солнце, щедро бьющее в глаза с воды.

Передовая лодья глухо и сильно ударилась о вымол, стукнули багры, и тут же на брёвна вымола густо, горохом посыпались люди. Сверкнула на солнце нагая сталь клинков, мелькнула там и сям рогатина, кольчуга, а там уже и щиты волокли.

Вои!

Завопил на веже дозорный — поздно! Прозевали! Волыняне — а Глеб не сомневался, что это были именно они, была весть с Волыни и из Чернигова была! — уже затопили вымолы, ринули в гору, к воротам. Заполошно бил колокол, князь торопливо бежал с заборола, путаясь в корзне, во дворе терема что-то орали визгливым басом, звенело оружие, топотали копыта — дружинные кмети спохватились, наконец.

Но было уже поздно, поздно, поздно…

А с другой стороны, от степи в ворота уже вливалась волынская конница. Конных было немного, сотни три, не более. Как и пеших, тех, которые на лодьях. Ну сколько там народу в пяти лодьях прибежит — две сотни, три?

Но этого хватило.

Городовые вои растерялись. Волыняне напали внезапно, и неведомо было, на чью сторону станут тьмутороканские бояре. Не столь властные и богатые, как новогородские, киевские альбо черниговские, но со своими желаниями и стремлениями. Городовые вои, те, кто сумел за оружие схватиться, ждали их слова.

А слова-то и не было.

Не зря, ох не зря доносили Глебу летом про пересылки меж Ростиславом и тьмутороканскими боярами!

Глеб Святославич понял, что вот сейчас он потеряет всё — и власть, и волость, и, пожалуй, что и саму жизнь тоже.

— Да что же это, княже! — горько и бешено крикнул ему дружинный старшой Жлоба, подскакав ближе и горяча коня. — Вели в копья грянуть — сметём!

В копья? А что — и в копья!

— Меч! — Глеб вскочил в седло, принял меч из рук зброеноши, рванул его из ножен, сверкнул на солнце полированным клинком. Рванулась вскачь по городской улице узкая змея конных, окольчуженных и в дорогой сряде — кто в чём был в княжьем тереме тот в том и ринул.

Вымчали на широкую торговую площадь. И остановились. Охолонули.

Со стороны вымолов на площади — пешцы в три ряда, перегородили площадь красными щитами. Знамено Ростислава на щитах — так и есть, волынские кмети. Строй щетинился рогатинами, а из заднего ряда слышался скрип натянутых тетив, подымались луки и самострелы. Гридень в глухом шеломе отмахнул шестопёром, и Глеб Святославич узнал в нём новогородца Порея — доводилось встречаться как-то… не в торческий ли поход четыре года тому?

А справа, от степных ворот, уже нарастал топот конницы.

Назад! — мгновенно возникла спасительная мысль. Тут на площади, дружина как в мышеловке. Ан поздно!

Сзади, от крома, от княжьего терема, тоже послышался конский топот. Не менее сотни окольчуженных боярских холопов замкнули кольцо, окружили площадь. Тьмутороканские бояре переметнулись к Ростиславу Владимиричу.

Вот теперь — всё! — с необыкновенной ясностью понял Глеб, отводя нагой клинок наотлёт, и открыл рот — рявкнуть погромче: «На слом!».

Но не рявкнул. И забыл рот закрыть.

На площадь волной выкатилась волынская конница. Вмиг стало очень тесно. Миг для нападения был утерян. И для того, чтобы погибнуть со славой — тоже. Теперь оставалось просто — погибнуть. Без всякой славы.

А над рядами конницы вдруг взмыли два белых полотнища. Махнули крест-накрест.

Звали к миру.

Глеб Святославич, наконец, закрыл рот. Криво усмехнулся и кинул меч в ножны. В душе росла непостижимая, просто-таки мальчишеская обида.

Ряды волынских конных раздвинулись, пропуская всадника в дорогом доспехе. Князь Глеб признал и его — новогородский боярин Вышата Остромирич, правнук самого Добрыни, пестуна Владимира Святославича. Гулко протрубил рог, утишая гомонящую толпу. Рядом с Вышатой ехал и сам князь Ростислав — в кольчуге, но без шелома. Глядел на сбежавшуюся толпу, крутил светлый, выгорелый на солнце ус.

— Ну, здравствуй, княже Глеб Святославич! — сказал он весело.

Его слова отдались на площади гулким эхом и пала тишина.

Вечером налетела буря.

Море бушевало, вставало тёмно зелёными и пенными стенами, кипело пеной прибоя на камнях, окутывалось вокруг каменных клыков. Эхо прибоя гудело меж скалами. Ветер свистел в слуховых окнах, колебал огоньки светцов и пламя факелов в княжьем тереме.

Глеб Святославич беспокойно ходил по небольшому хорому из угла в угол. Ломал пальцы, останавливался, взглядывая на спокойно сидящего за столом Ростислава. И в этот миг казался ещё моложе, чем был, совсем мальчишкой.

— Чего ты хочешь добиться, я не пойму! — выкрикнул он, наконец, остановясь.

— Мне нужна Тьмуторокань, — коротко ответил Ростислав, внимательно разглядывая ногти, словно от этого зависели все судьбы мира.

— Ого! — Глеб резко оборотился к двоюроднику — взлетели полы ферязи. — А чего не Чернигов сразу, не Новгород? Не Киев?!

— Киев… — Ростислав усмехнулся, потом глубоко и прерывисто вздохнул. — Киев мне не по праву.

— Вот именно! — рявкнул Глеб. Пинком отшвырнул из-под ног кошку. Испуганно и заполошно мявкнув, она спаслась за дверью. — Именно! Не по праву! Тебе дядья и отец отвели Владимир — так там и сиди! Ты изгой еси!

— Я сын старейшего Ярославича! — медленно наливаясь гневом и темнея лицом, возразил волынский князь. — А вы со мной — как с подручником каким! Если Волынь дали по Игорю, так отчего Смоленск по нему не дали?! Стало быть, за неравного держите!

Снаружи громко и басовито взвыл ветер — буря рвала город за кровли.

— Эк как спесь-то в тебе играет, — уже успокаиваясь, заметил Глеб Святославич. — Чем тебе Волынь не стол?

— А назавтра понадобится стол кому-нибудь из вас — хоть вон Святополку Изяславичу, брату твоему Роману, альбо там Мономаху! — они меня и с Волыни сгонят! — Ростислав уже стоял на ногах, вцепясь в Глеба свирепым взглядом.

Глеб опустил глаза. Сказано было не в бровь, а в глаз — он и сам неоднократно слышал от отца и дядьёв слова про то, что Ростислав ныне им всем враг.

Чуть скрипнула дверь за спиной — оборотились оба одновременно.

Теремной слуга повёл взглядом, словно выбирая, кому из князей поклониться первому — бывшему тьмутороканскому альбо нынешнему.

— Ну! — в один голос спросили оба князя. — Чего тебе?!

— К пиру всё готово, — выдавил слуга и бросился вон.

В просторной гридне было людно и шумно — невзирая на бурю, до княжьего терема почло за честь добраться всё тьмутороканское боярство — даром, что его в городе всего с десяток семей.

Пошёл на пир и Глеб — уныло-понуро, а всё же пошёл. И для чего? Всё казалось, что там, на пиру, все — и волыняне, и корчевцы, и тьмутороканцы, да и свои, черниговцы тоже — будут таращиться на него с насмешкой и скалиться за спиной. Понимал, что это не так, а всё одно казалось. Так-то и не стоило бы идти, а только пошёл. Может, хотел показать, что его не сломили. Может, надеялся, что услышит на том пиру что-то, поймёт, отчего на столе не усидел. А может, ещё отчего.

Увидел. И услышал.

— Ты, княже, не серчай на нас, — степенно говорил ему пожилой боярин, тьмутороканский тысяцкий, Колояр Добрынич. Глеб теперь уже достоверно знал — боярин этот сам ездил к Ростиславу на Волынь, сговариваться о тьмутороканском и корчевском столе. — У нас своя назола — ты в отцовой руке ходишь, что он велит, о том и мыслишь. Нам, тьмутороканской господе — это не по нраву. Наша слава старинная, мы когда Мстислава Владимирича на черниговский стол сажали, так и новогородцев, и варягов побили. Я и сам под Лиственом бился, и про меня песни слагали. Потому нам нынче и не нравится, когда нам из Чернигова что-то велят, нам свой князь лучше… Оно бы и ничего ещё, да черниговский князь сам под Киевом ходит…

Глеб Святославич угрюмо молчал, сжимая в руке серебряный кубок с вином. Снаружи гудел ветер, порывами трепал на княжьем дворе деревья.

— Мы вот, тьмутороканцы, хотим сейчас старую державу на Дону да Кубани восстановить, кою козары погубили, — поддержал другой боярин, Буслай Корнеич. — Глядишь, и Белая Вежа под нашу руку станет. Тогда и зажмём Степь с двух сторон-то…

А ведь и верно, — подумалось Глебу невольно. Если Дон да Кубань под одну руку… там, не гляди, что козары триста лет владычили, и сейчас словен немало живёт. Их теперь русичи самих козарами кличут. Да ещё — бродниками. А с такой державой можно и с половецкими ханами поспорить… да что там — и Херсонес… И опричь того — это прямая дорога в Ширван! Тут князь утерял связность мыслей.

Хотелось Глебу сказать — чего же, со мной не смогли бы того сделать. Смолчал князь — ведал уже ответ, прямо ему всё Колояр сказал. И впрямь, он в отцовой руке ходит, и поперёк отцовой воли ничего не сотворит. А отец на Киев в оглядке, на Изяслава-князя, да на Всеволода Переяславского. А те разве же дадут ТАК усилиться черниговскому дому? Да ни за что! А Ростиславу терять нечего, ему сам чёрт не брат! Он, глядишь, и возможет… если башку не сломит на том, — подсказал ему тут же ехидный голос в душе.

Глеб вздрогнул, дёрнул себя за жидкий ещё светлый ус. Всё так же угрюмо кивнув в ответ на слова бояр, одним движением опрокинул в себя серебряную чашу с вином. Вино горчило, словно смола.

Шепель впервой попал на княжий пир. Да и то попал-то — в сторожу почётную — уж не пировать, вестимо. А только честь не мала, для новика-то.

Стоял он невдали от князей, слышал и здравицы, и разговоры. Дух захватывало от услышанного — перед обычным парнем-бродником открывались невиданные окоёмы больших государских дел. Он-то мыслил, что ввязался в обычную усобицу, ан нет…

Тем больше поводов для гордости.

Шепель обвёл взглядом пирующих. Печали на их лицах не виделось — бояре и гридни разговаривали, весело смеялись, пили и ели. Стол был богат и непривычен для иных русских городов — опричь обычных пирогов с вязигой, щей и каш, пива и мёда, жареной и печёной дичины, свинины и говядины, на столах громоздилась отварная, жареная и печёная морская рыба, греческие и румские вина, яблоки, груши и вноград из княжьих погребов.

Кислое лицо бывшего тьмутороканского князя вначале пришло ему по нраву, но потом, чуть поразмысля, Шепель злорадствовать оставил. Черниговский князь такое поношение его сына так просто не оставит, придёт с ратью. Так, глядишь, и ратиться придёт взаболь. Со своими, русичами.

Война меж русичами до сих пор была как-то в диковину, невзирая на междоусобицы Святославичей и Владимиричей. Да и с последней усобицы минуло больше сорока лет… непривычно.

Шепель встретился взглядом с Ростиславом Владимиричем. Князь несколько мгновений смотрел в глаза своему новому кметю, потом вдруг весело подмигнул. Мы победили, кмете! — говорил княжий взгляд. — Не сумуй!

Шепель отвёл взгляд. На душе отчего-то было тягостно.

Наутро черниговцы уходили на лодьях. Буря за ночь утихла, оставив на песке выброшенных, рыб, крабов и медуз, обломки брёвен и досок.

На вымоле Глеб Святославич остановился.

— Куда теперь-то, княже? — устало спросил как-то враз поникший дружинный старшой.

Князь не ответил. Мрачно оборотился в сторону Тьмуторокани, глядел ненавидяще.

— Ай в Корчев? — настаивал тупо старшой.

— Ай не слышал, чего бояре здешние решили? — бешено глянул в ответ князь. — Нешто думаешь, если Тьмуторокань за Ростислава решила, так Корчев решит иначе?! А Порей с кметями на лодьях откуда пришёл, по-твоему, не с Корчева? Не с моря же они такие свежие!

Князь захлебнулся воздухом. Отдышался, махнул плетью:

— Небось дня три в Корчеве ждали, пока Ростислав с конными из степи не подтянулся. Да и в рати у Порея не одни волыняне стояли — корчевцы тоже!

Дружина молчала в ответ на горькие слова князя.

— Ну, ничего, — холодно бросил Глеб. — В Чернигов поедем. К отцу.

Он вновь оборотился к Тьмуторокани и погрозил плетью:

— Ужо попомнишь, Ростиславе!

4. Северская земля. Путивль. Предзимье 1064 года, грудень

Копыта глухо и гулко стучали в мёрзлую землю, уже кое-где расцвеченную белыми звёздочками первого снега. Крупные снеговые хлопья висели в воздухе, кружа на ветру, цеплялись за ресницы и волосы, мягко щекотали лицо.

С первого снега всегда какая-то неизъяснимая радость, словно душа, устав от осенней мерзопакостной слякоти, от расквашенных в тесто дорог, от жухлой посерелой травы, от голых ветвей, радуется белой чистоте, хоть, обыкновенно, и недолгой.

Глебу Святославичу радоваться было особенно нечему, но всё одно на смурной с самой Тьмуторокани душе как-то посветлело. Но лёгкий и противный страх не прошёл. Страх перед отцовым гневом…

Князь понимал, что особенно строгого наказания ждать от отца не стоит: ни опалы, ни, тем более, казни. Но едва он представлял жёсткое, словно из дуба вырезанное лицо отца, бритое, со сведёнными густыми бровями, серо-стальные глаза, плотно сжатые губы с подковой светлых усов — и страх вновь против воли медленно и противно закрадывался в душу, отдавал слабостью в колени.

Вспоминался долгий путь от Тьмуторокани — на море как раз грянули первые осенние бури, и Глебовы лодьи отнесло к северу, в устье Дона. Пришлось идти вверх по Дону, а после — горой до самой Северской земли.

Насмотрелся Глеб Святославич…

Отец встретил Глеба в Путивле, у самой степной межи Северского княжества. Подъехали, спешились, внимательно, безотрывно глядя друг на друга. Потом вдруг единовременно, рывком обнялись.

И тогда противный страх вмиг прошёл. Прошёл тогда, когда Глеб увидел в глазах отца не гнев, не злость даже, а единственно облегчение — что сын невережоным добрался до отчей земли.

После сидели в тёплом покое путивльского крома, пили мёды. За стеной, в гридне, шумели дружины обоих князей.

— Рать соберём завтра же! — горячился Святослав, откидывая со лба длинный чупрун, отпущенный по памяти того ещё, древлего Святослава. Хотя и то сказать — какой он древлий — ста лет не прошло с того, как погиб. — Вестонош я уже разослал, с завтрева дружины боярские подходить будут. Много рати у него, сыне?

— Не особенно, — задумчиво отозвался Глеб. Он отцовой уверенности не разделял. — Сотен пять будет, должно быть…

— Всего-то, — отец усмехнулся. — Тысячу кметей выставим, не меньше, не устоять против нас Ростиславу.

— Тут другое, отче, — Глеб невольно поморщился. — Дружины-то у него немного, то верно, только…

— Что? — веселье черниговского князя вмиг куда-то исчезло, скрылось. Глеб невольно вздрогнул от острого отцова взгляда.

— Тьмутороканская господа вся за него, это первое, — начал перечислять Глеб. — И Колояр Добрынич, и иные прочие — все.

— Так, — медленно темнея ликом, с каменной тяжестью уронил Святослав.

— Он там Великую Тьмуторокань создать мнит, — мотнул головой Глеб. Коротко, в нескольких словах, он рассказал о, что говорили ему в Тьмуторокани и князь Ростислав, и тысяцкий Колояр.

— Вон как, — недобро протянул отец, вмиг всё поняв. Глеб заподозрил даже, что у черниговского князя и у самого была подобная задумка, да только которы со старшим и младшим братьями мешали. Не для того ли он меня на Тьмуторокань и всадил, — подумалось вдруг.

— На его стороне кубанские «козары» будут, это второе, — продолжил сын. Святослав наморщил лоб, пытаясь понять.

— Которые козары?

— Да уж не те, которых пращур Святослав Игорич громил, — Глеб дозволил себе даже и ухмыльнуться. — Русичи кубанские, нашего языка люди. Их сейчас по всей Степи «козарами» зовут, раз у хакана под рукой ходили когда-то.

— И велика ли сила их? — Святослав прищурился.

— Да не мала, отче, — устало ответил сын. С долгой дороги да со ставленого мёда начало вдруг клонить в сон. — Так что и рать собирать надо немалую.

— И третье есть? — на бритой челюсти черниговского князя вспухли желваки, жёсткая, выветренная кожа шевельнулась, пошла буграми.

— Есть, отче, — подтвердил Глеб. — Я сюда по Дону ехал, там русичей тоже немало. И каждый третий, а то и второй грезит о сильной Белой Веже. И степи окорот ищет. И видит его в Ростиславе.

— Быстро они, — только и нашёлся сказать Святослав Ярославич.

— Быстро, — подтвердил беглый тьмутороканский князь. — У Ростислава в дружине «козарин» с Дона был, так что они уже за него. Донцы нас, может, и пропустят, своей силы противостать твоей рати у них не наберётся. А только как бы той порой в спину нам не ударили, когда с Ростиславом на рать станем.

Глеб уже ушёл спать, а Святослав Ярославич всё ещё сидел в полутёмном покое с чашей в руке, слепо глядя в волоковое оконце. Невольно вспомнилась собственная злость при вести о том, что сотворилось в Тьмуторокани.

Сам добрый воевода, черниговский князь тут же невольно оценил сделанный Ростиславом бросок от Червонной Руси к Тьмуторокани. И уж вестимо, не на пустое место шёл волынский князь, были и пересылки меж ним и тьмутороканской господой, были!

В приступе ярости хотел было Святослав Ярославич вести полки на Волынь, осаждать Владимир, взять в полон жену и сыновей Ростислава.

Одержался.

Честь княжья не дозволила.

Не в обычае было ещё на Руси брать заложников из числа родни. Изяслав, тот не умедлил бы, — скривился черниговский князь с немалой долей презрения к старшему брату.

Он — нет.

Святослав не кривил душой сам перед собой — он предпочитал скорее Тьмуторокань потерять, чем честью своей и сыновней поступиться. Даже если и сам сын будет против того…

Кмети начали прибывать уже с утра — пока что здешние, путивльские. Святослав подымал на мятежного князя не только собственную дружину, но и боярские — мало не со всей земли. И бояре шли, хоть и не особенно охотно, но шли. Мало того, что Ростиславля выходка рушила весь закон наследования на Руси, так он отнимал у Чернигова и всей Северской земли восходную торговлю, коя вся шла через Тьмуторокань. Это было настолько весомо, что сто двадцать лет спустя стремление достичь «Тьмуторокани-града» бросит в походом Дикое ещё одного северского князя — Игоря Святославича, героя бессмертной поэмы.

Кмети шли. Примчался вестоноша — черниговский полк уже на подходе. Всей рати у Святослава и впрямь набиралось уже даже и побольше тысячи, перевалило и за пятнадцать сотен.

В поход выступили на третий день, отослав черниговцам наказ догонять у верховьев Дона.

Но с первого же дня поход у Святослава и Глеба не заладился. Внезапно навалилась зима — до того два дня хлестал мокрый снег с дождём, а после вдруг ударил мороз. В Северской земле навыкли, что зима приходит самое раннее, в студень-месяц, а до его начала Святослав рассчитывал уже и Тьмуторокани достигнуть. Не вышло.

Святославля рать остановилась, даже не отойдя от Сейма, у самого Путивля. Обезножели и начали падать кони, не хватало кормов.

Снег падал хлопьями, с восхода тянул лёгкий ветерок.

— Крепчает, а? — Глеб потёр замшевой перчаткей стынущее на холод ухо. Ветер и впрямь усиливался — медленно, но верно. — Глядишь, и настоящая вьюга начнётся?

— Кто знает? — дружинный старшой Жлоба пожал плечами, с беспокойством глянул на господина. — Надел бы ты шелом, княже, а?... неровён час…

— Брось, Жлобе, — усмехнулся князь, покрепче натягивая на голову шапку. — Откуда тут Ростиславичам взяться? Альбо половцам? Зимой-то?

Жлоба недовольно дёрнул усом. Зима — не зима, а только…

Пронзительный свист заставил вздрогнуть коней и людей. Свистел дозорный с самой кабаржины.

Жлоба дёрнулся, и меч словно сам собой вмиг очутился в его руке. Дружинный старшой махнул второй рукой, и в дробном топоте копыт и лязге железа дружина вымчала на гребень, топча прибитую снегом сухую степную траву.

— Надень шелом, княже! — жёстко бросил Ростиславу Жлоба, едва они оказались наверху, и на этот раз Глеб Святославич послушал старшого безо слова.

Сквозь снеговую пелену где-то вдалеке мельтешились чёрные точки.

— Люди?

— Люди, — утвердительно ответил Жлоба, почти радостно играя мечом — надоели старшому бескровные и неудачные одоления на враги и неудачный же поход по заледенелой степи. — Досягнём, княже?

— А давай, — весело бросил князь, тоже вытягивая из ножен меч. — Прощупаем, кто таковы.

Опасности не было никакой: ну сколько там этих степных бродяг — ну десяток, ну два. А с ним — сотня кметей, засидевшихся без дела.

Заснеженная степь качнулась, метнулась навстречь в конском топоте, в свистящем и плюющим снегом встречном ветре. Один перестрел, другой, третий, четвёртый!

Чужаков и впрямь оказалось немного — всего дюжина. Ни стяга, ни знамена на щитах… да и щитов-то нет. Кояры и стегачи, кожаные и набивные шеломы. Половцы? Торки? «Козары»? Какая разница?!

С лязгом сшиблась сталь — чужаки не струсили, не ударили в бег, хоть их и было ввосьмеро меньше.

Княжьи кмети не удивились внезапной стычке. Чужаки — без колебаний схватились за оружие.

Не спрашивают имени на меже Степи и Леса!

Кровь горячими каплями протаяла снег, разом пали двое у чужих и один — у князя Глеба.

Сам князь схлестнулся с молодым парнем в кояре — даже усов не было видно на юном лице, которое даже под набивным шеломом вдруг показалось Глебу чем-то знакомым. Оружие дрожало в руке, меч словно сам рвался убивать — князя охватила злоба. И неважно, что неведомые чужаки, скорее всего, никоторым боком не касались его распри с Ростиславом Владимиричем!

Пусть!

Пустить кровь! Хоть кому! Хоть так дать выход!

Скрестилась сталь, высекая искры, но князь, с малолетства навыкший владеть мечом (сначала деревянным, а после — и боевым!), легко выбил меч из руки чужака, обратным движение клинка сшиб с его головы набивной шелом. Парень чуть прикрылся рукой, в робкой попытке защититься, а второй рукой тем временем судорожно рвал с пояса нож, не замечая, что захватил одновременно и рукоять, и шитые мелким тьмутороканским бисером ножны, и ножа ему теперь не вырвать и до самого Корочуна.

Но князь замер, глядя на прикрытое рукавицей лицо парня, и меч в руке княжьей опустился. И невесть с чего вдруг остановился и весь бой, все глядели на князя — и свои кмети, и чужаки.

Тот самый мальчишка из дружины Ростислава, «козарин» донской!

— Шепель? — удивлённо спросило Глеб, не веря своим глазам.

— Я не Шепель, княже, — сумрачно ответил парень, и теперь Глеб тоже ясно видел — не он. Очень похож, но не он. — Я брат его, близняк.

— Вон что, — протянул князь, не спеша вновь вздевать меч. Но и в ножны его кидать не спешил. Парень же всё-таки совладал с ножом — серая узорная сталь стремительной рыбкой метнулась в его руке, и Глеб понял: теперь, если парень дока ножи метать, они в равных — ему в такой близи от хорошо брошенного ножа нипочём не уклониться, и мечом не отбить.

— Зовут-то тебя как, близняк?

— А тебе-то для чего, княже? — дерзко бросил парень, перехватывая нож для броска. Храбёр. На князя-то?

Хотя степные — люди вольные. Над донскими «козарами» лет сто уж как никого нет, никоих князей, откуда ему благоговения-то набраться?

Да и на Руси сейчас — у многих ли сыщешь, благоговение-то? И князья-то сейчас не те…

— Да просто, — пожал плечами Глеб. — Ты же вот откуда-то знаешь, что я — князь.

— Знаю, — буркнул парень всё так же хмуро. — Глеб Святославич ты, я тебя в Тьмуторокани видел.

Вон даже как…

— Меня Неустроем люди кличут, — сказал парень, опуская нож. Впрочем, метнуть можно было и снизу, даже не размахиваясь — раз! и в гортань!

— И чего же, Неустрое батькович, вы в нашей земле ищете? — чуть подпустив в голос яду, спросил князь.

— Заблудились мы, — непроницаемо ответил Неустрой, глядя князю прямо в глаза. — Метель-то какая…

Врал Неустрой.

Князь усмехнулся, глянул на «козарина» исподлобья.

— Ладно… убирайтесь!

За войлочными стенами шатра завывал ветер, бил в стены — вздрагивали и крепления шатра, и сами стены. Пламя светцов плясало так, что становилось страшно за огонь — погаснет.

Но внутри шатра было тепло. Уютно потрескивали огоньки, хотелось взять в руки книгу… да только откуда тут, в походе, книга-то?

Глеб Святославич невольно усмехнулся собственному неразумию. Когда и повзрослеешь только, княже, — сказал сам себе тьмутороканский князь. Да и какой ты теперь тьмутороканский князь — стол у тебя Ростислав отнял, а самого Ростислава с Тьмуторокани согнать сегодня не выходило.

Полость шатра чуть приподнялась, внутрь проскользнул отец, весь облепленный снегом. Отряхнулся как пёс, невесело глянул на Глеба.

— Так вот, сыне, — сказал, словно не зная, что сказать ещё.

— Ворочаем рать, отче? — тихо спросил Глеб, глядя в сторону.

— Ворочаем, Глеб, — твёрдо и горько ответил Святослав. — И на месте стоять… кмети уж ворчат. А через мёрзлую степь вперёд идти неможно, кони обезножеют вконец да и попадают, корма окончатся — тут нам и конец всем… тем более, «козары» донские за Ростислава! Всю рать за Доном положим, в Сальской степи! Надо ворочаться…

У Глеба затеплели уши — изгнанный тьмутороканский князь понял, что отец прекрасно и без него знал, кто такие донские и кубанские «козары». Но сына, довольного тем, что может поучить отца, не остановил.

Глеб опустил глаза, потом быстро вскинул, встретился взглядами с отцом. И черниговский князь едва заметно подмигнул сыну — он был доволен.

А что не осёк — зачем?

Пусть покажет, что он усвоил, какой урок вынес из первого своего поражения.

Главное — чтобы из этого поражения сын привычку к поражениям не вынес.

Бывает такое.

— Надо так надо, — вздохнул Глеб. — До морозов альбо до весны?

— Думаю до весны, сыне, — осторожно ответил отец. — По весне пойдём и водой, и горой, да и великий князь помощь подошлёт — ему Тьмуторокань в наших руках — иголка, а в Ростиславлих и вовсе — нож острый.

Впервой вот так-то при сыне про старшего брата вымолвилось, до сих пор старался умалчивать. Незачем до времени знать сыну про то, что братья Ярославичи не так уж и дружный меж собой, особенно старшие Ярославичи — Изяслав со Святославом. Повзрослеет — тогда уж, — думалось. А сейчас — куда и взрослеть-то Глебу. И стол получил, и со стола согнали. А которе большой с Изяславом не миновать стать… тогда Глеб отцу и поможет.

Сын в ответ только кивнул — не слепой, мол, сам всё понимаю.

— Ростислав в Тьмуторокани прочнее сядет, — сказал отворачиваясь.

— Против нас ему всё одно не сдюжить, — возразил Святослав, подходя к светцу и грея руки у огонька.

Глеб в ответ только повёл плечом — отец так и не принял во внимание его слова по донских да кубанских «козар». Хотя войны не миновать всё одно, и Ростиславу и впрямь не сдюжить против всей Северской земли. И уж тем более против всей Руси, если за среднего брата старший и младший вступятся — великий князь Изяслав да переяславский Всеволод, тот, что ногой на самой степной меже стоит.

— Я тех «козар» сегодня видел, — вырвалось у Глеба, и он вмиг пожалел о сказанном. Впрочем, отец всё равно бы про то узнал — хоть и от того же Жлобы.

— Где?! — встревоженно встрепенулся князь Святослав.

Ростислав, морщась, коротко рассказал о мимолётной стычке. Отец слушал, выпятив губы трубочкой, словно свистнуть собирался.

— Отпустил? — недоумевающе переспросил он сына, выгнув в удивлении бровь. — С чего это?

Глеб и сам не мог бы объяснить отцу, почему он отпустил Неустроя и остальных. Но Святослав уже его не слушал — сузив глаза, он медленно произнёс:

— Ростиславичи-то каковы?! Неуж с Тьмуторокани до самого Сейма дозоры высылают?! Альбо…

— Что — альбо? — переспросил Глеб, чувствуя, что его доверчивость и ротозейство могут оборотиться какой-то другой стороной.

— Альбо это передовой дозор и вся Ростиславля дружина здесь?! — Святослав уже стоял на ногах, а его рука лежала на рукояти меча. — А то и «козары» с ней?!

На короткий миг Глеб Святославич представил всё, что из того следовало. Ничего невозможного — это черниговцам через мёрзлую степь идти трудно, а Ростиславу что — донские «козары» за него, его рати и отдохнуть будет где, и подкормиться. Ростислав Владимирич — вояка нехудой и ярый. Один переход — и он охватит здесь, у Путивля всю обезножелую пешую отцову дружину. И что станет выкупом за вызволение из полона альбо сохранение жизни? Стол черниговский?!

— Навряд ли, — ответил Глеб, вздрагивая. — Ростиславу черниговский стол не нужен, ему Великая Тьмуторокань нужна, держава в Диком Поле да в Ясских горах.

— Чем больше ешь, тем больше охота! — ощерился Святослав. — Мстислав Владимирич тоже с Тьмуторокани начинал, а после в Чернигове сел, и на Киев тоже целил! Да и откуда ты знаешь?!

— Он сам сказал, — пробормотал Глеб, чувствуя себя ужасно глупо.

Святослав в ответ только рассмеялся.

— И потом, он мог привести рать и для того, чтобы просто нас в Степь не выпустить, — быстро сказал он. — Тогда всё, тогда — конец.

Он быстро нахлобучил шапку и вышел. Пола шатра ещё не успела упасть, а Глеб уже услышал разбойный посвист — отец подзывал коня.

Святослав Ярославич разослал дозорных на сотню вёрст вокруг, сумев-таки собрать сотню кметей на добрых конях. Всадники обшарили все балки, яруги и перелески, но не нашли ни «козар», которых и след простыл, ни Ростиславлей рати.

Никого.

Поход провалился, и это было ясно уже каждому кметю, а не только князьям да гридням. Рать приходило распускать, а поход сворачивать и отложить до весны.

Глава вторая Беспокойство

1. Белая Русь. Окрестности Витебска. Весна 1065 года, травень

Три всадника вынеслись из леса, и Несмеян на миг задохнулся — тёплый ветер хлестнул навстречь, упруго надавил на грудь, властно и ласково перехватил дыхание. Утоптанная дорога глуховато отзывалось под коваными конскими копытами, боязливо жалась к лесной опушке, пряталась под развесистые ветки сосен и елей, ныряла в березняки.

Дорога был знакома. Знакомей некуда.

Всеслав Брячиславич вдруг наддал, словно уходя от погони — любимый Всеславль конь взял с места вскачь. Несмеян и Витко встревоженноринули вскачь следом — не случилось ли чего. Но Всеслав уже остановил коня и, смеясь, оборотил к кметям разгорячённое жарой лицо.

— Хорошо-то как, Несмеяне?! — крикнул он, любуя зеленью леса. — Любота!

Кметь понимающе кивнул, подъезжая вплоть. И впрямь хорошо было. Лето уже ступало по густолесой кривской земле, яркая зелень ещё не пожухла, прибитая зноем, не тёк ещё по лесным полянам духмяно-пряный запах созревающих ягод. И любо же в такой день, забыв по княжье достоинство, поскакать навстречь ветру…

— Любо, княже, — подтвердил Витко, бросая косой взгляд на опушку — мало ли чего. Были уже научены кмети горьким опытом — зимой, как ворочались с полюдья, вот так же скакали по лесам, когда взгляд Несмеяна вдруг зацепился за одинокую фигурку на опушке недальнего леса.

Что-то ему не понравилось, он даже не понял — что именно, а сам уже рванулся к князю и обхватил его за плечи, валя с коня. Взвизгнула над головой стрела, чиркнув широким срезнем по самой луке седла. Несмеян и князь рухнули на дорогу, вздымая мелкую снежную пыль. Витко с миг ещё был в каком-то оцепенении, и вторая стрела метнулась алчной гадюкой. Но Несмеян уже успел подняться на колено и подставил щит. Глухой стук сменился звонким треском — стрела, пробив бычью кожу, расщепила прочный вяз щита и высунула жадную бронебойную головку с обратной стороны.

Стрелец удирал вдоль опушки — нырнуть прямо в лес ему мешал густой колючий чапыжник — а Витко нёсся следом, кидая на скаку стрелу за стрелой, и всё никак не мог попасть. Наконец, кметь остановил коня, приподнялся на стременах и выцелил беглеца. Щёлкнула тетива, короткий визг — стрелец споткнулся и сунулся носом в сугроб.

Кто таков был неведомый стрелец — так и не дознались. А только не мог даже и безвестный побродяжка не признать во всаднике хозяина Полоцка — в кривской земле Всеслава Брячиславича знали в лицо, хоть десять раз переоденься безвестным кметём.

Князь, видимо, тоже вспомнил про тот, уже полузабытый случай, бросил кметю:

— Не хмурься, Витко… уж тут-то в меня стрелять некому…

Но поехал всё же медленнее.

— Ну-ну, — неопределённо бросил кметь. И вдруг добавил. — До сих пор локти кусаю, княже… живым надо было брать стервеца…

— Много чести, — сказал вдруг Несмеян. — С тем, кто исподтиха стрелял, ещё и добром говорить. И без того ведомо, кто таков, да из-под чьей руки…

Смолк, остановленный княжьим взглядом, недовольно втянул ноздрями воздух.

А князь задумался.

Несмеян, конечно, прав, как же без того. И так ведает князь полоцкий, кто острил на него стрелы в туле неведомого стрельца, убитого Витко на двинском берегу. Потому он и едет сейчас к волхву Славимиру, что знает и сам — христиане его в покое не оставят.

Вон и Ольга так думает…

Дверь скрипела. Всеслав оборотился с немалой злобой, но тут же обуздал себя — пришла княгиня.

— Сколько раз говорил холопам — дверь смазать, — процедил он. — Бездельники. Дармоеды.

— Опять буянишь, ладо? — Ольга подошла вплотную, провела ладонью по волосам князя, чуть дёрнула за длинную прядь — Всеслав не брил головы и подбородка по примеру воев, не жертвовал волос Перуну. Велесову потомку это не к лицу.

Всеслав по-прежнему раздражённо дёрнул плечами, освободил волосы из рук жены.

— Р-разгоню всех… — бормотнул он, невольно остывая. — Наушники.

— Грозен ты, княже, как я погляжу, — княгиня улыбнулась. — И куда денешь?

— Пусть к протопопу в прислугу идут, — махнул рукой Всеслав.

Княгиня звонко расхохоталась — она и до сих пор, на четвёртом десятке, сохранила весёлый нрав.

— Войну затеваешь, Всеславе? — внезапно спросила она, положа руку ему на плечо. Князь невольно вздрогнул, поднял на неё удивлённые глаза.

— Ты… откуда знаешь?..

Ольга усмехнулась, села на высокий подлокотник кресла, прижалась к мужеву плечу.

— Альбо ты забыл, княже, кто я такова?..

Нет, он не забыл.

— Слухи и до меня донеслись, — Ольга улыбалась. — Негоже тебе, ладо, таиться от меня. Вон правильно христиане говорят — муж и жена да будут едина плоть.

Всеслав криво усмехнулся:

— Они ещё говорят — жена да убоится мужа своего.

— Не дождутся! — княгиня гордо вздёрнула подбородок.

— Вот так-то лучше, — засмеялся Всеслав. — А то я уж подумал: ну, если и жена моя христианские речи повторять взялась, так надо мне оружие складывать да креститься.

Княгиня засмеялась:

— Не приведи, Макоше.

На том разговор и закончился.

Да, Ольгушка, затеваю я новую войну! — горько бросил про себя князь. И не с иноплеменниками войну, со своими, русичами, мало того — кривичами единокровными! А и как иначе?!

И вот они снова стоят в воротах святилища друг напротив друга, и зубчато-причудливая тень храма падает на них, укрывая от палящего летнего солнца макушку волхва, не прикрытую более ничем. А князь чуть щурится на солнце, глядит вприщур и ждёт — что скажет ему на сей раз старый учитель, волхв Славимир.

— Приехал всё же таки? — со странной усталостью обронил волхв. — Ну, идём, Всеславе Брячиславич.

— Владыко, я… — начинает было князь, но Славимир остановил его коротким движением руки.

— Ведаю, для чего явился, — всё так же тяжело сказал волхв. — Пошли, говорю.

Князь больше не осмелился ничего возразить. Он и сам ещё толком не понял, для чего приехал в святилище — то ли спросить у богов совета, то ли ещё для чего… А волхв — знает.

В храме было прохладно, знакомо тянуло запахами старой смолы, засохшей крови и мёда — приношения богам были разными.

Остановились у подножия кап — справа Перун, слева — Велес.

— Сомневаешься, княже? — в полной тишине шёпот Славимира звучал, как удар грома.

— Нет, владыко! — Всеслав не опустил взгляда — он не лукавит перед ликами богов и перед их служителем. — Нет сомнений в душе моей.

— Воля Велеса и Перуна с тобой, Всеславе Брячиславич.

— Ведаю, владыко Славимире, — и вновь не лукавил Всеслав.

— Так чего же тебе ещё? — в шёпоте волхва ясно прорезался гнев, хотя, казалось бы — какие там оттенки можно уловить в шёпоте…

— Смутна душа моя, владыко, а отчего — не ведаю… — признался князь, на сей раз низя взгляд — не от лукавства, от смущения.

— Волю богов яснее узнать жаждешь? — Славимир чуть приподнял бровь… будь по-твоему…

Волхв поворотился к Перунову капу.

— Сегодня достоит нам с тобой принести жертву, — сказал он, и Всеслав Брячиславич, князь полоцкий, послушно наклонил голову.

Бык был чёрен и огромен — холка мало не в полтора человеческих роста, ноги толщиной с доброе бревно, рога, а вернее, обрубки рогов — почти в локоть длиной. Густая грива стояла дыбом на горбу, налитые кровью глаза дико шарили по толпе, глядя искоса. Могучий подгрудок доставал до земли — воплощённая мощь.

В словенских землях бык — самый могучий зверь. Даже редкий благородный хищник — барс — альбо лесной владыка — медведь — не всегда и не вдруг справятся с таким вот лесным великаном. И издавна самая любезная жертва богам у русичей — бык. Перуну — рыжий, Велесу — чёрный.

А тут не просто бык — полудикий зубр.

Жертва, любезная вдвойне.

Когда-то он гулял на привольных травах кривских дебрей, был господином над целым стадом лесных коров, хозяином Леса. И только, Сильный Зверь был выше. Да ещё сам могучий Велес, Владыка Зверья.

Потом пришли ловцы. Люди нарушили тишину лесов, подняли мелкое зверьё, спугнули птиц. А ему, лесному владыке, опилили рога, продели в ноздри железное кольцо. Полный год держали на привязи, пока не смирился гордый нрав лесного витязя.

Бычья молодость закончилась.

Он ещё долго был после господином — теперь уже над иными коровами, над теми, что и не нюхали вольной воли, не бродили по лесным тропинкам. Эти звери жили под самой рукой человека, к которому бык тоже начинал привыкать.

Но сегодня…

То, что случилось теперь, ему не нравилось.

Ему вновь спутали рога, привязали к какому-то столбу. Снова лишили его воли. И со всех сторон — люди, люди, люди… Ненавистный человеческий запах так и бил в ноздри, сводя с ума, будоража густую тёмную кровь, и бык гневно храпел, рыл землю копытом и пытался выворотить столб с привязкой.

Вкопано было крепко, но Всеслав Брячиславич видел — ещё немного — и бык сумеет. Вырвет столб — и тогда… у князя пробежал по спине предательский холодок постыдного страха, недостойного Велесова избранника. Воображение на миг нарисовало ему жуткое зрелище того, как чёрная глыба бешено несётся по лугу, пыша яростью, топча людей и заливая луг кровью. То-то будет жертва! Всем жертвам жертва!

Но страх сгинул так же внезапно, как и пришёл — не дело ему, Всеславу Брячиславичу, полоцкому князю и избраннику самого Велеса, бояться какого-то быка. Пусть даже и необычного — огромного и сильного.

Князь быстро метнул по сторонам глазами, зацепился взглядом за Несмеяна и Витко. Ага, голубчики, вы рвались послужить князю, небось и в гридни метите…

Всеслав коротко кивнул обоим, и кмети, поняв князя без слов, рывком оказались около быка. Славимир открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не успел. Мелькнули ножи, обрезав привязку.

На поляне стало тихо, так тихо, что слышно было, как за перестрел от святилища звонко орёт на ветке ворона.

Бык рванулся, но кмети вцепились в его рога, пригибая голову к земле, огромное чёрное тело налилось силой, готовое вмиг отринуть обоих кметей. Всеслав встретился взглядом с налитыми кровью, огромными выпученными глазами быка, принял в себя ярость Велесова любимца, вцепился в них ответным взглядом, сделал шаг навстречь, чувствуя, как наливаются какой-то неведомой до сих пор силой руки и ноги, как мягко сминается под ногами земля, словно при поступи Святогора, каменистая почва святилища. Спину свело судорогой, глаза всё так же неотрывно глядели в глаза быка. А огромный чёрный зверь медленно двигался навстречь, волоча на своих рогах обоих Несмеяна и Витко — и шёл всё медленнее, словно идти ему было всё труднее и труднее, словно лилась из горящих синим пламенем глаз полоцкого князя некая сила.

За спиной князя встал кто-то могучий и невидимый всем остальным, но Всеслав знал — вот он, тут. Оглянись — и увидишь.

Но оглянуться было нельзя. Чуть оплошай — и бык почует свою силу, и твою слабость.

Бык хрипато взревел и ринулся навстречь князю.

Сошлись около самой капи Велеса, выставленной ради встречи с князем и такой значимой жертвы из храма на широкий двор святилища.

Бык вновь взревел, коротким движением могучей головы стряхнул с рогов кметей и встретился с князем лицом к лицу.

Но было поздно.

Князем уже двигала могучая сила божества, его руками сегодня водил сам Велес. Княжьи кулаки сомкнулись на рогах лесного витязя, бык рванулся, освобождая голову, попавшую в новый полон — всуе! Князь неуклонно гнул голову быка к подножию Велесова капа, и, наконец, одним рывком швырнул зверя на колени и, крутанув рога, сквозь торжествующий рёв толпы и шум крови в ушах услышал противный хруст сломанных шейных позвонков быка.

Зубр ещё не понимал, что он уже мёртв, он ещё свирепо, со свистом дышал сквозь полнящиеся пузырчатой, кипящей кровью ноздри, ещё рыл землю копытом, цепляясь за случайную выбоину в гладко утоптанной земле двора. Но он был уже мёртв, он уже был на горбатом радужном мосту, и видел сквозь розовый туман в глазах огромную фигуру Лесного Властелина, Владыки Зверья, рогатого и закутанного в медвежью шкуру.

Князь коротким движением вырвал из ножен длинный обрядовый нож (не стальной нож, кремнёвый, прадедовского обычая!) и перерезал становую жилу быка. Кровь хлестнула к подножью капа, обагрила землю и дерево. Могучие ноги зубра подкосились, он грузно повалился и грянулся оземь — дрогнула земля, дрогнул кап. Князь едва успел отскочить, выпустив огромную бычью голову.

Не бойся, малыш, — сказал тихо Владыка, и зубр несколько раз крупно вздрогнул и затих, щедро траву поливая кровью.

Он стоял, глядя странным взглядом в огромные фиолетовые глаза, полные медленно остывающего огня и нечеловеческой злобы.

Огромная сила, данная князю на миг, уходила, оставляла его, и Всеслав даже пошатнулся на миг — таким слабым он казался сам себе теперь, после того, как Владыка Зверья оставил его. Но Он всё время был здесь, рядом, и Он не позволил князю упасть. Всеслав ясно ощутил незримую руку на своём локте и выпрямился на слабых подгибающихся ногах.

И услышал торжествующий рёв народа окрест, и птичий грай, — встревоженная птица стаями реяла над лесом, не в силах понять, с чего так орут эти двуногие. И пугала птицу огромная, надмирная сила, коя сейчас сгустилась над этим лесом…

Волхв зачерпнул густую горячую бычью кровь обеими руками, и Всеслав, понимая, ЗНАЯ, что будет дальше, послушно склонил голову. Кровь потекла по лбу, по лицу, тёплыми струйками стекая по волосам и щекам.

И тогда князь, наконец, оборотился. И успел увидеть над вершинами леса полутень-полупризрак — огромное бородатое лицо, неуловимо переходящее в медвежью морду, могучие турьи рога, лёгкую улыбку и одобрительный взгляд нечеловечески мудрых проницательных глаз.

— Возьми узду… — обронил Славимир коротко. Они уже снова были в храме. У ног Перуна, которые как-то незаметно сливались с дубовым столбом — кап словно вырастал из дерева — лежала уздечка, отделанная изузоренным серебром. Была ли она до сих пор альбо нет — князь не мог бы сказать уверенно даже сам наедине с собой. Дорогая работа, и каждый узор наверняка что-то значит — не всем дано ведать древние резы и письмена, только волхвам. Даже князь знал только некоторые из них.

Воля Велеса была явлена сразу же, теперь осталось узнать только волю Перунову.

Всеслав невольно поднял глаза, встретился взглядом с глазами Перуна — на гранях рубинов дробились отсветы огня на жаграх. В душу вдруг вступило что-то могучее, что-то неведомое до сих пор распахнулось перед князем, он ощутил в себе силу и уверенность.

Присутствие чего-то неведомого, непознаваемого, тут же сгинуло, оставив ощущение силы.

Уздечка оказалась довольно тяжёлой — взнуздать придётся сегодня отнюдь не простого коня.

Впрочем, обуздывать коня Всеслава не допустили — Славимир взялся сделать это сам.

— Тебя, княже, он к себе и не подпустит, уж не посетуй, — сказал волхв, и князь отступил со странным, смешанным чувством облегчения и разочарования.

Вскоре коня вывели, и Всеслав восхищённо присел. Вороной жеребец, истинный Перунов скакун (только крыльев не хватает!), чёрный, как смоль, без единого белого пятнышка, танцевал на тонких длинных ногах, норовисто бил по земле некованым копытом, тряс гривой, горделиво выгибал шею и свирепо косил налитым кровью круглым глазом. Видно было, что этот конь никогда не носил на себе седока. Никого из людей.

Всеслав безбоязненно протянул коню ломоть хлеба, посыпанный крупной солью — любил коней. Жеребец недоверчиво покосился, фыркнул, но руки не укусил и хлеб принял, щекотнув княжью ладонь жёсткими волосками на мягких бархатных губах и тёплым дыханием. Князь взялся за уздечку. Трое младших волхвов уже уложили коню под ноги короткие тяжёлые копья, и все затаили дыхание.

Первое копьё конь переступил легко и уверенно. Второе — с каким-то колебанием, словно что-то почуял. Косил на князя налитым кровью взглядом, но — шёл.

А потом — упёрся.

Гневно захрапел и заплясал, задирая голову. Наконец, дал всё же себя понудить, шагнул… споткнулся о копья и едва не упал на колени. Волхвы и гридни дружно ахнули, конь испуганно прянул, вырвал узду из рук князя. Но его уже никто не ловил. Волхвы дружно кинулись разглядывать след. Славимир несколько мгновений глядел на следы конских копыт с обеих сторон от копья — правым копытом конь переступил, а левым — недошагнул. Наконец, волхв поднял голову, встретился глазами с вопрошающе-испуганным взглядом князя и мрачно-утвердительно кивнул.

2. Словенская земля. Новгород. Весна 1065 года, травень

Первый солнечный луч пробрызнул багряным золотом по окоёму, и почти тут же по городу запели петухи — третьи за нынешнюю ночь. Небо над окоёмом побагровело, а над этим румянцем уже наливалась ярким хрустальным светом утренняя весенняя лазурь, вытесняя остатки ночных сумерек.

Князь Мстислав Изяславич встречал рассвет по своей давней привычке, сидя на баляснике узорного резного гульбища княжьего, отцова — да нет, теперь уже давно не отцова, а его, Мстиславля! — терема. Он любил встречать рассвет, любил дивоваться городом, что вольно раскинулся над пологими берегами Волхова-Мутной, длинной чередой заполняя откосы, вздымая гряды бревенчатых стен над мутной водой великой реки. Любил ещё с тех времён, когда княжичем был. Любил и сейчас, новогородским князем будучи, когда отец — на великом столе киевском.

Мстислав Изяславич криво усмехнулся. Князь великий! Дед Ярослав Владимирич, великим князем будучи, всю Русь одержал в руках, а отец… В Чернигове Святослав, на Тьмуторокани — Глеб Святославич. В Переяславле — Всеволод. В Полоцке — Всеслав, на Волыни — Ростислав. Да тут ещё Ростислав и на Тьмуторокани уселся, Глеба согнал…

Князь Мстислав тряхнул головой, отгоняя вздорные мысли — до сих пор не доводилось оспаривать волю покойного деда, рассадившего их по столам в городах. Ведь верно рассудил он — никого без стола не оставишь, неприлично то для князя. Даже и у Всеслава Полоцк отнять было бы нелицеприятно и неправильно, хоть тот и вовсе — изгой из изгоев.

Послышался голос из-за спины:

— Прости, княже…

Князь обернулся и встретился глазами с острым — уколоться можно! — взглядом ближнего гридня. Из-под светлых нерусских бровей глядели холодные серые ливские глаза.

— Чего там стряслось, Тренята? — невольно встревожился Мстислав, словно что-то почуя. На деле белобрысого гридня звали Тройнатом, но он давно уже навык к словенскому назвищу, которым его кликали и князь, и товарищи.

— Кметь Ярун из Полоцка воротился, княже, — гридень глядел непонятно. — К тебе просится, Мстиславе Изяславич.

Князь нахмурился — не любил чего-то не понимать. Яруна он сам посылал в Полоцк с мало значимым делом, как обычного гонца, но с тайным поручением. Ярун не должен был воротиться так скоро.

Послать Яруна в Полоцк князя Мстислава подвигло не простое любопытство, а вернейшее чутьё. Что-то казалось ему не так в этом княжестве.

Кривская земля изначально была отрезанным ломтем — с самых первых князей. Ни Ольг, ни Игорь не смогли подчинить Полоцка, а Князь-Барсу Святославу Игоричу с его южными делами было не до кривской земли. Владимир на короткое время сумел-таки охапить и Полоцк, и Витебск, но уже его сын Изяслав с Рогнедой вкупе Киев в медное пуло не ставили. А Брячислав, нынешнего князя отец, и обособился, и даже на рати стоял против деда Мстиславля, Ярослава Владимирича.

Всё это было известно и привычно, и дело было совсем не в этом.

Полоцкий князь был вполне дружествен и Киеву, и Новгороду, хотя в новогородской боярской господе многие помнили взятие Новгорода от его отца Брячислава сорок лет тому. Любой купец из Киева альбо Новгорода в полоцкой волости мог торговать как у себя дома (плати только известное мыто), любой посланник киевского альбо новогородского князей встретил бы в Полоцке самый радушный приём, у полоцкого князя в Киеве было собственное подворье, но!..

Мстиславу в Новгороде было виднее, чем даже великому князю в Киеве.

В Полоцке что-то готовилось. Сам князь на язычнице-ведунье женился, а епископ Мина вовсе вожжи из рук выпустил. Альбо — вырвали?! А собор Святой Софии — стоит! А ведь это заявление на власть — не меньшее, чем в Киеве альбо Новгороде!

В воздухе пахло войной…

Тренята глядел на господина с равнодушной готовностью к любому указанию.

— Где он? — князь уже начал нетерпеливо притопывать ногой.

— В гридне сидит, тебя дожидается, — Тренята помог князю накинуть на плечи лёгкую суконную свиту, сберегая от утренней прохлады. — Видно, и впрямь что-то срочное.

Тренята сидел на лавке возле увешанной оружием стены, спокойно прикрыв глаза, скрестив руки на груди и совершенно не обращая внимания на то, как беспокойно мечется по гридне взад-вперёд Ярун — гибкий и быстрый кметь в роскошной сряде: серебром шитая ферязь, красная шапка с высоким верхом и бобровой опушкой, зелёные сафьяновые сапоги. Кого иного за такой наряд Тука альбо кто иной, презрительно губы скривя, щапом бы обозвал, а вот с Яруном — не так. Больно уж толков в бою был кметь Мстиславль. Только всё одно не понимал Тренята, как можно при таком войском талане так любить роскошь.

Князь быстро вошёл в палату, и, хоть и обык за пять лет княжения к почестям, подивился, как мгновенно изменились оба — и гридень, и кметь. Тренята открыл глаза и неспешно поднялся на ноги, чуть склонив голову, блюдя одновременно и свою, и княжью честь. Ярун легко развернулся на каблуках навстречь великому князю, быстро поклонился, сдёрнув шапку и тряхнув длинным чубом на бритой голове.

Мстислав Изяславич махнул рукой, дозволяя садиться обоим. Тренята всё так же неспешно сел обратно на лавку. Ярун чуть насмешливо покосился в его сторону — на рати, дескать, так же шевелиться будешь, воевода? Но смолчал, не только уважая годы, но и зная — когда надо, Тренята умеет двигаться ой как быстро. Сам же кметь, хоть и перестал бегать по гридне, но сесть не пожелал — отошёл в сторону, прижался спиной к изразцовой, разноцветной литой глины печи. Впился глазами в князя и воеводу.

— Говори, кмете, — Мстислав уселся на скамью и опёрся локтем на стол. — Что за вести такие срочные, что ты в княжий терем ни свет, ни заря прискакал?

Ярун встал, и князь поневоле залюбовался. Рослый кметь с бритым наголо подбородком и длинными усами, бритоголовый, с чупруном. Так сейчас уж многие и не ходят, многие бороды носят, да волосы в кружок. Уходили в прошлое те времена, когда знатному вою обязательно было брить голову да бороду, чупрун оставлять, на Перуново обличье равняясь.

— Плохие вести, княже, — Ярун по давней привычке принялся играть цветными кистями пояса.

— Насколь плохие?

— Совсем плохие, Мстиславе Изяславич, — под пристальным взглядом Треняты кметь уронил кисточки и выпрямился. — Неподобь какая-то в Полоцке творится. Первое — епископ в городе даже голоса возвысить не смеет, живёт у князя в терему мало не как пленник. Службы в соборе проходят постоянно, да только градских на них ходит — горсть. А бояре, которые к службе ходят, у князя полоцкого не в чести, в терем не званы.

Мстислав покосился на гридня, а Тренята только молча пожал плечами — дела церковные его никоторым боком не касались, он и сам был недавним язычником, крещён был только пятый год всего.

— Второе, — сказал Ярун, охмурев ликом. — В Полоцке полно ратных, с оружием — боярские дружины да городовая рать. Не то, чтоб готовы в любой миг выступить, да только ведь нету дыма без огня.

— Но это ещё ни о чём не говорит, — заметил князь, подавляя улыбку. Воевода недовольно засопел, но наклонил голову, соглашаясь непонятно с кем — то ли с князем, то ли с кметём. Скорее всего, всё же с кметём. Мстислав Изяславич закусил губу. Он был ещё молод, по двадцать четвёртой весне всего, а только и он понимал, что большого числа воев долгое время в городе не удержать — кормить станет нечем. Им придётся дать какое-нибудь дело. И какое же дело может дать своим воям князь Всеслав Брячиславич?

— При мне князь несколько раз куда-то исчезал из города всего с двумя-тремя кметями, — Ярун почти кричал. — К князю в терем ночами таскаются какие-то подозрительные люди в серых плащах до пят!

— Самый удобный способ скрыть лицо и одежду, — буркнул Тренята. — Ты никак ночью и в княжий терем лазил?

— Да зачем? — Ярун уже успокоился и перевёл дух. — И так видно. Я там ночью прогуляться вышел, а никому ведь не запрещено возле княжьего терема гулять.

— И потом… — он помолчал несколько мгновений. — По Полоцку и всему княжеству ходят упрямые слухи, что князь Всеслав избран древними богами, — кметь размашисто перекрестился, ограждая себя от бесов, которых невегласы богами зовут. — Избран для того, чтоб восстановить старую веру.

Вот оно! Мстислав Изяславич приподнялся в кресле, вцепясь в подлокотники. Вот оно!

— Тысяцкий Полоцка постоянно привечает сбегов из наших земель — невегласов-язычников, — продолжал кметь. — Несколько раз я видел, как в княжий терем ходили люди с Варяжьего Поморья — не только купцы.

Мстислав закрыл глаза и откинулся к стене, прижался затылком к гладко выскобленным брёвнам, ощутил приятную прохладу старого доброго дерева.

Вот оно и пришло, — стучало в висках.

В воздухе пахло войной.

— Вестимо, всё это только слова, — гулко отдался в ушах голос Треняты — ливин неплохо говорил по-русски, как и всякий, кто родился поблизости от словенских поселений. А только в речи Треняты всё одно слышалась какая-то странноватая чужинка.

Полоцкая земля становит всё сильнее. Сбеги идут туда постоянным потоком — язычники бегут от крещения и из Новгорода, и из Смоленска, и из Плескова. Придёт время, они, если что, стеной за Всеслава встанут. Князь чуть заметно усмехнулся — в том, что это время придёт, Мстислав Изяславич не сомневался ничуть. Ярославичи этого упрямого изгоя в покое не оставят. Да и сам Всеслав навряд ли успокоится — каково окружение, таков и князь.

Мстислав неуловимо усмехнулся — силён и настойчив полоцкий оборотень.

Мстиславу вспомнилось то, что он слышал про Всеслава до сих пор — упорные слухи, будто рождён полоцкий изгой от волхвования, про Велесову мету, про то, что будто бы ЗНАЕТ полоцкий князь, и волком оборачиваться может. А то и иных обернуть — дружину свою, к примеру, как древлий Волх Славьич.

И ещё вспомнилось — Всеслав сотворил ради своей женитьбы почти два десятка лет тому.

Немногочисленная христианская господа, привыкшая за время правления Брячислава быть в чести, к тому, к что её слово слушалось князем внимательно, при вести о женитьбе Всеслава Брячиславича встала на дыбы.

Как?!

Без нашего совета?!

Невесть кого и откуда?!

Ведьму-язычницу?!

Особо гнобило полоцких вятших то, что Всеслав выбрал себе невесту не из их круга, как то делали и Изяслав, и Брячислав, не из кривской вятшей господы, коя одержала эти земли не только до пришлых киян, но и до Рогволода даже. А этот мальчишка осмелился порушить вековой обычай!

В тех боярах, что хранили прадедню веру, достало чести переступить через собственную спесь — была и у них, как не быть. Да только ясно явленная воля нечестивых языческих богов была для них сильнее. Да и может ли более быть угодна богам иная супруга князя, чем жрица?!

А иные — смирились.

И теперь у Всеславля стола было только трое бояр-христиан, тех, кто сумел понять и принять волю юного полоцкого князя.

Полоцкая земля — последний на Руси оплот невегласов-язычников, — подумалось Мстиславу. А это неправильно… так быть не должно. Не может быть две веры в стране…

Вестимо, Мстислав не думал, что в иных волостях поголовно все христиане… и в городах-то не все. Эвон, и в Киеве на Подоле до сих пор Турова божница стоит — попробуй-ка разори. А уж про Ростов да про Волынь — и помолчать в сторонке бы. А только в городах сейчас власть у христиан, да и князья все христиане. Везде, опричь полоцкой волости. И долго такого Ярославичи не потерпят.

Полоцкие Изяславичи и без того были изгоями и редко появлялись в Киеве, хоть у Всеславля отца, Брячислава и было в Киеве своё подворье. А уж с того, что Всеслав открыто станет на сторону старой веры… а этого ждать не год и не два, считанные месяцы, тем более епископу Мине того и гляди путь из Полоцка укажут, а протопопу Святой Софии Авраамию, с его-то голубиной кротостью души, полоцкого изгоя в руках не сдержать.

Тут, на севере, у Всеслава сила немалая. Кривичи новогородские и плесковские вряд ли против него будут — Всеслав природный кривский князь, в Полоцке его мало на руках не носят.

Да и теперь северная Русь и южная Русь — будто бы две отдельных страны. Строго-то поглядеть, так оно и есть — кривичи да словене совсем отдельный народ. Они все на Варяжское море завязаны, а южные русичи — на Степь. Он-то, Мстислав, в Новгороде редко на Киев оглядывается — а как же иначе, в таком нравном-то городе, который даже сам великий дед Ярослав Владимирич от дани Киеву освободил? Поневоле возгордишься.

Ярославичи сейчас не едины — все трое врозь глядят. Да и есть у них уже одна назола — Ростислав Владимирич. Его хоть Святослав и согнал с тьмутороканского стола, а только Ростислав не отступится… Самая доба и Всеславу вступить…

Сейчас, пока он ещё может совокупить недовольных и выкроить свою державу. Тогда, глядишь, она и станет очагом старой веры. А иначе — пройдёт всего лет сто, и его потомки будут истовыми христианами, креститься на иконы станут.

А если сможет полоцкий князь своего добиться… тогда поток сбегов с христианских земель станет ещё гуще. А стало быть, кривская земля станет ещё сильнее. И… не выйдет ли так, что для Всеслава и киевский стол тогда будет достижим?.. Хоть он и изгой по праву, да только ведь у сильных свои законы и поконы…

И что тогда?

Тридцати лет не прошло, как было большое восстание в ляшских землях против христианства. В урманских землях после смерти Олава Трюггвассона христианство умалилось сильно. Аркона стоит нерушимо, и лютичи вольны, и бодричи! Да и… на Руси — тоже… невегласов полно и в Киеве, и на Волыни, и здесь, в Новгороде… С крещенья-то меньше ста лет прошло. А сто лет — для богов разве это много, прости господи за поминание бесовское? Нас, христиан — горсть!

Никогда не смирятся Ярославичи с отторжением родового наследия, потому и доведётся скоро кривской земле со всей Русью ратиться, и пока не сядет Всеслав Брячиславич на великий стол в Киеве, война не окончится. И ничем иным она окончиться не может. Альбо — наоборот — пока не избавится Ярославле племя от полоцкого оборотня.

Князь открыл глаза и встретился взглядом с Яруном. Чуть улыбнулся, самыми уголками губ, и сказал, что думал:

— Горячку в сём деле пороть невместно. Разошли гонцов, воевода, чтоб бояре и гридни свои дружины могли собрать в поход вмиг. И всё — отай.

— Сделаю, — понятливо кивнул воевода.

— И в первую голову — Плесков упредить, — подумав, добавил князь. — Буяна Ядрейковича. Хотя… может, ещё и пронесёт господь, — Мстислав, вслед своему кметю, размашисто перекрестился в сторону тябла с иконами.

3. Белая Русь. Окрестности Витебска. Лето 1065 года, изок

Лес темнел угрожающе, мрачно глядел из-под надвинутых козырей еловых лап, щетинился сосновой хвоёй, что-то грозно шептал берёзовой листвой. Кривая тропа бросилась навстречь, упруго и послушно легла под ноги. Мелькнули мимо придорожные кусты, сердце билось где-то в горле, ветер бил в лицо, сбивая дыхание. В затылок дышал Страх. Погоня висела за спиной.

Лес вдруг расступился, выгнулась горбом поляна с пожухлой травой. Посредине высился резной столб. Капь. В самую душу ударил пронзительный взгляд из вставленных в глазницы самоцветов.

— Жди-и… — прокатился по поляне гулкий шёпот.

— Жди-и, — отдалось в кустах.

— Жди, — отозвался шелест листвы.

Волхв Славимир вздрогнул и открыл глаза. В узкое окно бил свет, пели снаружи птицы. Утро уже наступило.

Волхв сел, обхватив руками седую голову.

Сон тяготил. Пугал. Теребил душу. Странный сон, непонятный. Наверняка, знамение. Давно Исток Дорог, Отец Зверья, не посылал своему слуге знамений.

Но чего ждать?

Неясно. Неведомо.

Избушка Славимира была маленькой. Да и к чему волхву большой дом-то? Пусть князья да бояре величаются богатством да зажитком, высокими хоромами да обильными стадами, мехами да узорочьем. Волхвам того не надо, они проводники воли богов, на них лежит Их благословение. Волхв должен всё уметь и мочь сам. Один. Вот когда ослабнет до того, что едва ноги заможет таскать — тогда, волей Велеса, и появится у него ученик-помощник. А после и Велес сам волхва призовёт.

Волхв вышел на высокое крыльцо. Дом был хоть и мал, да казист — крытый тёсом, полотенца, причелины и наличники в затейливой резьбе.

Славимир метнул по сторонам грозный взгляд. Шурша иголками, торопливо уполз под крыльцо ёж, заполошно взмахивая крыльями, метнулась к лесу сова.

Душу тяготило ожидание. Ожидание чего-то непонятного и важного. Чего?

Славимир подошёл к храму, пробежал пальцами по рубленым стенам, погладил тугие валики мха в пазах, глянул на солнце, льющее золото поверх конька.

Не добрались ещё в эти края христиане, — подумал Славимир, всё ещё поглаживая мох. — Глядишь, и не доберутся, князь-Всеслава-то чаянием…

О Всеславе подумалось с неожиданной теплотой. Кто бы мог подумать, что у князя Брячислава, внука Отступника, истинного христианина, будет ТАКОЙ сын. Преданный родной вере. Не зря же Велесова воля в нём.

В храме было полутемно и прохладно. Суровый лик Велеса глядел на волхва с двухсаженной высоты непроницаемыми глазами.

— Вразуми, господине, — тихо прошептал Славимир, подходя.

Сможет ли князь Всеслав выполнить задуманное?

Воспрянет ли родная вера, отринув наносную плесень христианства?

Воротится ли на земли русичей власть родных богов?

И чего сегодня Ты велишь ждать мне, волхву Славимиру?

Чёрный петух безголосо разевал рот — страхом голос отсекло. Славимир уцепил птицу за связанные лапы, примостил к подножью капа и одним движением отсёк петуху голову. Кровь щедро облила подножье, тонкой струйкой стекла в огонь небольшого костра. Волхв подставил ладонь под струйку, набрал полную пригоршню и щедро обмазал лицо капа. От жертвенного огня привычно пахло горелой кровью.

— Вразуми, господине, — повторил Славимир, кланяясь. — Помоги не ошибиться.

Человек показался на опушке, едва только Славимир вышел из храма. Он шёл не от восхода, как ждал волхв, а с полуденного заката. И едва волхв завидел его, как в сердце тут же стукнуло — он! Тот, кого ему было велено ждать — от самого Велеса.

Человек шёл от опушки медленно и устало, не спеша приближался к ограде святилища, а Славимир всё так же молча ждал у ворот храма. Волхв тоже не спешил, а недостойное служителя Велеса любопытство подавить не стоило особого труда.

Человек подошёл к изгороди, на мгновение задержался и двинулся к воротам. Волхв готов был поклясться — у пришедшего на миг возникло желание махнуть через забор, но тут же и пропало. И правильно — в святилище через забор не ходят, в святилище попадают только через ворота.

Волхв ждал.

Человек приблизился на несколько шагов и поклонился:

— Гой еси, волхве.

— И ты здрав будь, человече, — таким же голосом отозвался волхв, не двигаясь с места. — Люди зовут меня обыкновенно Славимиром. Говорят ещё, что я — сын Боряты.

— Ты меня зови Калиной, — коротко усмехнулся пришедший, и волхв невольно залюбовался им. Высокий жилистый мужик с тугим мясом на плечах, руках и ногах — ни капли жира. Лицо — жёсткое, словно топором из дуба вырубленное. Длинные тёмные усы, стрижка в кружок и густые косматые брови. Глаза серые и глядят холодно.

— Идём, — коротко кивнул волхв в сторону храма.

— Идём, — так же коротко согласился Калина и двинулся впереди Славимира.

Шёл он по-войски и одет был по-войски — кожаная безрукавка, некрашеные холстинные порты, поршни с длинными оборами. За пояс заткнут небольшой топор на длинном кыю. А за спиной накосо подвешен длинный свёрток холстины и кожи. Волхв готов был поклясться, что это — меч. Но отчего — в свёртке?

Простые вои мечами не бьются. А витязи-кмети — топорами гнушаются.

Славимир прикрыл на ходу глаза, нимало не опасаясь споткнуться — чего там опасаться, если за сорок лет вся поляна святилища исхожена вдоль и поперёк, поневоле знаешь, куда в следующий миг ногу ставить — и мысленно потянулся к мечу. И тут же отпрянул — взаболь отпрянул, не мысленно. От меча повеяло силой — не человеческой силой, первобытной мощью, предвечной силой богов.

Боги, — смятённо подумал волхв, открывая глаза, чтоб не споткнуться — умение ходить по поляне святилища враз куда-то подевалось. — Да знает ли этот человек, ЧТО он так простецки несёт за спиной?

Калина оборотился, словно услышал мысли волхва. Коротко усмехнулся и, чуть пригибаясь, пролез внутрь храма.

Меч лежал у подножья капа, на двух постелях — холстине и тонко выделанной бычьей коже. Ножны старой кожи, крашеные под морёный дуб, серебряная оковка со священным узором, ухватистая рукоять тиснёной бересты, серебряное оголовье в виде головы сокола.

Древняя работа.

— Древняя работа, — словно откликаясь на мысли Калины, обронил волхв задумчиво. — Очень древняя. Очень.

Калина молчал.

— Мне даже трудно представить, насколько древняя, — всё так же задумчиво сказал Славимир, коснулся рукой ножен и меча, чуть вытянул из ножен клинок, полюбовался струями бурой стали.

Плеснуло в глаза огнём, ломано полыхнул стремительный переплёск клинков, мелькнула в тумане и дыму чья-то волосатая морда с разъятым в крике ртом, потом всё снова затянуло кровью и пламенем…

— Работа самого Сварожича, — чуть слышно прошептал Калина, не отрывая глаз от благородной стали и ломающихся на лёзе искр света. — Это меч… из зброярни самого Перуна…

Волхв метнул на Калину быстрый взгляд, но ничего не сказал, вдвинул меч обратно в ножны и уложил обратно на кожу.

— Сто лет тому подобный меч носил Святослав Игорич, Князь-Барс, — всё так же тихо сказал Калина. — Это необычный меч.

— Вестимо, — так же тихо сказал волхв. Мечи богов простыми не бывают. Тысячи воев пойдут за обладателем этого меча, смерти не страшась, на стрелы и копья, под мечи и топоры. На них обоих, на волхва и воя вдруг снизошло что-то огромное и могучее, словно рядом с ними неслышно возник кто-то громадный, непредставимо сильный и мудрый, смотрел на них, слышал и ждал. А в таком присутствии не принято говорить громко. — Такое оружие сходит на землю редко. Откуда у тебя этот меч?

— От отца достался, — Калина говорил, с трудом находя верные слова. — А ему — от его отца.

— А ему?

— Я не знаю, — Калина вздохнул. — Дед никогда об этом не рассказывал. Тут тайна какая-то. Есть только вот это…

Сухая тонкопалая рука уронила на холстину перстень. Тонкая серебряная скань, искусно выделанная в виде волчьей головы с малюсенькими осколками рубинов в глазах.

Славимир слегка побледнел.

— Вижу я, владыко, тебе перстень этот ведом, — негромко сказал Калина.

— Да, — глухо произнёс волхв, протянул к перстню руку, но коснуться не решился. — Ведом. Не думал я, что хоть один ещё есть сейчас на земле…

— Это тоже… память из Святославлих времён.

— Как звали твоего деда? — внезапно спросил волхв.

— Некрас Волчар, — не задумываясь и не сомневаясь, ответил Калина. — Он осел в кривской земле восемь десятков лет тому. Такова была воля меча…

— Воля меча… — задумчиво протянул Славимир, ничуть не удивляясь. Конечно, меч непрост, он почти живой. У него есть своя собственная воля… — Твой дед жив?

— Нет, — Калина покачал головой. — Он погиб на Судоме.

Волхв задумчиво покивал.

— А отец?

— Он тоже умер. Двадцать лет как.

Волхв задумался.

— Наша семья — хранители, — продолжал Калина. — Мы не можем пользоваться мечом сами, мы должны передать этот меч достойному.

— И… — волхв почувствовал, что задыхается — он вдруг понял.

— Сегодня ночью мне было видение, — прошептал Калина.

Горы вздымались к низкому, свинцово-серому небу, упирались в него заснеженными пиками, высились непредставимыми громадами, навевая лёгкий страх и мысли о непредставимом величии.

В серых тучах мелькнули молнии, прокатился лёгкий рокот. Потянуло грозой — сыростью и огнём.

В клубящихся тучах проступил чей-то лик — сначала едва различимо, потом всё яснее — чуть прищурясь, на землю, на подножья гор, на оторопелого Калину сурово глядел могучий бритоголовый длинноусый муж.

— И что тебе было велено? — спросил поражённый волхв. Впрочем, чему дивиться — воля богов есть воля богов.

— Мечом должен владеть полоцкий князь Всеслав Брячиславич, — всё так же тихо, но твёрдо сказал Калина и опустил глаза.

Деревья расступились, и князь увидел святилище. А вместе с ним — и толпу вокруг холма.

Взлетел многоголосый торжественный крик. И тут же смолк.

Мало не вся витебская волость собралась к утру около храма. Всеслав невольно ахнул, но тут же понял — чем больше народу увидит то, что сегодня предстоит ему, тем лучше. Весть о том, что случилось в святилище, тонкими ручейками растечётся по всей кривской земле — не только по Витебской, Полоцкой и Минской волостям, но и в Смоленск, в Плесков… в Новгород. И искра надежды, ещё тлеющая в душах ревнителей родной веры, при этих вестях возгорится ярче…

Всеслав в полном молчании проехал к воротам святилища, ощущая на себе пристальные взгляды кривичей — мужиков и баб, детей и стариков, кметей и бояр, воев и даже холопов.

Славимир ждал в воротах — длинное одеяние из медвежьей шкуры со священной вышивкой, гроздья оберегов, священный шелом из медвежьего черепа с лосиными рогами. Резной посох рыбьего зуба, распущенные космы седых волос, пронзительный взгляд из-под косматых бровей.

Князь спешился.

Земно поклонился волхву.

— Гой еси, владыко.

— И тебе поздорову, княже Всеслав Брячиславич, — Славимир излучал величие. На миг князю показалось, сам Велес сейчас стоит перед ним. Только на миг.

Волхв чуть поворотился, открывая князю дорогу в святилище.

— Пожалуй, княже.

И снова толпа вокруг храма взорвалась торжествующими криками.

Небольшой — всего несколько сажен — двор святилища был пуст — народ толпился за оградой, не смея ступить на храмовую землю без особого дозволения. И только волхв да князь сейчас были на дворе святилища. Одни.

Волхв повёл косматой и рогатой головой — в этот миг он был как никогда похож на самого Велеса, такого, каким его резали мастера из дерева — могучий старец, воплощение звериной силы и мудрости, предвечной мощи Владыки Зверья. В его руках невесть откуда появился длинный свёрток кожи холстины.

Что это? — смятённо подумал Всеслав Брячиславич, но вслух спросить не успел — волхв протянул свёрток князю, легко, одной рукой — вторая занята посохом — держа на весу немаленькую тяжесть. Взгляд волхва, пронзительный и всезнающий встретился с взглядом князя. Да, княже, — молча сказал волхв, и Всеслав Брячиславич — князь! — молча склонил голову перед волхвом, медленно опустился на правое колено и протянул руки, принимая дар.

Под холстиной свёртка оказалась кожа. А под кожей…

Меч!

Толпа притихла — слышен был только неумолчный птичий гомон в лесу.

Всеслав осторожно потянул из ножен меч. Тускло блестели серебро и сталь, ласкала глаз кожа ножен и перевязи. И тут же душу князя наполнило ощущение силы.

Меч был непрост.

Очень непрост.

Князь медленно поднёс нагой клинок к губам, прикоснулся к благородной бурой стали.

И тогда невесть откуда пришло имя. Имя меча.

РАРОГ.

В храме было полутемно. Только плясали в полумраке языки пламени — от горящих на стенах храма факелов.

— Я не совсем понимаю, владыко, — встревоженно блестя глазами, говорил князь. — Я с пятнадцати лет знал, что я избран Велесом…

— Так, — кивнул космато-рогатой головой волхв — он и до сих пор был в священном убранстве. Кажется, предстояло ещё что-то.

— Но это же меч Перуна! — выкрикнул шёпотом Всеслав.

— Ну и что? — волхв пожал плечами, рога на его голове чуть колыхнулись. — В этом мече — правда богов. И, стало быть, она — с тобой. И потом — богам виднее.

Рядом с лавкой, на которой сидели волхв и князь, стоял прислонённый к стене посох Славимира. Князь невольно остановил на нём взгляд. Дуб украшала резьба — сплетались на нём змеи, становились птицами, щерились звериные морды, там и сям пестрели священные знаки.

Древняя работа.

Очень древняя.

— Княже… — голос волхва вывел Всеслава из странного полузабытья, и князь поднял голову.

— Я готов, владыка.

— К чему? — глаза Славимира смотрели неотступно, требовали ответа, ждали.

— Ко всему, — князь ответил не менее неотступным взглядом. — Я с самого детства знаю, что избран Велесом к восстановлению веры. Теперь я вижу, что и воля Перуна — в том же.

Во взгляде волхва светилось одобрение.

4. Белая Русь. Полоцк. Лето 1065 года, изок

На Софии бил колокол — размеренно и звонко. Князь невольно поморщился и затворил окно.

За спиной скрипнула дверь — в горницу просунул голову доверенный холоп.

— Княже…

— Чего ещё? — недовольно бросил Всеслав, теребя в руках конец пояса, хотя и так знал — чего.

— Прошают быть на службе в церкви.

— Скажи, болен, не иду, — ответил Всеслав. Можно было сказать, что службу отстоит в своей церкви, да только ведь всё равно узнают — поп из княжьей церкви расскажет. Да и не только поп — этот вот холоп, хоть и доверенный, а всё одно христианин. Ни на кого из них Всеславу надеяться нельзя.

Холоп, меж тем, всё ещё торчал в дверях, словно выжидая, что князь передумает.

— Ну, чего стал?! — рыкнул князь, свирепея, и сделал себе на памяти верную зарубку — завтра же избавиться и от этого холопа, и от остальных христиан в терему. Да и в Детинце тоже. Пора уже поменять теремную обслугу, разогнать эту христианскую братию подальше. Сначала жалко было — отцу верно служили, обижать людей не хотелось, потом привык. Но сейчас, когда протопоп уже пять раз назойливо напомнил про пропущенные князем службы — это Авраамий-то, истинный христианин, который и приверженность князя к старой вере искренне почитал только своей виной! Когда затеваются большие дела и зреют большие замыслы, терпеть из жалости наушников в терему не стоит — может большой кровью оборотиться. Там, на посадах, в Окольном городе, да в Старом городе если и есть они где, так мало… пусть их. А кривские бояре… средь них мало христиан, да и те утрутся и промолчат, им их бог велел терпеть и подставить правую щеку после левой.

Ещё до рождения Всеславля, полоцкое вече порешило перенести городскую стену, а князь Брячислав — построить новый Кром. Обновлённая, отстроенная заново Изяславом Владимиричем и Рогнедой кривская столица разрасталась, народ в Полоцк притекал медленно, но верно. Слух про веротерпимого полоцкого князя разнёсся далеко по всей Руси, и народ бежал из-под руки Ярослава киевского и Мстислава черниговского в кривскую землю, чая здесь найти прибежище, где никто не помешает молиться родным богам. Полоцк богател на торговле с варягами и урманами — по Двине с Варяжского моря прямой путь к Днепру.

Обновления город требовал и по иной причине — Брячиславу хотелось городовым строительством показать, что его стольный город не ниже Киева альбо Новгорода, так же богат и красив, так же достоин стать стольным городом. Тогда и предложил ему епископ Мина, присланный из Киева самим митрополитом грек, построить каменный собор. Софийский. Стойно Киеву и Новгороду, где Ярослав только-только построил такие же точно соборы. Стойно самому Царьграду, наконец!

Князь подумал и согласился.

Каменный собор, всего третий на Руси, будет зримо воплощать мощь и богатство полоцкой земли, а имя собора лучше прочих иных слов скажет о княжьем достоинстве полоцких Изяславичей. Разумный поймёт!

Артель царьградских каменных мастеров трудилась без устали, но строительство шло долго — попробуй-ка в лесной да болотистой кривской земле найди потребное количество камня, да подвези его к Полоцку. Потому и достроили собор недавно, всего лет пять тому.

Высилась теперь над городом каменная громада, по христианским праздникам гоняла голубей колокольным звоном, веселя душу всякого истинного христианина, обнимая переливами весь стольный город кривской земли.

А только дальше постройки собора не продвинулось дело у Мины и Анфимия — не спешили кривичи креститься. Даже и полочане, стольного города жители и то крещены были не все. А и кто крещён, так те, как и деды и прадеды, домовым да лешим требы кладут, а в церкви помолясь, домовым чурам плошку с молоком и краюху хлеба ставят.

Когда же вздумал епископ Мина князю попенять, Брячислав Изяславич заявил прямо:

— Ты вот речёшь, что бог есть любовь — так и учи по любви! А нечего чужими мечами размахивать.

И дело веры Христовой в Полоцке остановилось.

На Полоцк спускался вечер.

Зажглись огни в разноцветных слюдяных окнах княжьего терема. Тускло светили лучины в затянутых бычьим пузырём волоковых окошках градских простолюдинов. Стучал колотушки ночных сторожей, шла по улицам в неверном рваном свете жагр, звякая доспехами, городовая стража.

Зажёгся свет в окнах терема епископа Мины и в избе протопопа Анфимия, у самого собора, у княжьего подворья.

Епископ несколько времени стоял на крыльце, глядя на вечерний город, вздохнул, и ушёл в сени, медленно и бесшумно затворив за собой дверь. Задвинул засов, вернулся в жило, по-летнему душное, поморщился, рывком поднял оконную раму. Сквозняк качнул язычки пламени на лучинах и свечах, взмахнул занавесью.

Спать не хотелось.

Мина подошёл к полке, посветил свечой. Багровое пляшущее пламя отразилось в посеребрённых буквах на переплётах книг. Протопоп вытянул пухлую книгу, сшитую из листов бересты. Молча сел за стол, открыл книгу, вздохнул — тщетное мечтание найти в книге ответ на то, на что ответ нужно искать в человеческих душах.

От княжьего терема в отверстое окно донеслись голоса — князь Всеслав пировал с дружиной.

Епископ несколько мгновений сидел, вслушиваясь, лицо его медленно омрачалось.

Князь — язычник!

Епископ давно питал в отношении князя стойкие подозрения в его язычестве, но после похорон князя Брячислава Изяславича подозрения превратились уверенность.

Но Мина молчал.

Пока молчал.

Да и что теперь?

В Киев писать, митрополиту? Жаловаться на главу земли здешней, писать, что новый Юлиан Отступник созревает здесь?

Так был уж на Руси новый Юлиан Отступник. Святополк Ярополчич Окаянный.

Да и негоже священнику, Христову служителю доносами заниматься. Твоё упущение, тебе и исправлять.

Исправлять?

Тот Юлиан, настоящий, что в Риме был… он ведь покаялся после, понял, что неправ был…

Ты победил, Галилеянин!

— Господи! — прошептал священник страстно, падая перед иконами на колени. — Помоги мне, господи! Наставь на путь истинный! Моя это вина, не смог отворотить отрока от искушения бесовского!

Господь не отвечал.

Над Полоцком плыл вечер.

А наутро…

— И что же, княже, мыслишь, от веры христианской всю жизнь бегать?! — горько и яростно говорил епископ.

Князь вдруг встретил яростный, полный боли и страдания — и гнева, да! — взгляд протопопа Анфимия — старший священник Святой Софии тоже счёл нужным присутствовать при разговоре Мины с князем.

И вдруг вспомнились отцовы похороны — то с чего и началась их размолвка с епископом. Двадцать лет минуло — а помнится как сейчас.

Епископ Мина настаивал похоронить князя Брячислава в построенном им же соборе Святой Софии семиглавая пятинефная белокаменная громада высилась на Замковой горе над городом, и правильно и достойно было бы похоронить князя, поострившего собор, прямо под полом того же собора.

Правильно. Достойно. По-христиански.

Но Всеслав отказал.

Воля отца была для него, вестимо, святее воли епископа и христианского обычая — тем паче, чужого для него самого обычая. А Брячислав ясно завещал схоронить его по старинному словенскому обычаю, в кургане за городовой стеной, меж двумя городами, им построенными — Полоцком и Брячиславлем. Рядом с курганами славных предков — прадеда Рогволода, сыновей Рогволодовых, бабки Рогнеды, отца Изяслава.

Единственное, на чём смог настоять епископ — отпеть князя в соборе.

Проститься со своим князем пришёл весь Полоцк — только совсем малые детишки да немощные старики остались дома. Площадь меж собором и княжьим теремом запрудило народом. Стояла тишь, только беспокойные весенние птицы изредка подавали голос на кровлях терема и собора.

На красном крыльце терема показались кмети с белодубовой колодой на плечах, и над площадью встал плач, тут же заглушённый птичьим гамом — галки и грачи взвились в небо и реяли над толпой беспокойной чёрной стаей.

Дубовая колода плыла в толпе, раздвигая людей, словно корабль воду, видны были только непокрытые бритые чубатые головы несущих колоду кметей, да чётко выделялось над краем колоды и белым саваном худое остроносое лицо покойного князя. Следом за колодой шла княгиня, и Всеслав поддерживал её под руку — ноги мать почти не держали, и если бы не сыновня помощь, неведомо, и устояла ли бы она.

Уже в соборе, когда колоду с телом князя, дождав до конца прощания и прикрыв такой же дубовой кровлей, понесли к выходу, чтобы на площади погрузить на сани и отвезти к заготовленной за городовой стеной могиле, княжич остро ощутил на себе неприязненный взгляд епископа Мины — не любит его иерей, о чём-то догадывается. Невесть как и удалось отцу скрыть от епископа, что наследник его не крещён. Альбо… не удалось и знает всё Мина? Ещё как бы смуты не случилось ныне, по батюшковой-то смерти. «А кто не придёт креститься, враг мне будет!» — вспомнились слова прадедовы, князя Владимира Святославича, крестителя слова.

Протопоп густым басом возгласил: «Со святыми упокой!», люд закрестился, и Всеслав снова встретился взглядом — на сей раз не с епископом — с протопопом Анфимием. Грек смотрел на князя неотрывно и с какой-то странной, неуместной даже мольбой, словно он и сам не хотел верить в слухи. Княжич (а не княжич уже — князь!) выпрямился, сцепив руки на поясе, и встретил взгляд протопопа прямым и честным взглядом.

Не покривлю душой! Пусть его знает!

Впрочем, таких, как князь, некрещёных, в собор сегодня проводить своего князя набилось немало из числа полочан. Но одно дело градский, пусть даже и не простец, купец тороватый, пусть и боярин даже, и ино дело — князь! Глава земли!

Всеслав сжал зубы, на челюсти вспухли желваки. И так и простоял до самого конца заупокойной службы, не отрывая взгляда от чёрных, как маслины, скорбных глаз Анфимия.

— Всю жизнь мыслишь несмысленным да негласным резным деревяшкам поклоняться?! — взлетевший яростно голос епископа вырвал князя из минутного забытья.

На челюсти князя вмиг взбухли желваки, взгляд священника чуть дрогнул, но не отступил — крепок духом епископ Мина!

— Больно вы скоры, христиане, веру чужую оскорблять, — тяжело сказал Всеслав, наливаясь багровой яростью.

— И тем не менее, ты им поклоняешься, княже, — холодно ответил епископ, чуть кривя в едва заметной усмешке уголок рта.

— Это вы, рабы божьи, своему богу поклоняетесь, — хмыкнул князь, обуздав гнев и надавливая голосом на слово «рабы». — А мы своих богов почитаем.

— Не богов, а деревяшки резные! — вновь бросил Мина высокомерно.

Епископ нарывался. Сузив глаза, Всеслав несколько мгновений разглядывал священника, внезапно поняв, чего тот добивается — вызвать гнев князя. Истинный гнев владыки, от которого, даже не высказанного вслух, порой лопаются слюдяные переплёты окон, гнётся серебряная посуда, сами собой выскакивают из ножен мечи. И погинуть за свою веру, стать новым мучеником.

И создать христианам повод для немедленной священной войны.

Ну-ну…

Зря стараешься, епископ. Зря стараешься, грек.

Повод для войны киевские Ярославичи и без тебя найдут.

А мученика я им не дам.

Однако же оскорбление богов прощать тоже нельзя.

— Не вижу, кир Мина, чем ваши раскрашенные доски лучше наших резных колод…

И проняло епископа.

— Ты! — голос священника взлетел и сорвался. И — в крик! с пеной в уголках рта! с безумием в побелелых глазах! — Язычник! Невеглас! Святые божьи лики! Окна в инобытие! К нечестивым идолам приравнять! Прокляну!

Князь даже залюбовался, настолько жутковат был в своём безумном гневе христианский святитель.

Дал прокричаться.

Выждал, пока Мина смолкнет.

А потом сгрёб за отвороты, притянул ближе к себе и гневно выдохнул прямо в безумные глаза, в источающий бешеный хрип рот:

— Не нравится?! когда твою веру оскорбляют?! А?!

Мина глядел теперь уже почти со страхом, созерцая истинный лик полоцкого оборотня, проклятого богом язычника, потомка отравленного семени бешеной Рогнеды-Гориславы. Епископ зримо ощутил вдруг на себе взгляд кого-то страшного огромного и могущественного, глядящего на него прямо из глаз князя. И почти что ждал, что Всеслав сейчас обернётся волком альбо медведем, готовил себя к мучительной смерти в звериных клыках и когтях.

— Вот и мне — не нравится! — уже стихая, рыкнул Всеслав.

Оттолкнул, почти отшвырнул от себя золоторизника — худое тело бессильно упало в кресло.

— Да воскреснет бог… — хрипло откашлялся Мина, — и да расточатся вороги его…

Князь так же хрипло рассмеялся.

— Несмеян! Витко!

Дверь отворилась мгновенно — ближние кмети Всеславли стояли прямо в сенях. Небось, и слышали всё, — подумал князь мельком. Глянул на их готовно-довольные рожи, усмехнулся — эти за своего князя в огонь и воду готовы… Хоть он оборотень будь, хоть кто.

— Епископ Мина уезжает! Далеко! Готов ли возок?!

— Готов, княже! — коротко ответил Несмеян, сжав зубы и сверля Мину взглядом.

— Проводите его!

С порога епископ оборотился, задержал шаг.

— Проклинаю, язычник!

— Ничего, обсохну, — усмехнулся князь под восхищёнными взглядами дружины. Им на такое отважиться было бы трудно — проклятие служителя бога, хоть и чужого — не шутка. А он князь, владыка, предстатель всей кривской земли перед богами… ему и чужого бога бояться не пристало, с ним благословение своих богов.

Мина ушёл, ушёл за ним и протопоп, вышел за дверь Витко, только Несмеян задержался на пороге, глянув на князя с коротким, но внятным вопросом — не следует ли, мол?.. Князь чуть заметно качнул головой.

Пусть живёт епископ. Пусть едет в Киев, жалуется на него хоть великому князю, хоть митрополиту… хоть в Царьград едет, самому патриарху жалиться… Ну да, это война, конечно, война…

Ну а иначе — как?

Вот Несмеян готов был презреть вослед своему князю волю чужого бога и даже пролить кровь его служителя… но это тоже война.

Жизнь епископа тут ничего не решает.

Война неизбежна.

Повесть вторая Скрепы трещат

Глава первая Рыба в мутной воде

1. Дикое поле. Устье Северского Донца. Весна 1065 года, берёзозол

Неустрой приподнялся на стременах, поглядел из-под руки. Степь парила, воздух дрожал над окоёмом, над нежно-зелёным ковром молодой травы.

— Ну что там, Неустрое? — окликнули его.

— Чисто, парни, — довольно выдохнул он, опуская руку. — Отвязались вроде как?

— Ну и хорошо! — крикнул всё тот же, кто окликал. — Чего смурной-то такой?

Четвёртый день они, семеро сверстников, гнали по степи косяк конского молодняка, угнанный у половцев. И вот только сегодня погоня, наконец, отстала.

Хотя надолго ли?

— Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего, — пробормотал Неустрой, теребя чёмбур. Пробормотал так, чтобы никто не слышал. Но его услышали.

— А чего такое?

Но Неустрой только махнул рукой в ответ — после, мол, поясню.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая окоём в багряный цвет, когда мальчишки, наконец, остановили косяк, сбив коней в кучу. Половецкие кони храпели, тревожно косились налитыми кровью выкаченными глазами — непривычен был запах, исходящий от новых пастухов.

Двое уже разводили костёр из сухой прошлогодней полыни, потянулся дразнящий запах жареного мяса. На раскинутом рядне на скорую руку разложили плотный желтоватый сыр, солёное сало и чёрный хлеб — ещё из домашних запасов.

Ели быстро, запивая сытой из прихваченного из дома мёда и зачерпнутой тут же, в ручейке, воды.

— А что, парни, ловко мы дело провернули? — весело сказал Ярко, откидываясь на спину и мечтательно глядя в медленно сереющее вечернее небо.

— Не говорил бы ты гоп, Ярко, — поморщился Неустрой, косясь по сторонам и прислушиваясь. — Не ровен час, сглазишь.

Он сплюнул через плечо и постучал согнутым пальцем по рукояти плети. Остальные помолчали, с завистью поглядывая на знатную Неустроеву плеть — степная камча с зашитой на конце свинчаткой была украшена красивой резьбой, извилистые линии переплетались из их переплетения то и дело вдруг проглядывали звериные морды — то волк, то медведь, а то и невиданный никем индрик.

— И чего только ты боишься? — проговорил Ярко с лёгким презрением. — От половцев мы ушли, сам говорил, дня через три дома будем. Отец коней продаст куда-нибудь, будем в почёте.

Ярко был сыном ватамана Игреня, и по всем правилам в нынешнем набеге старшим должен был быть именно он. Но когда собирались в поход, от него вдруг стал шарахаться конь (примета — дурнее некуда!), а сам он проиграл по всем статьям — и в скачке, и в рубке лозняка, и в иных умениях — Неустрою. И ватаман решил не искушать судьбу и не гневить богов. Старшим поставили Неустроя, хотя Керкунов сын никогда к такой чести не стремился. Тем более не улыбалось ему началовать над ватамановым сынком — нравным и навыкшим, чтобы слушались именно его.

— Вот и помолчал бы ты, пока до дома не добрались, — процедил Неустрой нехотя — в спор, невесть который за всё время похода, лезть не хотелось нисколько.

— Нет, ты скажи! — настаивал Ярко. Остальные притихли, слушая, и Неустрой понял, что спорить-таки придётся.

— Половцы в степи, как ни крути, дома, а мы всё же таки нет! — рубанул он. И даже если они от нас отстали, то след наш вряд ли потеряли. И костёр сейчас притушить надо бы, пока совсем не стемнело — его тогда вёрст за сотню видно будет.

Двое сразу же бросились тушить костёр.

— Потому и говорю — дома будем говорить про то, как мы ловко чего-нибудь сделали, а пока что — рано!

— А я говорю — трус ты, Неустрое, — глядя исподлобья, проговорил Ярко, приподымаясь, и остальные юноши зароптали — трусости за Неустроем не виделось никем и никогда. — И зазнайка! Думаешь, если твой брат у Ростислава-князя в дружине, так ты теперь самый умный и ловкий?!

Это был открытый вызов, и снести его просто так было нельзя.

— Добро, — сказал Неустрой, вставая. — Давай померимся.

Мальчишки быстро очистили круг охватом в две-три сажени и приготовились смотреть.

Сначала соперники некоторое время кружились опричь друг друга. Обменялись парой ударов, и Неустрой быстро понял, что у Ярко наставник был ничуть не хуже, чем у него — двигался сын ватамана быстро, а бил молниеносно и решительно. Возрастом они примерно равны. Полубродячая степная жизнь, пастушество и погони за конями по степи, постоянная опасность торческих и половецких набегов надёжно избавили от лишнего жира как Неустроя, так и Ярко.

В первом суступе ни Неустрой, ни Ярко не получили ни одной серьёзной оплеухи, а вот на втором Керкунов сын достал Ярко в плечо, под ключицу. От резкой боли сыну ватамана кровь ударила в голову, нахлынула злоба. Ярко что-то свирепо рыкнул и бросился вперёд. Неустрой нырком ушёл от удара, перехватил запястье и, крутанув руку, швырнул ватаманова сына наземь. Вскочив, тот вновь бросился к Неустрою, прыгнул, ударил, сшиб его с ног. Когда мир вокруг перестал кувыркаться, Неустрой обнаружил, что лежит в траве вниз лицом и судорожно пытается вдохнуть. Вспомнив, что в честных драках лежачего не бьют, он с усилием прогнал воздух в лёгкие, оттолкнулся руками от земли и вскочил — спиной вперёд, одновременно отклоняясь влево. Перед лицом мелькнула кожаный сапог — Ярко, дважды нарушая правила стеношного боя (нельзя в лицо! лежачего не бьют!), всё-таки попытался достать ногой глупого вожака, поверившего в честную драку.

Неустрой озверел. Прыгнув ногами вперёд, ударил, словно собираясь пробить стену. Ступни угодили Ярко в плечо и грудь, ватаманова сына отшвырнуло сажени на четыре, он обеспамятел. Неустрой, тоже не удержась на ногах, перекатился, встал и оскалился прямо в лица своего «войства»:

— Ну? Есть ещё охотники до старшинства? — хрипло прорычал он.

Ответом было подавленное молчание. И почти сразу же где-то совсем близко послышалось звонкое конское ржание — совсем не с той стороны, где они согнали в кучу своих добытых у половцев коней. Мальчишки на мгновение замерли, потом сразу бросились к своим брошенным наземь лукам, топорикам и ножам.

Поздно!

Из сгустившихся сумерек вынырнули верховые, быстро охватили бродницкий стан полукольцом.

— Пр-розевали! — злобно бросил Неустрой, опуская выхваченный было длинный нож. Глянул исподлобья на окруживших их конных воев — светлые волосы и усы, кольчуги и островерхие шеломы.

Русичи?

Половцы?

Как отличишь? Половцы так же, как и словене, лицом светлы, волосом тоже — не зря же их на Руси именно половцами прозвали, что с половой волосами схожи.

И почти тут же облегчённо вздохнул — русичи! — увидев знакомое лицо:

— Княже? Глеб Святославич?

Молодой всадник в алом плаще вздрогнул — не ждал, видно, что тут, в глубине степи половецкой, сыщется кто-то, кто его в лицо знает. Тронул коня, выступив вперёд, всмотрелся.

— Опять ты, — тихо засмеялся он. — И кто в этот раз? Шепель? Неустрой?

— Неустрой, княже! — с усмешкой ответил вожак молодых бродников. И почти тут же усмешка пропала — при словах о Шепеле, Неустрой враз вспомнил, где сейчас его брат, кому он служит, и кто им этот князь.

— Ну-ну, — неопределённо проговорил Глеб Святославич. И вдруг подозрительно спросил. — А ты чего это тут делаешь?

— Да мы тут… — Неустрой вдруг замялся. — Ну, мы у половцев косяк коней угнали, двухлеток… полудиких ещё. Гоним вот к нам на Донец. Голов с полсотни.

— Ого, — бросил князь уважительно. — У кого угнали?

— У хана Искала.

— А чего же вы… — Глеб поднял брови. — В размирье с ним что ли?

— Да нет, — Неустрой даже засмеялся. — Это у нас в обычае. Вчера они у нас десяток коров порезали, сегодня мы у них косяк увели, завтра, глядишь, опять они у нас человека украдут…

— А послезавтра снова вы у них чего-нибудь стянете, — понимающе кивнул князь.

— Ну да, — подтвердил Неустрой. — Это не война, княже. Вот если бы догнали они нас… тогда даже и не знаю, чего и сотворилось…

— Удаль показываете свою, — всё так же понимающе сказал Глеб. Подумал несколько времени и велел:

— Собирайтесь. Поедете со мной.

Осенней глупости своей, когда он отпустил Неустроя у Путивля, Глеб Святославич повторять не собирался. Не дай боже, прознает кто в степи про то, что северские князья с дружинами валят сейчас через половецкую степь к Тьмуторокани — слух до Ростислава Владимирича вмиг долетит.

Потому и ехали теперь семеро юношей-«козар» в рати Святослава Ярославича — пленниками не пленниками, но и не вольны были. Угнанных у половцев коней Глеб у ребят купил — не так дорого, конечно, как ватаман Игрень бы в Тьмуторокани продал ясам альбо грекам, но и не задёшево. Впрочем, им самим с той выручки досталась бы только малая толика — десятая часть, не более. Остальное шло в общую калиту, что хранилась у ватамана Игреня — на выкуп полона, на помощь вдовам… ну и на иное прочее. Да и пусть его! Пуще серебра, пуще иного чего дорога была «козарскому» молодняку добытая лихой проделкой войская слава.

А Глеба отчего-то тянуло общение с молодыми «козарами». Вот и сейчас князь Глеб ехал рядом с Неустроем.

— А скажи честно, Неустрое, — говорил он весело, — ведь обманул ты меня тогда, осенью-то?

— В чём это? — Неустрой прикинулся непонятливым.

— Да всё в том же, — князь нетерпеливо пристукнул кулаком по луке седла. — Ничего вы тогда не заблудились! Вы для князя Ростислава Владимирича рать нашу сторожили, нет, скажешь?

— Н-ну да! — согласился Неустрой с очевидным. — Ну было!

— Вот! — довольно сказал Глеб Святославич, подняв вверх палец. — Надул ты меня тогда знатно… заблудились. Это с Северского Донца-то да к Путивлю…

Довольно смеялись, а только видел Глеб — стынет в глазах юного бродника настороженность.

Да и было с чего!

Шёл к Тьмуторокани черниговский князь Святослав Ярославич со своей дружиной, а в ней не меньше двенадцати сотен кметей.

Шёл Глеб Святославич со своими кметями: теми, кто ушёл с ним из Северской земли в Тьмуторокань три года тому; теми, кто пристал к нему в Тьмуторокани и ушёл с ним, невзирая на волю тьмутороканской господы, когда Ростислав прошлой осенью выгнал Глеба; и теми, кто пришёл к нему нынешней зимой за время его сидения в Путивле. Три сотни кованой рати.

Шли и младшие братья Глеба — Роман и Давыд со своими немногочисленными пока что дружинами (по сотне кметей в каждой!), как не имеющие под своей рукой княжьего стола. Третьему Святославичу, Ольгу, было ещё только десять лет, и в походы его с собой черниговский князь не брал. И никто пока что не мог провидеть его грядущей судьбы, славной и горькой, как и грядущего его назвища — Гориславич.

И вся эта рать идёт к Тьмуторокани, на Ростислава Владимирича. А ведь там, в дружине Ростиславлей, Неустроев брат. Близнец. Шепель.

Глеб Святославич помнил об этом непрерывно. И потому пленных «козар» постоянно стерегли четверо конных воев с оружием наготове. И юный вожак «козар» — Глеб видел это яснее ясного! — отлично это понимает.

А «козары» и впрямь всё понимали.

— Ты глянь, Неустрое! — горячечно шептал вожаку Ярко, уже забывший обиду. — Ты глянь, какая рать!

— А ведь на Тьмуторокань идут, — процедил Неустрой, цепко оглядывая черниговских кметей. Рать шла о-дву-конь, и до Тьмуторокани должна была добраться быстро. Вожак кусал губы, стараясь хоть что-то придумать, но ничего не придумывалось. — На Ростислава Владимирича!

— А ведь брат твой там, Неустрое! — Ярко схватил вожака за рукав. — Что делать-то будем?

— Думать! — сердито отвечал Неустрой, высвобождая рукав и щурясь под подозрительными и всё понимающими взглядами приставленных к ним Глебовых кметей.

Думали до самого вечера.

Ярко бесшумно полз в темноте среди по-весеннему низкой ещё травы, и едва сдерживался, чтобы не запеть от восторга. Обманул, обманул! — пело что-то в его душе.

Кмети из сторожи, выставленной Глебом Святославичем, оказалась сущими лопухами! Ярко было совсем не трудно проскользнуть мимо них, тем более, что это стало для него ещё и вопросом чести.

Вообще, весь этот поход был для него сплошной обидой.

Сначала его обидел собственный конь — он ли не водил го купаться в росе, не поил свежей водой, не кормил собственноручно, не чесал гриву.

Потом его на испытаниях обошёл этот… этот Неустрой!

Потом он по собственной дурости стал задираться, и Неустрой его побил.

Никоторой славы теперь не видать ватаманову сыну.

И когда сейчас Неустрой рассказал, что он придумал, то Ярко клещом — а вернее волчьей хваткой! — вцепился в главное! Обойти Глебовых кметей должен он и только он! Не зря же его предком был волк-оборотень!

Пусть у Неустроя будет ныне слава удачливого вожака — эта слава и от Ярко не уйдёт! Кто знает, может быть, именно он станет когда-нибудь ватаманом вослед отцу.

Зато он, Ярко нынче сделает то, чего не сможет сделать никто более, ни зазнайка Неустрой, ни его братец Шепель, хоть и в дружине Ростиславлей.

Сторожевые кмети его не заметили, а кому надо считать спящих у костра мальчишек-«козар»?

Ярко полз по широкой дуге, огибая стан Святославичей, благо Глебова дружина стояла с самого краю — были бы Глебовичи в середине — не уйти бы «козарам». Хотя и теперь — как ещё Перун да Велес рассудят…

Готово! Здесь будет самое то, что нужно.

Ярко вытащил из-под рубахи родовой оберег — мешочек из волчьей шкуры, распустил завязку и вывернул мешочек. Резко потянуло зверем, живым волком! Ярко подхватил упавший волчий клык, царапнул себя по запястью ножом и окропил клык кровью.

— Господине Велес, Владыка Зверья, Исток Дорог! Помоги!

Запрокинул голову к луне и завыл.

Оборотнем он не был.

Но великий родовой завет позволял на несколько мгновений стать волком в душе! И отвести глаза другим!

Многоголосый волчий вой и острый, близкий звериный запах стегнули как плетью. Кони заржали и захрапели, шарахнулись, гонимые многовековым ужасом, живущим издревле в конской крови, с тех самых пор, как Старый Волк убил Старого Коня и впервой напился живой крови!

Сторожа бросилась унимать коней, помогать коноводам — мечущийся в диком страхе табун готов был растоптать и княжий шатёр белого полотна.

И никто не заметил, как от полупогасшего костра впереймы мечущимся коням метнулось шесть стремительных теней. Ещё несколько мгновений — и кони вскачь ударили в степь. Закричали, засвистели сторожевые, кто-то даже бросился вослед, да только за бродником в степи разве угонишься?

И след простыл.

Да и не удалась погоня — кони артачились, не шли — плясали на месте, храпели, задирая головы. И не шли.

— Княже! Глеб Святославич!

Глеб вскочил сразу же, словно ждал каких-то дурных вестей — а и ждал в глубине души!

— Что?!

— Мальчишки «козарские»! Сбежали!

— Как?! — князь сжал кулаки, понимая уже, что неважно — как. Важно иное — теперь внезапного нападения на Тьмуторокань не выйдет, теперь Ростислава предупредят.

— Да у нас тут кони пополошились от волчьего воя, мы их ловить ударились, и они тоже. Кто же ведал…

Старшой сторожи сбивчиво и торопливо рассказывал про то, как сбежали «козары», но князь почти не слушал. Треснула в сжатом кулаке рукоять плети.

Сам виноват!

Пожалел!

Пожалел ребят, не велел связывать на ночь… понадеялся, что мальчишки… а вот забыл про то, что именно мальчишки — самый отчаянный народ!

А теперь ещё предстояло отвечать перед отцом!

Остановились вёрст за пять от Святославля стана, дали коням отдышаться и попить.

Хлопали одобрительно по спине довольного Ярко. Когда мимо него метнулись всадники, сын ватамана успел вскочить на спину коня, которого товарищи тянули в поводу. А сейчас он только смеялся, слушая восторги друзей.

— Ну, молодец! — восторженно выдохнул, падая с коня рядом с ним, Неустрой. — Ну, Ярко!

Ярко только повёл плечом — не нуждаюсь мол — хотя душа пела и плясала.

Отдышались и снова принялись ловить коней. Медлить было нельзя — с рассветом вся Глебова дружина по степи рассыплется — ловить их.

— Ярко, — негромко позвал Неустрой, как только они уселись на конские спины. Сёдел не было, приходилось ехать охлябь.

— Ну чего?

— В Тьмуторокань поскачешь?

Ярко даже задохнулся от неожиданности.

— Для чего?

— Ростислава Владимирича упредить. А то налетят Святославичи внезапно… а там Шепель…

— Ну и упреждал бы его сам, — пробурчал Ярко, хотя в Тьмуторокань хотелось. Очень хотелось. Не бывал ещё никогда сын ватамана Игреня ни в одном городе.

— Вот и договорились, — словно не слыша его слов, подытожил Неустрой.

2. Дикое поле. Ясские предгорья. Кубань. Весна 1065 года, травень

Летнее солнце лило с неба расплавленный жар. На всей Руси сейчас травень-месяц, только-только земля травенеет, а здесь, на Кубани, травы уже в рост пошли. Сытные жирные чернозёмы сохнут под щедрым полуденным солнцем.

Какими словами передать горячее очарование сухих и жарких степей, где летом дрожит чуть горьковатый, подёрнутый дымкой воздух, а зимой холодные вьюги скупо кидают в лицо колючий сухой снег? Как рассказать, какова эта степь по весне, когда сплошным и ярким разноцветным ковром её выстилают маки и тюльпаны, а от степного весеннего воздуха пьянеют люди, кони и дикое степное зверьё? Как несутся кони в колыхании трав и пляшут волчьи пары на облитых луной взлобках?

Князь Ростислав Владимирич сдвинул на затылок шелом, весело озирая широкую луговину на краю кубанских плавней. А было и на что посмотреть.

Стояли на луговине два войска, и войска немаленьких по тем местам да по тем временам!

Стояла конная волынская дружина Ростислава Владимирича, звякая стальными доспехами, ломая солнце на латной чешуе да на кольчужном плетении, блестя островерхими шеломами. Стояли конные да пешие охочие вои из кубанцев, которые числом мало не равнялись княжьей дружине — а и была дружина уже сотен под семь, не меньше. Тут, в кубанском-то войске, кольчуги мало у кого были, больше-то стегачи да кояры виднелись. Кто побогаче, так тот на кожаные альбо стёганые латы бляхи железные пришивал. Но оружие доброе у всех было — кубанским русичам, которых теперь про прихоти судьбы козарами кликали, было в навычку с оружием и пахать, и сеять, и коней да овец пасти.

Ростислав невольно усмехнулся, вспомнив жалобы кубанских ватаманов да войтов на беспокойных сябров — ясов да касогов. Дескать, тогда только спокойно и жили, когда Мстислав Владимирич, деда твоего брат, на Тьмуторокани сидел — он Степи клыки-то повыломал. А ведь, должно быть, и сами не без греха, — вспомнил невольно князь откровение донского «козарина» Керкуна, — и сами небось как случай выдастся, так своего не упустят — пощиплют и касога, и яса, и настоящего козарина, что живут теперь, слышно, где-то в горах, на Терек-реке да в устье Волги.

Напротив Ростиславлей рати, отважно прислонясь спиной к Кубани, стояли касоги — восемь сотен конницы. Пришли пограбить кубанский край степные удальцы в недобрый для себя час. Забылись касогами былые года, забылась и худая память убитого Мстиславом Владимиричем князя Редеди. Перелезли касоги Кубань по бродам, да и угодили, как кур в ощип — кто же ведал, что тут, на Кубани сам беглый волынский да тьмутороканский князь Ростислав стоит с дружиной.

Ростислав спешить не стал — дал касогам рассыпаться в зажитье, да и двинул свою непрерывно прирастающую воями рать загонной облавой. Отрезал касожских удальцов, пришедшую погулять молодёжь, от бродов, прижал к реке.

Касоги теснились на широком пологом берегу Кубани, носились туда-сюда конные вестоноши — видно было, что воеводы касожские не решаются бросить своих в бой с княжьей дружиной. И князь не спешил лить кровь — а ну как удастся дело миром решить… А то, что пограбили касоги кубанский край — что за беда? Тем более и грабить-то почти нечего — при первой же вести о набеге кубанские русичи-«козары» всё самое ценное увязали в торока да конным побытом и кинулись в плавни, бросив дом и громоздкие пожитки — чего там было и бросать. Навыкли на Кубани жить беспокойно да бедно, и не скоро ещё выведется та привычка.

Не скоро, говоришь? — внезапно озлился на себя Ростислав и вспомнил свой давний разговор с Вышатой. — Ан нет, друже, скоро! Прижмём Степь, возьмём к ногтю!

Со злости князь чуть было не ожёг коня плетью, но вовремя опомнился. И тут же тронул его каблуком. Умный конь только чуть фыркнул в ответ и плавно подался вперёд, вынеся хозяина враз на несколько сажен из строя дружины.

— Княже! — крикнул было Вышата, но тут же умолк, оборванный коротким взмахом княжьей руки — безусловным прещением возражать альбо следовать за ним. Всадник на белом коне и в алом корзне, ускоряя шаг коня, двинулся к недвижно замершей от неожиданности рати касогов.

И только один из кметей княжьей дружины ослушался приказа князя. Совсем ещё мальчишка, он, сам дурея от страха и собственной дерзости ослушания княжьему слову, подогнал коня и почти догнал князя, ехал за его правым плечом.

По княжьей дружине прокатился короткий ропот:

— Молокосос! — выразился кто-то из длинноусых волынских кметей и сплюнул под копыта коня. — Уж будет ему от князя…

— Цыть, — коротко велел ему Славята, довольно улыбаясь. — Ничего ему не будет. Быль молодцу не укор…

А Шепель правил конём, почти ничего не видя, стараясь только не отстать от князя — смеяться потом кмети станут, скажут — захотел удалью выхвалиться, да сробел. Взялся за гуж, так не говори, что дюж, — всегда поучал его отец.

— Воротимся — будешь месяц на конюшне навоз чистить, — не оборачиваясь, сквозь зубы посулил ему князь.

Шепель только молча кивнул в ответ, ничуть не заботясь, что князь его ответа не видит.

Душа стыла от восторга и страха.

А князь усмехался разом и над мальчишкой, и над собой — ишь, тоже выхвалиться решил перед дружиной всей и кубанцами.

Сам не лучше мальчишки.

Подъехали. Князь осадил коня и тут только поворотил голову:

— Ну… и чего ты увязался?

— А чего ты, княже… один на них всех, — не нашёлся более что ответить мальчишка.

Ростислав коротко усмехнулся.

— Храбрец. По-касожски-то хоть разумеешь?

— Не-а, — уже весело ответил Шепель.

Князь коротко кивнул и досадливо засопел.

Касоги, меж тем, таращились на Ростислава и его корзно во все глаза — понимали, что перед ними сам князь. А в их задних рядах шла какая-то возня, кто-то проталкивался вперёд. Наконец, ряды расступились и выехали двое. Седобородый крепыш — а как же иначе? В рати-то молодёжь, да только всё одно с ними хоть с десяток, а то и с сотню бывалых воев всегда есть. Да и старшим наверняка кто-то не больно молодой… Такие набеги — они ведь ещё и обучение войское. Молодым волю только дай, они, пожалуй, навоюют — Ростислав, забыв, что и сам пока что не старик, вновь покосился через плечо на довольного собой Шепеля.

Вторым был молодой воин, такой же мальчишка как и Шепель. Зброеноша ещё небось, отрок, — подумал Шепель мельком и немедленно возгордился — он-то был полноправным настоящим кметём!

Касожская молвь не понадобилась — старик сносно говорил по-русски.

— Ты хочешь сказать мне что-то, князь русский? — спросил он, подымая на Ростислава старческие глаза, всё знающие и понимающие, но бессильные. — Если нет — прикажи своим воям. Мы умереть сумеем.

Он не боялся. Старики отвыкают бояться смерти, познав тщету этого страха.

— А зачем? — пожал плечами Ростислав Владимирич. — Может, мира поделим? Крови русской на твоих удальцах пока что нет, так ведь?

— И твои вои простят нам то, что мы разорили три ваших селения? — криво усмехнулся касог.

— Выкуп дадите, — мгновенно ответил Ростислав. — Сотню своих оставите в заложники. И ты сам останешься, старче.

— А остальных — пропустите к бродам, — твёрдо сказал старик.

— А чего же твои вои вплавь через реку — не хотят? — князь усмехнулся. — Я слыхал, степняки на то великие мастера.

Касог насупился.

— Мы Кубань-то и здесь переплывём, да только с той стороны тоже твои люди. Вчера подтянулись. Они тебя могут и не услышать, а нам — не поверить…

— Ладно, — рассмеялся князь. — На том и порешим.

Старик бросил что-то своим через плечо. Касоги на миг замерли недвижно, потом дружно грянули славу великодушному русскому князю.

Вечером касожское войско уходило через броды на юг, оставя сотню своих в залог мира, а князь Ростислав, не переходя Кубани, стал у бродов станом.

— Ты у нас самый храбрый?! — язвительно спросил Славята Шепеля. — Вот, стало быть, в дозор сегодня вне очереди пойдёшь.

В глубине души гридень одобрял мальчишку, но ослушание должно быть наказано. После можно хоть золотой гривной наградить за храбрость, но раз ослушался — накажи обязательно!

В тёмной степи дозор двигался молча — а чего зазря горланить-то? Тем более, в дозоре, где не то что конь лишний раз не заржёт, а чихнёшь невпопад — и то ворог услышать может.

Шепель ехал, чуть пригнувшись к седлу и весело поблёскивая в стороны глазами. Помимо наказания, дозор ведь ещё и честь немалая. Мальчишка был доволен. А на то, что про это его довольство подумают иные — ему наплевать. Славята его не наказал, а отличил — думалось Шепелю.

Парню вдруг что-то послышалось в ночной степи. Он осадил коня, вслушиваясь.

— Чего ты? — недовольно пробурчал старшой дозора, длинноусый горбоносый волынец. — Приблазнило чего-нибудь?

— Люди в степи, — едва слышно ответил Шепель.

— Какие ещё люди? — старшой нахмурился. — Выдумываешь всё, отличиться перед князем да Славятой хочешь.

— А я говорю — люди в степи, — упрямо повторил Шепель, спешился и нагнулся к земле, не отпуская повода из руки.

— Да тебе-то почём знать?! — возмутился кто-то из дозорных.

— Да слышу я! — Шепель топнул ногой. — Не меньше полусотни коней топочет с восхода!

Старшой переменился в лице — это было уже не смешно. Он тоже спешился, наклонился к земле.

Хрящеватый степной чернозём чуть слышно гудел от конского топота.

— И впрямь, — удивлённо пробормотал старшой. — Как ты расслышал-то?

— А, — Шепель пожал плечами. — Я же и сам степняк…

Чёрная ночная степь стремительно прыгнула навстречь.

Скоро в темноте завиднелись огоньки. Они плясали, переползали, сходились с другими, вновь расходились. И впрямь — не меньше полусотни.

— Чего это они? — недоумённо пробормотал старшой. — И не берегутся вовсе… А ну-ка, прощупаем их поближе…

Дозорные проскакали ещё с перестрел, когда стало ясно то, что старшой понял враз — по степи ехали люди с факелами. Шепель завистливо покосился на старшого, что чёрной глыбой выделялся в темноте — вот что значит войский опыт.

Но и старшой зарвался — их услышали.

— Эге-гей! — заорали вдруг по-русски.

А ну как черниговцы? Святославичи?! — Шепеля вдруг обдало холодом. — Не рвануть ли в степь, очертя голову, пока не поздно.

Но старшой отчего-то не побоялся ответить.

— Эге-гей! — громогласно заорал он. — Кто таковы?!

— Посольство к Ростиславу Владимиричу! — проорали в ответ.

Теперь бежать было уже поздно — через миг невестимые всадники окружили дозор Ростиславичей плотным кольцом. Плясало и рвалось по ветру пламя факелов, фыркали кони.

А лица были сплошь нерусские!

Впрочем, на нерусские лица Шепель уже нагляделся — и когда на Дону жил, в отцовом дому, и тем более, после, в дружине Ростиславлей, где козарин соседил с угром, а русич подливал вина в рог ясу.

Да то же ясы! — почти сразу признали все.

— Что ещё за посольство?! — недовольно нахмурился старшой — видно и ему стало не по себе в окружении чужих оружных всадников. Впрочем, оружных средь них было мало.

— Послы суть от аланских родов к князю Ростиславу Владимиричу, — пожилой яс очень чисто говорил по-русски, а всё же чувствовалась в его словах какая-то неуловимая чужинка. — Хотим признать его волю над народом алан.

— Ну?! — старшой, не ожидая подобного, аж расхмылил во весь рот. — Ради такого достоит вас и проводить к стану! Шепель!

— Чего? — недовольно отозвался донец.

— Не «чего?», а единым духом! — рявкнул старшой. — Проводишь ясское посольство к Ростиславу Владимиричу! Да обратно не вертайся — заплутаешь ещё в степи, а нас не сыщешь.

Шепель не спеша ехал меж костров, вглядывался в лица людей. Он не заплутал в собственном стану, он прекрасно видел костры своей сотни. Парню просто хотелось послоняться по стану разноликого и разноязыкого войска — он всё ещё не верил в глубине души своему войскому счастью, хоть с того, как он пошёл на службу к Ростиславу, минуло почти год.

Костры Ростиславлей рати горели в неглубоких ямах, тянуло жареным мясом и печёной репой, слышались негромкие разговоры.

— На греческой-то стороне как бы и не проторговаться ему, — говорил товарищам задумчивый тьмутороканец про кого-то из сябров, а другие согласно кивали — видно, знали что-то про неведомого Шепелю купца.

— У меня ведь дома на Волыни четверо осталось, и все — мал-мала-меньше, — жаловался невесть на кого волынянин троим кубанцам. Те вздыхали и подливали ему квас в широкую чашу дорогого капа.

Ясский горбоносый удалец тягался в тычку на ножах со смуглым козарином. Весело хохотали, споря, хватались за ножи уже не в шутку, тут же били по рукам и шли пить мировую.

Пива в стане Ростиславичей хватало, благо опасность миновала, и князь разрешил праздновать победу. А благодарные за спасение от разорения кубанские русичи натащили горы снеди — было чем закусить-заесть.

Шепель представил, как роскошно сейчас потчует ясских послов князь Ростислав Владимирич и невольно облизнулся. И тут же услышал от ближнего костра знакомые голоса. Услышал и не поверил своим ушам.

— Батя?! Неустрой?!

А Ростислав и впрямь потчевал приезжих ясов от души, лично подливая в чаши.

— Наш народ помнит дружбу с благородным воителем Мстиславом Владимиричем, — степенно говорил седобородый старейшина, довольно чисто произнося русские слова. — Памятуя об этом, мы решили предложить нашу дружбу и тебе.

— Мне, — Ростислав усмехнулся. — Изгою без стола. Я ведь тут, в плавнях-то, почитай, прячусь…

Он любил правду. Всегда предпочитал правду.

— Это ненадолго, — твёрдо возразил старейшина. — Князь Глеб бездеятелен, ты — стремителен и храбр. Потому мы с тобой. У нас уже собираются охочие люди — помочь тебе воротиться на стол в Матреге.

Ростислав на миг задохнулся.

Вот оно, подходит. То, про что ему мечталось и грезилось, то, чего он не говорил никому, даже пестуну Вышате.

Кто знает, чья воля правит миром?

Язычники говорят, что правит всем правда богов. Правь. Единый мировой Закон.

Христиане — воля божья.

Человеку не дано постигнуть того с полной уверенностью.

Альбо — дано?

Так альбо иначе, а только столетиями одни и те же места неведомо почему становились очагами образования государств, которые после вырастали в могучие державы. Державы росли, расцветали и гибли, а потом, по прошествии столетий на тех же местах упорно возникали совсем иные государства. Иной раз и в тех же границах.

Ростислав знал.

Здесь, в низовьях Дона, и Волги — как раз такое место.

Владеющий треугольной землёй меж Доном, Волгой и Ясскими горами владеет и Доном, и Волгой, и горами. И не зря же после разгрома и взятия Саркела, нынешней Белой Вежи, Святослав Игорич сразу ринулся на Тьмуторокань! Город этот — ключ к жирным чернозёмам Предгорья, к Кубани, к аланским землям.

Когда-то здесь, на этой земле, был сильный военный союз ясов-алан. А на Дону — сильный союз антов и россов. И Боспорское царство в Таматархе, нынче русской Тьмуторокани, кою ясы да касоги зовут Матрегой.

И кто знает — не было ли здесь тогда единой державы…

Гунны обрушили Боспор, разгромили ясов и готов. После гуннов в здешних местах на целых сто лет утвердились чёрные болгары. Болгар сменили козары.

Козарская держава потому и была сильнейшей в степях, что держала в кулаке землю меж Волгой, Доном и Ясскими горами. Но козарские правители стали жертвой собственной алчности и высокомерия — никому не было прохода через Дон и Волгу, никоторому торговому каравану, а козарскими воями пугали детей в колыбелях. Потому и набежало столько ворогов губить хакана — русичи и печенеги, угры и ясы, булгары и сартаулы. Святослав Игорич уничтожил самую могучее царство Великой Степи — теперь настало время для русичей создать новую державу.

Хотя… может и не новую?

Кому ведомо, кто там был главным до гуннов? Может, и анты?

Ростислав вздохнул и снова подлил вина в чаши послам.

— Ну и чего у вас там створилось с Глебом да Святославом-то Ярославичем? — насмешливо спросил у младшего сына Керкун.

— А ничего, — Шепель пожал плечами. — Прослышали мы, что сам Святослав Ярославич идёт с ратью, да и ушли из Тьмуторокани. Теперь вот здесь прячемся. Святослав Ярославич с Глебом Тьмутороканью да Корчевом правят, а мы — княжеством тьмутороканским.

Неустрой от души пихнул младшего брата в плечо.

— А мы как прослышали, что вас черниговцы выгнали, так батя сразу и говорит — собирайся, мол, Шепеля выручать надо. Да и князь-Ростислава тоже.

Парни зашлись хохотом.

— И сколько вас прибежало-то? — Шепель всё никак не мог опомниться от удивления.

— Да, почитай, сотен пять, не меньше, — горделиво бросил Керкун. — Да ещё следом не меньше идут, с самого Дона.

Шепель в восторге стукнул кулаком по колену.

— Ну, теперь Глебу на Тьмуторокани не усидеть. Касогов побили, ясы с нами, с Дона помочь подошла… Не усидеть Глебу! А там и козарам на Тереке козью морду покажем!

— Далеко глядит князь Ростислав, — задумчиво пробормотал Керкун.

И текла с гонцами, слухами и сплетнями по Дону и Кубани, по русским весям да станицам, по ясским и касожским вежам небывалая весть о князе щедром, храбром и великодушном — Ростиславе, в котором старики видели нового Мстислава Владимирича и свою воскресшую молодость.

3. Ясские горы. Терек. Лето 1065 года, изок

Горы висели над окоёмом, тонули в туманной голубоватой дымке, выглядывая из неё белоголовыми вершинами. Блазнило — вот они, рядом, руку протянуть… да нет. Даже за день не доскачешь, чего уж там рукой дотянуться.

Шепель дивился — на Кубани оно чётко не осознавалось. Горы там были где-то далеко, хоть и смутно видны. Тут, на Тереке — иное.

Рать князя Ростислава скатывалась вниз по Тереку, стремя к далёкому пока что Хвалынскому морю. Приближались древние земли Терской Козарии и у Шепеля, да и у иных бывалых воев поневоле начинали стучать сердца — шли Ростиславичи по пути, сто лет тому пройденному Князем-Барсом Святославом Игоричем. Невольно в памяти всплывали басни и кощуны, рассказы прадедов.

Даже Мстислав Владимирич Удалой, на которого до сих пор равнялся князь Ростислав, не бывал в такой дали от Тьмуторокани, хоть и сносился с козарами.

Славна и сильна была козарская держава, когда крепчала и матерела в войнах с арабами, когда равны были в ней и козары, и ясы-аланы, и словене, которых теперь на Руси «козарами» зовут по старой-то памяти. Славна была до тех пор, пока хакан Булан не принял чужую веру, а его преемник Обадий не растоптал прадедни обычаи.

Чужие проповедники бросили в Степь пламя вражды и войны. После ряда восстаний и войн пришли печенеги, сломав ослабленный войнами козарский замок на Волге и Дону. Степь превратилась в Дикое Поле.

А потом Святослав Игорич обрушил и саму Козарию, да так, что от великой державы и слухов-то не осталось. Донские, кубанские и волжские словене, приняв имя «козар», остались со Степью один на один, только она теперь была уже не та. Аланы, которых русичи называли ясами, погрязли во вражде с касогами и козарами, освободясь, взамен того, от поборов серебром и кровью. А вот истинные козары, те, что на Тереке и Волге жили издревле, воротились к своей прежней жизни, к тому, чем они жили до создания великой державы.

Рать Святослава, истребив жадных до серебра горожан, подорвав выросшее на работорговле, как опара на дрожжах, могущество Козарии, оставила в живых степных пастухов, горных охотников и речных да морских рыбаков. И сейчас только совсем уж древние старики помнили, как ратились когда-то козары со всем Диким Полем.

Теперь по следам славного пращура шёл Ростислав Владимирич.

Вышата ворчал:

— Чего мы потеряли тут? — навыкшему к прохладе и сырости Севера новогородцу не любы были южные горы. Да и от моря забрались ныне тьмутороканцы далековато. — Нам Тьмуторокань у Глеба да Святослава Ярославича отбивать надо, а не по горам шататься. А теперь что? Сказать стыдно — в угоду ясам ратоборствовать идём, одних степняков бить по указке других.

— Не ворчи, Вышата, — Ростислав щурился на солнце и со вкусом ел из кожаного шелома собранную кметями спелую вишню, кидая в рот по одной ягодке. — Сам же ведаешь, что не прав.

Вышата супился и отъезжал в сторону под невольное зубоскальство младшей дружины. А чего тут скажешь, если и впрямь не прав? Впрочем, увидев направленный в их сторону увесистый кулак Славяты, кмети лыбиться переставали быстро.

Война эта новая нужна была не только ясам, нужна она была и Ростиславу. Кто же не ведает, что только тот князь и властелин, если может своих новых подданных от ворога их защитить? А у ясов сейчас ворог один — козары. Настоящие, терские козары, чьи предки власть некогда в этих горах одержали. Да и не только здесь — и на Дону, и на Кубани, и на Волге… да и на Руси тоже.

Так и выходило — кубанских «козар» прикрыли от касогов, а теперь ясам помочь против козар терских — сам бог велел.

А Тьмуторокань подождёт — биться впрямую со Святославом Ярославичем Ростислав Владимирич особо и не рвался. Да и то сказать — грех меч подымать против родни своей. Да и по иной причине не хотелось ратиться со Святославом — из всех троих дядьёв черниговский князь был наиболее близок Ростиславу. Ещё по отцовой памяти — дружны были Владимир Ярославич со Святославом. А то, что он, Ростислав, именно у Глеба Святославича стол отнял, так в том ничего личного нет — был бы на Тьмуторокани кто-нибудь другой, и его прогнал бы Ростислав. Ему нужна была именно Тьмуторокань, а не что-то иное. А Глеб без стола не останется — городов на Руси много, а первенца среднего Ярославича худым столом не наделят.

Ростислав снова ждал. Ждал гонца от Колояра Добрынича.

На пятый день впереди, в речной долине завиднелись каменные стены. Кмети оживились — скучно было целую седмицу идти по степи от Кубани до Терека, а после пять дней вдоль гор, да так ни разу и не подраться. Ростислав тоже почуял какое-то любопытство — ему постепенно становило в горах скучно. Удивляло только, что они уже подошли к городу так близко, а до сих пор не видно ни единого не то что там дозорного — ни охотника, ни земледела какого…

Проводники-ясы вмиг развеяли и княжье непонимание, и ожидание боя.

— Это пустой город, — равнодушно бросил смуглый горбоносый алан на сносном русском языке в ответ на недоумение князя.

— Как — пустой? — не понял Ростислав. Вышата подъехал ближе и тоже слушал с любопытством, выгнув бровь в усердии понять.

— Брошенный, — неохотно сказал алан.

— А чего он брошенный? — с жадным любопытством спросил Вышата, видя, что князь молчит.

Проводник поморщился, то ли от нежелания рассказывать, то ли от того, что слов найти не умел. Его неожиданно выручил неслышно подъехавший ясский князь Ахсар.

— Это хазарский город, — пояснил он, взглядом велев проводнику делать своё дело. — Его когда-то, сто лет тому твои предки разорили. Он Самандар звался.

— Семендер? — Ростислав повторил по-своему. — Тот самый?

Ясский князь молча кивнул.

— И что… там с тех пор никто и не живёт?

— Нет, княже…

Видно было, что и князю смерть как не хочется говорить про то.

— Нехорошее место, — обронил он словно между делом. — Говорят, там до сих пор мёртвяки не упокоились…

— Козарские? — голос Ростислава дрогнул. Совсем незаметно.

Алан не ответил. И так было ясно, что не словенские.

— Славята, — позвал Ростислав ничего особенного не предвещающим голосом. — Пошли-ка туда человек десять своих кметей. Пусть развалины эти прощупают.

А то, что это именно развалины, было теперь ясно — хорошо были видны и большие проломы в кирпичной стене города, и оплывшие от многолетних дождей давно не подновляемые гребни стен, и вежи с полуразрушенными кровлями, где догнивали обгорелые брёвна.

Десяток всадников сорвался вскачь — только пыль взвилась из-под копыт.

— Зря, — обронил, словно между прочим, ясский князь.

— Отчего — зря? — теперь вздрогнул уже не князь, а Вышата. — Проверят, нет ли засады…

— Здесь не бывает засад, — равнодушно ответил Ахсар. — Я же говорю — нехорошее место. Сюда никто не ходит, даже сами хазары.

Князь Ростислав в ответ только передёрнул плечами, но дозор отзывать не стал — плохое место плохим местом, а проверить не помешает. Всегда найдётся человек, который не боится никаких плохих мест.

В городе стояла тишина. Видно, и впрямь брошенный.

Шепель остановил коня у воротного проёма, заглянул внутрь. Горбатые кривые улицы, поросшие бурьяном, каменные и глинобитные стены с пробоинами и поваленные кровли. Обгорелые сто лет тому стропила торчали, словно рёбра из распоротой груди. Шепеля вдруг замутило — когда-то, года два тому, ему довелось видеть охотника, не совладавшего в плавнях с кабаном — тот прошёлся по груди, как пахарь оралом, рёбра вот так же торчали.

— Ну чего там, Шепеле? — окликнул сзади Заруба. Кметь оборотился.

— Ничего не видно.

Эхо от его голоса метнулось в ворота, заскакало по улице и угасло где-то в глубине развалин. Становило жутковато.

Кмети остановились в воротах — что-то мешало въехать в брошенный город.

— Стены какие-то… — неодобрительно бросил Заруба, разглядывая крепость с подозрением. — Камень не камень, глина не глина…

— Это кирпич, — пояснил кто-то из бывалых кметей.

— Ну да? — не поверил Заруба. — А то я не знаю, какой кирпич бывает… Они оплыли, как глиняные, Корец!

— Это здешний кирпич, — снова пояснил тот же кметь. — Его не обжигают на огне, а сушат на солнце. Сырец.

Наконец, Заруба коротко выругался, сплюнул на землю — прямо под копыта коню.

— Ну! Чего ждём-то?!

Улица вилюжилась стойно лесной тропе.

— Куда-то мы не туда заехали, — Шепель тревожно озирался по сторонам.

— Ничего, — Заруба поморщился. — Хоть место здесь — для засады в самый раз.

— А невелик город-то, — бросил кто-то из кметей. — Киев наш побольше будет. Да и Новгород.

— Да и Тьмуторокань, — поддержал Шепель — опричь Тьмуторокани и Корчева ему пока что не доводилось видеть иных городов.

Чёрно-пёстрая змея с шипением скрылась в бурьяне у стены.

— Поберегись, браты, — вполголоса остерёг Шепель. — Тут змей побольше, чем на Руси.

Улица вдруг распахнулась широкой площадью. Наверное, когда-то тут шумело торжище — у самых ворот здешнего крома.

Всадники снова остановились.

Каменная стена крома выщербилась, зияла провалами и обваленными зубцами. В залитых солнцем развалинах стояла какая-то жуткая, неестественная тишина.

В носу свербело от сухой горьковатой пыли и полынного запаха. Заруба громогласно чихнул, и из чёрных провалов в стенах вдруг с пронзительным гамом вырвалась стая воронья и галок. Кмети невольно пригнулись к конским гривам. Кони храпели, приплясывая.

— Кто же тут жил-то? — спросил Заруба, всё ещё глядя на косо обломанные клыки крепостных зубцов снизу вверх и не зная, что сейчас повторяет слова своего князя.

— Козары, — нехотя ответил Корец. — Те ещё…

Он не договорил, но все поняли и так: те ещё — это ещё до Святослава Игорича…

— А где они живут сейчас? — Заруба всё ещё не опомнился.

— Их больше нет, — сказал Корец, толкая коня каблуком и въезжая в ворота крома. — Только кое-где…

Он не договорил — от его слов повеяло жутью.

— А куда же они девались? — недоумевающе спросил Заруба. — Неуж их наши истребили?

— Ага, — отозвался Корец. — И наши, и печенеги, и угры, и торки… Козары рабами торговали по всему Югу… вот и…

— Мой пращур тоже здесь воевал, — сказал негромко Шепель, озираясь по сторонам.

— А на кого мы тогда в поход-то идём? — удивился всё-тот же кметь.

— Эти козары другие, — пояснил теперь Корец и, сам окончательно запутавшись, умолк.

В крепости тоже было пусто — только блеснула из пролома в стене зелёными глазами дикая кошка и, шипя, скрылась.

Кони настороженно фыркали, косясь по сторонам.

Шепелю вдруг стало страшно — из каждого пролома, из каждого оконного проёма, из каждой бойницы в крепостной стене на них глядело Прошлое. Славное, теперь уже почти полузабытое. Глядело, шептало в уши, таилось в зарослях бурьяна. Раздвинь — и увидишь. Ржавый обломок меча альбо наконечник стрелы, пожелтелый от времени череп с пробитым лбом… Шурша чешуёй, выползет из глазницы змея и, стремительно мелькнув длинным и юрким чёрным альбо пёстрым телом, скроется в бурьяне. Прошлое дышало за плечом, словно напоминая о себе, словно молча говорило: мы были! Примерь-ка на себя наши дела, прежде чем кричать, что тоже витязь.

Из крепости выбирались молча, словно шли по давным-давно заброшенному жальнику.

Козары не стали на брань с Ростиславом. Сметя силу, приведённую князем на Терек и, невзирая на подошедшие к ним подкрепления горских князей, отступили и начали пересылки гонцами.

Сговорились на третий день — козарские князья обязались отступить от набегов на алан и дозволяли тьмутороканскому купечеству свободный проезд, невзирая, что Ростислав был с Тьмуторокани выгнан северскими князьями. Никто из козар про то и не вспомнил — прекрасно понимали, что беглый князь от своего не отступит.

Так и не ополонясь, Ростиславля рать двинулась обратно. Кмети поварчивали — не добыли ни полона, ни зипунов, к чему и поход был. Таким ворчунам Славята веско сказал, словно гвоздь забил:

— Велик воитель, который без боя своего добиться может.

Шепель молчал — понимал, что он пока ещё не вправе подавать голос, хоть и не отрок уже. Мотал на ус. Усы у него уже росли, хоть и жидковаты ещё были.

4. Лукоморье. Тьмуторокань. Лето 1065 года, зарев

Сухая солоноватая пыль вилась в воздухе, тонким слоем оседала на плащах, шапках и доспехах. Хотелось пить.

Ростислав Владимирич бездумно нашарил на поясе кожаную флягу и поразился её лёгкости. Встряхнул — так и есть, пустая. И когда всё выпить успел? Князь оборотился — у кого бы воды спросить…

Шепель тут как тут — постоянно крутился парень у князя на глазах, памятуя свой успех на Кубани.

— Что, княже? — мгновенно спросил он без всякого угодничества — как равный у равного, у первого среди равных.

— Да пить, — князь беспомощно усмехнулся и снова покачал пустой флягой. — Сгоняй в обоз, что ли?

— Не, — отверг весело Шепель, отцепляя свою флягу от пояса, и на недоумённый взгляд Ростислава пояснил. — Долго же…

И протянул флягу князю.

— А ты чего же, не пил, что ли? — удивился Ростислав Владимирич, принимая тяжёлую и даже сквозь двойную вощёную кожу холодноватую флягу.

— Да нет, — Шепель засмеялся — блеснули на смуглом лице белые зубы. — Я её уж второй раз наполнил — солоно больно. Всё время пить тянет, хоть и привычный я — у нас на Дону об эту пору тоже жарковато. Однако же не так…

Князь усмехнулся и глотнул — вода была холодная и свежая, мало того — ещё и вином подслащённая, несколько капель всего, а всё же. Вновь подивился:

— Да где же ты воды такой набрал-то? Неуж в обозе в бочках такая холодная?

Шепель фыркнул.

— Откуда им, — кметь смешно сморщил нос. — Она уж почти что затхла у них. Тут неподалёку меж камней родник есть. Случайно сыскался.

— Неуж там вода с вином течёт? — князь нарочито зловеще сощурился — паренёк его забавлял. Добрый вой когда-нибудь будет, если раньше шею себе не свернёт.

Шепель расхохотался — притворный княжий гнев его не пугал ничуть, равно как не напугал бы и взабольный.

— Это мне обозные воду подсластили за то, что я им родник этот показал раньше иных. Ну, после нашего десятка, конечно…

Провор, — одобрительно подумал князь, прямо-таки любуясь кметём. — Этот нигде не пропадёт, хоть и холопства в нём — ничуть, днём с огнём не сыскать. Добрый народ здесь в степи живёт… Ни под козарами не сломились, ни под печенегами…

Князь отпил ещё и протянул флягу Шепелю.

— Оставь, княже, я себе ещё достану, — кметь чуть смутился. Но князь только покачал головой:

— Так не пойдёт, кмете.

Вытащил свою флягу, шитую серебряной перевитью, отлил в неё половину и снова протянул кметю. Свою флягу, княжью. Тот замотал головой чуть даже испуганно.

— Бери, говорю! — Ростислав повысил голос.

Шепель послушно взял и молча отъехал чуть посторонь, слегка испуганно косясь на князя. Ростислав чуть усмехнулся уголком рта — стесняется парень, как бы его свои дружинные не зазрили, что мол, милостей княжьих ищет.

И снова отпил — сушь донимала. Тут, на Полуострове, мало кто сухой дорогой к Тьмуторокани ходит, а уж ратями — и подавно. Какой смысл — с суши осадой город всё одно не взять. Да и с моря тоже. Только изгоном. Альбо вот как он, Ростислав — когда свои люди в городе есть.

И Святослав Игорич, прапрадед, Тьмуторокань изгоном взял, с моря и суши враз. Ну он мастер был на такие дела. Не зря же Барсом прозвали…

Глаза, разъеденные потом и пылью, вдруг различили вдали, у самого окоёма какое-то шевеление. Ростислав протёр глаза, поморгал, стряхивая с ресниц соль. Всё одно видно было плохо.

Он покосился на кметей — ближе всех опять-таки был Шепель, хоть и старался изо всех сил напустить на себя важный вид. И тоже вглядывался во что-то, что шевелится на окоёме.

— Шепель! — окликнул князь. На сей раз кметь отозвался не вдруг. Пришлось повторить, возвыся голос. — Шепель! Чего видишь там?

— Да вроде как всадники какие-то, — неуверенно ответил кметь, всё ещё щурясь и прикрывая глаза от солнца.

— Вроде, вроде, — передразнил князь. — А если не вроде?

— Дозволишь разведать, княже? — парень коротко хмыкнул и, не дожидаясь дозволения, сорвался вскачь. Кричать что-то вслед было бесполезно, и Ростислав подозвал Славяту:

— Воротится — накажешь его как следует. После похода.

Гридень только согласно кивнул. Парень и ему нравился, не только князю, а только больно уж своеволен — почти год в княжьей дружине, пора бы и навыкнуть к послушанию. Рановато его сразу в кмети приняли. Да и давешняя выходка с касогами сошла с рук, так и возгордился.

Ждать пришлось недолго — Шепель возвращался, скакал-стелился по степи, и солёная пыль клубилась на ветру серым плащом за спиной. Подскакал ближе, осадил коня.

— Гонцы, княже! От тысяцкого Колояра Добрынича.

Он наткнулся взглядом на суровый взгляд Славяты и торжества в нём несколько поубавилось.

— Добро, — кивнул князь и снова всмотрелся в шевелящиеся на окоёме тени, в которых теперь и он сам хорошо мог разглядеть всадников.

А гридень, меж тем, ласково поманил Шепеля к себе пальцем.

— А ну-ка, голубь, отъедем в сторонку.

Отъехали — и Шепель ощутил у своего носа увесистый кулак старшого.

— Видел? — осведомился Славята.

— Ну, — буркнул парень, мрачнея.

— Хрен гну! — рыкнул Славята так, что конь под ним заплясал. — Ты чего это взял за манеру без приказа куда ни попадя соваться? Думаешь, один раз с рук сошло, так и дальше то же самое будет?!

Шепель молчал. Да и что говорить-то — гридень был кругом прав.

— Пока я здесь старшой — так не будет! — припечатал Славята. Перевёл дух и закончил. — Воротимся в Тьмуторокань — три дня будешь на поварне княжьей репу чистить и помои вывозить. И навоз с конюшни. А ещё раз такое выкинешь — из кметей в отроки сгоню к упырячьей матери. Благо, молод ещё… Всё понял?

— Всё, — смиренно ответил Шепель, опустив глаза, чтоб не выдать опять нахлынувшего щенячьего веселья — он думал, наказание будет строже, боялся — из дружины вовсе выгонят. — Спаси бог за науку.

Славята молча отворотился и двинул коня следом за князем, а Шепеля смачно приложил кулаком меж лопаток обычно угрюмый кметь Заруба:

— Докрасовался перед князем-то? — и, не дожидаясь ответа, добавил. — Перед девками красуйся в Тьмуторокани. А князь наш того не любит. На бою — иное дело…

Гонцы подскакали скоро — двое кметей из дружины самого Колояра Добрынича. Обоих их князь знал — на лицо, вестимо, не по имени. Попадались на глаза зимой в Тьмуторокани.

Вот он и возвращается обратно в Тьмуторокань с ещё большей силой, чем был раньше. И опять его ждут в городе.

Князь дождался, пока кмети поравняются с ним и нетерпеливо бросил:

— Ну?!

— На словах велено передать, княже, — передний кметь, совсем ещё молодой, едва года на три старше Шепеля, перевёл дыхание и выпалил единым духом. — Ворота отворены, тысяцкий ждёт, и вся тьмутороканская господа тоже. Против тебя один только князь Глеб Святославич с дружиной.

Ростислав удовлетворённо кивнул. Примерно этого он и ждал, теперь только надо поспешить войти в эти отворённые ворота, пока Глеб не спохватился. Выстоять против Ростислава, он всё одно не сможет — у опального князя сейчас дружина не меньше чем у самого Изяслава Ярославича, тысячи две с половиной наберётся — кубанцы и донцы, ясы и касоги, и вся Тьмуторокань за него, да и Корчев подсобит. А у Глеба в лучшем случае сотен пять. Но кровь проливать не хочется — чего зазря-то, когда можно и без того обойтись.

Город, как всегда, показался внезапно — просто выплыл из полупрозрачной туманной дымки. Ростислав всё никак не мог привыкнуть — русские города стояли обычно на высоком холме над рекой, ограждались от поля, от степи альбо от леса. А Тьмуторокань стояла на открытом месте — ни холма, ни валов.

Только каменные стены в три человеческих роста — остались стены ещё от греков, которые владели городом когда-то давно. Так давно, что и представить смутно.

Теперь стены эти уже не те — кое-где и пониже. И выделяются в них заплаты из иного камня, не греческой кладки — подновляли эти стены не раз после того, как гунны их обрушили. И немногочисленные русские рубленые избы возле каменных стен смотрелись непривычно, если не сказать — чуждо.

А всё же высятся в каменной Тьмуторокани русские терема — куда Русь пришла, туда она на века пришла.

Князь невольно залюбовался — он полюбил этот город с самой первой встречи, с первого быванья в нём; полюбил каменные мостовые широких улиц и кривые горбатые улочки с каменистыми дорожками, поросшие курчавым виноградником, где редкие избы и терема мешались с портиками и колоннадами; тающие в вышине тёмно-синие горы вдалеке, поросшие густым и матёрым корабельным лесом; полюбил сбегающие к воде пологие песчаные берега и угрюмые скалы над пучинами; лес корабельных мачт у каменных вымолов и рыбачьи лодки на синей морщинистой глади пролива. Непреходяща в сердце человека любовь к морю.

Тьмуторокань ждала.

Ждал и Глеб Святославич.

Как только по степи слух пронёсся — Всеслав Брячиславич вышел из кривских дебрей и напал на Плесков — поспешил Святослав Ярославич воротиться со всей дружиной в Северскую землю. А князь Глеб, после того, как отец его ушёл, в Тьмуторокани словно в смолу влип. И слушались его явно, и не прекословили ни в чём, а только понимал, что ждут обратно Ростислава. И сам Глеб не сомневался — с того мига, как про Плесков узнал, так и ждал, что Ростислав воротится.

И воротится Ростислав — и что? На рать вставать против него? А возможешь? На рать-то стать?

Сколько у тебя дружины, Глеб Святославич? Своей — три сотни, да отец, уходя, сотню оставил. А против тебя — и вся Тьмуторокань, где у одного только тысяцкого Колояра дружина почти такая же как у тебя, князя. И иные бояре ещё есть. Кое-кто из них, вестимо, и на твоей стороне, а только против Ростислав а всё одно они не выстанут — мало их.

Воротясь из Чернигова вместе с отцом, Глеб хотел было Колояра из тысяцких сместить — всё ещё жгла молодую душу обида за прошлое. Добро ещё отец отговорил — дождались бы мятежа, пожалуй. Тысяцкого город выбирает, и не князю его смещать. Нынешним же тысяцким Тьмуторокань была довольна. Теперь вот сидишь, как муха в смоле, и ждёшь, когда Ростислав с Кубани явится с ратью и разрешит трудности.

Глеб горько усмехнулся.

Когда лазутчики — а Глеб, невзирая на молодой возраст, дело княжье знал и людей своих завёл в обоих городах средь кубанских и донских «козар» — сообщили, что Ростислав идёт на Тьмуторокань, князь собрал городовое боярство и старшую дружину. Говорил, стараясь, чтобы слова дошли до самой души, но видел — всё напрасно. Гридни готовы были в бой хоть сейчас, а вот бояре… Сидели, утупив взгляды и склонив головы, молчали в бороды, кивали согласно, но в изредка вскинутых взглядах князь видел откровенное нежелание воевать за него.

И с этими людьми он вместе правил княжеством четыре года!

Он приехал в Тьмуторокань из Чернигова всего тринадцати лет отроду. В двенадцать лет княжичам наступает пора принимать стол. Ещё год отец спорил с киевским князем — Изяслав всё никак не хотел давать стол старшему Святославичу, невзирая на то, что его собственный старший сын Мстислав уже лет пять как сидел на новогородском столе. И только когда дошло уже до откровенной при и неподобия, мало не до хватания за чупруны на княжьем снеме, за которым могло последовать только объявление войны, дядька Изяслав уступил. Тут же впрочем, выговорив для своего второго сына Ярополка стол в Ростове.

В Тьмуторокани Глебу Святославичу понравилось сразу. Море пришлось по юной душе князя, он был донельзя благодарен отцу за то, что Святослав потребовал для него именно морскую Тьмуторокань, а не затерянный в мерянских дебрях Ростов альбо наполовину чудский Плесков.

Впрочем — тут князь меньше всего склонен был зазнаваться — правили-то скорее они, городовая господа. И только когда дело касалось непосредственно его княжьих дел, господарских… тогда вмешивался его пестун — гридень Жлоба.

Но как бы там ни было — ссор с враз полюбившимся городом молодой князь не имел.

До сих пор.

Когда Глеб понял, что ничего не выйдет, что тьмутороканцы опять готовы переметнуться к Ростиславу, он махнул рукой, распустил думу, отвёл дружину со стен и заперся в терему.

Будь что будет.

Мгновение, когда Ростислав въехал в Тьмуторокань, Глеб опознал мгновенно и безошибочно — по взлетевшему над градом торжествующему крику тысяч глоток. Зазвонили колокола в церквях, всаживая в сердце Глеба новую занозу.

Мальчишеская обида росла и росла в его душе. Меня небось они так не встречали. Ни криками, ни колоколами. Предатели. Кругом одни предатели! Перелёты.

Зря он тогда пощадил их — и Колояра Добрынича, и Буслая Корнеича! Казнить надо было, прилюдно! И дома пустить на поток, а домочадцев — в холопы продать, по миру пустить!

Князь злобствовал, скрежетал зубами, сам понимая, что всё, все эти мысли и громкие слова, и угрозы — всё всуе.

Торжествующие крики росли и приближались — Ростислав подъезжал к терему.

Глеб плакал, уже не скрывая своих слёз. Глупо, горько, по-детски.

Крики слышались уже на княжьем дворе, и князь озлобленно мотнул головой. Не хватало ещё ворога встретить со слезами на глазах. Совсем рассопливился, щеня глупое!

Злость помогла подавить обиду и унять слёзы. Глеб метнулся к рукомою, ополоснул лицо.

И когда Ростислав перешагнул порог, тьмутороканский князь — теперь уже бывший тьмутороканский князь! — встретил его каменно-спокойно сидящим в княжьем кресле.

Расстались и на сей раз мирно. Ростислав Владимирич крови не хотел, и дружина князя Глеба мирно ушла вместе со своим господином в Чернигов. На прощание князь Ростислав холодно бросил Глебу:

— В следующий раз будем ратиться железом, — и куда делись его дружелюбие и приветливость, которые так запомнились черниговскому княжичу в прошлый раз?

Глава вторая Кривский волк

1. Кривская земля. Окрестности Плескова. Лето 1065 года, червень, Перунов день

— Опоздали, княже, — сплюнул гридень Радко, отводя взгляд от стен, сложенных — вот диковина-то! — из дикого камня. Не в обычае пока что было на Руси каменные стены строить — всего и было-то таких крепей — Плесков да Ладога.

— Опоздали, — кивнул Всеслав.

— Предупредил кто-то, не иначе, — гридень не мог успокоиться — фыркал, как норовистый конь, поводил по сторонам выкаченными гневными глазами.

— Так думаешь? — князь поднял бровь.

— Тут и думать нечего, — возразил Радко. — Ишь, как все кинулись за стены разом, как в зад укушенные, прости, княже, за грубое слово. Не иначе, и предупредил кто-то, и заранее ждали нас, и схроны для добра заранее сготовили, чтоб по-быстрому всё упрятать.

Князь задумчиво покивал, по-прежнему разглядывая плесковские стены — высоченные каменные громады с рублеными заборолами. Неприступна твердь плесковская — не один находник обломает ещё зубы об эти стены…

Он усмехнулся — а сам-то ты кто, Всеславе? Не находник?

Нет!

Находник — тот, кто корысти ради да грабежа. Ему же, Всеславу, ничего не нужно — только родовая честь да кривское единство.

Кто-то скажет — единство Руси превыше! А где оно, единство Руси-то?

Большая часть Руси ныне в руках Ярославичей — Киева, Чернигова да Переяславля. А на иных уделах сыновья их сидят. Вроде и есть оно, единство-то. А только он, Всеслав, иное видел…

Он-то знал, что никакого единства меж Ярославичами и их детьми нет. Ярославичи из-под каблука своих жён поют. Киевский Изяслав с сыновьями в закатную сторону тянет, к папе римскому да польскому королю, черниговский Святослав с германским императором ликуется, а переяславский Всеволод — под Царьград стелется. С ними каши не сваришь, и полоцкому князю с ними не по пути. Мало того — они и сами друг с другом каши не сварят.

А Волынь и Тьмуторокань — уже отрезанный ломоть, там сейчас Ростислав Владимирич властвует, брат троюродный. И друг. Друг ли? Время покажет…

И полоцкая земля — она ещё со времён Изяслава Владимирича — наособицу. Какое там единство?

Так тут сам Род велел — совокупить кривские земли в единой руке. Только вот как бы ему, полоцкому князю, сегодня зубы об эти стены не обломать… А вот и посмотрим, — подумалось Всеславу весело. Посмотрим, приступна альбо нет…

Кмети, деловито стуча топорами, уже ставили пороки в боевое положение.

Кривская земля велика. И много племён было когда-то в кривском языке. Имена их теперь забылись, осталось только одно, общее для всех — кривичи. Да ещё от племён остались их города — у каждого племени свой.

Полоцк.

Витебск.

Менск.

Плесков.

Смоленск.

Усвяты.

Дудичи.

Еменец.

Копысь.

Под рукой Изяслава Владимирича восемьдесят лет тому была только одна лишь полоцкая земля, да и та без города Полоцка, сожжённого Владимиром. Княжил старший сын великого князя в Изяславле, и только после отстроил Полоцк.

Брячислав Изяславич сумел присоединить Витебск и Усвяты. Постепенно перешли под руку полоцких князей и другие города кривской земли — все, опричь Плескова и Смоленска.

Нынче Всеслав привёл рать под стены Плескова.

На слом Плесков взять трудно — с одними лестницами на таких стенах много не навоюешь. А измором Плесков брать для кривской рати смерти подобно — подтянутся рати из Новгорода, зажмут полочан, как в клещи.

И ещё по одной причине не хотелось Всеславу садиться в осаду — рать, стоящую в осаде, надо кормить так же как и рать, в осаде сидящую. И придётся его воям единокровных кривичей зорить. И какая после память в Плескове останется от полоцкого князя — что пришёл кривскую землю соединять огнём и железом? Igni et ferro, как говорят христиане?

И надолго ли удержишь, Всеслав Брячиславич, после такого плесковскую-то землю?

Стало, оставался только один способ — взять Плесков изгоном, внезапно.

Всё это Всеслав обдумал ещё в Полоцке с Бренем и иными воеводами, когда они прикидывали силы, потребные для плесковского похода.

Кривичи плесковские против не станут, это Всеслав знал точно. Вот только наместник с дружиной из словен да киян, гридень Мстислава Изяславича Новогородского…

И всё было рассчитано правильно, и путь намечен, и кони пригнаны, и рать шла быстро… ан вот же — не поспели.

Взять город с наворопа не удалось. Вообще, в этом походе всё шло не так, как было задумано — пока полоцкая рать подтягивалась, собираясь в кулак, передовые разъезды ринули к воротам, но было уже поздно — ворота затворились, мосты через ров поднялись, над городскими стенами уже вздымались тревожные чёрные дымы, а народ с посада забился за стены крома.

Не подготовился, — корил себя князь, кусая губы и сжимая кулаки, словно мальчишка, глядел на неприступные городни. Так ли надо! Поспешил.

А надо было — своих людей в Плескове завести.

Об условных знаках сговориться.

Пути твёрдые проложить.

Тогда и ударить!

Да не с обозами тащиться от Полоцка до Плескова полторы сотни вёрст, а — о-дву-конь лететь!

Вот тогда бы изгоном-то и удалось!

Не вышло.

Под матёрым дубом на берегу Великой собрались бояре и гридни. Ждали князя.

Всеслав вышел из шатра в новом корзне, тимовых зелёных сапогах с загнутыми носами и в княжьей красной шапке.

— Слава! — грянули вятшие, вскидывая над головами нагие мечи.

— Слава! — сотнями голосов дружно подхватило войско на берегу — князь и вятшие на холме были видны всем воям.

Четверо кметей тянули на верёвке круторогого рыжего тура. Бык гневался, бешено рыл землю копытом, мотал головой, угрожая вырвать верёвку из рук.

Всеслав бесстрашно подошёл к быку, протянул руку, и кто-то из гридней — Радко, кажется — вложил в неё рогатину. Князь коротко размахнулся и всадил рожон быку под лопатку. Зверь бешено храпнул, ощутив входящее в него железо, рванулся, пытаясь достать князя, но ни рогом, ни копытом не досягнул. Рогатина жадно пила кровь, щедро хлещущую под ноги князя, ноги быка подкосились, он пал на колени, а после грузно повалился набок.

— Слава! — снова гаркнули сотни глоток.

А потом начался праздник.

Горели костры, слышались приветственные крики, звенело оружие. Нет большей чести, чем почтить Перуна боем, хоть и нарочитым, бескровным даже.

Когда-то давно чешуйчатый скользкий Змей, увидав невесту Перуна, воспылал любовью. Не умея сдержать страсти, Змей похитил юную богиню, но могучий бог грозы настиг ворога.

Бой длился долго.

Одни говорят — несколько дней.

Другие говорят — несколько лет.

И те и другие правы.

Ибо что для богов один год, весомый для человека с его коротким веком, как не один день?

А третьи говорят — бой длится до сих пор. И молнии — это отблески секиры Перуновой.

И они тоже правы. Ибо что есть наша жизнь, как не вечный бой светлых богов с Тьмой? Бой в душе человека.

Но в честь и в ознаменование победы Перуна над Змеем принято у народов словенского языка праздновать Перунов день — через четыре седмицы после Купалы.

Любо в Перунов день потешить силу молодецкую потешным боем, позвенеть мечами да секирами, пособить светлому богу в его войне со Змеем.

Всеслав нырнул головой в звенящую прохладу кольчуги, затянул тяжёлый боевой пояс с мечом. Радко надел ему на голову шелом, помог затянуть подбородный ремень и надеть на руку щит.

— Ну! — весело крикнул князь. — Кто осмелится?

Смельчак нашёлся мгновенно — тот же Радко. Он уже обнажил меч и наступал, прикрывая щитом лицо, только глаза глядели из-за верхнего обода щита.

Сшиблись — зазвенела сталь, с глухим стуком ударились щиты, бойцы закружились в стремительном хороводе.

Когда противники равны по силе, бой превращается в череду долгих кружений опричь друг друга и стремительных сшибок.

Кмети застыли зачарованно — не всякий из них решился бы помериться силами с самим князем, тем более, в Перунов день. На князе лежит воля богов, а уж Всеслав Брячиславич, Велесом-то отмеченный… и впрямь в такой день должен победить всякого.

Так и вышло — не равен оказался Радко по силе Всеславу.

После третьей сшибки с треском лопнул обод Радкова щита, и Всеслав опустил меч — по правилам таких боёв, гридень проиграл.

— Кто ещё? — бросил князь весело. Он ничуть не запыхался, и усталости не было никакой.

Оружие звенело по всему стану, бойцы рубились, изо всех сил стараясь не зацепить друг друга — тоже велико искусство, не меньшее, чем ранить иль убить. Тут же бросали оружие и обнимались, пили сбитень и квас — хмельное выдавать Всеслав строжайше запретил. Сделают плесковичи вылазку, враз всё невеликое войско Всеславле передушат, как утят. На возражения некоторых гридней, что плесковичи, мол, тоже празднуют, возразил:

— Празднуют, да не то! — оглядел хмуро непонимающие лица гридней и пояснил. — Ильин день они празднуют сегодня, а не Перунов. И празднуют иначе! Может, и хмельное пьют. А только им на нас напасть самое милое дело, а нам на них — труднее во сто крат.

И притихли гридни.

Вторым тоже вызвался гридень — Чурила, друг Радка. Видно, забедно стало, что князь его друга одолел, хоть даже и не в настоящем бою.

Чурила был обоеруким бойцом, щита не носил. Скрестил перед лицом оба меча, резко развёл их в стороны и ринул навстречь князю.

Сшиблись, и с первого же удара червлёная кожа на княжьем щите лопнула по всей длине, треснули доски. Всеслав с досадой отбросил щит и сунул меч в ножны.

Незадача!

Ох, не надо бы, — подумалось тут же Чуриле. Что же это, князь сам, своей волей, после первого же поражения отступает. Нехорошо… Гридень, если бы была на то его воля, сейчас поворотил бы время вспять, чтобы победил князь. А как поворотишь? Да и нельзя в Перунов день поддаваться…

— Княже! — взмолился гридень. — Не считается…

Всеслав только махнул в ответ рукой:

— Покинь, не сепети! — велел он, стягивая с головы клёпаный, со стрелкой на переносье и чешуйчатой бармицей, шелом. — Не мальчики, чать…

Возразить было нечего — не мальчики, и правда, каждый сам знает, когда верно, а когда нет.

Чурила помрачнел и отворотился, а князь принял из рук Радка братину с квасом, крупно глотнул ядрёный напиток с мёдом, орехами и тёртым хреном. Передал братину дальше, засмеялся, глядя на хмурого Чурилу, хлопнул гридня по плечу:

— Не журись, друже! И на старуху бывает проруха.

Гридни засмеялись тоже, и никто не упомянул о нехорошей примете. Хуже не может быть, чтоб в походе, да на Перунов день, да в обрядовом бою, князь потерпел поражение. Поражение, сулящее неудачу всему походу.

Вечером над станом полоцкой рати стояла тишина, изредка прерываемая негромкими голосами и конским ржанием. В Перунов день не возбранялось хмельное. Даже поощрялось. Но не в походе, не на брани. Всеслав Брячиславич к хмельному был строг и даже за свои немногие войны приучил полки к тому же.

В княжьем шатре мирно потрескивали свечи, огоньки отражались в начищенной медной посуде и оружейной стали. Через отворённый проём снаружи тягуче вползал тёплый летний воздух, неся запах дыма от костров, подгорелого мяса и горячего хлеба. Тонко и многоголосо звенели комары.

Огоньки свечей качнулись от движения воздуха — сдвинув и без того откинутую полу, кто-то вошёл в шатёр. Князь поднял голову от книги, оторвал взгляд от затейливо выписанных на харатье букв.

— Владыка Славимир? — удивился он. — Откуда?..

Осёкся. И так ясно — откуда.

— Переживаешь, княже? — волхв неуловимым движением оказался рядом, пахнуло воском, дикими травами, ещё чем-то странно знакомым.

— С чего бы? — насмешливо хмыкнул Всеслав Брячиславич, пряча беспокойство под скуратой беззаботности.

— Ну как с чего? — волхв мягко сел в походное кресло, быстро придвинутое князем. — Ты же проиграл… в самом начале похода, да ещё в священном бою в Перунов день…

Всеслав закусил губу, ущипнул себя за длинный ус. Славимир был прав, как всегда — хреновая примета…

— Война будет неудачной? — спросил князь в лоб, бледнея.

— А если да? — волхв прищурился. — Ты отступишь?

— Ни за что! — Всеслав решительно мотнул головой, метнулись туда-сюда длинные волосы.

Славимир кивнул, глядя на князя как-то отрешённо.

— Так мы проиграем? — Всеслав Брячиславич побледнел ещё больше.

— Никто не может знать грядущего, — покачал косматой головой Славимир. — Можно только знать… что будет, если мы победим… и что будет, если мы не победим…

— Это и я знаю, — махнул рукой князь, помолчал и добавил задумчиво. — Но рати нужно что-то… ободряющее…

— Ничто не ободряет сильнее, чем победа, — пожал плечами волхв, глядя в огонь очага из-под косматых бровей.

— Эти стены единым только боевым духом не сломить, — вздохнул князь. Огоньки свечей вновь дрогнули от сильного дыхания Всеслава. — Вестимо, у нас есть друзья даже и в самом Плескове, да только с ними…

— Только с ними надо ещё встретиться, — закончил за князя Славимир. — А вот завтра что-нибудь да прояснится…

Князь вскинул глаза.

— Ты же не ведаешь будущего, — напомнил он. — И никто не ведает…

— Предчувствие, — отрезал волхв, почуяв в голосе князя лёгкую тень ехидства. — Да и потом — утро вечера мудренее…

— Ну да, — сказал князь язвительно. Вновь взглянул на волхва и остолбенел — Славимира в шатре не было. Только дрожали от лёгкого сквозняка огоньки свечей.

Наутро приехали послы из Плескова.

Двое вятших.

Кривский — Найдён Смолятич, от посадника, боярин из полоцкой старшины. И словенский — Буян Ядрейкович, гридень Мстислава Изяславича, наместник.

— Ого! Сам наместник! — процедил гридень Радко, услышав имена гостей. Наткнулся на свирепый взгляд князя и смолк.

Гостей Всеслав принимал в своём шатре, где стоял походный стол — резные деревянные стояки с толстым, в семь слоёв кожи, сиденьем. На нём сейчас Всеслав и сидел, одетый в дублёный кожаный кояр, шитый серебром — такой доспех больше для торжественных войских собраний да для пиров пригоден, чем для рати. Хотя он и стрелу сдержит, и от меча защитит.

Плесковичи вошли в шатёр, поклонились в сторону Всеслава, выпрямились и поворотились в красный угол, к тяблу — искали иконы. Наткнулись взглядом на чуры. Гридень враз построжел лицом, а боярин вдруг весело прищурился, но покосился на гридня и тут же снова сделал строгое лицо.

— Добро пожаловать, гости дорогие, — сказал князь, делая себе на памяти зарубку — приглядеться к этому кривичу.

На челюсти у гридня вспухли желваки, но он всё же размашисто перекрестился, даже с вызовом каким-то это сделал.

— Гой еси, Всеславе Брячиславич, — процедил он.

— И вам поздорову, господа плесковичи, — Всеслав Брячиславич выпрямился, встречая взгляд гридня таким же неприязненным взглядом.

Спорили долго.

Кривич больше молчал, и спорили меж собой князь с наместником, а Найдён Смолятич только отпивал из кубка и изредка вставлял слова. Словенский гридень предлагал выкуп — тысячу гривен. Всеслав в ответ только улыбался и качал головой, отчего Буян только ещё больше злился и горячился.

— Так чего же ты хочешь, княже?! — крикнул, наконец, словен.

Ясно чего, — подумал про себя кривич, но опять смолчал. А князь несколько успокоился. Несколько раз вздохнул, отпил из кубка и бросил:

— Кривскую землю. Всю.

— Ого! — насмешливо сказал гридень. — А не многовато? С каких бы это пирогов?

Всеслав в ответ только промолчал. Пояснил за него полоцкий гридень Колюта, былой наперсник Судислава Ольговича — сам плескович! — который давно уже весело щурился глядя на перепалку своего князя с новогородским гриднем:

— Наш господин, Всеслав Брячиславич, природный князь кривского племени и по роду своему и по приговору кривских общин. Да и былой плесковский князь Судислав Ольгович ему свои права уступил на Плесков! Потому достоит ему в своих руках всю кривскую землю совокупить.

Буян несколько мгновений глядел на кривского гридня, обмысливая услышанное, потом резко встал и вышел из шатра. Слышно было, как он садился на коня.

Всеслав сидел мола, испытующе глядя на замершего плесковского боярина. Поймал вопросительный взгляд Радка, готового хоть сейчас имать словенского гридня в железа, чуть заметно качнул головой.

— Найдён Смолятич! — рявкнул снаружи Буян.

— Ну! — отозвался боярин.

— Едешь аль нет?!

Найдён помолчал несколько мгновений, неуловимых и незаметных для иного, но Всеславу да и Буяну, показавшихся очень длинными.

И недаром.

Останься сейчас Найдён — и Буян, и его дружина поймут, что городовая община Плескова готова стать на сторону Всеслава. Поспеши Найдён следом за гриднем — значит, княж наместник и его дружина — выше власти городского веча.

— Иду, — бросил он, наконец, когда новогородец, должно быть, уже открыл рот, чтоб окликнуть его повторно.

Всеслав сам вышел проводить гостей — не задалось плесковичам посольство. На миг, ему показалось даже, что боярин и гридень сейчас вцепятся друг в друга: боярин гридню — в чупрун, а гридень боярину — в бороду.

Словен отъезжал, гордо подняв голову, и не удостоил сумасшедшего, по его мнению, полоцкого князя даже взглядом — сразу пустил коня вскачь, не дожидая боярина — спешил быстрее сообщить новость своей дружине. А то и вестоношу в Новый Город послать, если удастся.

А кривич, напротив, задержался, словно возясь с ослабелой подпругой, и уже сев в седло, значительно поглядел на Всеслава. Князь коротко кивнул — понятно, мол.

А через час, когда за послами затворились ворота, огромные пращи со скрипом махнули длинными коромыслами, и первые каменные глыбы с гудением пронизали воздух и с грохотом, высекая искры и подымая тучи известковой пыли, ударили в каменные стены плесковского крома.

2. Кривская земля. Плесков. Лето 1065 года, зарев

Буян Ядрейкович чуть пригнулся, пропуская над головой пронзительно свистнувшую стрелу — кто-то из полочан выцелил-таки на стене золотошеломного воя в синем плаще и решил попытать удачи. Не свезло полочанину — у соседней стрельни торжествующе заорали кмети, засвистели стрелы. Впрочем, попали ли во Всеславича плесковичи — тоже было неясно.

Снаружи послышалось гулкое гудение, тяжело бухнул в стену швырнутый пороком камень, дрогнул под ногами настил, добротно сбитый из тёсаных дубовых плах.

Гридень быстро проскочил мимо стрельни, остановился и осторожно выглянул вновь, озирая раскинутый в полутора перестрелах стан Всеслава. Полочане расположились широко, привольно, выставив вдоль городской стены десять пороков. Ясно было видно, как на одном из них дружно тянули верёвки порокные мастера. Махнуло длинной рукой коромысло, мелькнула праща, и новый камень с гудением метнулся к стене.

Кметь рядом с воеводой невольно поёжился.

— Неуж страшно? — весело подначил гридень.

— Есть немного, — сознался кметь, глядя на пороки. — Как даст такой камень…

Грохнуло опять, и опять содрогнулся под ногами настил.

— …и все кости всмятку, — докончил кметь.

— Под такой камень только дурак попадёт, — пожал плечами Буян, отрываясь, наконец, взглядом от Всеславля стана. — Его же видно, когда он летит.

— Отошёл бы ты от стрельни, воевода, — не стерпел кметь, косясь в сторону ближнего леска. — Неровён час новая стрела прилетит…

— Колок этот как отобьёмся, надо будет тут же на дрова пустить, — решительно бросил Буян Ядрейкович. От стрельни же всё-таки отошёл.

— Зачем? — не понял кметь.

— А стрела откуда прилетела? — ядовито осведомился гридень. — Не из него ли?

— А-а, — протянул кметь понимающе.

— Вот те и «А-а», — передразнил воевода. — Стоит он больно к стене близко.

— Так… если отобьёмся… может, оно и…

— Ты мыслишь, Всеслав снова не придёт? — усмехнулся Буян.

В том, что отобьются, у Буяна сомнений не было — Плесков измором, ни осадой пока что никто ещё не брал. В самом начале осады отправил Буян Ядрейкович в Новгород, к Мстиславу-князю своего кметя гонцом, — а новогородский князь помощь окажет, не умедлит. А каменные стены Плескова внушали и уверенность, и надежду. Да и не зря — за седмицу обстрела из пороков Всеславичи до сих пор не смогли пробить в стенах Плескова ни единой большой бреши. Так, в нескольких местах вывалились камни — и всё. Из порока бить — не из лука альбо самострела, второй раз в одно и то же место попасть — это надо Велесу не меньше, чем индрика скормить.

Хотя там, у полочан, во главе рати кто-то очень опытный в войских делах. И сам-то князь Всеслав Брячиславич, говорят, невзирая на свои всего лишь тридцать шесть лет, в войском деле понимает много. А впрочем, пока что на этом поприще полоцкому князю отличиться не доводилось — это его первая большая война. Если не считать того, что Всеслав со своими кривичами в степь ходил пять лет тому на торков.

Первая и удачная, — возразил сам себе Буян. Вот и вырос кривский волк. Сам себе в том не сознаваясь и никому об этом не говоря, чего-то подобного гридень ждал давно. В конце концов, ещё сорок лет тому отец нынешнего полоцкого князя пытался захватить Новгород под Ярославом Владимиричем — так чем же хуже Всеслав?

Буян усмехнулся.

Снова вспомнились принесённые Яруном слухи о том, что около Всеслава постоянно крутятся волхвы. Небось снова старую веру обратно восстановить хотят, недоумки… Сатанинское семя. Да и Всеслав-то сам, слышно, от какого-то волхвованья рождён.

Кривская сила набухала где-то в болотах, оттачивая мечи в боях да стычках с литвой — жмудью да ятвягами. Копилась, томилась под гнётом — и должна же была когда-то вызреть!

Дождался. Вызрела.

Хватай ложку — каша доспела. Никому мало не покажется…

Снова гулко бухнуло в камень, и почти тут же грянуло в деревянное забороло. Раздался пронзительный треск, полетели щепки, и гридень невольно встревожился. Вот тебе и индрика Велесу — Всеслав-то Брячиславич, слышно, Велесов любимец.

Тьфу ты, и что за погань лезет в голову! — Буян Ядрейкович невольно перекрестился, прося у Христа прощения за упоминание старого бога. Который не бог есть, а бес, — невольно повторил он про себя поучение попа.

Со скрипом оседала назад, на углы, потревоженная ударом кровля заборола, с опаской косились на ней плесковские кмети.

— Не робей, ребята! — весело бросил гридень. — Не порушить полоцкому татю нашу плесковскую твердь!

— Вестимо, не порушить! — разноголосо поддержали господина кмети.

— Ну как вы тут? — осведомился воевода, подходя ближе.

— А чего же, — обстоятельно отозвался ближний кметь, уже седатый степенный кривич. — Кормят хорошо, взвар кажен день, да ещё мёду ковш. Этак-то воевать можно.

— Давно долбят-то? — гридень принял из рук кашевара резной ковш со взваром, благодарно кивнул и глотнул горячий, пахнущий липовым цветом и яблоками напиток.

— Да почитай, с рассвету, — сказал, прислушиваясь к свисту нового камня, молодой кметь. — Как солнце над лесом встало, так и начал. И где только такую пропасть камней набрали, полочане-то?

— С собой привезли, небось, — всё так же рассудительно ответил пожилой ратник.

— Ну да, — не согласился молодой. — Они уж седмицу в стены колотят… им лодей двадцать надо было с камнем только гнать.

— Насобирали, — хмыкнул Буян, отставляя опустелый ковш. Кашевар снова наклонил было над ковшом жбан взвара, но гридень остановил его движением руки. — Камень-то на городовую стену где ломали? Рядом. Вот и полочане теперь тем камнем попользовались.

Воевода утёр рукой усы, довольно хмыкнул.

— Спаси бог, мужики, за взвар, пора мне, — и нырнул в проём в настиле заборола.

Он уже не слышал, как, проводив его долгими взглядами, кривские городовые кмети сгрудились ближе друг к другу.

— Так чего, говоришь, они сказали-то? — жадно спросил пожилой ратник.

— Сказал полоцкий гридень (из наших слышь, из плесковичей!) Колюта — мол, наш господин, Всеслав Брячиславич, природный князь кривского племени и по роду своему и по приговору кривских общин. Потому, дескать, достоит ему в своих руках всю кривскую землю совокупить.

Кмети несколько мгновений помолчали, и пожилой с непонятным выражением протянул:

— Н-да-а…

В терему Буяна уже ждали — и не только жена да челядь. Ждал старшой дружины наместничей, заслуженный и уже полуседой кметь Серомаха — из киян.

— Случилось чего, Серомаше? — чуть насмешливо спросил Буян.

— А то как же, — подхватил шутку кметь, хотя глаза оставались холодными. — Конечно, случилось — Всеслав с ратью под городом.

— Да ты что? — усмехнулся гридень с деланным удивлением. — А я-то, глупый, мыслил, он к нам на посиделки пришёл, мёды попить, пирогов поесть…

Посмеялись невесело. Не до веселья было, хоть и любили оба добрую шутку. Веселиться было не с чего — полоцкий оборотень под городом. Стены в Плескове высоки и крепки, но главные стены крепости — не из камня и дерева, а из стойкости её защитников. А на них у Буяна большой надежды не было.

Дружина, известно, из его воли не выйдет, да ведь в ней всего три десятка воев — на такую-то твердь.

А вот городовая рать — дело иное. Тут, в Плескове, что ни день восстают толки, будто полоцкий князь, им, плесковичам, совсем и не враг. Они кривичи, и там, у Всеслава — кривичи. Да и сам Всеслав… К толкам этим были густо подмешаны слухи про то, что Всеслав Брячиславич — язычник, а в Плескове до сих пор христиан меньше четверти. Да и те — христиане только по имени… Как, впрочем, и в любом ином городе Руси.

Городовая рать Плескова на треть — дружины кривских бояр, на этих тоже надежда есть, хоть и не такова, как на свою дружину. Им как господа плесковская поворотит, так и будет, а средь той господы язычников тоже хватает, хоть и тайных.

— Так чего там? — нетерпеливо и устало спросил Буян, падая в кресло и вытягивая усталые ноги в остроносых тимовых сапогах. Теремной холоп спешно принёс господину холодный квас в жбане, ядрёно пахнуло ржаной коркой, тёртым орехом и смородиновым листом.

— Ведуна схватили на торгу, — сумрачно ответил Серомаха, глядя, как господин собственноручно наливает вкусный коричневый напиток в каповые чаши. — За Всеслава орал, да кощуны языческие сказывал.

— Много народу слушало? — обеспокоился наместник. Поставил жбан на скатерть, глотнул из чаши, сладко прижмурился. Кивнул кметю на вторую — пей, мол.

— Десятка два мужиков посадских, — Серомаха пренебрежительно махнул рукой. — Разбежались.

— А ведун где сейчас? — с любопытством спросил Буян.

— В порубе сидит.

— Ладно, — задумчиво сказал гридень. — Пусть до утра обождут. Не до них нынче. Ты вот что… готовь молодцов — нынче впотемнях Всеславу свет-Брячиславичу доброй ночи шепнём.

— Это дело! — кметь весело топнул ногой и одним глотком осушил налитую Буяном чашу.

Светлая летняя ночь тихо обнимала Плесков, туманной пеленой стелилась над Великой, шелестела листьями в городских садах и лесах околоградья. Спали в своих избах и теремах градские — тревожным сном, в каждый миг готовые встретить сполох, увидеть входящих в город полоцких воев — христиане, бояре и купцы. Спали спокойным и даже равнодушным сном ремесленники городовых сотен — тут христианство прижилось ещё слабо, и им в худшем случае было всё равно, какой князь станет брать дань с их ремесла. В лучшем же — ждали Всеслава с надеждой. Спали чутким тревожным сном кмети и вои городовой рати на стенах. Спали полочане в стане Всеслава — спокойно спали, уверенные в силе своей рати и своего князя.

Не спали только дозорные — на городских стенах и в полоцком стане.

И не спала дружина Буяна Ядрейковича.

— А может, не стоит, господине? — нерешительно спросил Серомаха, глядя, как наместник затягивает поверх кольчуги боевой пояс толстой турьей кожи с набитыми поверх медными бляхами.

— Чего не стоит? — гридень аж остановился. — В бой-то идти?

— Ну да, — сказал старшой. Глянул на Буяна Ядрейковича и поправился. — Ну… тебе самому не стоит…

— С чего бы это вдруг? — Буян поднял брови, рука его замерла в воздухе, протянутая к висящему на стене мечу.

— Так ведь наместник ты, господине, — Серомаха потупил глаза, но голос его только отвердел. — А в городе неспокойно. Случись чего — мало ли как всё обернётся…

Гридень на несколько мгновений задумался.

Старшой был во многом прав.

Случись с ним чего — оставшийся без наместника город и впрямь вполне мог откачнуть от новогородского князя и поворотить к полоцкому оборотню. Известно, ему-то, Буяну, уже всё равно будет… да вот только князь его, Мстислав Изяславич город Плесков потеряет. И в Новгороде тогда язычники голову подымут.

Ну так и тем более надо теперь же Всеслава остановить!

А как остановить — Буян Ядрейкович уже знал.

Ишь, выискался… мессия языческий… урождённый властелин всех кривичей. Поглядим, крепка ли помощь твоих нечестивых косматых демонов против доброго меча.

А сделать ДЕЛО должен он сам и никто больше. Так уж велось в русских ратях — твой замысел, тебе и выполнять. Тебе, Буяну Ядрейковичу, гридню Мстислава Изяславича и Изяслава Ярославича, наместнику новогородского князя и великого князя киевского в Плескове.

Потайная калитка в каменной стене неслышно отворилась — петли были смазаны маслом заранее. Три десятка кметей тихо проскользнули наружу и растворились в сером полумраке светлой северной ночи.

Наместник вывел в поле всю дружину, оставив Плесков на бояр и их воев — если что случится, так всё же не враз город сдадут. Найдётся и кому их со стены стрелами прикрыть, и воев городовых ободрить.

Шли молча, быстрым наступчивым шагом меряя землю. До Всеславля стана от стен было рукой подать, всего-то два перестрела. Дали немалый крюк, хоронясь в овражках и тальниках, подкрались вплоть.

Серомаха шумно и горячо дышал наместнику в спину.

— Покинь сопеть! — свирепо прошипел гридень. — Как корова в стойле! Брюхо отрастил — дышать мешает?!

Старшой обиделся, но сопеть перестал.

Затаились.

На сером небе, глядя снизу, хорошо был виден полоцкий дозорный. Не спал кметь, то и дело оглядывался по сторонам, вертел головой. Только вот сидел на видном месте, — плоховато, видно, учили его. Зря, стало быть, болтают люди, будто по полоцкой земле до сих пор лесные войские дома есть, — подумал невольно Буян. — Хотя, может, дозорный — просто полоротый новик, вчера только зверобойную рогатину да дроворубный топор сменил на меч да щит.

Буян Ядрейкович поймал вопрошающий взгляд Серомахи и молча кивнул. Кто-то из кметей быстро посунулся вперёд, скрипнул лук, коротко и сильно свистнула стрела. Что-то глухо вякнув, полочанин грянулся оземь, взмахнув руками, и плесковичи тут же ринули к нему.

Но спешить не стоило — душа парня (и впрямь новик!) уже шагала по звёздному мосту… тьфу ты, — поправил себя гридень. Не шагала по звёздному мосту, а летела в самую глубину преисподней, к пеклу, раскалённым сковородкам и котлам со смолой, туда, где сидят их нечестивые демоны, именуемые богами.

Быстро огляделись — внезапная и быстрая смерть дозорного никого более не потревожила. И зашагали-заскользили меж костров и шатров, перешагивая через спящих прямо на земле, на войлоке и рядне полочан.

В Плескове заливисто перекликались петухи.

— Вторые, — едва слышно шепнул около Буяна Серомаха, уже забыв про обиду. Да и можно ли долго обижаться на господина, если он по делу тебя укорил?

Княжий шатёр был хорошо виден с заборол, Буян Ядрейкович несколько раз пристально разглядывал его, запоминая подходы, и теперь дружина дошла до места быстро и не блукая. И тут вдруг наместника охватил лёгкий страх — а ну как неудача… как из самой середы полоцкого стана выбираться, через всю-то вражью рать? Но он быстро подавил в себе недостойное воина чувство.

Туман оседал мелкими капельками на шеломах бронях и оружии, на усах кметей и на одежде. Долго ждать было нельзя. Да Буян и не собирался. Наместник подвытянул из ножен меч, цепко глядя на дозорных, которых у княжьего шатра было всего двое — чести ради, не для бережения (от кого — в своём-то стане?!). Кмети замерли в последний миг перед броском, считая миги по ударам сердца.

И тут же за спинами их внезапно восстал пронзительный рёв рога — тревога! сполох! Буян дрогнул — всего на миг — но время было уже упущено! Посторонь заметались люди с оружием, зазвенела сталь. В них вмиг опознали чужаков — в невеликом (всего-то восемь сотен!) полоцком войске многие (очень многие!) знали друг друга в лицо, а уж тут-то, у княжьего шатра, имели право быть только считанные люди.

Буян всё-таки попытался — прокричал Серомахе что-то, неразличимое для себя самого, указывая нагим мечом на княжий шатёр, кмети рванулись сквозь звон клинков — но полумрак густел вражьими воями, разрываемый неровным багровым светом костров и жагр, полочане наседали.

Полы шатра вдруг откинулись, на пороге показался высокий статный витязь, от которого, казалось, так и исходили сила и власть.

Князь Всеслав!

В коловерти боя плесковский наместник оказался вблизи Всеслава и вновь попробовал его достать, хотя уже пора было уходить, чтоб не сгубить окончательно всю дружину. Но честь воина! но долг гридня перед господином!

Всеслав не уступил, не стал укрываться за спинами своих кметей.

С лязгом сшиблись мечи, высекая искры, и с первого же удара Буян почуял во Всеславе недюжинного бойца, про каких говорят — родился с мечом в руке. И сразу почуялась в нём сила — не та, с которой камни ворочают, а та, перед которой враги отступают, та, за которой в бой идут. Буян бесплодно пытался дотянуться до полоцкого оборотня.

Сшибка была короткой.

Порушив бой, меж Всеславом и Буяном невестимо откуда возникли полоцкие кмети, насели, крестя воздух клинками, и плесковский наместник отступил, сдаваясь судьбе. Кинул по сторонам затравленный взгляд — от его и без того невеликой дружины оставалось чуть больше половины. Серомаха, уже дважды раненый, прохрипел:

— Уходить надо, господине!

Надо, Серомаше, надо!

Буяничи дружно рванулись к ближнему орешнику — разглядывая со стены Всеславль стан, наместник видел, что густая поросль прикрывает здесь глубокий и длинный овраг, по которому можно уйти в тальники Великой.

Отбиваясь, отстреливаясь и огрызаясь, наместничьи кмети вломились в орешник, пятились по оврагу и вырвались-таки, хотя над оврагом уже и конные мчались (наверняка дружинные Всеславли кмети — эти не пощадят!). Серомаха вдруг захрипел и повалился на руки Буяна, из спины его торчала длинная чернопёрая стрела. Но Буяничи уже были меньше чем в перестреле от стен, и полочане под стрелы не сунулись, дозволив горстке удальцов воротиться домой — не всегда надо и добивать храброго ворога, иного отпустить тоже честь немалая.

В городе запели петухи. Третьи.

Светало.

По каменным стенам Плескова ползёт едва ощутимый холодок — зарев-месяц на дворе, почти уже и осень. А в подвале наместничьего терема, под каменными сводами — жарко. Душно и дымно пляшут огнём жагры, воняет палёным рогом и горелым человечьим мясом, кровью, калёным железом и сыростью.

Буян Ядрейкович, морщась, притворил за собой дверь. Бросил по пыточной быстрый взгляд, отметил и ведро с водой в углу, и тусклый огонь в очаге. Вцепился глазами в худое окровавленное бородатое лицо.

— Ну?!

— Молчит, господине, — грузный бородатый кат в кожаном переднике развёл руками. — Словно воды в рот набрал.

— Молчит, значит, — задумчиво покивал гридень. — Ну-ну…

Он обошёл вокруг едва стоящего на ногах ведуна, потрогал пальцем окровавленное, изорванное кнутом в клочья плечо. Ведун не шелохнулся, глядя перед собой отсутствующим взглядом. Наместник брезгливо стряхнул с кожаной вышитой цветной шерстью перчатки прилипший к ней кровавый комочек, обтёр руку услужливо поданным рушником.

— Чего он там на площади-то орал про оборотня этого?

— Не орал он, — неохотно прогудел кат. — Говорил, что князь Всеслав будто бы потомок нечестивого идола Велеса. И будто бы он есть природный господин всех кривичей и всех кривских земель.

Вот оно! — подумалось наместнику. — Вот! Вновь всплыли слова, слышанные им во Всеславлем стане.

— На виску вздымали? — деловито спросил гридень, всё ещё разглядывая ведуна. Тот в ответ на Буяна не глядел. Да и чего ему на плесковского наместника глядеть-то…

И ещё не хватало, чтоб он на меня глядел! — рассвирепел сам на себя Буян Ядрейкович. Ещё порчу какую наведёт… хотя со скованными руками не много и наведёшь.

— Не слышу! — рыкнул наместник на замявшегося ката.

— Не вздымали, господине, — виновато сказал кат, низя глаза.

— Ну так взденьте!

Широкая кожаная петля охватила запястья ведуна за спиной, скрипнув, провернулось колесо, и ведун повис над каменным полом, хрипя и плюясь кровавой пузырчатой слюной.

— Как тебя зовут? — хрипло спросил кат, опуская сухой берёзовый веник в огонь.

Ведун только покосился выпуклым, налитым кровью глазом. Кат выдернул из пламени горящий веник, стегнул по голой груди ведуна, приводя «в изумление».

— Скажи, как тебя зовут, ну!

Назвать своё имя для человека легче всего. И вопрос этот, и ответ безобидны сами по себе, но первый ответ манит соблазном отвечать и далее — и про сообщников, есть они альбо нет, и про пенязи от чужого правителя, и про то, как заговор плели — опять-таки неважно, есть он, заговор, альбо привиделся кому.

Ведун молчал.

— Железо кали, — разомкнул сухие от жара губы воевода.

Заострённый железный прут и без того уже рдел в угольях ярко-белым цветом. Кат ухватил его за холодный конец кожаной рукавицей и вынул из огня. Рдяной острый конец приблизился к лицу ведуна — в бороде с треском закурчавились волосы. В глазах ведуна на миг мелькнуло что-то… но взгляд тут же стал равнодушным.

Господине Велес, дай мне сил снести эту муку! Дай! Во славу твою и по воле твоей! Дай, господине!

Наместник вдруг понял, что ведун ничего и никому уже не расскажет — из глаз ведуна глядела на гридня какая-то надмирная глубина, древняя и жутковатая. Ведун вдруг насмешливо улыбнулся и обмяк, упав лицом прямо на раскалённое железо. Тошнотворно и противно запахло палёным волосом и горелым мясом, но тело ведуна даже не дрогнуло.

Он ушёл по радужно-звёздному мосту, ушёл во власть своего косматого и рогатого владыки.

Стены Плескова опять гудели от ударов камней из Всеславлих пороков. Над кривской землёй вставал новый день.

Всеслав ещё не ушёл.

Буян Ядрейкович раздражённо стукнул кулаком по косяку окна. Даже отсюда, со второго яруса терема, было видно, как по городу то там, то сям собираются по одному кучки градских. Стоят, говорят, размахивают руками.

Всё это пока что только болтовня, слова, цветочки. Но до дела, до ягодок, оставалось уже недолго.

А гонца из Новгорода всё не было.

3. Словенская земля. Река Шелонь. Лето 1065 года, зарев

Ох, верно говорят — наперёд не загадывай!

С тремя молодыми воями Несмеян шёл в передовом дозоре сторожевой кривской рати. А и сама рать тоже была невелика — четыре сотни воев всего, зато вои бывалые, у всех и лук, и меч в деле был.

Дозор прошёл удачно, Несмеян и молодые уже загадывали, как воротятся обратно к рати да доложатся походному воеводе, гридню Бреню, пестуну самого князя — всё мол, чисто, ворога не видно…

Ан нет!

Несмеян сжал в кулак вздетую над плечом руку — знак «стой». А сам спешился и, чуть пригибаясь, неслышно скользнул под куст, к опушке.

Молодые послушно затихли — они готовы были в рот глядеть своему вожаку, после того, как узнали про его жизнь в войском доме на Нарочи. Да и было чем Несмеяну похвалиться — не только три учебных года, как иные другие, а ещё и после Посвящения полных семь лет отдал кметь войскому дому. Сейчас, пожалуй, что и со Старыми в умениях войских сравнился. Хотя… со Старыми вряд ли сравнишься.

Вдоль опушки медленно пробирался всадник.

Один.

Несмеян всмотрелся — кожаный кояр и шелом, круглый лёгкий щит, обтянутый червлёной кожей — должно быть из прутьев плетёный. За спиной — лук в налучье и тул со стрелами. А на щите — знамено киевских князей — падающий сокол. Знамено Дажьбоговых потомков, опозоренное изменой.

— Вестоноша, как мыслишь? — спросил у самого уха Витко. Дозорный старшой только покосился на друга и молча кивнул.

— Берём? — спросил Витко всё так же неслышно.

— Не вдруг, — отверг старшой. Сузил глаза, обдумывая. — Встретим его…

Гонец крался через чащу, словно по незнакомым местам. Возможно, так оно и было. Грех не попробовать схватить такого живым.

Гонец плесковского наместника Буяна Ядрейковича Смета пробирался сквозь лес, настороженно озираясь.

Нельзя сказать, что ему лес был в новинку — родом хоть и из Киева, Смета к лесу был навычен — отец был лесовиком-охотником, вся семья жила с охотничьей добычи. И сына приохотил к своему ремеслу. И к Лесу. К лесной сметке, к приметам путевым.

Только вот с конём в лесу не особенно сподручно. К тому же здешние кривские леса разнились с днепровскими что день и ночь.

Там — длинные языки Степи глубоко впадают в лесную чащу, высокие засеки на дорогах, сведённые под корень густолесья и широкие дороги за засеками.

Тут — буреломная чаща, зелёные глаза лешего за кустами внимательно следят за случайным путником; шипит рысь на толстой ветке дерева, настороженно дёргая коротким хвостом и ушами с кисточками на острых концах.

Смета уже не раз проклял себя за самонадеянность. Дорога делала петлю, и он решился срезать крюк — в незнакомом-то лесу! Теперь молись Велесу, чтоб эта тропка не вильнула куда-нибудь к самому Лесному Царю. Корелы зовут его Тапио, так тут самое его царство, Тапиола.

Вестимо, Смета, как и все кмети киевского князя и его детей, был крещён. Да только рядом с крестиком носил на шнурке коловрат — солнечный крест с загнутыми концами, Катящееся Солнце. Попы и князья того не видят, а старых богов обижать тоже не след. Отцы коловраты носили, и деды носили… и не ему, Смете, от обычая отвергаться. А уж в чужом лесу так и так надо бы здешние Силы почитать — вон конь так и косится на кусты.

Смета погладил храпящего коня по гладкой шее, потрепал шелковистую гриву.

Конь, подарок самого князя Мстислава Изяславича, был хорош. А с лёгким, невысоким Сметой на спине и вовсе летал как птица. Потому и взял Смету в вестоноши князь Мстислав — за то, что ростом невысок, что телом лёгок, что жилист да вынослив — известное дело, гонцы порой по два-три дня в пути, а то и седмицу. За это — да ещё за хорошую память и неболтливый язык. Не всегда то, что хочешь передать, можно доверить берестяной грамоте, не всегда тот, кому направлено послание, знает письменную речь.

Тропка, снова вильнув, вышла, наконец, на широкий прогал с утоптанной колеёй посередине — на торную дорогу. Смета с облегчением перевёл дух, зарекаясь на будущее от кривых кривских тропок, причудливо извилистых и словно живых, то и дело норовящих увести куда-нибудь в сторону.

Рано радовался.

Из придорожного чапыжника один за другим вышли двое и стали на самой дороге, глядя на гонца с ленивым ожиданием.

Высокие. Чем-то неуловимо схожие. Оба в кольчугах, высоких сапогах, в шеломах и с мечами — стало быть, не тати. И не простые вои — те с топорами больше, а с мечами только кмети да гридни.

А вот щитов не было — и попробуй теперь угадай, Смета, кому те кмети служат.

Вестоноша, не показывая внезапно нахлынувшего страха, подъехал ближе.

— Стой, что ли, — всё таким же ленивым и скучным голосом бросил один, рыжеволосый и сероглазый с быстрыми и живыми глазами. Потеребил ус, разглядывая гонца снизу вверх.

Смета остановился, держа, впрочем, руку поближе к мечу. И поводьев не выпустил, хотя конь тут же потянулся к рогато-развесистому репейнику. Недовольно фыркнул, дёрнул поводьями, скусил-таки у репья колючую верхушку и принялся с хрустом жевать.

— Я гонец! — бросил Смета напористо — авось да и сробеют неизвестные кмети. Они и впрямь быстро переглянулись. Вот только страха альбо робости в их взглядах не было. — Меня задерживать нельзя!

— Кем послан? — требовательно спросил рыжий. Второй, чернявый и зеленоглазый, оглядывал гонца с весёлым любопытством, словно примеряя на себя Сметины плащ и кояр. У гонца заныли зубы от нехорошего предчувствия.

Сказать?

Альбо — не сказать?

А ну как кмети — Мстиславичи, свои? И новогородский князь, неведомо откуда прознав про невзгоды своего пригорода, уже идёт к плесковичам на помощь? И он, Смета, уже проскочил мимо княжьей рати?

Гонец на всякий случай подобрал поводья повыше и высокомерно бросил:

— Из Плескова гонцом, от воеводы Буяна Ядрейковича! К самому князю Мстиславу Изяславичу слово!

Кмети вновь быстро переглянулись, и на губах у чернявого возникла усмешка.

— Доехал, стало быть, — сказал чернявый тягуче, беря Сметиного коня за узду. — Здесь князь, на стану.

Что-то мешало Смете поверить. Какое-то неясное предчувствие. И не только предчувствие…

От движения кметя завязки кольчуги на его груди разошлись, ворот раскрылся, открывая глазам Сметы оберег — солнечный крест, коловрат, Бегущее Солнце.

Такое же, как и у него самого.

Только вот креста рядом с коловратом — не было.

Язычник!

Полочанин!

Вестоноша вздрогнул, словно от удара, и, больше не раздумывая, вытянул коня плетью. Верный друг обиженно всхрапнул, встал на дыбы с пронзительным ржанием и рванулся по дороге. Кмети отлетели в стороны, как чурки при ударе топором. Дробно затопотали копыта по лесной дороге, засвистели за спиной стрелы.

Выноси, родимый!

Теперь никаких сомнений не было — полочане, кто же ещё. От опушки слышались крики — наперехват Смете неслись трое верховых, один на скаку разматывал аркан.

Змеино свистнуло над головой ременное ужище. Смета припал к конской гриве, аркан хлестнул по спине, соскользнул по кояру. Над самым плечом, больно рванув ухо и вспоров нащёчник шелома, взвизгнула стрела, но Бурый уже нырнул под ветви, сворачивая с поляны, и ударил вскачь намётом, подгоняемый лихим посвистом Сметы. Крики полочан слышались за спиной всё тише.

Оторвался.

Несколько вёрст Смета ещё мчался, сломя голову, потом, видя, что конь уже храпит и роняет с удил клочья пены, сбавил ход. А после и совсем остановился. Спешился, поводил Бурого в поводу туда-сюда, чтоб не запалить. Конь обиженно косил налитым кровью глазом — помнил обиду.

— Прости, Бурушка, — Смета прижался лбом к потной горячей шее коня. — Спаси тебя бог, друже верный.

Вытащил из походной зепи кусок хлеба, щедро посыпал дорогой солью — крупной, сероватой. Бурый покосился, недовольно фыркнул, подумал и всё же таки мягко взял угощенье, щекотнув ладонь тёплым дыханием.

Простил.

Но ждать долго было нельзя.

Смета ещё несколько времени вываживал коня, наконец, снова вскочил в седло.

До Новгорода оставалось ещё вёрст сто.

Несмеян поднялся с земли, отряхивая пыль. Глянул на Витко и не смог удержаться от смеха — друга проволочило за конём по земле сажени три, не меньше.

— Чего ты ржёшь? — завопил Витко, подымаясь на четвереньки. — Ловить надо!

— А, — Несмеян махнул рукой. — Эвон… ловят… только что толку-то…

Кмети и впрямь ещё скакали за гонцом, стреляли, кричали что-то, но и Несмеяну, и Витко было ясно — всё всуе. Ушёл гонец.

— Н-да, — протянул Витко, шмыгнул носом, поправил густые усы. — А чего делать-то будем?

— Чего-чего, — передразнил Несмеян. — Виниться! Воеводе докладывать!

Витко передёрнул плечами. У воеводы Бреня на походе всякая вина была виновата, и снисхождения ждать не приходилось. Несмеян только усмехнулся — старшим был он, и главная вина — на нём. Но смолчал — знал, что друг возражать начнёт.

Кмети возвращались — разгорячённые погоней, пыльные, потные и злые.

Гонец ушёл.

Воевода Брень дослушал, вытянув губы трубочкой, задумчиво покивал.

— Молодец! — бросил он гневно.

Несмеян невольно потупился.

Не в бровь, а в глаз.

— И этого кметя князь в умных числит! — раздражённо сказал воевода. — В догонялки-пряталки ему поиграть захотелось!

Несмеян молчал. А и чего возразишь — дело, порученное князем воеводе и княжичу, провалено. И провалено им, Несмеяном.

Рать Брячислава и Бреня на деле была отряжена не столько как заслон от возможной новогородской помощи Плескову, сколько для того, чтобы исключить саму эту помощь. Частым неводом рассыпались полоцкие кмети по Шелонской пятине, стерегут малыми ватажками гонцов на лесных тропах. И теперь этот хитро измышленный Бренем невод прорван — и гонец ушёл в Новгород.

— Ну, чего молчишь, Несмеяне?! — всё ещё гневно спросил Брень, раздувая ноздри.

— А чего говорить? — Несмеян пожал плечами, покосился на княжича (Брячислав сидел тут же, в шатре, подобрав ноги в походном кресле, и смотрел на кметя понимающе, но без улыбки — мотал на ус, который у княжича, честно сказать, был ещё жидковат). — Виноват.

— Виноват он, — проворчал Брень, всё ещё пыхая нерастраченным гневом. — Что, мнишь, что тоже Велесом мечен, раз с князем в один день родился? И всё можно тебе, и управы на тебя никоторой нет?

Последнего говорить не стоило — при княжиче-то. Но сказанного не воротишь. Брячислав Всеславич насупился, но всё равно слушал внимательно.

— Понимаешь ты, дурило, что они теперь из Новгорода ратью на Плесков повалят?!

— Осилим, — бросил кметь, презрительно улыбаясь. — Мы же — кривичи!

— Там тоже могут быть кривичи, — холодно напомнил Брень, сузив глаза. — В новогородской земле кривичей много. Вся Славна в Новгороде — кривичи. И в Плескове сегодня — тоже кривичи засели.

Несмеян сник.

— Кривич он, глянь-ка, — буркнул недовольно воевода. — Ладно, ступай. Пойдёшь со своими дружками в самый передовой дозор, к самой Шелони, внял?! И пока вину кровью не альбо делом не выкупишь, на глаза мне не кажись!

Кметь вышел из шатра с опущенной головой, а воевода хмуро задумался.

— Ну?! — жадно спросил Витко — друг сидел тут же, у самого княжьего шатра. Ждал.

— Чего — ну?! — Несмеян махнул рукой. — Получил ижицу… зови остальных.

— Куда?

— Закудыкал, — Несмеян злился на себя и грубо говорил с другом. — В передовой дозор идём к самой Шелони. Новогородскую рать сожидать.

Смета спешил обратно.

В Плесков.

Теперь надо было донести до плесковичей и воеводы Буяна Ядрейковича волю князя Мстислава — князь обещался быть под Плесковом с ратью не позднее чем через седмицу.

Сейчас Смета жалел только, что выпросил у князя всего час для отдыха. В сон клонило неудержимо. Смета встряхивался, просыпался, толкал Бурого каблуками и озирался по сторонам.

А верно ли сделал-то, что той же дорогой поехал?

Только дурак дважды делает засаду на одном месте, — решил про себя Смета. А полоцкие кмети — не дураки. И поехал гонец той же дорогой, но сомнения грызли его всё сильнее. А только не поворачивать же обратно.

Плесков ждёт вестей.

Дорога шла вдоль Шелони, а с другой стороны вплотную подступало густолесье, угрюмо тянуло к реке еловые лапы, чёрно-зелёные корбы стекали к воде, выпуская натоптанные звериные тропы — тут ходили на водопой стада кабанов и лосиные семьи.

Самое удобное место для засады, — сказал Смете кто-то невидимый. Гонец невольно поёжился. И почти сразу же переливами потёк из корбы пронзительный разбойный свист.

Влип!

Бурый дёрнулся, прянул ушами, словно собираясь ударить в заполошный бег.

С двух сторон из корбы выступили кмети с завязанными луками в руках — четверо. Тут уже не увернёшься, из четырёх-то стрел хоть одна да цель найдёт.

А на дороге, весело улыбаясь, стоял высокий кметь с рыжими усами и чупруном.

Тот самый.

С той, первой засады!

Прошло уже два дня и вот они встретились вновь.

Полочанин ждал. Теперь он уже не скрывался, и червлёный щит с серебряным полоцким знаменом — оскаленной волчьей головой — открыто висел на его левой руке.

Долго ждать заставлять не стоило. Хотя бы и чести ради.

Смета толкнул коня каблуками. Бурый рванулся вперёд — смять этого рыжего, втоптать копытами в землю! — авось да и прорвёмся!

Не прорвались.

Взвизгнули пронзительно стрелы, жадно вспарывая воздух хищными жалами, земля встала на дыбы и ударила в лицо, оказавшись каменно-твёрдой. Смета обеспамятел.

Несмеян не собирался опять упускать добычу.

— Коня жалко, — сказал Витко негромко. Бурого коня и впрямь было жаль — сразу две стрелы пробили тугую, атласную шею скакуна, щедро напоив землю кровью. Конь ещё косил налитым кровью глазом, прерывисто храпел.

— Добейте, — велел Несмеян кметям, морщась.

Гонец был жив, только без памяти. Лежал в траве, скрученный арканом, прерывисто дышал. Несмеян несколько мгновений его разглядывал, что-то прикидывая и обдумывая, потом сказал, поворотясь к Витко:

— Отвезёшь его к воеводе. Возьми двух кметей для сопровождения.

За спиной ужасным пронзительно-горловым смертным вскриком закричал бурый конь гонца.

— А ты? — не понял Витко, морщась.

— А я с остальными ближе к Новгороду продвинусь — погляжу. Мало ли…

Витко хотел было возразить, но наткнулся на холодный взгляд друга, сглотнул и коротко кивнул.

Сознание приходить не желало.

Мир кружился опричь него, наплывая разноцветными кольцами, пятнами и восьмёрками сквозь темноту. Прорывались голоса — чужие и незнакомые.

И в какой-то миг чётко прорезалось осознание: он — в плену.

Очнулся Смета, когда его втащили в шатёр и развязали, наконец, руки. Кровь гулко ударила в жилы, руки охватило огнём. Гонец застонал и открыл глаза.

Посреди шатра стояло высокое кресло, в котором сидел тонкий бритоголовый мальчишка с едва заметным пушком на верхней губе и чупруном на темени. Рядом на походном стольце — коренастый седоусый старик с обветренным жёстким лицом, тоже бритый и с длинным седым чупруном.

Кмети, забросив гонца в шатёр, застыли у входа, ожидая приказаний.

— Ну?! — грозно спросил старик у кметей.

— Гонца поймали, воевода Брень, — почтительно отозвался старшой, русоволосый кметь, тот, что в прошлый раз ловил Бурого под уздцы. — Того самого.

— О! — удовлетворённо промычал воевода. — А старшой ваш где? Несмеян-то?

— Он в сторону Новгорода продвинулся с тремя кметями, — посторожить.

— Добро, — крякнул Брень удовлетворённо и поворотился к гонцу, во все глаза глядящему на пестуна знаменитого полоцкого оборотня. Повторил. — Ну?

— Ничего я тебе не скажу, — бросил Смета, изо всех сил стараясь казаться гордым.

— А мне ничего и не надо, — воевода усмехнулся. Мальчишка в кресле — уж не княжич ли полоцкий? — и кмети у входа заметно заулыбались. — Я и так всё знаю.

Он вдруг оказался рядом с гонцом.

— Ты — гонец. Послан от плесковского наместника Буяна Ядрейковича к новогородскому князю Мстиславу Изяславичу. Так? — голос Бреня был почти ласковым. — С вестью, что полочане Плесков осадили. Тебя князь наградил, — воевода кивнул на привязанную к поясу гонца калиту — и послал обратно с вестью, что скоро сам на помощь придёт. Так?

Полоцкий воевода закончил совсем уже скучным голосом.

Вот и всё.

Полоцкий княжич, жидкоусый мальчишка, смеялся. Смеялись и кмети.

Глупо было думать, что полочанам нужны его сведения. Для них важнее было просто поймать самого гонца. И теперь новогородская рать попадёт в засаду, как кур в ощип.

А осажденные плесковичи не получат не то что самой помощи, они не получат даже обещания помочь.

Смета закусил губу.

Сороки верещали, как резаные, метались на кустах. Несмеян досадливо сплюнул и дал своим знак остановиться — не дело было и дальше так пугать лес. Того и гляди, кого-нибудь и поважнее спугнёшь. Ожегшись на молоке, Несмеян теперь дул и на воду.

Сороки орали над самой головой, но кметь готов был поклясться — орут они не оттого, что его боятся. Точнее — не только оттого.

А вот и опушка.

Несмеян осторожно, стараясь не шелохнуть ни единого листка, отвёл от глаз ветки. И замер на месте.

Всего в четверти перестрела от опушки вдоль леса шла рать. Неведомо и чья. А только не своя — ясно. Неоткуда тут было взяться рати, своей для полоцких кривичей.

Бегая взглядом вдоль строя и неслышно шевеля губами, Несмеян считал воев. Всего насчиталось сотен пять с лишком. И того немало, притом, что с полсотни конных.

Несмеян чуть прикусил губу, вглядываясь. И пешие оружны и снаряжены хорошо, а про конных и речи нет — блестели брони, ломалось солнце на литых бронзовых верхушках шеломов. Ножны мечей из зелёного и красного сафьяна, длинные плащи и зубчатые шпоры. Боярская дружина, никак иначе.

В самой середине конной рати выделялся всадник в богатом плаще и золочёном шеломе. А вот и боярин. Кто же таковы-то? Несмеян задумчиво почесал переносье и тут же стукнул себя согнутым пальцем по лбу. Лешак бестолковый! Вон же знамено, на щитах! Новогородцы!

Несмеян перекусил зубами сочную травинку и зажмурился от восторга.

Вина была выкуплена.

Кметь проводил взглядом новогородскую рать и бесшумно скользнул обратно за куст.

Вои послушно ждали. При виде бегущего старшого, схватились было за мечи, но он только махнул на них рукой и вскочил в седло.

4. Кривская земля. Окрестности Плескова. Лето 1065 года, зарев

Утро вставало туманное и хмурое — почти осеннее, хотя до настоящей осени было ещё долго — почти целый месяц. Под стать утру был и душевный настрой. Погано было на душе. Хмуро.

Всеслав раздражённо теребил ус, разглядывая несокрушимую кладку стен и веж плесковской твердыни.

Князя грызло разочарование. Разочарование от первой большой неудачи.

Окрест города стояли дымы — распущенные в зажитье летучие загоны Всеслава зорили вотчины городских бояр. Но кметям настрого было запрещено разорять огнища и веси. Только боярские вотчины. И то только те, где церковь сыщется. Князь мстил за поддержку наместника, мстил плесковским боярам за свою неопытность мальчишескую.

Непрост плесковский наместник.

И храбр к тому же до ума потери Буян Ядрейкович.

Другой храбрец да небольшого ума попробовал бы пороки спалить альбо просто пощипать боевые порядки полочан. А этот вон как — в один мах хотел с войной покончить. Ведь как оно — дотянись Буян в ночном бою до князя Всеслава… неведомо ещё как бы дело-то окончило. Случись что с князем — и рать полоцкая, глядишь, отступит… А то и дорогу в кривскую землю для новогородских полков открыть — возмогут ли полочане оборонять свою землю без главы-то земли?

Всеславу вдруг стало стыдно своих мыслей.

Возмогут!

Ещё как возмогут!

И нечего киснуть! Убить его плесковичи не смогли, так теперь он их дожмёт! Теперь бы только вестей от сына с Бренем дождаться. Хоть каких.

На полоцкой меже, едва рать перешла Великую, Всеслав отделил четыре сотни кметей и двинул на северо-восход, сторожевой ратью, поставив во главе старшего сына, Брячислава — поберечься новогородской рати, могущей прийти на помощь своему пригороду.

— Смотри, сыне, — Всеслав махнул рукой в сторону Нового Города. — Там… князь Мстислав Изяславич. Новгородские рати могут пройти к Плескову только по Шелони. Там их и стереги. В открытый бой не лезь, если их слишком много будет, травись, играй в малую войну. Внял?

— Внял, — нетерпеливо бросил сын, горяча коня. Глаза его уже смотрели вдаль, ему не терпелось ощутить себя во главе рати — впервой! поймите вы!

Всеслав перехватил его взгляд, улыбнулся понимающе. Сам таким был когда-то…

— И вот ещё что… — Всеслав на несколько мгновений замолк. — Гридня Бреня, сыне, слушай во всём. Спрошу, если что, с вас обоих. А не хмурься! — прикрикнул князь, видя, что Брячислав на миг омрачился. — Так надо! Так правильно! Воевода Брень столько воевал, сколько ни мне, ни тебе тем более не виделось и во сне даже, у него над литвой пять побед!

— Ладно, — бросил сквозь зубы княжич.

Сын иной раз и впрямь беспокоил.

Лёгок был излиха старший Всеславич: и всё-то у него срыву, с маху… И более государских дел, о которых ему, как наследнику стола полоцкого думать надо, любил Брячиславушка лихие скачки конные, да охоту псовую.

— Смотри у меня, — пригрозил Всеслав Брячиславич уже в шутку. — Я в твои-то годы уже на столе сидел.

— Угу, — кивнул княжич весело. — И маму у новогородских кметей отбил с оружием в руках, знаю.

Князь невольно засмеялся.

Сын был верный и послушный.

И за тылы свои Всеслав был спокоен.

Грызло за сына беспокойство — помнил он про то, как проиграв битву на Судоме, отец выиграл войну с Ярославом Хромым. Отцовы кмети схватили Ярославлю жену Ингигерду с домочадцами, со всей челядью и двором. И пришлось Ярославу-победителю, великому князю киевскому, уступить побеждённым полочанам Витебск и Усвяты.

Так и сейчас — не приведи Велес, окажется в руках Мстиславичей старший полоцкий княжич… что тогда будет делать полоцкий князь, потомок Велеса?

Всеслав мрачно усмехнулся. Он и сам не знал ответа.

Сзади почти неслышно возник отрок в кояре, тихо кашлянул, привлекая внимание князя.

— Чего? — не оборачиваясь, бросил Всеслав — любовался на Великую. Закатное солнце тонуло в реке и густых черёмуховых зарослях левого берега, красило в багрец стены Плескова.

— Гонцы там, — отрок старался говорить голосом погуще. — От воеводы Бреня вроде.

— Сюда зови, — Всеслав оборотился, опёрся спиной на плетень, ограждающий стан полоцкой рати. — Здесь говорить буду. Да воевод созови сюда.

Гонцы подошли скоро, и князь радостно распахнул глаза:

— Несмеяне! Ты ли?!

— Гой еси, княже, — кметь намерился было поклониться, но князь тут же остановил его одним движением руки.

— Чего это ты ещё надумал?

Несмеян смущённо улыбнулся.

— Чего там пестун Брень сообщает?

— Воевода Брень велел передать тебе, княже, что княжич Брячислав остановил у Шелони новогородскую рать, коя шла на помощь Плескову. Сотня новогородцев попала в полон с воеводой Лютогостем. Ещё с полтысячи отступило к Новгороду.

К плетню один за другим поспешно сходились полоцкие бояре и гридни — воеводы князя Всеслава, полоцкая городовая господа. Несмеян краем глаза отметил несколько знакомых лиц: полоцкого тысяцкого Бронибора, Вадима Якунича, гридней Радко, Владея и Чурилу.

— Кто взял боярина?

— Да… я и взял, — после недолгого замешательства, горделиво сказал Несмеян.

Князь шевельнул рукой, и перед Несмеяном неведомо как очутился серебряный поднос, на котором высилась серебряная же чарка. Потянуло пряным запахом. Вино обдало душу пряной горячей волной, золотая гривна легла на шею невесомой тяжестью, плечи овеял плащ тонкого синего сукна. Несмеян прерывисто вздохнул, не чуя в себе сердца — теперь из кметей младшей дружины он переходил в старшую, становился гриднем!

— Знамя их тоже взяли, княже, — сказал кметь. — Друг мой взял, Витко.

— Ну? — приподняв брови, сказал князь. Такого он не ждал.

И вторая золотая гривна легла на шею онемелого от счастья Витко, и второй синий плащ облёк плечи нового гридня.

Они уже уходили, когда князь окликнул Несмеяна.

— А как семья твоя, Несмеяне?

— Добром всё, — кивнул новоиспечённый гридень довольно. — Сына в войский дом нынче отправлю. Как воротимся, так сразу же.

— В который? — с любопытством спросил князь.

— На Нарочь, княже, — Несмеян весело усмехнулся. — В тот, где я и сам был.

— Так ему сколько уже? — притворно удивился князь.

— Тринадцатое лето пошло.

— А зовут-то его как? — не отставал Всеслав. — Запамятовал, уж прости.

— Невзором кличем.

Князь коротко кивнул — он прекрасно знал, что прилюдно Несмеян даже ему не скажет истинного имени своего сына, под которым его будут знать только родные и самые близкие друзья. Но и они никогда ни в глаза, ни за глаза не назовут его этим истинным именем. Множество иных существ живёт опричь человеческого мира — и все они понимают человечью речь. Мало ли что…

Князь повёл бровью — отрок готовно поднёс ему тяжёлый длинный меч в синих сафьяновых ножнах.

— Возьми, — велел князь. — Для сына своего.

Гулко ухали пороки, швыряя неподъёмные валуны. Тяжёлые удары в каменную стену сотрясали землю даже в двух перестрелах от стены. Но прясла и вежи Плескова стояли нерушимо.

Всеслав Брячиславич так и не нашёл слабого места в обороне Плескова — теперь уже можно было признать, наедине-то с собой. Самому себе Всеслав врать не привык.

Проиграл ты войну, князь Всеслав Брячиславич.

Первый блин комом.

И победа, одержанная Бренем и Брячиславом, только подсластила горечь его, Всеславля, поражения. Как тонкий слой мёда на куске хлеба со спорыньёй.

Да и неполная она, эта победа. Гридень Тренята увёл больше половины новогородской рати, и скоро Мстислав подойдёт с новыми полками. А стоять под Плесковом больше уже нельзя — припаса съестного во Всеславлей рати мало — рассчитывал ты, Всеслав Брячиславич, в два-три дня разбить плесковские стены и победителем в город войти. Освободителем. А не вышло. И зорить кривичей ради снеди даже — нельзя. Кем ты тогда для Плескова станешь, Всеславе?

С того теперь и жила полоцкая рать, что с собой запасли, да с того, что в разорённых усадьбах плесковских бояр взяли. А с добычи рать много не наживётся.

Не так ты начал, Всеславе Брячиславич, не так. Не на слом надо было плесковскую твердь брать. Не силой. И уж понятно, не измором.

Изгоном.

Только так.

Потерпеть некое время. Завести в кривских и словенских городах своих людей — чать не все под Ярославичами забыли древнюю веру предков, сыщутся люди, готовые послужить Велесову потомку. Прощупать настроения, засылать отай оружные ватаги. Изготовиться. Людей заслать вплоть до самого Киева, Чернигова и Переяславля. К Ростиславу Владимиричу в Тьмуторокань.

И уж тогда…

А теперь оставалось только одно — отступить. Несколько острогов по меже, может и удастся удержать. А следом за Всеславом в кривскую дебрь новогородский князь полезет навряд ли — без проводников, без знания дорог и лесных троп, под стрелы летучих Всеславлих ватаг — верная смерть для всей новогородской рати. Тут совокупные рати всех Ярославичей нужны, никак иначе. А те никак меж собой не сговорят, да и в Тьмуторокани заноза для них добрая — мятежный Ростислав.

Точно так же тридцать-сорок лет тому, когда отец прибирал к рукам кривские и дреговские земли, когда основал Менск, Ярослав сидел в Киеве, не выныкивая — не будешь особенно горяч, когда рядом, за Днепром, в Чернигове, брат родной, Мстислав Владимирич Удалой — непонятно, то ли друг, то ли ворог.

Отступить.

И на другой год, сметя силы, выполнив всё, сегодня надуманное — повторить!

Яснело и иное.

Не оттуда начал!

Надо бить на Новгород, тогда Плесков сам в ладони упадёт, как спелое яблоко. И тогда на Ростов и Белоозеро — дорога прямая.

Не зря отец сорок лет тому именно на Новгород и целил.

Новгород — ключ ко всему русскому Северу.

И к морю.

И к Поморью Варяжьему.

И к Заволочью, и к Подвинью Северному.

Всеслав Брячиславич в задумчивости закусил губу и очнулся от боли. Покосился на молчаливо стоящего поодаль тысяцкого Бронибора — старый вояка тоже разглядывал плесковские стены.

— А что, Брониборе Гюрятич, — сказал князь спокойно, — ведь нам, похоже, отходить придётся?

— А и придётся, княже, — спокойно возразил тысяцкий, оборачиваясь и одобрительно озирая князя взглядом выпуклых светлых глаз. Видно было, что думал он про то же самое, про что и князь, и только ждал случая, как бы сказать про то. И теперь был рад, что князь и сам додумался до такого разумного шага. — Иначе-то нам и никак…

У него, у тысяцкого, эта война — тоже первая большая. Судома не в счёт — Бронибор тогда даже и гриднем не был — мальчишка-отрок, зброеноша. По большому-то счёту, Бронибор и не вояка даже — больше навык с градским хозяйством возиться, с работниками, татей ловить…

Татей?..

А ведь это и есть то, что надо.

Кто ловит татей, тот и лазутчиков добре готовить сможет! А тот, кто с хозяйством работал, тот к обстоятельности в делах навычен.

— А у меня для тебя, друже Брониборе, новая забота есть, — сузив глаза и потаённо улыбаясь, отмолвил князь. — Много верных людей надо, таких, чтоб язык за зубами держать умели.

Бронибор чуть склонил голову, пряча улыбку в густых усах и усмешку в глазах. Он знал — любимый князь скучного и пустого дела не предложит.

А искать друзей начнём прямо сейчас, — подумал князь уже почти весело.

Кривский боярин глядел насупленно, исподлобья, жёг глазами из-под густых бровей. Князь глянул на него и не удержался от насмешливой улыбки.

— Может, хватит уже дуться, Лютогосте?

Боярин в ответ только гневно засопел, уставя бороду.

— Присядь с нами, выпей пива альбо вина, — князь повёл рукой в сторону небольшого резного столика, привезённого кметями из какой-то разорённой вотчины в подарок своему князю.

Лютогость несколько мгновений помолчал, потом коротко всхрапнул, словно норовистый конь, и подошёл к столику.

Князя он слушал равнодушно, только изредка вскидывая на него непроницаемые глаза. Трудно и сказать было, что он думал в ответ на Всеславли речи о кривском единстве.

— А чего же ты, княже, решил, что это ты должен совокупить кривичей? — коротко усмехнулся боярин, когда князь выдохся.

— А это не я так решил, — вкрадчиво ответил Всеслав.

— А кто же?

— Боги, — коротко бросил князь, глядя куда-то в сторону.

Короток ответ, а понимающему человеку всё ясно. Боги велели, стало быть, князь Всеслав не только кривское единство целью имеет. Дохнуло на боярина от княжьих слов тёмными тайнами древней веры, седой косматой стариной.

— Плесков — наш пригород, новогородский, — возразил ещё раз Лютогость.

— Ой ли? — протянул Всеслав недоверчиво. — Плесков — город кривский. А Новгород кривичи и словене ладожанские вместе основали. И кривичи в ту землю не от Плескова ли с Изборском пришли? Плесков-то да Ладога, стало быть, старше Новгорода будут? Какой же тогда Плесков пригород?

— Так великий князь постановил, — упрямо ответил боярин.

— Воля богов выше княжьей, — скривил губы полоцкий князь. — Тем более — выше воли князя-отступника.

— Такова воля и Господина Великого Новгорода, — Лютогость выпятил бороду. — Она и великим столом киевским играет…

— То-то вас за это великий князь при крещении после и поблагодарил, — не сдержал яда Всеслав.

Боярин снова набычился и умолк.

— Я тебя, Лютогосте, пожалуй, что и отпущу, — сказал князь задумчиво. — И даже без выкупа отпущу.

— Мнишь, я после того на твою сторону стану? — остро глянул на него Лютогость.

— Ну а чего же? — не стал лукавить Всеслав Брячиславич. — Ты кривич, и я — кривич. Я не христианин, и ты, я смотрю, опричь креста на шее Перуново колесо таскаешь. Глядишь, и сговоримся когда-нибудь…

Лютогость покосился себе на грудь, затянул ворот рубахи и насупился ещё больше.

Трещал, стреляя искрами, костёр, шипело, шкварчало на углях вяленое мясо, булькая, рванулось из ендовы тёмное, пахучее пиво.

Сегодня было можно.

С глухим стуком сдвинулись глиняные чаши. Плеснули в огонь — предкам.

— Ну, за награду!

— Во славу Перуна и Велеса!

Несмеян сделал несколько глотков и принялся отрывать с ивового прутка горячие куски мяса, обжигающие кипящим салом.

— А откуда князь тебя знает? — Витко запил мясо пивом.

— Чего? — не враз понял Несмеян.

— Ну… он про сына тебя спросил, говорил с тобой так, будто… будто вы с ним росли вместе…

— Ну, почти что так и есть…

— Ого, — Витко вытянул губы трубочкой.

— Ага, — кивнул Несмеян. — Мы с ним родились в один день. И весть про то князю Брячиславу мой отец привёз. А Брячислав Изяславич его за то в дружину к себе взял.

— А, да, ты же говорил, — вспомнил Витко, снова делая крупный глоток и отрывая зубами ещё один кусок мяса.

— А ещё им в тот же день обоим от Велеса видение было… — добавил Несмеян. — После как-нибудь расскажу…

Витко задумчиво кивнул.

— Меч-то покажи… — выговорил он, снова делая глоток.

Развернули княжий подарок. Витко любовно пробежался пальцами по синему сафьяну и серебряной оковке ножен, чуть вытянул серебристо-бурый клинок благородной стали, полюбовался чернёным узором на рукояти, коснулся навершия в виде серебряной волчьей головы с оскаленными клыками — сам Белополь Белый Волк, древнее знамено кривских князей, прапредок самого князя Всеслава… Дорогой подарок. Князю впору.

— Спрячь, — вздохнул он, мечтательно щурясь на огонь. — Да… вот подарок, так подарок… Чем отдаривать-то будешь?

— Службой, вестимо, — Несмеян сжал зубы. — Я теперь за него в огонь и воду.

Помолчали.

— У него самого-то уже четверо, — вздохнул Несмеян.

Помолчали ещё, разлили остатки пива в чаши.

— А как мнишь, чего князь с боярином этим новогородским делать будет? — спросил вдруг Витко, задвигая в костёр очередное полено.

— Не знаю, — пожал плечами Несмеян. Отпил, подумал немного. — Я думаю, отпустит…

— Зачем это? — Витко застыл с открытым ртом.

— Ну как — зачем, — усмехнулся Несмеян. — В первую очередь, тот — боярин, не нам с тобой чета… хотя выкуп за него немалый взять стоило бы… ну да то — княжья воля. У меня он его уже выкупил.

Витко кивнул.

— То верно, — сказал он медленно. — А ещё причины есть?

— А как же, — охотно сказал Несмеян, прожёвывая жёсткое, плохо прожаренное мясо. — Видел, креста у боярина на груди нет?

— Ну?

— Хрен гну, — усмехнулся Несмеян. — Сам понимай…

Сзади раздался шорох — и новоиспечённые гридни вскочили, приветствуя воеводу Вадима, старшого княжьей дружины.

— Отведай с нами, Вадиме Якунич, — Несмеян плеснул пива в берестяную чашу.

Воевода гнушаться не стал.

— Мёду дома выпьем, — сказал Несмеян весело. — Только вот когда это будет?

— Скоро, — усмехнулся воевода, крутя длинный ус, смоченный в пиве. — Скорее, чем ты думаешь…

— Как это? — не понял Витко.

— А так, — воевода сумрачно отвёл глаза. — Завтра домой уходим.

— А Плесков? — Несмеян замер, не замечая, как льётся из чаши на землю пиво.

Вадим Якунич не ответил.

Пиво горчило.

Глава третья Месть

1. Словенская земля. Новгород Великий. Лето 1065 года, зарев

Лёгкий ветерок с Мойского озера — кривичи по-прежнему звали Ильмень Мойским, по старой кривской памяти — налетел, взъерошил волосы на непокрытой голове боярина, встопорщил бороду, колыхнул полы плаща, шевельнул гриву коня. Потянуло водой, простором, волей… Боярин бездумно улыбнулся — сладко было ехать вот так ни о чём не думая, опричь одного — домой едешь, домой…

В Полоцке Лютогость жил в терему полоцкого тысяцкого Бронибора — словно у родичей в гостях жил новогородский боярин, не скажешь, что и пленник.

Город Лютогостю понравился. Меньше Новгорода, вестимо — город на Волхове за последние сто лет осильнел, обгоняя даже Ладогу, коя долго была сильнейшим городом Северной Руси. Но и Полоцк сильнел, невзирая на погром от Владимира восемьдесят лет тому.

Тут было другое — в Полоцке царил словенский дух!

Ходили слухи, что князь Всеслав женат на не то кудеснице, не то на волхвине, мало не на ведьме, чародейке ли. Немногие в Полоцке христианские священники при этих словах крестились и плевались, шепча про сатанинскую силу.

Лютогость и сам был крещён, ещё в детстве, но ничего сатанинского ни в князе Всеславе, ни в его жене, которую видел несколько раз (красавица, умница, и на своём четвёртом десятке не потеряла ни капли красоты и привлекательности) не заметил.

На улице можно было открыто встретить ведуна альбо даже волхва… волхвов в русских землях оставалось всё меньше.

Всеслав Брячиславич не стал задерживать новгородский полон — отпустил всех домой без выкупа, даже и коней и всё оружие воротил, только мечи оставил себе. Кривичи возвращались домой подавленно, угрюмо — да и какая радость после поражения-то. Скрашивало угрюмость только то, что и Всеслав отступил, бросил Плесков, оставил его новогородцам. Да только надолго ли? Никто в разбитом новгородском войске, да и в самом Плескове не льстил себе — Всеслав не отступится. А больше всех в том был уверен разбитый воевода Лютогость.

Вся эта война, непонятно кому нужная, с самого начала лежала ему поперёк горла. И не очень-то лежала его душа к киевскому князю, и тем более, к его сыну, что сидел сейчас на новогородском столе.

Владимирово отродье, — подумалось невольно.

Не любили в Новгороде потомков Крестителя. Хорошо помнился и полоцкий погром, и крещенье новогородское, хоть и без малого век с того минул…

Некрепок боярин Лютогость в христианской вере.

Невесть с чего вспомнилось вдруг — лиловая темнота ночи, яркие сполохи огней, купальский хохот — и девичий певучий танок меж кострами, блёстки факельных огней на волнах Ловати и плывущие венки. Парни, презрев холодную стылость речной воды, с шумом бросаются в волны — и вот уже кого-то, мокрого, кто первым схватил желанный венок, друзья весело колотят ладонями меж лопаток, звонко шлёпая по мокрой насквозь рубахе, поят горячим сбитнем. Чтоб простуду не схватил. Ан не кого-то там, а его — боярича Лютогостя. Совсем юного ещё тогда. А в стороне хохочут над теми, непроворыми да незадачливыми, кто схватил второпях не тот венок, что хотел, альбо совсем никакого добыть не смог.

Лютогость невольно улыбнулся — так ясно привиделось вдруг, не пойми с чего. А ведь так и было тогда — и уже в зарев-месяц он сговорился с той, чей венок схватил тогда на Купалу, а осенью и свадьбу сыграли.

Весело было тогда Лютогостю. И счастливо. Только вот понять не мог — с чего так хмурится отец. Подумалось было, что невестой недоволен, ан нет — выбор младшего сына старый кривский боярин Басюра одобрил сразу — невеста была и рода хорошего, старого кривского рода, и умна, и красовита. И уж от себя-то чего скрывать — если бы не сердцу отцу была его невеста — так и позволил бы Басюра сыну жениться… Так чего же тогда отец хмурится?

Понимание пришло после — когда загуляли по дому шепотки про княжью опалу. За то, что видели боярского сына на языческих гуляньях. За то, что на свадьбе после венчанья в церкви языческие требы чинили.

Городовому боярину от княжьей опалы ни холодно, ни жарко — не князь Басюрину семью кормил, — Господин Великий Новгород. Да только вот беда — посадником-то в Новгороде кто? Верный княжий слуга — Остромир Коснятич, Добрынино отродье…

Нет, не любил боярин Лютогость князей…

Да и было с чего!

Не сам в поход на полочанина пошёл Мстислав Изяславич, князь новогородский, сын великого князя Изяслава Ярославича киевского, а его послал, боярина Лютогостя с городовой ратью. Даже не тысяцкого, а одного из городовых бояр.

Лютогость полоцкого князя не боялся.

Но и воевать с ним — не хотел.

Рать кривского боярина была сборной, как бы не сказать — сбродной. Три сотни словен и две — кривичей. Да перед самым боем подошло две сотни княжьих кметей — кияне да словене тоже.

И попала сборная — если не сказать сбродная! — Лютогостева рать в засаду к самому Всеславлю пестуну, воеводе Бреню!

Лесную тишину прорезал пронзительный свист, и деревья повалились внезапно, с оглушительным треском. Загодя подрубили кмети Бреня четыре огромных сосны, так, чтоб упали поперёк дороги — приём старый, всем известный. Но всегда проходит успешно — если неожиданно.

Змеями засвистели стрелы, пронзая густую летнюю листву — острые железные жала рвались к горячей добыче — отворить жилу непроворому, вдосыть напиться парной крови! Заметалась новогородская рать, растянутая по дороге, стиснутая с обеих сторон лесистыми пригорками — железные гадюки нашли обильную поживу!

Лютогость, заслышав свист и треск, едва поспел заслониться щитом — не умом поспел, тело само подсказало. В щит тут же грянуло дважды, а то и трижды, сильно грянуло, дёрнуло руку влево, щит качнулся. Боярин невольно подивился — обычно в воевод да князей не бьют, такого ворога больше чести в прямом бою побить, а то и в полон забрать. Видно, кто-нибудь из кривичей и не опознал в нём воеводу. А и то сказать — немала честь и стрелой вражьего вождя повалить и враз всю рать обезглавить.

Полоцкие кмети с рёвом ринулись впереймы с обеих сторон.

Схлестнулись, пронзая железными клиньями растянутую змею Мстиславичей, разорвали новогородскую рать на куски.

Конных в войске Бреня было мало — десятка три. И всех их пестун князя Всеслава бросил прямо на верхушку новогородской рати — боярина Лютогостя и его дружину, хоть тех и было в полтора раза больше.

Конница встречает нападение только нападением. Но для нападения нужно время. Времени у Лютогостя не было.

Врезались — в лязг железа, в конский храп, в задавленный мат и визг стрел. Нагие клинки кромсали воздух, расшибали железные пластины доспехов, словно топоры, раскалывали щиты.

Лютогостя прикрыли сразу двое кметей из его дружины, но полочанин не остановился даже на миг. Первый новгородец повалился под копыта, оглушённый голоменем меча по шелому, второму лезвие меча врезалось прямо в лицо, смяв железную скурату, словно берестяную. Боярин, бледнея, толкнул коня каблуками и двинулся навстречь.

С лязгом столкнулось железо, высекая искры.

Со звоном улетел куда-то посторонь боярский меч, полочанин кинул в ножны оба клинка, подал коня вперёд, перехватывая боярина за правую пясть. На Лютогостя навалились другие вои.

Брячиславля и Бренева дружины врубились в свалку, окончательно довершая разгром Лютогощей рати.

Повалилось новогородское знамя, схваченное за древко чьей-то дерзкой рукой.

И только подошедшая ввечеру, несочтённая Бренем помощь от князя Мстислава Изяславича отбилась и медленно отходила обратно к Новгороду. Гридень Тренята сохранил большую часть рати, потому победа Бреня была неполной, и не потому ли Всеслав отступил-таки от Плескова? Кто знает? Сам князь сколько раз с Лютогостем в Полоцке ни говорил, причины своего отступления никогда не касался.

Показалась Перынь, и кривичи невольно ускорили шаг коней — старинное святилище по-прежнему притягивало к себе. Разорённое и вырезанное восемьдесят лет тому Добрыней, оно сейчас мрачно высилось над водами Мутной, гляделось в них золочёными луковками куполов православной церкви. Лютогость глянул на купола, прерывисто вздохнул и отворотился. Ходили средь новгородцев слухи, то кто-то из рыбаков в ясные ночи видел, как в речной воде отражаются не купола церкви, а храмовые кровли и резные капы Перуна и иных богов. Самих видоков боярин не встречал, но слухи ходили упорные. Лютогость не склонен был верить слухам, но ЭТИМ слухам он верил.

Лютогостя вновь — в который уже раз! — охватила острая тоска по ушедшим временам. И вновь невольно вспомнился полоцкий князь, его пронзительный, исполненный внутренней силы и уверенности лик. Как знать, — сказал ему тогда Всеслав Брячиславич, — может, всё это ещё и воротится? Ты воюешь ради этого? — спросил его глухо Лютогость. Да, — каменно-твёрдо ответил Всеслав.

Боярин закусил губу — это что же, вот так, одними только словами, полоцкий оборотень заставит его предать Новгород? Стать на сторону полочан?

Кривичей, — поправил себя словами полоцкого князя Лютогость. — Кривичей, а не просто полочан. Ты и сам кривич, боярин Лютогость.

А Новгород? Мнишь ли ты, Лютогосте, что под рукой кривского князя Всеслав Брячиславича Новгороду кривскому, словенскому да неревскому будет хуже, чем под рукой киевских князей?

В глазах полоцкого князя горел едва заметный — всего лишь искорка! — багровый огонёк. Может быть, это всего лишь плясал отсвет огоньков на светцах… но в такой миг Лютогостю невольно верилось, что все слухи, которые уже не первый десяток лет кружат по всей Руси про Всеслава — правда.

У Перыни на вымолах стоял народ — немного, десятка два градских. Почти все знакомые, неревляне. Лютогостя встретили градом насмешек — в Новгороде не щадили проигравших. Да и не любят друг друга жители разных городских концов. А особенно неревляне — словен да кривичей.

— А… приехали!

— Обоср… вои!

— В мокрых портах воротились!

— А ну цыть, вы! — свирепо рыкнул друг Лютогостя, молодой славенский боярин Крамарь — он ждал друга на вымолах с самого утра, едва только прознал от Лютогостева отца, Басюры. Навстречь бы поскакал, да побоялся разминуться на тропках Приильменья. А уж вымола у Перыни Лютогостю не миновать.

Рык Крамаря, однако, действия не возымел — неревляне только злорадно и обидно захохотали. Оно и понятно — Крамарь и сам был в том злосчастном бою на Шелони, только сумел со своей дружиной отступить следом за Тренятой. Вестимо, весь Новгород про то знал — и Славенский конец, и Прусский, он же Людин, и Неревской.

Лютогость на насмешки и ухом не повёл — на то они и неревляне, чтоб над кривичем альбо словеном зубы скалить. Молча подъехал, молча обнялся с Крамарем. Спросил негромко, в самое ухо:

— Отец как?

— Грозится, — так же в самое ухо прошептал ему Крамарь. — Вожжами, говорит, выдеру.

Лютогость облегчённо вздохнул — вот если бы отец молчал и мрачно пил, это было бы хуже. Гораздо хуже. А то, то вожжами выдрать грозился, так это ничего…

Лютогость ступил в лодью, глянул на неревлян холодно и отстранённо. Те обидно скалились в ответ. Лодья качнулась на речной волне, отходя от вымола.

— Домой? — спросил Крамарь, махая рукой гребцам. Ответ не был нужен, но Лютогость всё же вздохнул в ответ:

— Домой…

Усадьба Лютогостева отца, Басюры, вкоторой жил и сам молодой боярин — в самой середине Славенского конца — старинного поселения кривичей. Строился Басюрин прадед широко, от души — и посейчас завидовали ему многие бояре. Широкий двор, обнесённый заплотом, высокие кровли построек, мощёные дубовыми плахами мостовые.

Лютогость подъехал к воротам, остановил коня, едва тронув пальцами поводья. Конь был отцов, не его. Лютогостев конь, на котором он ходил в поход к Плескову, достался в добычу полоцкому кметю, взявшему его в полон. Как там его звали-то? Несмеян, кажись…

Отец уже стоял в воротах, глядел сурово и неотступно. Лютогость спрыгнул с седла, подошёл, храбрясь и одновременно робея.

— Ну? — бросил Басюра неприветливо.

— Чего? — Лютогость опустил глаза.

— Обоср… вои?! — повторил Басюра слова давешнего неревлянина. Лютогость бешено скрипнул зубами.

— Не кори, отче! — глухо бросил он. — Сам ведаешь…

— Да ведаю, — хмыкнул Басюра холодно. — Только… в полон-то ты как же?..

— На всякую силу найдётся иная сила, — возразил Лютогость.

— Кто хоть против тебя был-то? — спросил отец всё ещё хмуро. — САМ?

— Нет, — мотнул головой молодой боярин. Отца понять было можно — невелика беда проиграть самому князю. — Всеслав-князь у Плескова стоял, а против нас на Шелони княжич был — Брячислав Всеславич.

На челюсти у старого Басюры вспухли желваки, борода встала дыбом.

— Мальчишке поддался! — гневно сказал он, сверкая глазами.

— Так он же только ради имени там был — а то не ведаешь, как оно бывает! — чуть вспятил сын. — А взаболь-то Брень-воевода началовал.

— Хм… — Басюра помолчал. — Ну, если сам Брень…

Обнялись.

— Ну… — Басюра смахнул с густых ресниц и седых усов едва заметную слезинку. — Тогда пожалуй, сыне.

Столы собрали, когда сын и его кмети воротились из бани.

Большого пира не было, кмети сидели в молодечной, а в горнице собрались только ближники — сам Басюра с Лютогостем, Крамарь да ещё двое молодых бояр — Любим да Гюрята, друзья Лютогостя. Старый хозяин усадьбы, выпив первые три чаши, ушёл в свою хоромину — не по здоровью были ему теперь молодецкие пиры, да и чего стеснять молодых. Небреженья, понятно, никоторый из них не выкажет, а всё одно — старость мудра, многое и сама ведает. Помнит старый Басюра, как они молодыми вот так же невидимо тяготились на пирушках маститыми старцами.

Старый боярин затеплил в горнице свечу, устало опустился на лавку. Спать не хотелось, голова была ясна. Пальцы любовно коснулись развёрнутой берестяной книги на столе, оставленной днём, когда ничего не шло в голову в ожидании сына.

Младший был сын. И любимый — последняя старческая любовь маститого боярина. Оба старших сына двадцать лет тому ушли в поход на греков под рукой Владимира Ярославича и воеводы Вышаты, да там, на Русском море и остались — всех сгубил безжалостный греческий огонь. Тяжко пришлось Басюре, уже и тогда не больно молодому. Внуков ни один из сыновей оставить ему не успел. Жена не снесла. Единая отрада была — младень Лютогость. Сейчас и вспомнить дивно — как и выдюжил-то тогда? Неведомо. Ан вот и старость подкралась незаметно…

Дверь чуть стукнула, в покой пролезла Забава.

— Чего же рано ушёл-то, батюшка? — попеняла она мягко и негромко. Басюра поднял голову — глаза невестки светились теплотой и заботой. Не пеняла Забава, беспокоилась — не огрубили ли молодые по неразумию старого свёкра. — Альбо неможется?

— Хорошо всё, Забавушка, — улыбнулся старик одними губами. — Ты к гостям поди…

— Не надо ли чего? — уже уходя, невестка остановилась на пороге.

— Холопа кликну, если чего, — успокоил боярин.

Дверь затворилась, и боярин, наконец, оборотил взгляд к книге.

— Ты мне одно скажи, — напирал на Лютогостя Крамарь. — Что он, вот так просто тебя на волю отпустил?

— А чего? — непонимающе мотнул головой хозяин. Хмель медленно брал своё, лёгкие мёды обволакивали ленивой, разымчивой слабостью.

— И без выкупа? — Крамарь коротко усмехнулся. Он тоже был уже изрядно хмелён. — Вот просто так?

И тут до Лютогостя дошло. Он гневно всхрапнул, словно норовистый конь, и начал приподыматься, стряхивая с плеч повисших на нём дружков — смекнули, что куда-то не туда начала сворачивать беседа.

— Ты-ы! — зарычал Лютогость, сжимая кулак и комкая в нём скатерть. Посуда поползла по столу, расплёскивая вино, мёды и янтарную уху и безнадёжно портя красно вышитую льняную бель. — Ты мне… ты…

Слов не было. Только подступало откуда-то изнутри что-то страшное и безжалостное. Казалось, ещё чуть — и хозяин схватит со стола нож, которым только что резал дичину — и несдобровать гостю.

— Ну-ну, — испуганно и встревоженно выставил перед собой руки Крамарь. — Да ты чего, Лютогосте… у меня и в мыслях тебя обидеть не было!

Лютогость, наконец, дал друзьям себя усадить и вцепился в услужливо поднесённую холопом чашу с мёдом.

— А ну, выпьем тогда!

Зазвенели, сдвигаясь, чаши Лютогостя и Крамаря.

— Мне дивно просто, — Крамарь с пьяным упорством воротился к своим недосказанным словам, невзирая на усиленные подмигивания двоих друзей. — Не водится такого…

— Отчего же не водится, — уже отмякло возразил Лютогость. — У Святослава Игорича водилось такое… храброго ворога и без выкупа можно отпустить. Чести в том больше, чем большой выкуп взять.

— Так-то оно так, — кивнул Крамарь. — Только всё одно неспроста это. Святославли времена уж лет сто как миновали. Кто их сейчас помнит-то?..

— Конечно, неспроста, — Лютогость вдруг перешёл на шёпот. Кивком велел холопу выйти и докончил негромко. — Думаю я, Всеслав друзей в Новгороде ищет.

— На Новгороде сесть хочет, что ли, лествицу порушить? — удивился Гюрята, двоюродник Крамаря. — По лествице-то он — изгой, ему на Полоцке и надлежит сидеть, то его отчина.

— Нет, — весело отверг Лютогость. Настороженно оглянулся на дверь и закончил вполголоса. — Он кривскую землю хочет под своей властью совокупить.

Друзья чуть отпрянули.

— О-о-о, — потянул Крамарь, сузив глаза и сложив губы дудочкой. — Далеко глядит Всеслав-князь, велико дерево рубит…

Лютогость только молча кивнул. Хмель понемногу проходил.

— Почему — велико? — Гюрята не понял — он был пьянее всех остальных.

— Кривская земля — это не только Белая Русь (Полоцк да Витебск), — значительно сказал, весело щурясь на огонёк свечи, Любим. — Это ещё и Смоленск. И Плесков. И Бежецкая пятина с Шелонской. Да и Чёрная Русь тоже.

— А кто владеет Чёрной и Белой Русью, тот владеет и дреговскими землями, — кивнул Крамарь. — А владея ещё и Плесковом с Новгородом — и словенские земли охапит, да и Ростов, пожалуй… И верно содеет…

— Весь Север в единой руке… — мечтательно произнёс Гюрята. Теперь хмель пропал и у него. — Как при Рюрике альбо Гостомысле…

— Э… э! — встревоженно сказал Лютогость. Он отрезвел стремительно, в один вздох. — Друзья! Вы чего?!

Дверь, скрипнув, отворилась, просунулась голова холопа. Лютогость только метнул в него раздражённый взгляд — холопу достало и того, чтоб исчезнуть.

— Так, — нехотя опустил голову Крамарь. — Просто… мыслим про будущее.

Дверь вновь скрипнула — воротилась жена. Подошла к Лютогостю, положила руку ему на плечо, озрела полуразорённый стол — и жареного гуся, от которого остались только оглоданные кости, и полупустые жбаны с пивом да мёдом, сулею с вином, сладкое печево, пироги с зайчатиной, копчёный медвежий окорок.

— Пора, пожалуй, — Гюрята перехватил взгляд хозяйки и неуклюже — выпитое пиво всё же давало про себя знать — поднялся. — Благодарствуй за угощение, хозяин. Пойду я.

Следом за Гюрятой поднялись и остальные.

— Давайте-ка… посошную чарку, — Лютогость протянул руку к жбану с мёдом, качнулся, но Забава опередила, мягко и неуловимо выхватила жбан прямо из-под руки, быстро наполнила все четыре чаши.

Мёд чуть-чуть горчил, но в том была особая прелесть.

Лютогость вышел проводить гостей на крыльцо. Холопы помогли каждому сесть в седло — невместно боярину ходить пешком да в одиночку, хоть до дому и всего-то с перестрел.

Последним отъезжал Крамарь.

— Постой-ка, — Лютогость придержал его за рукав. Друг вскинул брови, молча ждал.

— Не всё я сказал за столом, а надо было бы, — с трудом вымолвил Лютогость. Брови Крамаря невольно полезли ещё выше. — Всеслав не только совокупить кривскую землю хочет.

— А что… ещё? — Крамарь вдруг охрип, и ему пришлось сглотнуть, чтоб договорить.

— Он веру старую восстановить хочет. Смести христиан в Ильмень.

Крамарь впился в побледнелое лицо Лютогостя страшными глазами, молча сжал его ладонь ледяными пальцами.

Конский топот стих в ночи, Лютогость воротился к крыльцу. Забава молча ждала на верхней ступени. Обняла, припала головой к плечу.

— Я уж и чего думать не знала, — горячо шептала она, а боярин чуял, как разливается в нём истома и ярь от близости горячего и желанного женского тела. — Рать воротилась разбитая, а тебя нету! Ладно, Крамарь сказал, что в полон ты попал, а не погинул. И то сказать — в полон-то к кому! К полочанину, к оборотню! А ну как в жертву бы тебя принёс!

Лютогость невольно улыбнулся, гладя мягкие волосы жены непослушными пальцами. А что, мог Всеслав его и в жертву принести… если бы от того победа над Плесковом зависела.

Лёгким движением поднял Забаву на руки, носком отворил пошире дверь…

И тут же за спиной не по-доброму, дурными голосами, взлаяли псы. Затрещали от удара ворота.

Лютогость мягко опустил Забаву на пол, чуть толкнул в спину, заставляя уйти в сени — не дай Перун, ещё стрелят из-за ворот-то, ума хватит. Подосадовал — ах, не вовремя же! — оборотился и рыкнул как можно грознее:

— Кто там ещё озорует!

— Отворяй! — хрипло гаркнули с улицы, в ворота ударили ещё сильнее. Нет, это не тати. Им надо вовсе царя в голове не иметь, чтоб вот так в ворота к боярину ломиться, у которого оружной дружины не меньше десятка постоянно в тереме живёт. Да что тати — не всякий князь на такое решится!

Лютогость резко свистнул, призывая сторожу, и тут же через тын у ворот метнулись стремительные тени. Воротный сторож не сплоховал, ринулся навстречь, но тут же получил в голову кистенём, рухнул в пыль и забился, хрипя. Посторонь от него растекалось тёмное пятно — голову проломили.

Волкодавы метнулись к воротам, но змеями свистнули стрелы, визг и взлаивание перешли в жалобный скулёж — неведомые стрельцы били без промаха.

Ах так!

За спиной дверь вновь отворилась — Забава возникла на пороге с мечом в руках.

— Держи, ладо — она сунула рукоять меча в руки мужа.

— Скройся! — зарычал он на неё. — Стрелят! Сторожу вон подымай!

Калитка меж тем, отворилась, во двор хлынули оружные — луна отблёскивала на кольчугах. Нет, это не тати — не доводилось ещё Лютогостю видывать на своём веку окольчуженного татя, а тем более, татя с мечом — у двоих-троих луна блеснула на нагих клинках.

Но воин должен умирать в бою!

Лютогость прянул навстречь находникам, меч зазвенел, сшибаясь с чужими клинками.

— На силу! — рявкнул кто-то рядом, покатился по двору звенящий ломано-гнутый клубок.

Нападающих было не больше пяти, и Лютогость уже поверил, что отобьётся. Боярин зацепил одного-двоих, кто-то сдавленно матерясь, откатился в сторону, стонал, зажимая ладонями распоротый живот. И тут же ногу Лютогостя чуть ниже колена рвануло резкой болью, а потом что-то тяжёлое обрушилось голову.

Он уже не чуял, как озверелые находники всадили ему в спину короткое копьё. Не слышал, как посыпались горохом с крыльца оружные кмети, как бежали со двора находники. Слышал только дикий крик раскосмаченной Забавы, коя прянула к нему с крыльца, роняя невесть для чего вытащенный из налучья лук — ей всё одно было бы его не натянуть. Хотел сказать, ей — не плачь, мол, сейчас встану…

Не сказал. Всё это вдруг стало ему неважным.

2. Кривская земля. Окрестности Плескова. Осень 1065 года, ревун

— А вот эту загадку разгадай, — задорно сказал Бус Белоголовый. Девчонка из Славутиной веси покосилась в сторону высокого крыльца — родители Буса Белоголового жили небедно, хоть и на отшибе от всей веси, за околицей. Славутичи сперва на них дивились — и как это не скучно да не страшно в стороне от всего людства жить? — а после махнули рукой — таковы уж видно уродились… нелюдимы. И впрямь, отец Буса, Неклюд, вполне своему назвищу соответствовал и был нелюдим — дальше некуда: мало с кем разговаривал даже по делу, только кивал альбо кланялся при встрече молча. А чего зря языком трепать? — сказал он однажды, когда отец Улыбы допёк его расспросами. — Слово человеку не для того богами дадено, чтоб его впустую везде разбрасывать. Улыба знала, что отец её и до того Неклюда уважал — и за деловую хватку и за умение хозяйствовать — ишь, всего десять лет, как поселился в веси, а уже и терем отстроил добрый, и стаи скота полны, и зерно в сусеках не переводится. А после того зауважал ещё больше. Остальные весяне Неклюда недолюбливали — именно за то, что мало говорит, мало к кому заходит. Да и завидовали, не без того. Опричь того — чужак. В веси-то, почитай все друг другу родня. И пополз по веси нехороший слух, будто знается Неклюд-огнищанин с нечистой силой. В деревнях, вестимо, без того не прожить — с нелюдскими силами ладить надо. Однако злое слово «колдун» змеиным шепотком текло по веси, таилось у Неклюда за спиной. Он знал. Криво усмехался. И ничего не менялось. И из всех весян дружился с Неклюдом только отец Улыбы Урюпа. Вот и теперь загулял у друга, и мать послал за ним дочку, да только Урюпа домой идти не спешил — постой да погоди, сейчас да скоро. Она загадками и увлеклась — с Бусом было весело, он не был нелюдимым, как его отец.

— Ну-ка, — подзадорила девчонка.

Издалека далёкий

Летит огонь горячий

С крылами да без перьев

С хвостом, а не собака,

В чешуях, а не рыба,

Зелёный, а не жаба!

— Ну, это загадка простая, — девчонка улыбнулась, и Белоголовый загляделся — не зря девчонку Улыбой назвали.

— И что же это? — язвительно спросил он, спохватясь.

— Не что, а кто, — наставительно ответила Улыба. — Змей Горыныч это!

— И верно, Змей, — засмеялся мальчишка. — Да только…

Он невольно покосился в сторону дороги и замер, вмиг оборвав смех. Наискось, от леска, заходя облавным полумесяцем, к корчме ехали увешанные оружием всадники — не меньше десятка.

— Беги, Улыба! — хрипло выдавил Белоголовый.

Девчонка кинула взгляд в сторону дороги, вскрикнула в страхе и помчалась к веси. Белоголовый тоже ударился в бег, только не к веси, а к отцову терему, что-то крича во всё горло и сам не разбирая своих слов.

И ведь говорил же кто-то отцу, — горячечно мелькнуло в голове, — говорил, что не сойдёт добром…

Когда полоцкие кмети сожгли боярскую усадьбу за лесом, из добычи забрали только съестное — мясо, зерно. Коров, овец да свиней угнали. А остальное бросили. Весяне и попользовались. И Неклюд там был, и Урюпа, и иные прочие. И Славута, войт веси и глава рода.

А теперь — вон он, сын боярина, первым едет. Мстиша. Небось недаром назвище дано.

— Поганец, — процедил головной всадник, его чёрная борода дрогнула в бешенстве.

— Да пусть орёт, — пожал плечами старшой, сужая глаза. — Там всё одно, почитай, все уже покойники.

— Нет уж, — прошипел чернобородый, вскидывая лук. — Из-за этого сосунка сейчас все в лес кинутся…

Он был прав. Но последнее слово всегда должно оставаться за вожаком, и старшой его нашёл, дав про себя слово припомнить вою его ослушание. Он сделал вид, что воин стреляет с его разрешения и подзадорил:

— Да ты в него и не попадёшь!

— Я не попаду?! — звякнула тетива, стрела, басовито гудя, ушла к цели. Белоголовый споткнулся на бегу и, взмахнув руками, грянулся оземь. Всадники захохотали, старшой махнул рукой, и, вопя, свистя и улюлюкая, словно половцы, плесковские вои ворвались в ворота Неклюдова двора, отворённые по случаю дня. Домочадцы — их было немного — заметались по двору, на крыльцо выбежал Неклюд, вытаращил глаза от изумления. И тут же свалился под стрелой чернобородого.

Началась рубка.

Бой… да и бой ли? Избиение продолжалось недолго. Вои метались по двору и корчме, гоняясь за постояльцами и слугами, рубя всех, кого видели хоть с чем-то похожим на оружие. Волокли за волосы девок и баб, тут же, на дворе, задирая им подолы. Высаживали двери, выволакивая во двор всё мало-мальски ценное.

Отбился только проезжий купец — наплевав на товар, он сшиб с седла чернобородого, вскочил на его коня и, по-разбойничьи свистнув, вылетел вскачь со двора.

Кто-то уже запалил корчму, и огонь, жадно облизывая сруб, полез по углу вверх, досягая жадными языками до застрехи.

— С бабами чего делать? — жадно спросил чернобородый Мстишу.

— Чего спрашиваешь? — скривился боярич, словно от кислого. — Не знаешь, чего с бабами делают?

— Это само собой, — оскалился воин. — А после? В обоз?

— Зачем? — махнул рукой старшой пренебрежительно. — На нож, да и дело к стороне!

Чернобородый замялся.

— Чего жалеешь, Багула? — жёстко бросил боярич. — Ты поглянь на них, это же невегласы! Язычники! Ни у которого креста на шее нет, за кого ни возьмись.

— Старшой! — хрипло бросил справа другой воин. — Глянь, хороша стерва.

Мстиша лениво покосился. Девчонка и впрямь была хороша — светловолосая, с длинной косой, она с ненавистью глядела уже подбитым глазом. Лет тринадцать, не больше, а уже ладненькая, и округлости все на месте, какие бабе положены.

— Тебе сберегли, — сказал воин, наматывая на руку косу. — Будешь? Нетронутая!

— Проверил уже, что ли? — поморщился Мстиша, и кмети захохотали. — Вам оставляю!

Гридь тронул коня к воротам вскачь, слыша за спиной пронзительный визг девушки и хриплые крики мужиков.

Выехал за ворота, остановился.

Что-то пусто было на душе.

Нет, он не жалел о разорённой веси — чего жалеть, война она и есть война. Только… не было чего-то важного. Довольства какого-то, что ли? На миг он даже пожалел, что отказался от девушки. Но теперь… после мужиков… да и жива ли она?

Боярич вслушался. Крики девушки всё ещё прорывались сквозь треск пламени. Он отвернулся и вдруг приподнялся на стременах, вгляделся.

— Эй, мужики! — весело крикнул он сквозь треск огня. — Бросьте бабу, тут на нас вои страшные идут.

От веси и впрямь бежали несколько мужиков — с длинными рогатинами и зверобойными луками. Душа стремительно веселела. Вот чего не доставало — боя!

Семеро конных плесковичей дружно прянули навстречь бегущим мужикам, которых всполошила Улыба. Мужики не оплошали, ударили дружно — за их спинами сейчас бежала в дебрь их небольшая весь, ведомая стариками. И надо было задержать татей с красными войскими щитами.

Сшиблись с треском и лязгом. Двое Мстишиных воев тут же повалились наземь. Один захрипел пробитый враз тремя копейными рожнами, второй захлёбывался кровью из распоротого горла.

— И-эх! — рявкнул, вздевая меч, Мстиша и ринул коня в гущу тел. Дал, наконец, выплеснуться, ярости.

Мужики продержались недолго. Весянин, хоть даже вооружённый, даже против татя не пляшет — ему претит древний земледельческий страх отнятия жизни. Да и некогда ему учиться войскому делу. А уж против кметя, что сделал войну своей жизнью… Все десятеро полегли в пыль тут же, у околицы. Но зато и плесковичи опоздали — весь уже была пуста. И догонять сбегов было уже поздно.

Крамарь привстал на стременах, срывая с ветки листок. Уходящее лето украло у берёзовых листьев клейкость, зато напоило лес запахами поздней клубники. Сейчас бы с лукошком по кустам пошарить — с тоской подумал боярич, нюхая полузасохший листок. — Глядишь, грибов полно…маслят альбо подберёзовиков…

И вдруг натянул поводья, останавливая коня.

Сквозь летние лесные запахи вдруг чётко прорезался запах дыма — где-то что-то горело. Насторожились и кмети — тоже почуяли.

И никто не удивился, когда под копыта Крамарёва коня с плачем метнулась чумазая девчонка лет восьми-десяти.

— И чего было спешить? — недовольно бросил чернобородый Багула, косясь на старшого. — Ты бы и один с ними справился.

— Что, недоволен, что с бабы сняли? — насмешливо сказал Мстиша. — Неуж ещё не распробовали?

— Не успели, — посетовал чернобородый. — Дралась, как кошка, за палец укусила…

Он смешно лизнул палец, прокушенный до крови.

Ворчание было притворным, все это понимали. Настоящему воину бой горячит кровь не хуже чем женщина.

— Так сейчас не поздно ещё, — старшой усмехнулся. — Я чаю, недалече убежать успела.

— Какое там… — Багула махнул рукой.

Неклюдов терем уже пылал жарким пламенем — кто там мог остаться в живых?! И кто-то из кметей скакал с горящей головнёй — запалить воровское гнездо, сжечь остальные дома в веси.

И вдруг посунулся вперёд, уронил головню и повалился с седла. Свиста стрелы никто не услышал, но все схватились за оружие.

И не зря.

Громадные туши коней неслышно перетекали через плетень. Шестеро окольчуженных всадников вырвались из веси, развернулись полумесяцем, охватывая Мстишиных кметей и отрезая их от леса. Боярич радостно захохотал, рванул из ножен меч и ринул навстречь новым ворогам — ужо потешим душеньку молодецкую.

Но потешить не довелось.

Сблизились. Сажени отлетали назад, словно пылинки на ветру.

Конный бой стремителен, всадник неудержим.

— Живым хоть одного возьмите, живым! — проорал Крамарь сквозь свист ветра, чувствуя, как зловеще тяжелеет в руке нагой клинок.

Сшиблись в лязге железа. И почти сразу Крамарёв старшой сшиб ударом щита в грудь здоровенного чернобородого мужика. Тот грузно пал на спину — гулко отдался удар, слышный даже сквозь конский топот и храп, сквозь звон железа, сквозь гулкий стук крови в висках.

Со старшим в разукрашенной серебром кольчуге Крамарь схлестнулся сам.

Сшиблись мечи, высекая искры, конь Крамаря ударил грудью, и враг качнулся в седле. И Морана-смерть села на остриё Крамарёва меча, сталь с лязгом и хрустом ударила серебряному в лицо, прорубив узорное наличье и врубившись в переносицу.

Конец.

Двое оставшихся татей улепётывали через луговину к лесу. Крамарь усмехнулся злобно и предвкушающе.

Ну-ну…

— Ищите, может, кто из весян жив ещё, — бросил он своим, а сам остался на месте — поглядеть, чем кончится.

Из леса с гадючьим свистом вылетела стрела, и одним убегающим стало меньше. Не взял Крамарь-боярич всех кметей с собой, двоих в засаде на опушке оставил. И не впустую.

Второй проявил не только прыть, но и сообразительность — свернул к веси, и вторая стрела пропала впусте. Зато третья подранила коня. И тогда беглец, поняв, что ему не уйти, запоздало решил хотя бы дорого продать свою жизнь.

Спешился и достал лук.

Первая стрела рванула воздух над головой Крамаря. Боярич не стерпел и ринул на ворога сам, задыхаясь от ненависти. Презрев стрелы, подскакал вблизь. И стрелец промахнулся с двух сажен. Второй стрелы Крамарь ему наложить не дал, — рубанул наотмашь, вдоволь напоив кровью честную сталь. Боярич вскинул меч вверх, к замглённому дымом пожара и клонящемуся к окоёму солнцу — дед Дажьбог будет доволен своим внуком. Кровь стекала с крестовины на руку, и ненависть, боевое безумие, колотила в виски багровым пламенем, еле сдерживаемая рассудком.

Гулко трещало пламя, удушливый и тягучий дым забивал дыхание, тянуло нестерпимым жаром. Истошно кричала где-то в огне сгорающая заживо кошка. Краса бессознательно провела рукой по лицу. Болела правая щека и сильно саднила шея. С чего бы это?

То есть, болело-то всё тело, безжалостно изломанное и поруганное боярскими живорезами. А вот шея-то с чего?

Краса тупо, словно во сне коснулась шеи рукой и нечаянно сорвала коросту на глубокой ране. Потекла кровь, рвануло острой болью. И тут же девушка словно проснулась. Остро вспомнилось всё, что было, и Краса сама завыла, словно тот брошенный пёс, зарыдала.

Для чего они оставили её жить?!

Не оставили, — услужливо и ехидно подсказал рассудок, пугливо съёжась где-то в закутке души. — Случайно вышло. Убить хотели, да в спешке не смогли, промахнулись, только шею порезали. Срастётся теперь накосо, будешь ходить с головой набок.

Не буду, — подумала упрямо Краса, цепляясь пальцами за землю — искала что поострее. — Не буду жить! Да и зачем?

И вправду — зачем?

Никого родных не осталось!

Да и сама она… кому такая нужна?

Ничего острого не находилось, и девушка вдруг подумала — а зачем? Рядом — море огня. Он встала на ноги. Голова кружилась, колени подкашивались. Шагнула к огню, и вдруг поняла, что не сможет сделать дальше ни шагу. Да и ни к чему. Огонь доберётся до неё сам.

Кто-то огромный и чёрный неслышно вынырнул из вихрящегося пламени, стремительно сгрёб девушку в охапку. И вот тут силы проснулись. Она пиналась, кусалась, царапалась, не чувствуя, как горит на ней изорванное плесковичами в клочья платье.

Огонь вдруг отступил, разжались жёсткие руки, Краса ощутила под ногами твёрдую землю. Шарахнулась, безумно озираясь по сторонам. Услышала смех — добрый и сочувственный.

— Да куда же ты, дура? Эк ведь напугалась девка.

И вдруг поняла.

Увидал окольчуженные тела в пыли, увидела связанного чернобородого (с такой ненавистью вспомнились на миг его недобрые руки!). Села в траву и зарыдала.

Всадник в узорной броне спешился, опустился рядом с ней на колено, неслышно и почти неощутимо коснулся её щеки…

— Брось. Будет убиваться. Живой — с живыми…

Слёзы не унимались. Краса вдруг метнулась к связанному, целя ногтями в глаза. Багула был уже в сознании, по его лицу на миг метнулся панический страх. И почти сразу же сильные руки кметя перехватили девушку поперёк тулова.

— А ну-ка… друзья, уведите-ка её…

Ярко-зелёный боярский плащ, шелестя, обнял плечи Красы, и девушка, всё ещё вздрагивая, закуталась в него — только сейчас поняла, что перед глазами восьмерых мужиков она почти нагая.

Её отвели в сторону, усадили на выгнутое крутолукое седло, сунули в руки кожаную флягу с сытой. И тут она разрыдалась снова, поняв, что ничего больше ей не грозит.

А Крамарь, весь дрожа от сдерживаемой злобы, подошёл к чернобородому. Страх, который боярич успел заметить в его глазах, дал понять — будет чернобородый говорить, никуда не денется.

— Кто таков? — спросил Крамарь так, что у кметей кровь застыла в жилах. Они не узнавали сегодня своего господина — весёлого и беззаботного молодого гуляку. Мало того — Крамарь и сам себя не узнавал. После гибели Лютогостя он сильно переменился. — Зовут как? Ну?!

— Багулой кличут, — прохрипел чернобородый. — А ты… узнал я тебя… ты — боярич Крамарь со Славны.

— Кому служишь, Багуле? — холодно бросил Крамарь, никак не ответив на «узнавание» татя — невелика честь.

— Бояричу Мстише… сыну великого боярина плесковского… Ратибора Тужирича.

— Это что, бояре плесковские теперь разбоем промышляют? — удивился Крамарь.

— Это ты разбоем промышляешь, — выхрипнул Багула сквозь пузырящуюся в уголке рта кровь — падение с коня даром ему не прошло. — Мы по слову наместника самого, Буяна Ядрейковича.

— Да для чего же? — всё ещё не понимал боярич.

— А полочане усадьбу боярина нашего ограбили и сожгли… а тут — язычники — вместе грабили… разбойное гнездо…

— Боярин тоже с вами был? — Крамарь перестал удивляться.

— Боярич… был.

— Где он?

— А эвон — Багула кивнул на труп в посеребрённых доспехах. И вдруг прорвалось изнутри откуда-то. — И не радуйся, что его убил! Язычник!

В уголке рта заклубилась пена, смешанная с кровью.

Крамарь выпрямился, кивнул старшому:

— Добей.

Весяне уже воротились из лесу, стояли в стороне угрюмой плотной кучкой, глядя на боярских кметей без вражды, но и без дружелюбия.

К Крамарю подошёл коренастый крепкий старик — таких обычно сравнивают со столетними дубами.

— Что скажешь, боярич? Что делать-то нам теперь?

— Н-да, — протянул Крамарь задумчиво. — Жизни вам здесь не будет — это точно.

— Кто хоть таковы-то? — с тоской спросил дед. — Хоть бы знать, куда от них прятаться… Тати альбо как?

— Не тати, дедо, — вздохнул Крамарь. — Совсем даже не тати.

— А кто, если не тати? — у деда — под бородой было видно — вспухли на челюсти крупные желваки. — Раз грабят — стало тати!

— Пусть так, — снова вздохнул боярич. — Войта-то вашего как бы нам найти?

— Я и есть войт, — сурово отвечал дед. — Отец с матерью Славутой звали. А опричь меня мужиков в веси нашей не осталось.

Борода Славуты крупно дрогнула, словно войт собирался заплакать да передумал.

— Вот чего, Славуте, — задумчиво сказал боярич. — Собирай-ка ты своих людей, берите, что в домах уцелело, да двигайте со мной в полоцкую землю, к князю Всеславу Брячиславичу. Больше от тех татей вам укрыться негде…

Дед покивал.

— Думать будем… — сказал он привычно. Весяне никогда не решают срыву, только после обдумывания. Да только с кем обдумывать, если из мужиков остался один только Славута? И дома разорены, и капы на святом месте срублены… не жизнь теперь здесь. Побил сегодня Крамарь боярича Мстишу, завтра сам боярин Ратибор Тужирич явится и остальное дожжёт.

— А Всеслав примет, — закончил Крамарь.

Конечно, примет, — со смесью зависти и лёгкой злости на Всеслава подумал боярич. — Ещё б ему не принять! И так уже средь всех русских земель кривская славна как Земля Последней Надежды…

Боярич вздрогнул и опомнился.

Чего злобствуешь-то, Крамаре? Тебе ли? Твоего друга Всеслав в полон взял, а после без выкупа выпустил. А княжьи холуи убили. Так кто же свои тебе?!

Не ты ли, Крамаре, сам говорил старому боярину Басюре про странные речи его сына, про то, как вздыхали вы с друзьями по великой Северной Руси… и про князя Полоцкого? И не к нему ли, не к Всеславу ли Брячиславичу, не к полоцкому ли оборотню ты сегодня послан от великого боярина Басюры? Да не того ли и сам Басюра хотел?!

Крамарь раздражённо дёрнул щекой.

А Дажьбог его весть чего хочет Басюра! Крамарь толком не знал этого и сам. Ничего определённого великий боярин ему не сказал. Скорее всего, он пока что хотел только наладить дружбу с Всеславом.

С полоцким оборотнем.

И того уже немало.

Затея Басюры с местью за сына, когда он в запале призвал к себе Крамаря и после долгого с ним разговора велел ехать в Полоцк к Всеславу, оборачивалась какой-то неожиданной стороной.

А за иным чем дело не станет…

Через час тронулись в путь. Улыба ехала на седле у Крамаря и, вопреки своему назвищу, не улыбалась — Буса Белоголового так и не нашли.

Впрочем, назвища её Крамарь не ведал.

Повесть третья Змея в траве

Глава первая Ничего не решено

1. Червонная Русь. Волынь. Владимир. Осень 1065 года, ревун

С утра вдруг зарядил мелкий, совсем осенний дождь — в воздухе почти недвижно висела мелкая водяная пыль, оседала на плаще и свите, на кояре и шеломе, на бурой шерсти коня, капала с бровей и жиденьких, недавно отпущенных усов.

Шепель отёр со лба воду и весело озрел окрестные холмы, поросшие буковыми, дубовыми и берёзовыми рощами, редкими виноградниками, свежие пожни с частыми бабками снопов. Волынь ему нравилась — богатый край. Очень богатый. Невольно подумалось даже — и чего Ростиславу не сиделось на волынском столе. Хоть и знал отлично — чего.

Город виднелся на самом окоёме — вчера вечером Шепель так и не поспел до него доскакать, заночевал в придорожной корчме. Можно было и поспеть, но вряд ли в городе отворили бы ворота за полночь, ниже и княжьему гонцу. А может, и отворили бы. Шепель предпочёл не проверять, и теперь терзался — как бы не опоздать. Вовек тогда вины своей перед князем не избыть.

Ворота Владимира оказались затворены — видно, Шепель прискакал пока что рановато. Ощущая на себе взгляды молчаливой сторожи города, он подъехал вплоть — мост был опущен и несколько раз грохнул кулаком по воротному полотну. Ушиб кулак и зашипел сквозь зубы, поминая матерей воротной сторожи — окликнули бы зараньше, и не пришлось бы стучать.

— Кто там ещё? — отозвался из-за ворот лениво-сонный гулкий голос. Слишком ленивый и слишком сонный. Шепель готов был поклясться, что воротники заметили его давно и нарочно ждали, издевались. Подумалось даже вздорно — небось и ворота были отворены, да нарочно для него затянули.

— Гонец от князя.

— От какого ещё князя? — голос по-прежнему был недовольным. Кметь невольно представил воротника здоровенным обломом с необъятными плечами и столь же необъятным брюхом, большого любителя пожрать.

— От Ростислава Владимирича, от какого! — возмутился Шепель нешуточно. — Отворяй!

— Не велено, — всё так же лениво сказали из-за ворот. — Да и не время пока что. Вот скоро старшой придёт, тогда и отворим.

— Ладно, упырь тебя заешь, — взбешённо пообещал кметь. — Спросит матушка княгиня, с чего я так поздно прискакал, да не приведи Велес, опоздал, так я ничего, двенадцать упырей, скрывать не буду — как есть расскажу, что ты меня под воротами держал. Поглядим тогда, какие ворота ты после того будешь сторожить, телепень, со старшим своим вместе — не иначе, как на конюшне боярской. А то и вовсе на купецкой, ядрёна вошь!

Внутри вежи загоготали.

— Но-но, — голос за воротами несколько подобрел, хоть страху в нем не прибавилось ни на резану. — Сейчас отворим.

Чуть скрипнув, откинулась неприметная калитка в воротном полотне.

— Проезжай, — воротник и впрямь был здоров, как медведь. Он окинул гонца оценивающим взглядом и одобрительно-весело прибавил. — А здоров ты лаяться, парень. Мы аж заслушались.

Внутри воротной вежи на Шепеля, весело скалясь, таращились ещё трое, да один выглядывал сверху, с гляденя. Кметь невольно вновь подумал, что ворота затворили нарочно, как его завидели.

— А старшой?.. — невольно спросил Шепель, и воротники жизнерадостно заржали.

— А я и есть старшой, — прогудел похожий на медведя. — Грамоту-то княжью покажи.

— Вот грамота, — Шепель вытянул из поясной калиты небольшое бересто с княжьей печатью, показал краешек. — Печать-то княжью видеть доводилось?

Воротный старшой насупился, зыркнул глазами на печать.

— Проезжай… умник.

— Матушка-княгиня!

Ланка вскинулась, роняя пяльцы.

— Что?!

— Гонец, матушка-княгиня. От Ростислава Владимирича!

О господи! Так ведь и до смерти напугать можно! — подумала княгиня, держась за сердце. Испуг был неложен и оправдан. До сих пор за год почти от мужа вестей было мало — дорога далека и опасна. Только два альбо три письма с проезжими иудейскими купцами — те, как известно, в любую щель пролезут, если им хорошо заплатить. Но ни в одном из этих писем не было ничего важного, опричь слов любви.

Да, Ростислав любил её, свою несмышлёную мадьярку. А она вот ничего так и не смогла придумать для того, чтоб помочь своему храброму мужу.

Сейчас Ростислав не доверился иудеям, стало быть, гонец привёз что-то важное. Очень важное.

— Где он?!

— В гриднице ждёт.

В гридницу Ланка не вошла — вбежала, почти влетела. И тут же остановилась, подозрительно глядя на юное, осунувшееся лицо гонца.

— Ты кто такой?

— Ты — княгиня? — почти утвердительно сказал парень вставая. — Я гонец.

Он развязал калиту, вытащил чуть помятое в пути бересто и протянул Ланке.

— Возьми, матушка-княгиня.

— Отчего я тебя не знаю? — Ланка не спешила ломать печать, хоть и успела её осмотреть и поняла, что печать настоящая и ничуть не повреждена. — Я знаю всех кметей в дружине моего мужа.

— Уже нет, госпожа, — кметь чуть поклонился. — Не всех. Он принял меня к себе на Дону, когда у нас, в Звонком Ручье ночевал. Таких, как я, у Ростислава Владимирича теперь немало. Ясы, касоги, кубанские и донские русичи. Нас ещё «козарами» зовут — наши пращуры козарским хаканам служили когда-то.

Княгиня понимающе кивнула и сломала печать.

— Как хоть звать-то тебя?

— Шепелем кличут, матушка-княгиня.

Ланка чуть сжала зубы — опять языческое имя! — и опустила глаза, читая бересто.

Буквы прыгали перед глазами. Ланка с трудом прочла написанное, перечла ещё раз, вникая в смысл. Подняла глаза на гонца.

— Ты знаешь, что в письме? — голос невольно дрогнул.

— Да, матушка-княгиня.

— С чего муж советует мне бежать за Горбы?

— Там твои родственники, матушка-княгиня, у них легче укрыться, — Шепель пожал плечами. — Черниговский князь уже дважды пытался взять нас силой — не вышло. Проще всего им теперь напасть на Владимир, захватить тебя и княжичей. А из угров можно и в Тьмуторокань пробраться — по Дунаю и морем.

— Почему не сразу в Тьмуторокань? — княгиня топнула ногой. Она и впрямь не понимала, а всё, что хоть на немного отдаляло её от мужа, злило.

— Не проехать, матушка-княгиня, — твёрдо отверг гонец. Ланка вздрогнула — казалось, с ней говорит умудрённый годами муж. — Через степь, через земли Ярославичей ли… Схватят.

— Ты же добрался, — упрямо возразила княгиня. — И князь в Тьмуторокань дошёл!

— Одно дело — я, — Шепель тоже был упрям. — Я был один, а одному прятаться легче. Ростиславу Владимиричу тоже было легче — никто не знал про то, что он едет в Тьмуторокань. Иное дело — ты, княгиня, да княжичи, да мамки, да няньки…

Шепель осёкся, но княгиня уже не слушала. Гонец был прав.

— А если рекой… Днестром — вниз, до устья? А там — морем?

— Известно, решать тебе, матушка-княгиня, — негромко сказал гонец, глядя в сторону, — но лучше бы Ростислава Всеволодича послушать.

Ланка молча отошла к окну. Глянула на залужский простор, где далеко-далеко на полуденный закат лежит её родная земля, где за Бескидами раскинулась широкая пушта, где в каменном сумрачном Эстергоме двоюродный брат, король Шаломон, и верные мадьярские всадники… Княгиня невольно приуныла — король Шаломон не любит своих двоюродных братьев и сестёр, помощи от него не дождёшься. Но её родные братья — Давид, Гейза, Ласло, Ламберт — всё ещё в силе, они не дадут в обиду свою сестру.

Ростислав прав.

Изяслав Ярославич разглядывал город с любопытством — никогда прежде на Волыни ему бывать не доводилось. Богатый город — не беднее, пожалуй, Турова, в котором он сидел до того, как стать великим князем. И верно, пора Ростислава с этого стола попросить — племя Ярославичей и их детей растёт, нужны новые столы, нечего изгою Волынь занимать. Столы нужны и его Святополку, и Роману Святославичу, и Всеволожу Мономаху. Подрастают волчата…

— Что делать-то будем, княже великий? — негромко спросил за плечом Тука, шевеля желваками на челюсти. Холодный взгляд гридня не отрывался от городских ворот, хорошо видимых через просвет в листве. Князь Изяслав не стал переть напролом к городским воротам — такое вполне могло обернуться долгой осадой, а у него всего восемь сотен воев — больше взять с собой не вышло. С такой силой Владимира не взять. А пока к воротам скачут, их всё одно сторожа успеет затворить, даже если намётом ринуть прямо сейчас.

— Ворота бы взять… — обронил Изяслав Ярославич словно между прочим.

— Это можно, — тут же согласился Тука. — Тут наши люди какой-то купецкий обоз перехватили. Чего-то купцы без сторожи шли…

— А ну-ка… — повеселел великий князь.

Купец оказался иудеем. Великий князь, завидев уныло-горбоносое пейсатое лицо, чуть поморщился — не любил он это племя. Не сказать, чтобы ненавидел… просто не любил.

— Как звать? — бросил он коротко, озирая обоз. С купцом и впрямь ехало всего трое молчаливых здоровых парней — должно быть, родственники. Иудеи посторонних людей в свои дела не пускают. Тем более, в торговые.

— Саул моё имя, — готовно ответил купец. — Саул, сын Исаака.

Великий князь вновь поморщился — что же так вот неосторожно-то, сразу — моё имя? Сказал бы — зовут мол, меня так-то… мало ли… И тут же спохватился — к истинно верующему никакое колдовство не пристанет, даже если имя своё скрывать не будет. Хотя какой Саул истинно верующий — иудей же.

— Куда едешь?

— В Краков, а потом — в Гнезно.

— Откуда?

— Из Киева, известно, — Саул пожал плечами. И тут великий князь его вспомнил — и впрямь, видал его как-то на киевском торгу, даже покупал у него что-то. Должно быть и купец его тоже узнал.

— Что везёшь?

— Замки.

— Чего? — не понял Изяслав Ярославич. — Какие замки?

— Азохен вэй, ну чего здесь не понять? — иудей всплеснул руками. — В закатных странах очень ценят замки, которые делают киевские мастера. И не только в закатных.

— Узнал меня? — холодно спросил князь.

— Ну конечно узнал, — Саул коротко усмехнулся. — У бедного еврея ещё не такая короткая память, как хотелось бы его соперникам. А их у меня таки много.

— А чего же без охраны-то? — это великого князя и впрямь занимало донельзя.

— От кого? — искренне удивился иудей.

— Ну как от кого? — теперь уже удивился и князь Изяслав. — А тати лесные?

— Они меня не тронут, — махнул рукой Саул. — Я им за то плачу.

— И много? — князь удивился ещё больше.

— Не очень, — Саул улыбался — редко кому удастся поучить самого великого князя. — Но постоянно. Остальные купцы делали бы так же, будь они умнее.

— А убыток? — князю и впрямь стало любопытно.

— А цену чуть выше подниму и отыграю своё, — вроде как простодушно ответил иудей.

Кмети захохотали. Великий князь кивнул.

— Проведёшь в город моих людей, — сказал он.

— Азохен вэй, господине, — возразил иудей, меняясь в лице, — но ведь каждого из моих людей здесь знают! Таки чего хочет господин от бедного еврея?

— Они пойдут как твоя охрана, — жёстко бросил князь. — И только до городских ворот.

Саул, поняв, что возражать без толку, сник.

Саула во Владимире и впрямь знали — Тука понял это вмиг, как только обоз подошёл к городским воротам. Воротники встретили Саула приветными возгласами, из чего Тука тут же понял — хитрый иудей и тут приплачивал воротной страже, включая эти расходы в стоимость товара.

— А чего это ты сегодня, Сауле, с воями-то? — удивлённо спросил здоровенный, как медведь, воин, глядя на Туку. — Да ещё с чудинами какими-то.

Саул опасливо глянул на гридня, поймал взгляд опасно сузившихся глаз Туки и тут же придумал, что ответить.

— Да повздорил тут с одним ватаманом… ему показалось, что плачу маловато… вот и пришлось воев нанять.

— А чудин-то отчего? — не унимался стражник.

— А он считать толком не умеет, — отомстил гридню за свой страх иудей. — Можно платить меньше. Дикарь…

Вои заржали, пропуская и Саула, и обоз. Тука намётанным глазом успела заметить небольшую калиту, коя перешла от Саула к воротному старшому, и похвалил себя за догадливость. Надо бы Коснячке рассказать, — тут же сделал себе зарубку на памяти гридень, — пусть тысяцкий за киевской стражей присмотрит: а ну, как и там такие вот Саулы воев прикармливают… Сегодня они у него денег взяли, завтра соперника пугнули, а послезавтра?..

А старшой, меж тем, всё разглядывал Туку — что-то ему не нравилось. Медлить больше было нельзя, и, едва голова обоза вошла в ворота, Тука рывком обнажил меч и пронзительно свистнул.

Пятеро кметей его собственной дружины, которые ради дела сменили кольчуги на кояры и синие плащи на серые, ринули следом за своим вождём.

Медведеподобный старшой погиб первым, не успев даже спрятать за пазуху полученную от Саула мзду. Остальные прожили немногим дольше.

— Ну?! — Тука опустил меч, стряхивая с острия наземь редкие капли крови.

— Чисто, — доложил кметь. — Ворота наши.

— И город — тоже, — кивнул гридень. — Дай князю знамено.

Кметь вышел из ворот, трижды махнул белым платком. Из леса потекла, блестя сталью, длинная змея окольчуженной конницы.

Со двора княжьего терема вдруг послышались крики, звон оружия, ржание коней. Княгиня побледнела, бросилась к окну:

— Неужели поздно?!

Шепель рывком обнажил меч, ринулся к двери, но она уже распахнулась — вбежала холопка.

— Матушка-княгиня! Скорее! Изяславичи!

Шепель выскочил на высокое крыльцо — по всему двору уже сверкали проблесками нагие клинки — Изяславичи ломили к крыльцу стройно и слаженно, прикрываясь щитами. Шепель дико повёл взглядом туда-сюда, метнулся назад, в терем, столкнулся в сенях с княгиней. Ланка волокла за собой полуодетого Рюрика, Володаря и Василько тащили няньки.

— Через двор не пройти, госпожа! Есть второй выход?!

Княгиня на миг замерла, лихорадочно соображая.

— Есть! Через поварню прямо к конюшням!

— Скорее!

Но оказалось поздно и там!

На заднем дворе тоже уже шёл бой — Изяславичей оказалось неожиданно много, не меньше полутысячи. А то и больше, Шепелю сейчас было не до того, чтобы их считать.

— Скорее! — повторил Шепель, бросаясь с крыльца в самую гущу боя.

В лязг!

В звон!

Резкой болью полоснуло левое плечо — кояр не сдержал доброго удара. И рану не зажать, правая рука мечом занята. Кровь обильно потекла по плечу, по руке, безнадёжно пачкая рубаху и свиту.

— Ну же, госпожа! — бешено крикнул Шепель, отбивая новый удар киевского кметя, рубанул его наискось по груди.

Но было поздно. На крыльцо уже ворвались четверо киян, хватая за руки княгиню, вырвали из рук нянек сыновей. Рюрик рванулся, хватаясь за висящий на поясе нож. Сверкнула сталь, нож отлетел в сторону, выбитый подтоком копья.

— Рюрик! — повис над двором пронзительный крик Ланки.

— Не тронь ребёнка! — прорезал гам боя бешеный выкрик Изяслава Ярославича. — Не сметь!

Копья опустились — пролить княжью кровь трудновато. Как-никак, князья русские — прямые потомки богов. Хоть от того родства и отреклись.

Видя княгиню и княжичей в плену, волынские кмети один за другим бросали оружие. И только упрямый «козарин» сдаваться не собирался, пятясь к городской стене. Влез на лестницу, отмахиваясь от киевских мечей слабеющей рукой. А не сдамся! — подумал он с весёлой тоской — умирать в шестнадцать лет было невесело.

Шепель выскочил на забороло, вновь отбил чей-то клинок, но никого не зацепил, хоть и старался. Ноги уже почти не держали. Праую вдруг под коленом рвануло болью, краем глаза успел увидеть торчащую из ноги стрелу. Плевать! Ан не дамся в руки!

Князь Изяслав глядел на стену, не говоря ни слова — любопытно стало, сколько ещё выстоит против киевских кметей этот отчаюга, прежде чем свалится от потери крови. Тука, весело прищурясь, поднял завязанный лук, покосился на князя. Изяслав молчал, не отрывая глаз от боя на стене. Гридень нащупал худую фигурку воя наконечником, мельком подивился — мальчишка совсем! — и спустил тетиву.

Вторая стрела ударила в плечо — теперь в правое! — отшвырнула парня к самому заборолу. Последним усилием он кинул себя к бойнице, перевалился через край и рухнул с четырёхсаженной высоты в Лугу.

Изяслав Ярославич коротко крякнул, оборотился к княгине Ланке. Молча глянул ей в лицо.

— Детей не тронь, — бросила княгиня побелелыми губами.

— Ну что ты, княгиня? — ухмыльнулся Изяслав недоброй усмешкой. — Совсем за нелюдей нас держишь? Ничего не будет ни с тобой, ни с твоими детьми.

2. Росьская земля. Вышгород. Осень 1065 года, листопад

Давно не видывал старый Вышгород столько высоких гостей. Город, строенный когда-то самой святой Ольгой, при которой был второй столицей Руси, город, из которого Ольга правила Русью и при Святославе, иными князьями — Владимиром, Ярославом — был почти забыт. Княжьи терема изрядно обветшали, хоть ещё и изумляли глаз дивным строением — так постарелая красавица тешит взгляд даже своим морщинистым потемнелым лицом.

Ленивый калика который день сидел на вымолах в ожидании попутной лодьи и от нечего делать таращил глаза на всякого. Человек бывалый, калика многих сильных и властных на Руси знал в лицо. Невозможно ведь заранее сказать, кто сейчас прячется под личиной калики — может пьяница да лентяй, что работать не хочет, может, холоп беглый, а может и честный витязь, что с князем славы альбо чести не поделил.

То-то выпало нынче калике удивления.

Первым в Вышгород поспел великий киевский князь Изяслав Ярославич, старейший в многочисленном Ярославлем племени. Да и неудивительно — Киев-то с Вышгородом совсем рядом — назрячь из Вышгорода киевские горы видать. Солнце едва оторвалось от окоёма и начало свой длинный путь по стылому осеннему небу, когда расписная княжья лодья глухо ударила бортом о вымол. Степенно спустился по сходням на бревенчатый настил коренастый середович, оглядел пустынный вымол, коротко дёрнул себя за длинный светлый ус, едва заметно побитый сединой.

Сам князь Изяслав Ярославич.

Следом за великим князем на вымол ловко спрыгнул статный красивый юноша в златошитой ферязи, быстро бросил по сторонам пытливым взглядом. На взгляд ему было можно дать лет пятнадцать — столько ему и было.

Святополк. Младший сын великого князя, пока что не получивший своего стола.

Следом за князьями на вымол горохом посыпались с лодей гридни и кмети — великий князь привёл с собой только младшую дружину да двух-трёх гридней. Бояр не было никого. Но особо выделялись в толпе четверо — женщина и трое мальчишек, явно мать и трое сыновей. Старшему было лет семь, и держал он себя прямо-таки по-княжьи — глядел на снующих опричь кметей гордо и надменно, если говорил что — так цедил сквозь зубы. Второй, лет пяти, держался поближе к матери, даже держался за дорогую суконную юбку, шитую серебряными усами и разводьями. А третьего женщина и вовсе несла на руках — этому было не больше двух лет. Да и сама женщина держалась с достоинством немалым — глядела хоть и не надменно, а с отстоянием. Истинная государыня. Да и лицом — краса писаная.

Калика аж на месте заёрзал — до того любопытно стало, что за диковинных пленников привёз в Вышгород великий князь. Сразу ведь видно — пленники. Да только кто же ему, калике, про то скажет…

Солнце забралось уже в самую высь, начало совсем по-летнему пригревать, когда с верховьев Днепра показалась вторая расписная лодья. Плавно несомая течением, она подкатилась к вымолу, мягко коснулась бортом дубовых свай, остановилась, захваченная мочальными верёвками. На вымол спустился стройный витязь, бритоголовый и длинноусый с тёмно-русым чупруном, падающим на правое плечо. Ишь ты, а глаза-то — прямо орлиные, — подумалось калике невольно. Витязя он тоже узнал — не пришлось даже напрягать память.

Святослав Ярославич. Черниговский князь.

Бритая голова и чупрун Святослава вызвали особую усмешку калики, тщательно упрятанную куда-то в глубину усов и бороды — вестимо, с таким-то именем, кому ещё будешь подражать, как не великому прадеду — Святославу Игоричу? Хоть говорят, что Святослав Черниговский и сам воевода не из последних… кто знает. Калика с ним под одним стягом не стоял…

Святослав тоже привёз с собой народу немного, но вот ближников средь них было явно больше, чем у великого князя. Первый, кого узнал средь ближников калика — Глеб Святославич, старший сын черниговского князя, совсем ещё молодой парень, едва года на три старше младшего Изяславича, Святополка. Тьмутороканский князь, уже дважды согнанный со своего стола беглым волынским князем Ростиславом Владимиричем. Следом за Глебом шли и трое младших — Роман, Давыд и Ольг. Самому младшему из них, Ольгу, было лет десять. Калика на миг задержал на них взгляд, гадая, кто из черниговских княжичей есть кто, но тут один из них глянул на калику и ожёг его бешеными чёрными глазами так, что вмиг стало ясно — Роман! Слышно было, что второй сын Святослава нравом непокорен и своеволен.

Калика порой и сам дивился тому, откуда он столько много знает про русских князей — а только вот знал откуда-то. Человеческая память причудлива — порой не помнишь самое нужное, то, что тебе говорили вчера, то, что тебя впрямую касается, а вот совсем ненужную глупость — помнишь…

Святослав и его дети уехали с вымола на поданных им конях в сторону вышгородского крома — должно быть, ждали их — а калика, сладко жмурясь от солнца, словно кот, совсем задремал на вымоле. Стражники несколько раз косились в его сторону, но у кого же подымется рука прогнать божьего человека — все слышали былины про калик, а место на вымолах не куплено.

Солнце уже катилось к закату, а от воды ощутимо потянуло осенним холодом. Калика встал и потянулся — задремал невольно, пригретый редким осенью теплом, теперь как бы старые кости не разломило. Покосился на реку — и уставился с плохо скрытым любопытством. Снизу, с киевской стороны, к вышгородским вымолам приближалась третья лодья. Такая же нарядная, как и первые две.

Не иначе, как третий Ярославич пожаловал, — подумалось калике. Он, словно нехотя, задержался, глазея на спускающегося по сходням переяславского князя — тонкий в кости, с пронзительным взглядом умных глаз, тот был один, только с десятком кметей. Да и то сказать — его Переяславль на самой степной меже стоит, у Степи — словно кость в горле, там каждый вой на счету, не то что кметь из дружины княжьей. Там, в Переяславле сейчас и сын его сидит — хоть и всего двенадцать лет сравнялось мальчишке, а всё же князь. С князем, даже с малолетним, в граде и в бою воям спокойнее, чем с самым умудрённым годами воеводой. Князю от богов даже в детском возрасте недетский разум дан. Потому и получают малолетние князья столы в двенадцатилетнем возрасте, потому и рати в таком возрасте водят. Вон, Святослав-то Игорич в три года на древлян ходил с ратью, и сам первым копьё метнул, открывая битву…

Калика вновь вздохнул — эва куда его мыслями-то унесло, аж до богов да до Святослава Игорича. Ох, не зря когда-то говорили ему умные люди — возносишься ты чересчур… растекаешься мыслью по древу…

Переяславский князь, меж тем, быстро вскочил в седло и, гикнув, ткнул коня каблуками. Скакун сорвался с места и птицей улетел к крому — Всеволод не собирался дожидаться дружины. Не маленькие, сами доберутся, а Изяславичи на то и поставлены, чтоб разместить приезжих погоднее. Конечно, князь всё это проверит — но так, чтобы и со стороны не видно, и чтобы свои кмети заметили, оценили и не забыли.

Калика вдруг споткнулся, словно что-то понял.

Остановился, глядя на круто вздымающиеся стены.

Понял.

Постарелый, но верный ум былого кметя и былого гридня, плесковского кривича Колюты, нынешнего калики, сработал верно, выдернув из цепкой памяти, помнившей невероятное количество людей, в том числе и князей то, что нужно.

Ланка.

Волынская княгиня.

Солнце садилось, окрашивая лес на окоёме в кровавый багрец.

Собрались наутро в княжьем терему.

Изяслав Ярославич пытливо, из-под нависших бровей, разглядывал братьев. Давно не виделись они, давно… Не меньше года, пожалуй, прошло, с той поры как младшие Ярославичи наезжали к нему в Киев. А уж племянников он видел и вовсе давно… При мысли о племянниках Изяслав невольно поморщился — вот уж кого не стоило Святославу тащить в Вышгород, так это своих младших сыновей — достало бы и одного Глеба. Добро хоть прямо на снем догадался их не приводить.

Глеб Святославич сидел за спиной отца, изредка подымая голову, взглядывая на дядьёв, и тут же опускал голову вновь. Мальчику стыдно, — понял великий князь и позволил неуловимой — как бы не заметил да не обиделся Святослав, и без того с ним порой говорить непросто — усмешке проскользнуть по губам. Ничего, у Глеба всё впереди… научится ещё отличать отданное Судьбе от позорно выпущенного из рук.

Сам Святослав глядит весело и открыто, но всегда готов опалиться, почуя обиду для своей чести альбо гордости.

А вот младший, Всеволод, тревожит. Ещё молодой, но уже себе на уме — никогда не скажешь, что он затевает.

Плохо.

Прошло всего-то одиннадцать лет со смерти отца, а меж братьями уже так мало понимания. И не дай бог, начнётся…

Изяслав невольно содрогнулся, вспомнив отцовы рассказы про войну со Святополком и гибель отцовых братьев… Не дай бог. Потому и нынешнюю усобицу надо задавить в самом зародыше.

Любой ценой?

А что — и любой!

Однако молчание затягивалось. Пора было и начинать. А начать некому, опричь него, великого князя.

— Сегодня собрались мы, братья… — начал Изяслав, пристойно кашлянув.

— Ради тех мерзавцев, что посягнули на родовые земли! — громыхнул Святослав, пригибаясь, словно барс перед прыжком. Его голубые глаза горели холодным огнём. Всеволод метнул на среднего брата быстрый, ничего не выражающий взгляд и потупился.

— Известно, ради того мы и собрались, — словно не замечая выходки Святослава, продолжал киевский князь. — Что будем делать, братья?

Первое слово, по старинному обычаю, надлежало сказать Всеволоду, как младшему.

— Я сначала хотел бы подробнее послушать о деле, чем сотрясать воздух, — негромко сказал переяславский князь, отщипывая виноград от большой кисти на серебряном блюде. Виноград был не греческий, свой, с Тивери. Но неплохой.

Взгляды обратились к Глебу, окончательно вогнав парня в краску. Тьмутороканский князь приподнялся было с лавки, но великий князь остановил его коротким движением руки. И тогда Глеб заговорил сидя.

Про первое нападение Ростислава.

Про измену тьмутороканской господы.

Про отцову помочь и отступление Ростислава.

Про вторую потерю стола.

Когда Глеб смолк, на несколько мгновений пало молчание.

— Ростислав так легко взял Тьмуторокань только потому, что Глеб остался с ним один на один, без моей помощи, — процедил Святослав.

— Всеслав напал на Плесков, — кивнул великий князь невозмутимо. — Нам нужна вся наша сила вместе.

— Эти два изгоя снюхались меж собой, — неприязненно бросил средний брат. — Не зря Всеслав высунулся именно сейчас…

— И что же мы сегодня имеем? — рассудительно спросил Всеволод. — На севере у нас Всеслав… в Полоцке его достать трудно. Кривская земля — природная крепость… да и… Тьмуторокань за спиной оставить…

Поймав на себе враз два непонимающих взгляда, младший пояснил:

— От Тьмуторокани до Чернигова и Киева столько же сколько и от Киева до Тьмуторокани. Мы уйдём к Полоцку, а Ростислав в Поросье через седмицу будет. С донской-то да кубанской помощью.

Святослав побагровел. Да и великому князю стало не по себе.

— Ты мнишь, он осмелится…

— Мстислав Владимирич осмелился, — усмехнулся Всеволод Ярославич.

Удар попал в цель.

— Тогда — Тьмуторокань! — воскликнул черниговский князь, внезапно осознав, что такой поход ему на руку.

— А Всеслав тем часом возьмёт у нас Плесков, Смоленск альбо Новгород, — предложение Святослава великому князю пришлось не по вкусу.

И впрямь. Куда ни кинь, всюду клин.

— Да что же это! — Святослав в бешенстве стукнул кулаком по столу — подпрыгнула деревянная чаша с вином, дорогая влага полилась на белую скатерть рубиновым пятном. Всем сразу стало не по себе — уж больно пролитое вино напоминало кровь. — Неуж мы ничего не можем сделать?

— Просто надо решить, кто из них сейчас опаснее — Ростислав альбо Всеслав, — тонко улыбаясь, ответил Всеволод.

— Всеслав… за ним стоят язычники, — задумчиво сказал великий князь. — Там, в кривской земле их слишком много. Волхвы…

— Но Ростислав ближе к Киеву и Чернигову! — возразил средний брат.

— Верно, — кивнул Изяслав Ярославич. — Но у меня есть одно средство, чтобы сделать тьмутороканского князя безопасным.

Глеб и Святослав враз насупились, услышав, как старший Ярославич назвал мятежника тьмутороканским князем, но зато оживился Всеволод.

— И какое же?

Изяслав обвёл братьев и племянника торжествующим взглядом и молча ударил рукоятью ножа в бронзовое блюдо.

Дверь отворилась, и на пороге показалась женщина — черноволосая и чуть скуластая, в дорогой княжьей сряде.

Волынская княгиня Ланка.

На Вышгород спускался вечер.

Калика, спотыкаясь, брёл по пыльной тропе в ремесленном посаде. Кто-нибудь сторонний мог бы подумать, что старик пьян. Но он просто очень устал — на девятом десятке лет усталость приходит неожиданно и часто.

Посад не был обнесён стеной — кого опасаться Вышгороду? Он не был такой уж важной крепостью на пути Степи, а с севера врага в Киеве опасаться не привыкли. Война Владимира с Ярополком и Ярослава со Святополком показала ошибочность таких суждений. Но стену вокруг посада возводить так и не стали. И теперь полуземлянки посада жались прямо к сосновой роще у берега Днепра.

Калика дошёл до крайних домов, остановился, отдыхая, потом вдруг цепко осмотрелся и нырнул в поросший чапыжником сосняк.

Тропинка скоро привела калику к небольшой поляне — не зная дороги, можно было и заплутать, и не найти поляны.

Посреди поляны — несколько резных столбов.

Капище.

Калику уже ждали — у подножья самого большого капа, резного старого дуба, Перунова лика, сидел сухощавый старик в посконине. Глянул на калику пронзительно.

— Ну?

— Они взяли Ланку. Волынскую княгиню. И детей.

Старик помолчал несколько мгновений.

— Но тогда стоит ждать, что Ярославичи взаболь возьмутся за кривскую землю, верно?

Калика глянул на старика и опустил глаза.

— Мы предупредим Всеслава Брячиславича, — бросил старик. — А лучшая защита — нападение.

— Не бойся, княгиня, — мягко сказал Изяслав Ярославич уже в который раз. — Тебе бояться нечего. Особенно если твой муж поведёт себя разумно.

Великий князь незаметно надавил голосом на слово «особенно». Тут и глупец поймёт.

Княгиня села, обняла себя за плечи. Её бил озноб.

— Мы даже отпустим тебя к мужу, — великий князь улыбнулся. Святослав вскинул голову, в глазах горело возмущение. Но смолчал. Всеволод глядел с любопытством — и только. — Мы даже дадим тебе сотню кметей в сопровождение — путь через степь сейчас слишком опасен. А на море начинается время бурь.

— А мои дети? — княгиню на миг даже перестала бить дрожь.

— Нельзя подвергать мальчишек опасностям такого тяжёлого пути, — Всеволод чуть усмехнулся. Он знал — княгиня всё понимает. — Они останутся в гостях у великого князя. Наверное, здесь, в Вышгороде…

— Мне ждать до весны? — горько и неуступчиво спросила Ланка — в чёрных глазах полыхнуло пламя. Хороша, — невольно залюбовался великий князь.

— Нет, — всё так же мягко сказал он. — Вряд ли это имеет смысл.

— Без своих детей я никуда не поеду! — княгиня вскинула голову, сжала в руках невольно взятую со стола ложку.

— Как знаешь, княгиня, — голос великого князя стал равнодушно-холодным. — Ты всё равно будешь жить отдельно, не с ними. Скажем так… в Переяславле.

Ложка в руках Ланки треснула пополам.

3. Лукоморье. Тьмуторокань и её окрестности. Осень 1065 года, грудень

Море катило к берегу хмурые валы, морщилось пенными барашками над тёмной водой.

Ростислав Владимирич медленно брёл вдоль берега, не обращая внимания ни на волны, лижущие песок прямо около его ног, ни на двух кметей за спиной — не для опасу (кого и опасаться-то Ростиславу в Тьмуторокани!), для чести княжьей. Никого не хотелось видеть.

Ярославичи взяли его детей!

Ростислав предчувствовал что-то такое, потому и отрядил на Волынь Шепеля. Поздно отрядил!

Князь в ярости сжал в руках поднятую с песка ветку, мокрое дерево треснуло в руках. Ростислав теребил обломок, не видя, что делает.

Он возьмёт Киев!

И Чернигов — тоже!

Ярославичи пожалеют, что родились на свет, если с его детьми хоть что-то случится!

Словно видение всплыло перед глазами осунувшееся в отчаянии лицо Ланки, молящие огромные глаза в обрамлении волны чёрных волос.

— Прости, Ростиславе!

— Ты-то в чём виновата? — прошептал князь, словно жена и впрямь могла его слышать. Не слышала — как приехала вчера в Тьмуторокань, так и до сих пор в терему у себя, вся в слезах. Едва сумела вчера рассказать про то, как всё случилось.

Ростислав слушал, комкая в пальцах сыромятный ремешок завязки сапога, так же как сейчас теребил ветку.

— А кметь мой что же?.. — спросил он, вскинув глаза. — Которого я к тебе посылал? Шепель?

— Мальчишка-то? — печально усмехнулась Ланка. — Опоздал он. Изяславичи через час после него уже в Кром владимирский ворвались…

— Где он сейчас?

— Погиб твой Шепель, — ответила Ланка всё так же печально. — Две стрелы получил и со стены в реку упал у меня на глазах.

Князь только кивнул и вновь потерянно опустил голову. Винить было некого, опричь себя самого. Поздно спохватился — хоть бы седмицей раньше Шепеля во Владимир отрядить.

Да и кто мог бы заподозрить такое?!

До сих пор не в обычае было у русских князей брать друг у друга детей в заложники!

Ярославичи переступили какую-то невидимую межу.

Он — тоже переступил. Но он не первый — и до него воевали меж собой князья. И Владимир убил Ярополка ещё почти восемьдесят лет тому! Но приютил у себя его сыновей, воспитал их как своих. Иное дело, что выросшие сыновья передрались меж собой…

Детей старались не мешать в междоусобицы.

До сих пор.

Теперь наступало какое-то новое время.

Страшное и странное.

— Чего они хотят? — почти неслышно спросил князь, почти не подымая головы.

— Они хотят, чтобы ты утихомирился, — Ланка смотрела в окно. Сухими глазами смотрела — почти всё выплакала, пока ехала из Вышгорода в Тьмуторокань.

— Куда они хотят меня свести? — голос Ростислава стал бзжизненным. — На какой стол?

— Они согласны оставить тебя на Тьмуторокани, — возразила Ланка с неприязнью даже (и как-де он может в сей час думать о столах и престолах?). — Но только тебя. Детям нашим Тьмуторокани от них не видать…

Кажется, это был конец. Конец всем мечтаниям, конец степным походам и одолениям на враги, конец Великой Тьмуторокани. Ибо никогда Ярославичи не смирятся с тем, чтобы он (изгой!) настоль возвысился, пусть даже и за счёт Степи. И его детям достанутся захудалые, малозначимые столы где-нибудь у упыря на рогах…

А впрочем…

А впрочем, есть ведь ещё Всеслав Брячиславич! И его помощь была очень даже значима для Ростислава нынешним летом, когда удар Всеслава на Плесков помог ему воротить Тьмуторокань.

— Княже!

Ростислав Владимирич вздрогнул, недоумевающе поглядел на измочаленную в руках ветку, отшвырнул её в сторону.

Кметь подбегал крупным рысистым шагом.

— Княже, гонец прибыл! Посольство от Всеслава Брячиславича! Вечером будут в городе!

Вот оно! Ростислав Владимирич выпрямился.

В укромном покое княжьего терема тихо, зато за стенами мерно шумит море, бросаясь на берег и разбрызгиваясь мелкими хлопьями. Ростислав пристально разглядывает полоцкого посла, задумчиво царапает вилкой скатерть. А тот сидит в углу, привалясь спиной к стене и почти утонув в тени. Глядит безотрывно.

Гридня Владея, Всеславля посла, Ростислав смутно помнил ещё по торческому походу пятилетней давности, хотя тогда полоцкий князь и его дружина воевали неохотно, без особой удали. Владей же запомнился больше своей удалью на пирах, хотя и не только — витязя торческого повалил в поединке, Салчея-князя. А вот видно, и не только на бою да на пирах Владей первый, если Всеслав-князь ему доверил посольское дело править.

Ростислав глядел исподлобья — на душе было смурно и смутно. Вся дружина уже знала про то, что сотворилось на Волыни. Разве скроешь? Небось и в городе уже знают, — подумал раздражённо Ростислав, вспомнив сочувственное лицо Колояра Добрынича — городовая старшина со старшей дружиной, тоже смурной и смутной, сейчас пировала за стеной, в гридне.

Больше того — наткнувшись на понимающий взгляд полоцкого гридня, Ростислав вдруг понял — и этот знает! Стало быть, и Всеслав — знает?! Откуда? Альбо Владей уже здесь, в Тьмуторокани прослышал?

Прояснилось скоро, как только разговор затеялся.

— Княже Ростислав Владимирич! — Владей откинул со лба сползший чупрун, первым бросив играть в гляделки. — Всеславу Брячиславичу ведома твоя нынешняя незадача…

— Откуда?! — хмуро бросил тьмутороканский князь.

— У господина в Киеве есть свои люди, — пожал плечами полочанин. — Прознали они, что Ярославичи твою семью взяли, вот весть и прислали в Полоцк.

— В Полоцк, значит, — процедил князь, сузив глаза. На миг в душе встала буря — отчего это у полоцкого князя повсюду свои люди?! А у него… И почти тут же гнев сменился подозрением — а честно ли играет с ним полоцкий князь?! Уж не целит ли он сам на Киев?!

— Ты потому и приехал? — спокойно (очень спокойно!) спросил Ростислав.

— Не только, княже Ростислав Владимирич, — гридень едва заметно (не оскорбить бы князя) шевельнул усами в усмешке. — Не только.

— Чего хочет Всеслав Брячиславич? — отрывисто бросил наконец Ростислав.

— Господин всё, чего он хочет, изложил тебе, княже Ростислав Владимирич, ещё когда вы с ним виделись в прошлом году на Стыри, — сухо ответил гридень, невступно глядя князю в глаза. Сухость эта и остановила Ростислава, готового уже и вспылить и огрубить, и закричать даже, топая ногами. Остановила и остудила. Приподнявшийся было на лавке князь упал обратно и бросил устало, укрощая и гнев, и подозрительность (после, всё после!).

— Прости, гриде…

Владей только отмотнул головой и сказал деловито:

— Господин мой, Всеслав Брячиславич хочет рассказать тебе про свои намерения.

— Какие намерения?! — процедил Ростислав, снова наливаясь гневом. Какие ещё нрамерения, когда его (Его! Ростислава!) дети — в полоне у Ярославичей! Враз путы надел великий князь Ростиславу Владимиричу.

— Через которые ты сможешь своих детей вызволить, — отрезал Владей, сжав губы и сверля князя неотрывным пристальным взглядом.

И снова остыл Ростислав Владимирич и впился взглядом в посла надо было дослушать.

Застолье сдержанно гудело — пирующие не шумели, уважая горе своего князя. Про похищение Ростиславлих детей и впрямь уже знала не только старшая альбо младшая княжья дружина, и даже не только городовая господа — знала и вся Тьмуторокань. И на улицах сейчас там и тут сбивались возбуждённые кучки градских, размахивали руками, кто-то что-то кричал, кто порывался пойти в кром, чтобы что-то (что?! неведомо!) сказать своему князю. Своему! Которого они уже дважды всадили на стол вопреки северским князьям и самому великому князю!

Горячих охлаждали и одёргивали более здравые альбо более трезвые.

Вышата Остромирич невольно усмехнулся, вспоминая виденное на улицах города.

Дурачьё.

Только и дела да заботы князю, что с ними, градскими толковать про свою беду.

Кто-то незаметно, почти нечувственно коснулся рукава княжьего пестуна. Вышата скосил глаза и поймал преданный взгляд холопа.

— Ну? — спросил почти неслышно, прикрывая губы поднесённой чашей. — Слышал?

— Слышал, господине, — так же едва слышно ответил холоп, почти касаясь губами уха гридня. И зашептал.

Если бы кто со стороны и глядел пристально на ближнего княжьего гридня, так и тот не смог бы увидеть в том ничего особенного.

Ну шепчет что-то холоп господину на ухо.

Ну отвечает что-то гридень своему слуге.

Ну и что?

А то, что помертвел гридень лицом да губу закусил, словно бы в досаде, так и причины какие быть могут. Мало ли что на дворе Вышатином приключиться могло?

Вышата с пира воротился мрачнее тучи.

Ходил из угла в угол по горнице, гневно сопя, швыряя по углам сряду, плеть с дорогой костяной рукоятью забросил неведомо куда, кошку с дороги отшвырнул пинком, так что забилась под лавку и жалобно оттуда мяукала.

— Да чего у тебя стряслось-то такое? — добродушно спросил Порей. С братом они до сих пор жили в одном терему, благо и семьи у обоих было небольшие, и слуг привыкли держать помалу — обходились сами. А для дружин места хватало. Хлотя иной раз и сами не понимали, где Вышатин кметь, а где — Пореев. А сами кмети навыкли слушать обоих гридней, благо до сих пор братья ссорились редко и мало. А вернее сказать — вообще не ссорились.

Вышата в ответ злобно покосился, фыркнул неизрасходованным гневом.

Сказать про то, что сумел подслушать в княжьем терему верный холоп?

Про то, что по весне Всеслав Брячиславич ударит снова, только на сей раз не на Плесков, а на Новгород.

Про то, что тогда Ярославичи окончательно смирятся с сидящим в Тьмуторокани Ростиславом и, забыв про него, бросятся на полоцкого оборотня — ещё бы, ведь там сын самого великого князя!

А уж про то, что тогда Ростислав сможет выкрасть из Вышгорода (альбо силой вызволить!) своих сыновей, про то брат догадается и сам.

Альбо не сказать?

Смолчать.

Тогда и не делать ничего!

А с чего это ты, гриде Вышата, враз решил, что тебе надо что-то делать? — вкрадчиво спросил кто-то внутри.

Ведь то всё будет на благо господину твоему, князю ростиславу Владимиричу!

Да и мечта княжья (и твоя, гриде!) — Великая Тьмуторокань, держава русская на Дону, Донце, Нижней Волге, Кубани и Тереке — станет ближе.

То так.

Но!..

Но тогда любимый Новгород попадёт в руки язычника!

Вышата с самого начала не одобрял союза Ростислава Владимирича с полоцким оборотнем. Князь тогда в ответ только посмеялся — в тебе, мол, Вышата, Добрынина кровь говорит. А что — и говорит. И кровь Добрынина, и вражда, которой девятый десяток лет доходит. Да только и Всеслав наверняка помнит про ту вражду, и про взятие Полоцка от Владимира Святославича, и про то, кто тогда над Владимировой ратью стоял, и кто всю эту войну придумал, и кто Владимира наставил на то, что князь после победы творил. И про то как на том взятии его пращура Рогволода с сыновьями убили, и про то, что прабабку Всеслава, Рогнеду, Владимир прямо на пепелище силой взял…

Так что зря князь смеялся.

А вот теперь… гридень ни мгновения не сомневался в том, что Всеслав сумеет захватить Новгород. Ещё бы… Холоп понял из того, про что говорили князь с полочанином мало, но запомнил слово в слово. А остальное Вышата домыслил сам — не дурак!

Мало того, что Всеслав возьмёт Новгород!

С полоцкой и новогородской силой, да с их помощью он и от Ярославичей отобьётся. Тем паче, что Ростислав ему от Тьмуторокани поможет. А там и Ростов ему сам собой в руки упадёт, и Смоленск… и дреговская земля. И станет нога Всеславля уже на самых подступах к Киеву и Чернигову.

Полоцкого оборотня нога!

Язычника!

Вышата на мгновение остановился, глядя невидящими глазами мимо брата в окно. За окном сгущались сумерки, но ночь ещё не наступила.

Завтра Владей уезжает, — снова шепнул ему кто-то невидимый.

Гридень вздрогнул и вдруг резко бросил прямо в невидящие глаза Порея:

— Подымай дружину!

Терем братьев Остромиричей загудел, словно борть с разъярённым пчелиным роем. Кмети заполошно метались, хватая оружие и сряду, седлая коней, а Вышата, уже сидя в седле, взмахивал плетью, услужливо поданной тем самым холопом — отыскалась-таки плеть.

— Быстрее! Пока ворота не закрыли!

Собирались налегке — без телег, только оружие, брони и кони, только запас хлеба, репы, крупы, вяленого мяса и рыбы на два дня.

— Да куда?! — не понимал Порей. — На ночь-то глядя! Куда?!

— После скажу! — отмахнулся Вышата, и навыкший во всём слушать старшего брата Порей отстал. А Вышата бросил доверенному слуге. — Если спрашивать станут, скажешь, прискакал человек, сказал — касоги табун конский угнали, воевода отбивать поехал! Внял?!

— Внял! — торопливо закивал холоп, низя взгляд. Ещё бы не внять. — Сделаю, господине, не беспокойся. Я и прискакал, господине! И касогов тех сам видел!

Хорошие холопы у Вышаты. Преданные, как псы.

Старший Остромирич вскинул голову, оглядел дружину. Махнул плетью, и две сотни конных кметей вырвались со двора, сотрясая грохотом копыт каменистую землю.

Солнце вставало медленно, наливая бледное небо лазурью. Вышата поёжился от утреннего холодка, затянул завязки кольчуги и накинул перевязь с мечом.

— Не передумал? — холодно спросил сзади Порей.

— Нет, — бросил Вышата так же холодно. — Наше от нас не уйдёт, а полочанину я ни Новгород, ни Киев не отдам!

Порей глянул в сторону дружины — кмети поправляли сряду, седлали отдохнувших за ночь коней.

— А они? — хмуро спросил Порей. — Не боишься, что дело выплывет?

Вышата помолчал. В своих кметях он был уверен, в братниных — тоже. Многие из них служили Остромиричам ещё с недоброй памяти греческого похода двадцатилетней давности. А иные — ещё и раньше.

— Не выплывет, — уверенно ответил старший брат. — Да хоть и выплывет — он решительно махнул рукой.

На челюсти у Порея вспухли желваки, но младший брат смолчал.

— Едут, господине! — крикнул кто-то из кметей.

Вышата плотнее всел в седло, отметая все разговоры. Всё, о чём можно было говорить, было переговорено ещё ночью. Теперь надо было делать дело.

— Кого-нибудь обязательно надо живым отпустить, — бросил он старшому. — Только не самого посла…

Невеликая — всего-то три десятка мечей! — дружина полоцкого посла Владея вытянулась из-за прибрежных скал в широкую пологую долину между холмов, когда Вышата обнажил меч, и взмахом своей дорогой плети бросил дружину в наступ.

Место для засады было выбрано ещё с ночи. Долину со всех сторон прикрывали скалы и холмы, и до Тьмуторокани было уже далеко — из города не видно. И место укромное — мало кто здесь бывал и бывает. А следы замести недолго и нетрудно.

Вышатины и Пореевы кмети рассыпались полумесяцем, со свистом выбросили тучу стрел, и врезались в сбившихся кучкой полочан. Встал звон стали и треск ломающихся копейных ратовищ, перемежаемый конским ржанием.

4. Червонная Русь. Волынь. Окрестности Владимира. Красный Яр. Осень 1065 года, грудень

Жарко.

Очень жарко. Почему так — вроде на дворе ревун-месяц, а не червень, макушка лета?

Солнце грозит пожечь и посевы, и людей, и их дома…

Это гнев Дажьбога за отступничество от веры…

— А-а-а-а… — что-то давит на грудь, мешает даже рукой шевельнуть.

— Ох ты, Мати-Макоше, — горячий шёпот жжёт гораздо сильнее божьего гнева. — Опять повязку сорвал.

Женщина?

Кто ещё такая?

Не мама — это точно… Мама осталась там, на Дону… И отец, и брат…

Холодно. Дрожь пробивает насквозь, сводит ногу судорогой от холода. Холодны воды Луги в конце лета. Нынче и лето холодное, таких ещё не было на Руси до сих пор.

Вода несёт и несёт, холодными волнами захлёстывает с головой, жадно пьёт силы вместе с кровью, нещадно уходящей из ран. Неужто меня ранили так сильно — ведь всего две стрелы и было-то… Альбо не две?

Ничего не помню…

Вода Луги мутна. Течение несёт к северу…

Нельзя!

Мне назад надо, во Владимир!

Сил едва хватает, чтоб прибиться к берегу, ломая ногти на пальцах, цепляясь за случайную корягу, выползти на песок.

Холод наконец уходит куда-то, сменяясь теплом. Но он уже знает — следом за теплом снова придёт жар.

— Ох, Мати-Макоше, ну и проняло же тебя, парень, — опять какая-то женщина. Кто?

Шепель с усилием открыл глаза — в глазах туман. Да что же это такое — неуж ослеп?!

Но туман редеет, и вот из него выплыло лицо — женское. Точнее, девичье — длинная коса, почёлок… А самого лица пока что не различить.

В глазах снова прояснилось, и теперь Шепель уже смог разглядеть лицо. Точёный обвод, тонкий нос, светлые волосы и густые брови, тонкие тёмно-вишнёвые губы. Красавица — помереть и не уйти отсюда.

— Ты кто? — спросить хотел, а не вышло — в горле забулькало, засвистело. Шепель зашёлся в остром, режущем приступе кашля, в глазах снова потемнело.

Шепель совсем не удивился, когда в темноте отворилась дверь — вошёл отец. Откуда ты тут, отче? — хотелось спросить парню, но в горле сидел какой-то угловатый колючий комок.

Отец подошёл со свечой в руке, склонился над изголовьем. Черты его лица мешались и расплывались, узнать было трудно, но Шепель откуда-то знал, что это именно отец.

— Отче… — просипел он сдавленно.

— Ничего, сыне, ничего… — утешительно бросил отец, поправляя изголовье. — Всё пройдёт. Наша порода крепка, мало какая иная порода на Руси так крепка, как наша…

— Отче, не сердишься ли на меня?

— Что с князем ушёл, что ли? — удивился Керкун. — Да что ты, сыне… судьба знать такова твоя…

— Вас с матерью оставил…

— Так с нами же Неустрой ещё есть, — вновь утешил отец, садясь рядом с Шепелем на ложе, неловко провёл рукой по лбу. — Горячий-то какой…

Сквозь отцов голос то и дело прорывался тот самый, девичий…

Глаза закрывались сами собой.

— Отче, тут ли ты? — свистящим шёпотом спросил Шепель, стремительно проваливаясь в сон.

— Тут, сыне, тут, — донеслось откуда-то издалека, словно из-за стены.

Снова закружила-завертела Шепеля неудержимая река, тянула и несла куда-то неведомо куда. И вдруг вынесла из душных подземелий к светлому морскому берегу — никак Тьмуторокань?!

Да ведь Тьмуторокань-то на юге, а Луга на север течёт…

Альбо уж он совсем всё перепутал…

На песчаном берегу города стоял мрачный князь Ростислав Владимирич, держа под мышкой шелом. Что-то не так было в шеломе в этом, да и в князе Ростиславе самом, а что — не понять…

— Княже, — теперь шёпот Шепеля уже не был таким страшным и свистящим. А может, это ему казалось.

— А… — невесело усмехнулся князь. — Явился всё же…

— Княже! — отчаянно крикнул Шепель. — Ростислав Владимирич! Прости… не виноват я…

— А кто? — просто и грустно вопросил Ростислав. — Я?

— В чём же виновен я? — Шепель закусил губу — тёплая струйка потекла по подбородку.

— А чего же ночью во Владимир не поехал, заночевал в корчме какой-то? — глаза Ростислава сузились. — Побоялся зад свой в седле натрудить?

Откуда князь про то знает? Хотя на то он и князь… прямой потомок самого Перуна, хоть и христианин теперь, чего уж там…

А ведь и верно… не опоздай он, Шепель, глядишь, княгиня с княжичами и спаслись бы из Владимира — ищи их после кияне по всей Волыни, а то и в уграх…

Шепель с мукой отворотился.

— Ладно, не сумуй, кмете, — усмехнулся князь. — Выкрутимся как-нибудь…

Шепель взглянул на Ростислава с надеждой и в ужасе закричал — зрение вновь прояснилось, и теперь он видел, ЧТО не так с Ростиславом Владимиричем — князь стоял без головы на плечах, держа её под мышкой. Голову, а не шелом!

Кметь отчаянно рванулся, но чьи-то мягкие и сильные руки властно надавили на плечи.

— Тише же, голубчик, тише, — принялся уговаривать его всё тот же девичий голос. — Да что же ты такой буйный-то, горюшко моё.

Князь без головы куда-то пропал, и снова наваливалась на Шепеля бездонная звёздная темнота, сквозь кою вдруг протаяло мужское лицо. Шепеля охватило чувство присущей огромной силы.

— Перуне? — прохрипел он из последних сил.

Твёрдые губы под длинными усами коротко усмехнулись, и лик стал медленно таять в темноте, сквозь него вновь проступили звёзды. Осталось только ощущение покоя, да повторённые слова князя: «Не сумуй, кмете…»

Шепель открыл глаза — и окружающий мир поразил его своей ясностью. В небольшое волоковое оконце бил неяркий солнечный свет, за окном весело верещал воробей, качалась у самого окна ветка бузины с ярко-красными ягодами. Осень небось, — с внезапной щемящей тоской подумал Шепель — всё, что было с ним в последнее время вдруг встало в памяти с необычайной ясностью.

Да где же я? — смятённо подумал он. Неуж в Тьмуторокани альбо на Дону? И отца, и князя он видел ясно, как вот сейчас видит небольшой стол в углу, одеяло из беличьих шкур на себе, плотные валики мха в пазах отмытых до янтарного блеска стен избушки. Ну, с князем-то понятно, бред… а вот с отцом? А ну как и с князем не бред?!

Шепель попытался встать и не смог — ни руки, ни ноги не слушались. Тогда он принялся оглядываться.

Жердевая кровля с торчащими кое-где меж жердей травяными корнями, подпоры из рогатых дубовых столбов. В углу — очаг из камня-дикаря, обмазанного глиной. Полуземлянка. Такие и в Росьской земле не в диковину, и на Волыни, и в Червонной Руси. И у них, на Дону — тоже не перечесть.

Пучки трав, висящих под задымленной кровлей, на стене два длинных ножа. И меч. Его, Шепеля, меч!

Стало быть, не у врагов — те меч непременно запрятали бы подальше. А то и вовсе лапу бы на него наложили. Меч был бесскверный, подарок князя Ростислава.

Дверь чуть скрипнула, отворяясь, пропустила в полуземлянку девушку, ту самую, то он видел в полубреду. Шепель невольно залюбовался — тонкая, невысокая и быстрая, она, не глядя на лежащего кметя, мягко и почти бесшумно прошла к столику, поставила на него парующую чашку, бросила в неё какую-то сухую траву. Что-то пошептала, водя над чашкой руками, плюнула куда-то за печь. Взяла чашку со стола, поворотилась к кметю… и чуть не выронила снадобье на пол, встретясь взглядом с Шепелем.

— Очнулся?! — воскликнула она радостно.

Шепель чуть напрягся — если отец и впрямь здесь, то она вот сейчас его позовёт.

Не позвала.

Одним быстрым неуловимым движением она оказалась у самой лавки, на которой лежал кметь. Приподняла его голову и поднесла ко рту чашку.

— А ну-ка выпей.

Голос был тот самый, с которым мешались голоса отца и князя Ростислава, и Шепель с горечью и облегчением понял, что всё-таки с Ростиславом, и с отцом — это был бред. И почти тут же вспомнили и эти руки под головой и на плечах, и чашку у рта.

Шепель сделал несколько глотков — по жилам прокатилась горячая волна. Питьё на вкус, невзирая на ожидания — Шепелю доводилось пить снадобья ведунов, и он отлично знал, что гаже их на вкус и найти трудно — оказалось недурным, отдавало мёдом, зверобоем и липой. И ещё чем-то, неузнаваемым, но различимым.

— Где я? — отдышась после очередного глотка, спросил Шепель. В горле уже не сипело и не булькало, как в прошлый раз.

Девчонка отёрла с его лба крупную испарину.

— А тебе что нужно? — спросила она повеселелым голосом. — Деревня, волость, альбо вовсе страна?

— Ну, страна-то, небось, Русь? — хмыкнул Шепель, тоже веселея. — Нет?

— Русь, Русь, — кивнула девчонка.

— Волынь? — спросил Шепель, и его голос против воли дрогнул.

— Она, родимая, — вздохнула девушка, убирая на полку чашу. — Весь наша Красный Яр зовётся.

— А до Владимира далеко? — Шепель напрягся.

— А на что тебе Владимир-то? — удивилась девушка, оборачиваясь к кметю. — До Владимира-то вёрст с сотню…

Шепель вытянул было губы трубочкой, словно собираясь присвистнуть, но в последний миг удержался, мысленно хлестнув себя по губам. Ещё чего выдумал, свистеть в приютившем доме — совсем стыда перед домовым не иметь.

— А как я тут оказался-то? — ошалело спросил он.

— Совсем ничего не помнишь? — участливо спросила девушка, подсаживаясь к нему рядом. Он тут же вспомнил, как точно так же подсаживался отец — и тепло от девичьего бедра было точно таким же. Точно, бред был.

— Нет, — он зажмурился. — Помню, что в реку прыгнул со стены городской.

— Ого, — девушка восхищённо покачала головой. — Река тебя и принесла.

— Луга? — уточнил Шепель неведомо зачем.

— Ну да.

— Н-да-а, — протянул кметь озадаченно. Сотня вёрст, надо же. И спохватился. Открыл глаза.

— А звать-то тебя как?

— Нелюбой кличут, — девушка откинула волосы со лба, глянула на него зелёными глазами — ох, берегись, кметь Шепель, берегись!

— Меня Шепелем зови.

Нелюба кивнула. Встала, отошла к очагу, стала невидимой для кметя.

— А… — он помедлил мгновение, поворотился, снова ловя девушку глазами. — А про княгиню Ростиславлю из Владимира чего-нибудь слышно ли?

— Увезли её кияне, — обронила Нелюба, тоже помедлив.

Шепель закусил губу. А Нелюба подошла ближе.

— Ты — кметь Ростислава Владимирича, — она не спрашивала, она утверждала.

Он глянул на девушку дикими глазами.

— Ты… откуда…

— Ты в бреду звал то его, то брата своего, Неустроя, то отца. И княгиню поминал не раз…

— Это из-за меня она к Ярославичам в полон попала, — выдавил кметь и глупо спросил. — Откуда ведаешь, что я кметь?

— Простые вои альбо тати с мечами не ходят, — улыбнулась Нелюба. — А не тебя ли, сокол, кияне по всей Луге искали целую седмицу?

Видно было, что ей нравится называть его соколом.

— Может, и меня, — буркнул угрюмо Шепель. — Чего же не выдала? Может, гривну подкинули бы…

Девушка не обиделась.

— А кияне мне не указ! — она весело тряхнула головой, перекинула косу на плечо. — Здесь не Росьская земля, чтоб им распоряжаться…

Шепель невольно засмеялся-закашлялся. И тут же замер — до него наконец дошло. Седмицу искали…

— Сколько времени я здесь? — спросил он медленно. — Ну?!

— Не нукай, не запряг, — вот теперь Нелюба точно обиделась. — Третья седмица доходит. Двадцатый день сегодня.

— Ого, — Шепель ошалело мотнул головой. — Чего же так долго-то? Раны-то были так себе…

— Ничего себе — так себе, — в голосе Нелюбы послышалось негодование. — Две раны стрелами — в правое плечо и под самое колено. Был бы на второй стреле срезень, так и без ноги бы остался. Да мечом по левому плечу — глубоко. Да крови потерял немеряно. А в реку когда падал — расшибся изрядно. А после… в Луге и так вода не больно тепла, а нынче — и вовсе. А ты ещё и раненый. Дивлюсь, как тебя и выходила…

Её голос дрогнул.

Шепель покаянно прикрыл глаза.

— Прости, Нелюбо… — было стыдно. — Спаси тебя боги… за всё. За всю заботу твою…

— Есть хочешь? — спросила она среди упавшего нелёгкого и неловкого молчания.

— Да хорошо бы, — оживился Шепель, открывая глаза. — Мяса бы сейчас… жареного… Да хлеба каравай.

— Ишь, губы-то раскатал, — необидно засмеялась зловредная девчонка. — Тебе сейчас мяса самый малый кусок, тем более жареного, альбо хлеба с горбушку съесть — верная смерть. Будешь взвар мясной пить.

— И то хорошо, — пробурчал Шепель.

Взвар оказался неожиданно сытным и вкусным. На Шепеля навалилась разымчивая сытая слабость, глаза закрывались сами собой.

— А ты чего, одна, что ли, живёшь? — спросил он через силу — поговорить с Нелюбой хотелось.

— Да, — отозвалась она легко. — Родители померли, когда мне ещё десяти лет не было. Мир вырастил…

Мир вырастил. Знавал и ранее Шепель таких девчонок-сирот, которых мир-община вырастил. Те в четырнадцать лет уже замужем были, а то и не по разу рожали. Оно и ясно — это ведь парень-сирота после вырастет в справного мужика и воротит общине сторицей всё то, что она в него вложила. А с девки какой прок — потому и стараются побыстрее её сплавить замуж, чтоб сбыть с рук лишний рот. А тут… Нелюба до сей поры в отцовом доме хозяйка… альбо не в отцовом?

— А дом этот… — Шепель не закончил — ещё обидится опять.

— Дом отцов, — вздохнула девушка. — Дивишься, небось, как это до сей поры не замужем, а кмете?..

Шепель неловко смолчал. Нелюба криво улыбнулась.

— Всё было, кмете. И замуж меня выдать хотели… за старшего войтова сына… корявого да рябого…

— И как же ты отбилась-то? — вырвалось у Шепеля с неложным удивлением — у деревенского войта в таких делах власти не менее, а то и поболее, чем у самого князя.

— А я миру ничего не должна, — весело фыркнула Нелюба. — Они меня кормили только пока мне двенадцать не исполнилось, а после я им мёду столько принесла, сколько иной бортник года за три не найдёт. Вот и покрутились вокруг меня, да и отстали.

— А мёд-то откуда? — удивился Шепель ещё больше. Что и говорить — не девичье это дело, мёд добывать, бортничать.

— Медведи нанесли, — махнула рукой Нелюба всё так же весело. Тут уж Шепель переспрашивать не стал — про такое спрашивать не принято. Может, Слово медвежье знает она, может, ещё чего… — А после меня тиун боярский взять хотел…

Нелюба коротко и жёстко усмехнулась, и Шепель невольно поёжился — несладко, видать, пришлось тому сластолюбивому тиуну…

— Так ваша деревня боярская? — спросил он и тут же пожалел о том.

— Ну да…

Разговор как-то сам собой увял. Кому любо признаться, что боярину дань несёшь? Хоть и не холопка, а всё же…

Мысли Шепеля сами собой воротились обратно к княгине и княжичам. Вестимо, убить их кияне не убьют — для того надо вовсе царя в голове не иметь. Хотели бы убить — убили бы прямо во Владимире, вроде как в бою. А тут — и угорский король вступится, и Ростислав тогда точно не простит и не пощадит. А сила за Ростиславом сейчас немалая.

Да только в заложниках теперь и княгиня, и княжичи… И кто им сейчас опричь Шепеля поможет-то?..

— Нелюбо… — позвал Шепель нерешительно. — А долго мне лежать-то?

Девушка глянула на него с любопытством.

— Чего это вдруг?

— Ехать мне надо… — сказал кметь дрогнувшим голосом. — В Киев альбо в Тьмуторокань…

— Ох ты, беда мне с тобой… — всплеснула руками Нелюба. — Ошалел ты совсем, не иначе. Да тебе раньше, чем через месяц и на ноги-то не встать!

Шепель сжал зубы и отворотился.

— Га! — крикнул сам себе Шепель, рванулся, меч засвистел, рассекая воздух. Кметь побежал вдоль ряда воткнутых в землю толстых прутьев, остановился. Поглядел на прутья и довольно усмехнулся. Вместо них стояли короткие, косо срубленные пеньки — ровные и одинаковые.

Бросил меч в ножны и поднялся на крыльцо.

Нелюба оборотилась от печи на скрип двери, улыбнулась приветливо.

— Ну как, кмете? — кольнула она его взглядом серых глаз. — Не растерял умение-то за три седмицы?

— Не растерял, — задумчиво ответил Шепель, вешая меч на стену. — Уезжаю я завтра, Нелюбо…

В её глазах вмиг поубавилось веселья.

— Не рада? — понял он мгновенно.

— Вестимо, — прошептала она одними губами, подходя к нему вплотную. — А ты?

— Не особенно, — признался он, глядя ей в глаза — они затягивали, как два бездонных омута. — Но надо, Нелюбо…

— Люб ты мне, Шепеле, — всё так же тихо сказала она, вскидывая ему руки на плечи. И тут же их словно что-то встряхнуло и бросило навстречь друг другу. Они целовались так, что зубы упирались в зубы, с неожиданной грубостью рвали друг на друге одежду, которая вдруг стала тяжёлой, жёсткой и неудобной. Широкая лавка, застелённая шкурами, мягко приняла их обоих. На запрокинутой голове Нелюбы луна играла бликами в волосах. Душу Шепеля захлёстывала необоримая нежность.

Потом они лежали на широкой лавке, накрытой шкурами зверья, молча глядя в глаза друг другу.

— Замуж за меня пойдёшь? — шёпотом спросил Шепель, зарываясь лицом в её золотистые волосы.

— Знаешь ведь, — ответила она так же тихо. — А… ты теперь всё равно уедешь?

Он закусил губу и только молча кивнул.

— Надолго?

— Не ведаю, Нелюбо… — он запнулся. — А почему ты Нелюба-то?.. Я тебя Любавой звать буду.

Она тихо засмеялась и тут смолкла.

— Мне страшно, Шепеле.

— Не смей бояться, — улыбнулся он, касаясь губами её щеки. — Не смей бояться, и тогда всё будет хорошо.

— Обещай мне, что воротишься, — сказала она с какой-то странной настойчивостью. — Слово дай!

Шепель усмехнулся: странный народ — девчонки. Но спорить не стал — дотянулся до валявшегося на полу пояса с ножом, кольнул себя остриём в запястье, обронил на земляной пол каплю крови.

— Клянусь железом, землёй и кровью, Любава, — он чуть улыбнулся — новое, только что им данное имя, звучало непривычно и для него, и для неё. — Я ворочусь, даже если для этого придётся пройти все земли от Каменного пояса до острова Руяна.

Любава молча взяла руку Шепеля, коснулась губами ранки, слизнула сочащуюся кровь. Потом сжала края прокола и почти неслышно шепнула заговор на кровь — парень расслышал только что-то про остров Буян да про бел-горюч камень. Кровь остановилась. Любава подняла глаза:

— От Каменного пояса до острова Руяна, — тихо повторила она. — Неужто ты собрался так далеко?

Шепель тихо засмеялся, касаясь губами кончика носа девушки.

— Не пугайся, Любаво, — прошептал он. — Намного ближе. Сначала до Киева — прознать про Ростиславичей. Потом — на Дон, помощи просить…

— Потом — Тьмуторокань, — раздражённо перебила его Любава. — Потом — Шемаха альбо вовсе Багдад…

— Нет, — Шепель вновь засмеялся. — Закончу дела, вытяну Ростиславичей из затвора и ворочусь.

Любава на миг замерла, глядя ему в лицо большими глазами.

— Ты… взаболь?

— Да. И я не могу не идти — честь не дозволит. Если даже на Дону со мной никто не пойдёт, я один пойду.

Любава только прижалась к нему и закрыла глаза. По щекам её текли слёзы.

Глава вторая Рука судьбы

1. Белая Русь. Полоцк. Зима 1065 года, просинец. Коляды.

Конь пал уже в виду Полоцка, когда до ворот оставалось с полверсты, не больше. Витко вовремя успел выдернуть ноги из стремян, каким-то особым чутьём поняв, что всё, пора. Перекатился по траве, ударил по земле кулаками, застонал сквозь зубы.

В последние три дня, предчувствуя приближение столицы, он гнал коня без пощады — успеть, упредить князя!

Шалое кровавое утро в Диком поле он помнил отлично. А вот то, что было после…

Под ним качалась конская спина, и лес качался вокруг него. Корявые ветки наплывали, норовя уколоть глаза, хлестнуть по лицу, оборачивались костлявыми руками нечисти, скрюченными цепкими пальцами. Витко уклонялся, не понимая, где сон, а где явь, что морок, а что он видит взаболь. Среди дня морочила его нечистая сила — альбо болезнь-лихоманка пристала к ранам и морочила голову — Витко не знал, не понимал. Тропинка вилюжилась, как свиной хвост. Мало не падая с седла, хватаясь за гриву и за луку, Витко правил конём, сам порой не понимая — куда и зачем.

Несколько раз конь гневно храпел, косясь в чащу (какая чаща, откуда?! в Степи его ранили, в Диком поле!), пугливо прядал ушами и приплясывал, чуть ли не роняя всадника наземь — чуял волков альбо рысь. Тогда Витко, шёпотом матерясь сквозь зубы, через силу выпрямлялся в седле, сжимал колени и заставлял коня идти прямо. А голова шла кругом, в висках стучало, глаза жгло…

Очнулся Витко оттого, что в окно длинно и ярко било солнце. Чего-то со мной было — ошалело подумал он. Дёрнулся было встать — голову и спину пронзила рогатая молния боли, и гридень со стоном упал обратно на подушку и подстеленные шкуры. И враз вспомнил всё. Ну альбо почти всё.

Застонал, стиснув зубы. Да неужто всех положили Вышатичи?! — а в том, то это были именно Вышатичи, он не сомневался ни на миг. Отлично помнился крик княжьего посла, гридня Владея:

— Вышата? — посол ещё не понимал, он ещё улыбался. А Ростиславль гридень мчался к нему с нагим клинком в руке, и Владей крикнул голосом, внезапно ставшим чужим. — Вышата Остромирич!

И сшиблись конные кмети…

В глазах Витко замглило, на ресницах на миг закипели гневные слёзы, стыдная для воя бабья вода. Из радужного тумана выплыло лицо, шевельнулись губы.

Гридень зажмурился, стряхнул слёзы с ресниц, прояснился и слух и взгляд.

— Очнулся? — радостно спросил странно знакомый парнишка. Откуда он, Витко, его знает?!

— Да вроде как, — через силу усмехнулся кметь. — Не понял ещё.

Парнишка удивлённо засмеялся.

— Ожил, верно, раз шутки шутишь, — заключил он. — Ну и полоснули же тебя, смотреть было жутко. Поесть тебе принести?

— Кто из наших ещё живой остался? — враз охмурев, спросил Витко, всё ещё мало что понимая. В памяти смутно всплывало, что-то вроде дороги чрез чащу… откуда тут в Диком поле чаща?

Парнишка покачал головой.

— Что, вовсе?! — Витко похолодел.

— Кто ваши-то? — пожал тот плечами. — Ты к нам один выехал, мы тебя за мёртвого приняли… Парни думали — степной дух какой. А ты с коня упал и обеспамятел.

— Кто — мы? — не понял Витко. — Я вообще где?!

— Ну на Дону, ну! — пояснил парнишка. — Меня Неустроем зовут, а отца моего Керкуном, мой брат-близнец, Шепель, у Ростислава Владимирича в дружине служит, кметь уже опоясанный, не отрок и не детский даже!

При словах о Ростиславлей дружине лицо Витко невольно скривилось, но он смолчал. А Неустрой, ничего не замечая, беспечно спросил:

— А тебя что, половцы ранили?

— Половцы, — свистящим шёпотом сказал Витко, поражённый внезапной мыслью. — Куда меня ранили?

— В грудь, — парнишка подобрал к себе ноги, обнял их и положил подбородок на колени, так, словно ему было холодно. — Насквозь чем-то просадили, мало сердце не задели. Так наш знахарь сказал. И на лбу ссадина здоровая — ударили, видно.

— Сколько дней я пролежал?

— Да… с седмицу, должно быть, — растерянно ответил Неустрой.

Витко попробовал счесть в уме — не выходило. Мысли путались. Крепко по голове приложили…

И вдруг вспомнил.

— А… Корочун скоро?

— Так через три седмицы же! — опасливо ответил Неустрой, опуская ноги с лавки на пол.

— Че-го?! — Витко рывком сел, зарычав сквозь зубы от боли. — Надо ко князю скакать немедля!

— Куда? — не понял парнишка. — В Тьмуторокань, что ли?

— Конь есть? — отрывисто спросил гридень, спуская ноги с лежанки.

— Какой тебе конь ещё? — изумлённо воскликнул Неустрой, глядя на Витко расширенными от страха глазами. — Да тебя ветер повалит прямо на крыльце. Куда тебе ехать сейчас?

— Я… мне в Полоцк надо! — бормотал гридень, цепляясь за стену, чтобы встать с застелённой шкурами лавки.

— Да ты отлежись хоть до утра! — воскликнул Керкун, появляясь в дверях. — Куда тебе ещё ехать-то на ночь глядя?!

Ноги Витко подкосились, и он упал обратно на лавку.

— Вот так-то лучше, — удовлетворённо проговорил хозяин, набрасывая на гридня рядно. — Ты, болезный, сейчас поешь и спи. А я сына пока за конём пошлю.

— Княжья служба, — шептал Витко, цепляясь пальцами за руки хозяина и сам плохо понимая, что он говорит. — Не найдёшь коня — пешком пойду, сдохну по дороге, на твоей совести грех будет… А за князем полоцким не пропадёт…

И вот теперь, у самого Полоцка!

Витко через силу поднялся и побежал к воротам, едва переставляя ноги. Земля шаталась и била по ступням чугунными молотами.

А от ворот навстречь уже летели вершники городовой стражи. Подскакали, окружили, обдавая пылью и запахами конского пота, горячей кожи и нагретого железа.

— Так это же Витко! — подивился кто-то мгновенно, и гридень враз признал Несмеяна. — Никак стряслось что?

— Коня! — прохрипел Витко сухим потресканным ртом. — Скорее ко князю!

— Вакул! — рявкнул Несмеян, указывая зажатой в кулаке плетью. — К Бронибору Гюрятичу, срочно! Гордей, коня гридню!

Один из воев тут же развернулся и поскакал обратно к воротам, а второй спешился, протягивая повод Витко. Гридень вскочил в седло и поскакал к воротам, окружённый воями, как почётной стражей. А Гордей, проводив своих взглядом, принялся стаскивать с павшего Виткова коня сбрую и седло.

Всадники влетели в ворота и помчались по улицам, провожаемые испуганными и встревоженными взглядами горожан. А навстречу уже скакали с воями тысяцкий Бронибор и воевода Брень. Витко невольно испытал гордость — ишь, какие люди в седло сами взгромоздились!..

— Всех? — подавленно переспросил Всеслав Брячиславич севшим голосом, безотрывно глядя на гридня. Лицо князя как-то враз осунулось и заострилось, глаза были совсем больными.

Витко сидел в княжье горнице — рассказывал Всеславу Брячиславичу про то, что стряслось с полоцким посольством. Время от времени гридень смолкал и делал крупный глоток из большой чаши с холодным малиновым квасом. Такая же чаша стояла и перед князем, но Всеслав даже не смотрел в её сторону. Рука князя невольно теребила бороду, сжималась в кулак.

Витко потерянно кивнул, отводя глаза — не должно вою видеть своего господина в таком смятении.

— Всё посольство, — повторил замедленно Всеслав Брячиславич. Отпустил бороду, потерянно уронил руку на стол. И вдруг одним движением смахнул со стола чашу с квасом — только брызнули черепки от удара в стену. А князь обхватил голову руками, уставясь в столешницу пустым взглядом.

— Кто? — спросил он страшным голосом.

— Вышата Остромирич, — голос Витко дрогнул — он опять словно въяве увидел всё, что сотворилось полтора месяца тому на Лукоморье.

Всеслав Брячиславич поднял голову. Взгляд его был страшен — казалось, окажись сейчас перед ним Вышата альбо сам князь Ростислав Владимирич, на них загорелись бы волосы и одежда. Дух Велеса бушевал в князе, сам Владыка Зверья в душе вставал на дыбы, выл и рычал, глядел из его глаз свирепым медвежьим взглядом.

— По княжьему слову творили?! — почти утвердительно сказал Всеслав.

— Того не ведаю, княже, — отверг Витко. — А только мыслю, что без княжьего слова такого не делают!

И то верно, — Всеслав скривил губы. — Попробовал бы кто из его гридней так посамовольничать!

Да что же такое стряслось с Ростиславом Владимиричем?!

Вышата!

Всё-таки Вышата!

Добрынино отродье!

Всеслав Брячиславич пинком отшвырнул с пути попавшийся под ноги столец — наедине с собой князь дал волю гневу. Слуги скрылись за дверями, затаились и слушали.

Ждали.

Давно уже шептались слуги княжьи, будто во время таких вот гневных приступов иной раз перекидывается Всеслав Брячиславич волком. А кто говорил — медведем.

Хоть никто ничего подобного и не видал, но слух упорно жил. Полз по Полоцку, заползал змеиными шёпотками в уши полочан, купеческими сплетнями расползался по окрестным землям.

Врали.

Просто гневен был Всеслав Брячиславич, и взгляд его в гневе не всякий мог вынести. А в страхе-то… чего не придумается.

Выручила, как и всегда, Ольга.

Стремительно и бесшумно вошла в горницу (и слуги торопливо прикрыли за ней дверь!), подошла к своему ладе, быстро прижалась на мгновение к плечу. Узкие холодные ладони прижались к княжьим вискам, взлохматили волосы, легли на лоб. Князь успокоился, сидел на лавке, глядя куда-то в потолок, только изредка злобно фыркая.

Она не расспрашивала.

Знала уже. Да что там княгиня — весь кром небось уже знал про гибель полоцкого посольства. Равно как и про то, кто в том повинен…

Веча бы не затеялось, — подумал князь с каким-то безразличием. С его любимых полочан сталось бы собрать вече из-за обиды, нанесённой любимому князю (а значит и всему городу, всей земле кривской!), да и войну начать с того. Всеслав мысленно представил во всей красе эту возможную (ой какую возможную!), но нелепую войну меж двумя землями, лежащими на противоположных краях Руси (Полоцк на северо-закате, Тьмуторокань — на юго-восходе), землями, меж которыми лежат четыре княжества и половецкое Дикое поле, Днепр, Дон и Лукоморье. Войну, в которой рати придётся гонять за полторы тысячи вёрст в обход чужих княжений, ибо ни одной общей межи у Тьмуторокани и Полоцка не было. Представил и невольно опять фыркнул, только уже не злобно, а смешливо.

Только смех смехом, а теперь он, Всеслав остался без единственного союзника. Ибо после того, что случилось, о союзе с Ростиславом можно смело забыть. Не бывает после такого союзов.

Но зачем?!

Не иначе, как Вышата князю подобное и подсказал, — подумалось Всеславу уже расслабленно (прохладные Ольгины ладони сами собой гасили злость в душе). И снова вспомнились злые слова — Добрынино отродье.

Какого рода был известный всей Руси Добрыня Малкич, теперь не помнил уже никто. И сам Всеслав тоже не знал того. А только повезло Добрыне в жизни. Дважды повезло. И трижды повезло.

В первый раз повезло Добрыне, когда его сестра понравилась великому князю Святославу Игоричу и даже понесла от него. Холопка, она после рождения сына стала вольной, и сын её рос тоже вольным, хоть и с клеймом рабичича.

В другой раз повезло Добрыне, когда Святослав отдал ему сына на воспитание. Пестун княжича, хоть и рабичича — много значат такие слова.

И в третий раз повезло Добрыне, когда оказалось, что княжич-рабичич Владимир честолюбив, самолюбив и ненавидит своих высокорожденных сводных братьев. Такой княжич стал хорошим орудием в руках не менее честолюбивого и умного Добрыни.

Через княжича (а после и князя!) Владимира Святославича и вознёсся Добрыня к вышней власти.

Волей Добрыни горел Полоцк, волей Добрыни был истреблён весь дом полоцких князей, волей Добрыни Владимир силой взял Рогнеду прямо на пепелище Полоцка, прямо около тел её отца и братьев.

Такое — не прощается.

Рогнеда при жизни не смогла дотянуться ни до Владимира, ни до Добрыни. Но вражду свою и ненависть передать сыну смогла. А он, Изяслав, передал её своему сыну, Брячиславу. А внук Изяслава, Всеслав Брячиславич, ту вражду унаследовал.

С самого начала его тяготило нехорошее предчувствие — Вышата при Ростиславе… к добру не приведёт. А только куда же денешься — иного союзника опричь Ростислава у него не было. Оставалось надеяться, что потомок не в предка.

Зря надеялся.

Посольство порубили Вышатины вмети, стало быть, от Ростислава были посланы! А самое главное — погиб и сам посол, гридень Владей! И кто теперь скажет полоцкому князю, ЧТО ответил ему Ростислав Владимирич?! Кметь, который спасся, не ведал из посольских дел ничего — Владей говорил на пиру с Ростиславом с глазу на глаз.

Теперь приходило дважды подумать, как воевать по весне! Ведь про все его задумки Ростиславу ведомо!

Но зачем?!

Если хотел тьмутороканский князь союз с полочанами разорвать, так можно было прямо послу про то и заявить, незачем и посольство истреблять. А если бы хотел его обмануть — так и вовсе не для чего. Согласи на всё, что посол говорит, а после оставь без помощи, когда он, Всеслав, на Новгород ринет. Только и всего.

И задавят Ярославичи кривского властелина совокупной силой пяти княжеств.

Не стыковалось что-то.

Не по-Ростиславлему было.

2. Таврида. Готские Климаты. Херсонес Киммерийский. Зима 1065 года, просинец

Море катило к берегу тёмные валы. За такую суровость во время бури кто-то из древних мореходов Эллады прозвал его Понтос Аксинос, Негостеприимное море. Иной мореход в иное время прошёл Боспором Фракийским в ясную погоду. И поразился лазурным и изумрудным волнам, играющим под тёплым и ласковым солнцем. Какое же это Негостеприимное море?! — воскликнул поражённый кормчий. — Это Понтос Евксинос, Гостеприимное море! Так и повелось с той поры — то Гостеприимным кликали море, то Негостеприимным, как поведётся, да как погода себя покажет.

На берегу ветер валил с ног. А на крепостном дворе Херсонеса — тихо. Высокие каменные стены, за века выщербленные ветром, несокрушимо высятся над городом, укрывая сундуки купцов, мастерские ремесленников и рабские эргастерии.

Котопан Констант Склир, презрительно щурясь, разглядывал неровный строй солдат на крепостном дворе. Он впервой устроил смотр городских солдат — содержались частью за счёт казны базилевса, частью за счёт димов — городских общин. Что-то шептало новоиспечённому стратегосу фемы — в скором времени эта стража может понадобиться.

Стражников оказалось три сотни — остальные стояли на постах и в дозорах. Сияли начищенные шлемы и чешуя катафрактов. Стратегос прошёлся вдоль строя, потом обернулся к старшему сотнику из здешних динатов, недоумённо поднял бровь:

— И это — всё?

— Этого хватает, превосходительнейший, — чуть наклонив голову, ответил тот спокойно. — В городе спокойно, разбои редки. А если ты думаешь о внешнем враге…

Стратегос именно о нём и думал. Но смолчал — пусть динат закончит.

— Зимой никто не воюет. А летом, если что, можно созвать ополчение димов, динатов с дружинами — у каждого с десяток вооружённых слуг наберётся.

Склир задумчиво покивал головой, не спуская глаз с замерших в строю солдат, покусал губу, потом велел:

— Кому больше сорока зим — три шага вперёд!

Вышло чуть менее трети строя. Стратегос покачался с пятки на носок, задумчиво оглядел их, выпятив нижнюю губу, потом глянул искоса на дината:

— Это что?

— Что? — не понял тот.

Глаза Склира опасно сузились:

— Шесть десятков — старше сорока зим! Из них не меньше половины — старше пятидесяти! Молодёжь где?!

Сотник молчал. А Склир распалялся всё больше.

— Они, что ли тебе, за скамарами в горах гоняться будут?! Вон брюхо какое торчит. Где только панцирь такой взяли, чтоб на такое брюхо налез? А борода-то, борода! И как только его женщины в городе не боятся? Альбо боятся уже? А? Отвечай!

— Не боятся, — прогудел обиженно здоровила, и впрямь по самые глаза заросший чёрной бородищей. — А вот кони…

— Цыц! — оборвал его котопан. — Я тебя о чём-то другом спросил?

— Нет… — озадаченно ответил гигант — хоть сейчас ваяй с него Геракла.

— Вот и молчи тогда.

В строю раздались смешки. Склир, услыхав их, рассвирепел и, оскалившись, пропел-провизжал:

— К стрельбе-е-е… товсь!

С шелестом вылетели из налучьев луки. Стрелы, сверкая наконечниками, легли в длинный ровный ряд.

— Добро, хоть оружие в порядке, — несколько отмякая душой, проговорил стратегос, набрал в грудь воздуха и протяжно пропел. — В ворота-а-а…

И, резко взмахнув рукой, рявкнул:

— Бей!

Певучий многоголосый звук шарахнулся по двору, заметался от стены к стене. Три сотни стрел, свистя, прорезали воздух и с глухим стуком утыкали воротное полотно.

— Хорошо, — уронил Склир, совсем подобрев. — Теперь так.

Он стащил с пальца дорогой серебряный перстень с изумрудом, подошёл к воротам и надел на расщеп торчащей из ворот стрелы. Отошёл.

— Кто в перстень попадёт, тому его подарю. Н-ну…

В ответ — молчание. Позориться перед котопаном никому не хотелось. Потом всё тот же бородач глухо сказал:

— Дозволь, превосходительнейший, попробовать.

— Давай, давай…

Бородач наложил стрелу, долго выцеливал, прикидывая, видно, ветер, хотя никакого ветра на дворе крепости не было. Из строя послышались крики:

— Не срамись, Мальга!

Мальга? Словенское имя? Неужели стрелок — скиф?! Русич?

— Оставь!

— Плюнь, Левша!

Тут только Склир заметил, что бородач держит лук правой рукой, а тетиву тянет — левой. И целится левым глазом.

— Знай наших!

— Мальга, не подкачай!

— Вечером вместе пропьём!

Бородач только досадливо повёл плечом, словно отгоняя муху. И спустил тетиву.

Стрела взвизгнула, визг сменился треском и коротким звонким бряком, — словно кузнечным молотом вгоняли в дубовую стену костыль. И тут же строй взорвался приветственными криками.

Бородач Мальга не промахнулся. Стрела с узким бронебойным наконечником сломала оперение, расщепила древко и пригвоздила перстень к воротам.

Стратегос пожал плечами:

— Я от своего слова не отступлюсь. Перстень твой.

Бородач молча забрал перстень и исчез в строю. Ишь ты, — усмехнулся Склир, — даже не поблагодарил.

А поговорить с ним надо будет обязательно. Стратегосу нужен человек, который хорошо разбирается в русских делах.

Констант Склир чуть склонился к уху сотника, довольного военным умением своих людей.

— Этого… скифа…

— Мальгу?

— Да. Вечером возьми его с собой ко мне на ужин.

— Да, превосходительнейший! — радостно откликнулся динат — приглашение стратегоса грело душу.

Ветер выл в полукружьях дворцовых окон. К вечеру буря несколько стихла, и теперь только ветер нёс по серому небу рваные сизые клочья облаков.

Цветное стекло в окнах давало мало света, а свечи коптили — в этой варварской земле зимой холодно, словно в горах. Впрочем, ходят слухи, что дальше к северу, в скифских землях зимой холоднее, чем на вершине Олимпа. Говорили даже — впрочем, в это верилось с трудом — будто реки там замерзают от осени до весны, и так и стоят под прозрачной скорлупой льда, а снег лежит, не тая, по нескольку месяцев.

Котопану не верилось в такие сказки, но их рассказывали люди, достойные доверия.

Дверь отворилась, и стратегос тут же оборотился к столу, изображая радушного хозяина, хотя на самом деле его с души воротило от самодовольного вида этого провинциального дината. Склиру куда больше был любопытен бородатый скиф Мальга — но не пригласишь же на ужин простого солдата, обойдя приглашением его сотника.

Раззолоченный гиматий дината бил в глаза, давил показной роскошью. Многовато золота, — едва не поморщился Склир. — Не боится логофета динат. Впрочем, до метрополии отсюда далеко, а здешний логофет наверняка прикормлен динатами и предпочитает драть налоги не с них, а с городских димов.

Ничего, разберёмся и с этим, — пообещал себе стратегос.

Русич же снова удивил Склира. Он был одет скромно и в свою, русскую одежду. Простая вышивка, короткий синий плащ, красные сафьяновые сапоги. Кручёная серебряная гривна на шее. И подарок стратегоса — кольцо с изумрудом. Только и всего.

— Прошу к столу, господа, — котопан широко повёл рукой.

Стол, богатый по здешним меркам, был чрезвычайно скромен по понятиям Константинополя: несколько кувшинов с вином, жареные в сухарях куропатки, яблоки и виноград осеннего сбора, свежая кефаль.

За столом возлежали по старинному греческому обычаю. Русичу, видно было, это не внове, хоть и не особо нравилось. Склир с удовольствием улыбнулся самыми уголками губ, глядя, как на бородатом лице отобразилось едва заметное неудовольствие. С простыми людьми всё просто — этот неуклюжий варвар даже не умеет скрывать свои чувства — наука, необходимая для ромея. Впрочем, Склир тут же вспомнил о том, как хорошо этот скиф говорит по-гречески и несколько помрачнел — не ошибиться бы в нём. Внешность обманчива.

— Я был удивлён, увидев среди здешних воинов русича, — сказал Склир, отпивая вино. Ужин давно уже перешёл в приятную мужскую беседу за кубком вина. Не хватало только рабынь-плясуний, но… церковь не одобряет подобные забавы. Хотя и обойти запреты тоже можно.

— Я родился здесь, — нехотя ответил русич, легко поворачивая в руках инкрустированный жемчугом кубок и разглядывая причудливый узор. Кубок достался Склиру по наследству — когда-то полководец Варда Склир добыл его у арабов, которым вера запрещает изображать окружающий мир. — Мой отец попал в полон к воинам автократора, но сумел избежать ослепления…

Констант Склир кивнул — конечно же, он знал о той войне более чем двадцатилетней давности, когда скифская рать и флот вторглись в пределы империи, но были разбиты. Видно, возмечталось киевскому князю Ярославу повторить подвиги своих дальних предков, про которых и по сей день рассказывают скифы. Но его рать постигла судьба архонта Игоря, а отнюдь не Ольга альбо Святослава. Немногочисленные пленники были ослеплены, многие из них осели в пределах империи. Да и без того русичей в Восточном Риме хватало.

Но эта давняя война тревожила стратегоса особенно.

Динат же, поняв, что стратегосу нужен только русич, по большей части молчал, потягивая вино и слушая. Буквально мотал на ус. Не так уж и глуп, — отметил про себя Склир, — раз не обиделся.

— Нам нужны в войске такие сильные умелые люди как ты.

Русич на лесть не поддался.

— А, — он беспечно махнул рукой. — В Климатах спокойно, как на морском дне.

— Что, совсем нет врагов? — удивился стратегос. — Так не бывает! У нашей империи кругом враги, а здесь — нет?

— А кто? — Мальга вопросительно поднял бровь. — Готы и козары слишком слабы, чтобы тягаться с войском базилевса. А куманы далеко на севере.

— А твои соплеменники? — Склир лукаво прищурился.

И вновь русич не поддался на уловку ромея — не рассердился, а удивился.

— Но кто? — только рука чуть дрогнула, колыхнулось в кубке вино.

— Ростислав, — наудачу закинул наживку стратегос.

— Ростислав, — задумчиво потянул русич. А ведь он очень умён, — внезапно обнаружил Склир. Он на миг сузил глаза, разглядывая Мальгу. С этим варваром надо быть осторожнее.

— Почему именно Ростислав? — недоумевающе спросил Мальга. — В Тьмуторокани и раньше сидели русские князья.

— У них было и есть будущее на Руси, — отверг стратегос. — А у Ростислава — нет.

— Он — изгой, — подтвердил Мальга. — Да… верно.

Вот именно, — подумал Склир, снова убеждаясь, что его страх перед русским князем имеет под собой твёрдую почву. Архонт Таматархи становится всё сильнее, он подчинил себе племена почти всей Гиркании, кроме хазар, но и за этим дело не станет. И русичи на берегах Танаиса и Фасиса станут за него в случае войны… О-о-о, — понял вдруг Склир, — да этот русский архонт просто создаёт новую державу! Недолго осталось ждать, что и готы пойдут к нему на поклон. А тогда… Тогда он станет врагом Херсонеса, и война неминуема!

Готские Климаты — жемчужина в диадеме базилевса. Весь Константинополь, да что там Константинополь — вся Пропонтида и Восточная Фракия кормятся хлебом с Борисфена, Танаиса и Фасиса. Половина его идёт через Таматарху, обогащая архонта Ростислава. Вторая половина — через Олешье и Херсонес. Долго ли вытерпит Ростислав? Климаты постоянно тянут к себе русских князей, ещё с языческих времён.

— Русские князья теперь христиане, — заметил Мальга. — Они не враги базилевсу.

— И это мне говорит сын русича, взятого в плен при набеге на империю, — насмешливо бросил Констант Склир.

Мальга поперхнулся вином.

— Кстати, кто в ту войну был стратегом русского войска? — вкрадчиво спросил Склир.

— Владимир Ярославич, сын великого князя, — медленно выговорил Мальга.

— Отец князя Ростислава, не так ли?

— И ещё боярин Вышата… пестун Ростислава. Он и сейчас при Ростиславе в Тьмуторокани… — русич ошалело мигнул.

— Да? — тоже медленно сказал Склир. — Я не знал. А что значит — «пестун»?

— Воспитатель, — русич уже оправился от удивления и опять говорил нехотя, с лёгкой ленцой и словно бы с досадой на себя. За что? За то, что не догадался альбо за то, что проболтался?

Склир с трудом сдержал торжествующую улыбку — большинству людей свойственно не замечать очевидное. Этот скиф знал всё, что нужно для правильного вывода, но не смог сложить два и два.

Однако становилось не до смеха. Если Вышата и вправду воспитатель архонта Ростислава, да ещё и был при Владимире в войске… это может значить многое. Очень многое…

В том числе и для безопасности не только Херсонеса, но и для всей империи.

3. Лукоморье. Тьмуторокань. Зима 1065 года, сечень

Князь Ростислав Владимирич умирал.

Над княжьим теремом бушевал ветер, рвал с древков полотнища знамён, клочьями обрывал и уносил в темноту пламя с факелов. Дробно чеканя шаг, шла по переходам терема и стенам Детинца сторожа, лязгали доспехи, блестели в неровном пламени нагие клинки мечей и копейные рожны. В берег размеренно било море, скалы вздрагивали под напором прибоя, пенные клочья и брызги взлетал выше крепостных стен.

Вот ревёт в вышине ветер, — горько билось в голове князя, — а тебе и с постели-то не встать. Злая немочь навалилась, влилась в руки и ноги, при каждом движении отдаётся острой болью в костях. И с чего вдруг?

Князь знал, что умирает — никогда ещё не чувствовал он за собой подобной слабости. И знал, что не простая болезнь, не просто немочь… В животе ворочался колючий комок калёного железа, щетинился шипами, жадно рвал и грыз князя изнутри.

Ростислав настойчиво гнал от себя злую мысль, но она так же настойчиво возвращалась, всё время одна и та же, назойливо висела над изголовьем, злым шёпотом лезла в уши, жутковато отражалась в глазах притихшей и испуганной теремной челяди.

Яд.

Отрава.

И ещё одна злобная, всё время шуршала в углах терема и заглядывала в окна.

Кто?

Металась память, не находя ответа пугливым зверьком сжималась за дверью.

Кто?

И в суровых лицах гридней князь не мог найти ответа.

Кто?

Княжий терем притих в страхе, и по тьмутороканскому Детинцу тёк страх, вытекал в ворота тягучей, осязаемой волной, растекался по городским улицам и концам — город тоже знал, что князь умирает.

На свечах медленно оплывал воск, тонкие черенки нагара загибались чёрными червями, дрожали желтовато-багряные огоньки, отражаясь в слюдяных переплётах окон, крупно вздрагивая вместе с теремом при особенно сильных ударах ветра.

Вышата Остромирич метался по хорому из угла в угол, сжимая кулаки, останавливался, морща лоб, притопывал в досаде и злобе.

— Сел бы ты, Вышата, — чуть лениво и мрачно бросил Порей, глядя в стол. — И так на душе тошно, так ещё и ты мельтешишь.

Он не глядя ухватил со стола серебряный кубок, украшенный дивными цветами, выцедил хиосское вино одним духом, словно простую воду. Всё так же не глядя поставил кубок на место, чуть пристукнув донцем о стол.

— И правда, Остромирич, — поддержал хмурый Славята.

Вышата остановился на миг, полоснул мрачно-недвижного дружинного старшого жгучим взглядом. Славята даже не шевельнулся в ответ. Он сидел в самом тёмном углу, утонув в тени печи, и даже глаза его были плохо различимы. Стойно идолу, — подумал внезапно с ненавистью беглый новогородский боярин, но всё же сел. Славята чуть заметно усмехнулся, но смолчал.

Вышату и Порея понять можно. Они поставили на Ростислава всё, в чаянии огромного выигрыша, славы, чести и власти. При ином каком князе они стали бы обычными гриднями, такими же, как и все иные. Никогда им теперь не стать теми, кем они были при Владимире Ярославиче. А родовая слава, память о ней, не давала покоя — и Добрыня, пестун Владимира Крестителя, и Коснятин с Остромиром, новогородские тысяцкие, глядели на них из той памяти с суровой требовательностью. Да и по чести-то следовало бы служить только Ростиславу Владимиричу и никому иному. Потому их в своё время Мстислав Изяславич в Новгороде и не держал (да и не удержать было бы их Мстиславу-то!) — справедливо рассудил, что шуму с того будет больше, чем толку. Теперь призрак умаления родовой чести вставал перед братьями Остромиричами вновь.

Куда теперь?!

К Мстиславу, в Новгород?! А примет он обратно-то?

По той же причине отпадал и Киев. И иные города, где сидят на столах Изяславичи — в лучшем случае загонят куда-нибудь, межевой крепостью у Степи в горле началовать альбо в Заволочье дань с чуди трясти.

К Святославу альбо к Святославичам?

При одной только мысли о Святославе у Вышаты возникала на губах улыбка, кою можно было принять и за оскал. Будто бы простят Святослав с Глебом ему да Порею (да и всей иной дружине Ростиславлей!) оба тьмутороканских взятья да оба Глебовы изгнания…

И тут ни Вышате, ни Порею ничего не светило.

Всеволод?

Всю жизнь ютиться на степной меже, дожидаясь, когда старшие братья соизволят пустить младшего сначала в Чернигов, а после и на великий стол? Да и дождёшься ли? А чтоб его подвигнуть на ДЕЛО, как Ростислава… не тот у Всеволода норов. Да и то сказать — Ростислава Вышата с малолетства знал, а Всеволод не больно-то слушать будет гридней-перелётов.

А Всеслав полоцкий… к язычнику служить Вышата не пойдёт. Да и Порей — тоже. Да и сам Всеслав, по правде-то, не примет потомков Добрыниных, кровников своих. Девять десятков лет вражды — не шутка.

Да и не простит Всеслав своего посольства.

Славята тоже молчит. Но он молчит по иной причине — он уже всё решил.

Остальные гридни молчат тоже. Нет в них того отчаяния, которым сейчас исходят Вышата и Порей, не так они спокойны, как Славята. Привычно надеются на этих троих, княжьих ближников.

Молчит и тьмутороканская господа, коя набилась в терем почти вся: и тысяцкий Колояр Добрынич, и Буслай Корнеич, и посадники всех четырёх городских концов — Будимир Станятич, Михалка Викулич и грек Ираклий.

В этих сквозит печаль — кое-кто из бояр альбо купецкой старшины нет-нет, да и подымет голову, взглянёт на иных, вздохнёт и вновь потупится. Эта печаль — по уходящей вместе с Ростиславом Владимиричем мечте о Великой Тьмуторокани, мечте о великой державе на Дону, Кубани, в Ясских горах и Нижней Волге. Глебу Святославичу, которому, по молчаливому согласию тьмутороканских бояр, теперь вновь надлежало воротиться на тьмутороканский стол, ТАКОГО сделать не дадут никогда — ни сильнейшие сейчас на Руси Изяславичи, ни Всеволод.

Скрипнула, отворяясь, дверь, просунул голову в хором теремной холоп-вестоноша. К нему враз поворотилось два десятка голов. Мальчишка только опустил глаза, коротко кивнул головой и, всхлипнув, скрылся за дверью.

Свершилось. Осиротела Тьмуторокань.

Наутро море успокоилось, и теперь только выкинутая на берег морская живность да обломки досок и брёвен напоминали о ночном буйстве. По небу, сияющему умытой синевой, неслись редкие рваные клочья облаков, а солнце грело почти по-весеннему.

Берегом бродили двое мальчишек, собирая медуз и крабов. Перекликались изредка, хвастаясь добычей, но без веселья.

К тьмутороканскому вымолу причалила лодка, упал со щеглы парус, двое хмурых греков принялись его сворачивать, сноровисто управляясь с большим полотнищем. Третий, высокий чернобородый русич легко выпрыгнул из лодки на вымол и быстро зашагал к Детинцу. Шёл, искоса взглядывая на притихший город, и всё прибавлял шагу. К Детинцу почти что подбежал.

Но в воротах городовая сторожа скрестила перед ним копья.

— Мне к князю надо! — воскликнул Мальга, топнув ногой в нетерпении. — Скорее! Жизнь его от того зависит!

— Можешь не спешить, — мрачно бросил вой, отводя копьё в сторону.

— П-почему? — холодея и заикаясь, прошептал Мальга. Он уже понимал — отчего — но верить не хотелось.

— Опоздал ты, — страж отвёл глаза. — Помер князь Ростислав Владимирич нынче ночью.

У беглого херсонесского акрита подкосились ноги. Он бессильно отошёл к обочине и сел на большой камень, угрюмо уставясь на пыльную дорогу.

Опоздал!

Ростислава Владимирича хоронили по обычаю на третий день.

В Тьмуторокани, не в пример иным русским землям, христиан было изрядное число даже средь словен, не говоря уж про иных — греков, козар, ясов да касогов. Климаты рядом, оттуда и сочилось издревле в Тьмуторокань христианство — ещё и при Святославе Игориче, и до него… А уж после…

Потому и хоронили Ростислава Владимирича по христианскому обряду при народном одобрении. Да и кто бы дозволил схоронить князя по-язычески — на девятом-то десятке лет после крещенья!

Обряд-то христианский, а только… хоронили Ростислава в срубе, в деревянной колоде… только что жертв не приносили.

Колоду с телом князя несли на плечах гридни. Впереди, с нагим мечом в руках, сжав зубы и каменно молча, шёл Славята, а сразу следом — Вышата и Порей. А за гробом — на Руси постепенно навыкали звать так колоду и домовину — княгиня Ланка с кучкой сенных девушек-боярышень из дочерей тьмутороканской господы. А уже за ними тянулся длинный хвост из бояр, купцов и ремесленников.

Ростислава Владимирича хоронила вся Тьмуторокань, прощалась с удалым князем, что на короткое время напомнил городскому боярству его молодость и князя Мстислава.

Шествие тянулось по улицам, текло к приморским воротам города — для погребения князя выбрали крутосклонный холм у самых городских ворот, меж вымолом и Ворон-скалой, с которой иной раз любили тьмутороканские князья — и Мстислав, и Ростислав, и Глеб — глядеть на море.

Княгиня остановилась у высокого камня на самом подножьи Ворон-скалы. Ноги не держали, и если бы сенные девушки не поддерживали госпожу под локти, Ланка, наверное, давно уже обеспамятела бы и повалилась в пыль.

Дубовая, даже на вид тяжёлая, колода скрылась в отверстом зеве могилы, глухо стукнула о лаги на дне. Двое гридней взялись за дубовую плаху, намереваясь закрыть отверстие, как вдруг случилось невероятное.

Сквозь застилающий глаза туман княгиня видела, как от сенных боярышень отделилась дочь тьмутороканского тысяцкого Алёна. В два шага девушка оказалась на краю могилы. Замерла на миг. Замерли и гридни, непонимающе переглянулись.

Альбо… понимающе?!

Тишина зазвенела, словно хрустальная, в виски Ланке ударили стремительные молоточки — словно карлики-цверги из сказок, про которых рассказывала ей в детстве нянька-немка, спрятались в тонкой серебряной сетке на волосах княгини.

— Алёна! — гневно-предостерегающе громыхнул над толпой голос Колояра Добрынича. Девушка оборотилась, и все поразились её решительному и одухотворённому лицу.

— Алёна! — повторил тысяцкий уже не так уверенно, и княгиня вмиг вспомнила ползучие шёпотки по терему, да и по городу тоже — будто дочь Колояра влюблена в князя. Шёпотки при появлении Ланки вмиг стихали, да ведь только Тьмуторокань — город маленький. Даже в Киеве и Новгороде сплетня вмиг расползается по городу. А уж тут…

— Алёна! — вновь окликнул тысяцкий упалым голосом, словно уже понимая, ЧТО задумала его дочь. Может и понимал.

Девушка решительным жестом сорвала с головы почёлок, бросила его в могильный зев, тряхнула длинной, на зависть всем тьмутороканским красавицам золотой косой. Княгиня невольно вспомнила, что Алёну в городе любовно звали Жар-Птицей. Жар-Птица и есть, — подумала Ланка в смятении, всё ещё ничего не понимая.

— Прости, госпожа княгиня! — крикнула девушка сквозь слёзы. И добавила сорванным голосом. — И вы, батюшка с матушкой, простите…

В руках Алёны блеснула сталь — два длинных кривых ножа. Мелькнул нагой клинок, отрезанная под корень золотая коса тяжело упала в могилу. Не принесёт князь Ростислав Владимирич вено вместе с косой своему невольному тестю, тьмутороканскому тысяцкому.

И тут Ланка поняла — не раз доводилось ей слышать русские былины про верных жён. Захватило дух, княгиня хотела крикнуть, чтоб дочь тысяцкого остановили, но не могла — воздуха в груди не хватало.

Ножи, сверкнув на солнце, вонзились в грудь Алёны с двух сторон, хлынула кровь, ноги девушки подломились, она медленно завалилась назад и исчезла в проёме могилы. По толпе прокатился густой гулкий вздох, потрясённые горожане отхлынули в разные стороны. Княгиня застыла, как соляной столп.

На миг над могилой пала тишина, только шумел прибой да кричали над ним чайки.

Вышата и Порей ушли из Тьмуторокани вечером того же дня — в сумерках погрузились на лодьи и отчалили. Ростиславлих кметей с ними ушло немного — только те, кого они привели с собой из Новгорода.

Гридница гудела многоголосо и беспокойно, словно улей в червень-месяц.

— Ти-хо! — гридень Славята привстал с лавки и махнул руками над головой. Повторил уже не так громко. — Тише, братие!

Гул и впрямь начал смолкать, хотя в первый миг Славяте вдруг невесть с чего показалось, что его не послушают. Да и было с чего в себя-то не поверить, после сказанного холопом.

Вышата сбежал, гляди-ка! Князев ближник, ещё Владимиру Ярославичу служивший!

— Ещё и могила княжья не остыла! — Заруба сидел рядом со Славятой и словно подслушал его мысли. Гридница в ответ вновь недовольно загудела, но дружинный старшой снова навёл порядок.

— Скажи ты, Славята! — крикнул кто-то.

Старшой отнекиваться не стал, поднялся на ноги, прокашлялся.

— Сегодня, братие, нам стало вот про что говорить, — Славята медленно обвёл взглядом гридней — всего в хором набилось десятка два человек — почти вся старшая Ростиславля дружина. Всё, что от неё осталось.

— Куды бечь! — глумливо бросил кто-то из угла. Но зубоскала немедленно осекли сидящие рядом — из полутьмы послышался звук подзатыльника и сдавленное ругательство.

— Ну… не совсем так, — Славята дивился сам себе — и откуда у него только слова сегодня брались. Никогда прежде из него неможно было вытянуть такого многословия, а вот понадобилось — и красные слова полились сами собой. — Надо нам, братие, сейчас решить, что делать дальше.

Краем глаза Славята заметил, как настороженно глянул на него Буслай Корнеич, первый друг тьмутороканского тысяцкого и сам не из последних городовых бояр. Сам-то Колояр сейчас печалился по дочке да по князю, а вот Буслай тут как тут. Старшой дружинный вдруг понял, ещё не высказав ничего, что ничего у него и не выйдет. Но молчать он уже не мог.

— В первый након хочу сказать про смерть князя. Неспроста умер Ростислав Владимирич.

— Про то ведаем! — крикнул кто-то из того же угла. Может и тот же самый, да только теперь уже без всякого глума.

— Ведаете, да не всё, — сурово отверг Славята. — Мальга, ты скажи.

Мальга встал, перевёл дух. Его встретили настороженными взглядами четыре десятка глаз, он привычно лапнул было себя за бороду, да только бороды не нашёл — успел-таки в Тьмуторокани побриться на русский лад. Тогда он только тряхнул чёрным, как смоль, чупруном на свежевыбритой голове и начал говорить.

Про то, как служил в акритах у базилевса, как стерёг Корсунь-город.

Про то, как приветил его новый наместник, Констант Склир.

Про то, как выспрашивал про Ростислава-князя, щурился недобро да вина в кубок подливал.

Про то, как ходили слухи по крепости средь солдат про коварство рода Склиров, про дружбу их с тайными ядами.

Про то, как недобро хохотал, воротясь из Тьмуторокани, Склир, как прямо на вымоле корсунском пророчил болезнь и смерть Ростиславлю.

Про то, как он, Мальга, бежал из Корсуня в Тьмуторокань, чая застать князя ещё живым, да буря не дозволила.

Слушая Мальгу, Славята прикрыл глаза, невольно вновь переживая прощальный пир Ростислава со Склиром.

Когда?!

Когда успел грек отравить князя, ведь всё время на глазах у людей был, а вино разливал княжий холоп-кравчий?

И тут же — словно вспышка у глаз! как молния средь ясного дня!

Как пили одну на двоих прощальную чару князь и грек!

Как грек, отпив половину, не сдержал чашу в руке и почти уронив, поймал её сверху, пальцами за края!

Умеючи так можно и яд в вино обронить. Малое зёрнышко совсем. Но и гадюка малую каплю яда в кровь пускает…

Мальга смолк, и гридни вновь зашумели — с угрозой.

И вновь глянул встревоженно Буслай Корнеич. Но пока что смолчал.

Кто-то гаркнул:

— На Корсунь! Грека — на кол!

Славята чуть усмехнулся — поздно. Так и сказал вслух.

— Поздно, братие, грека на кол сажать.

— Как это? — мрачно спросил Заруба. — На кол никогда не поздно посадить.

— Его народ в Корсуни камнями побил. Со страху, как прознали, что Ростислав Владимирич умер.

Славята переждал, пока гридни умолкнут, потом вновь сказал:

— Потому и говорю — надо нам решить, что дальше делать. Если стоять на прежнем, так надо из Вышгорода княжичей вызволять, орлят Ростиславлих. А если нет — так решать, к которому из князей подадимся, альбо уж в Тьмуторокани оставаться…

— Знать бы, чего Вышата надумал, — бросил Заруба задумчиво.

— Вышата с Пореем к Всеволоду Ярославичу подались, — махнул рукой старшой.

Гридни молчали — нелегко в таком деле первым сказать.

— Скажи ты, Славята, — вновь потребовал кто-то в нарушение обычая — первым должен говорить кто-нибудь из младших.

— Прежде надо узнать волю княгини, — сказал Заруба, и остальные с ним молча согласились — и впрямь!

Княгиня возникла в дверях молчаливая и неприступная, непредставимо тонкая в своих чёрных одеждах.

— Чего хочет от меня храбрая дружина моего мужа? — безучастно спросила Ланка.

— Это мы хотим спросить у тебя, госпожа княгиня, чего ты хочешь от нас, — ответил Славята, буравя её глазами. — Если скажешь нам княжичей из полона выручать — все по слову твоему пойдём!

— Тьмуторокань в руках удержать хотите? — вздохнула Ланка.

Гридни молчали.

— А дадут нам её удержать-то? — княгиня криво усмехнулась. — Вон сидит Буслай Корнеич, спросите его, что тьмутороканская господа порешила про стол здешний.

К Буслаю оборотились все враз, боярин сбрусвянел, поднялся, комкая в руках бобровую шапку.

— На столе тьмутороканском теперь достоит сидеть Глебу Святославичу, — выдавил он, наконец.

— Как?! — ахнул Заруба и смолк, утишённый одним движением Славятиной руки.

— А не ты ли, Буслае, вместе с Колояром-тысяцким приезжал во Владимир князя нашего на стол звать? — вкрадчиво спросил Славята. Отбросил со лба назад седеющий чупрун и глянул на Буслая Корнеича страшным взглядом. — А теперь что же?

— Ростислава Владимирича нет, — твёрдо сказал боярин, не обращая внимания на возмущённое гудение. — А Ростиславичам на тьмутороканский стол нашего добра нет.

— Да почему же?! — отчаянно выкрикнул Заруба.

— А понеже это — война, — уже совсем спокойно пояснил Буслай. — И с Русью… и с Царьградом — враз. Что от Тьмуторокани-то останется?

Он нахлобучил на голову шапку, коротко поклонился княгине и вышел за дверь.

— Вот так, дружино, — горько ответила Ланка. — И детей моих в Вышгороде сгубят, не дожидаясь, пока вы до них доберётесь. Нет уж. Заберу сыновей и уеду.

Дверь за княгиней давно затворилось, стихли и её невесомые шаги в переходе, а гридни всё молчали.

4. Дикое Поле. Северской Донец. Зима 1065 года, сечень

Смеркалось.

Над степью стыл вечер.

Известно, тут, на Дону, зимы совсем не те, что в Северной Руси, в Новгороде там, альбо даже и в Смоленске. А всё же и на Дону не Тьмуторокань и не Шемаха.

Холодный ветер пронзительно летел над степью, выметая редкий снег с увалов и нагоняя в яры. Зима выдалась малоснежная и потому особенно холодная.

Шепель поёжился, закутался плотнее в суконную свиту и толкнул коня каблуками сапог — надо было поторопиться, не ровён час, застанет ночь в степи. Не сказать, чтобы парень боялся ночевать один в зимней степи — разное приходилось на долю Шепеля и до службы Ростиславу Владимиричу. Однако же приятного мало — это к северу лес тебя прикроет от ветра, а костёр обогреет. В степи укрыться можно только в яру альбо балке, а костёр и вовсе развести не из чего — одна полынь да будылья.

Да и негоже ему сегодня в степи ночевать — с утра надо обязательно дома быть, в Звонком Ручье — сам ватаман обещал приехать.

Шепель грустно усмехнулся, вспоминая, как он воротился с Волыни.

Родные встретили Шепеля охами да ахами, расспрашивали про княжью службу: что да как. Парень отмалчивался, мрачно усмехался. Отец поглядывал чуть удивлённо, но что-то понимал, про что-то догадывался. И тоже молчал.

Не стерпел Керкун только на второй день вечером, когда после вечерней выти вышли с сыном на крыльцо.

— Чего-то ты недоговариваешь, сыне, — прямо заявил он, неотступно глядя Шепелю в глаза. — А ну, говори прямо — с княжьей службы-то что, сбежал?

Шепель только вздохнул в ответ. Несколько мгновений молча глядел на солнце над окоёмом, по-зимнему красноватое, потом, когда отец уже отчаялся ждать, негромко ответил:

— Нет, отче.

Глянул на отца искоса и вновь отверг:

— Не бежал я. Да только на глаза к князю Ростиславу мне сейчас показываться тоже не след…

— Отчего это? — Керкун недоумевающе поднял брови. — А ну рассказывай.

Рассказ Шепеля затянулся дотемна, договорили уже на повети, закутавшись в тулупы. Пришёл и Неустрой, слушал брата зачарованно, явно завидуя.

— Занятно, — протянул отец, когда Шепель умолк, и почти тут же отрывисто спросил. — Это всё?

— Всё, отче.

— А к князю зачем не едешь? — требовательно бросил Керкун.

— Отче! — крикнул Шепель. — Да ведь это же я! Я виноват!

— В чём? — негромко спросил Неустрой, блестя в полумраке глазами.

— Как в чём? — сказал Шепель горько. Неужто они не понимают? — Если бы я тогда не поленился до Владимира доехать… успели бы уйти и княгиня, и княжичи.

Помолчали несколько времени — тут возразить было нечего ни отцу, ни брату.

— Что теперь делать думаешь? — тихо спросил отец.

— Помощь надобна, — рубанул воздух ладонью Шепель. — Хоть с сотню наших воев степных. Мы же скрадом воевать навычны, нам это не в диковинку!

— Выкрасть княжичей хочешь? — мгновенно понял Неустрой. — Я с тобой пойду!

— Кто пойдёт, то будет ватаман решать! — вмиг остудил горячие головы сыновей Керкун. — И то, если войство волит! Такое дело наобум зачинать — только портить всё вовзят!

Неустрой притих — отец был прав. А Шепель вновь бросил:

— Не волит — один пойду!

— Утихни! — велел отец грозно. — И — охолонь! Я сказал — будет, как войство решит.

Ватаман волен над жизнями бродницкой рати только на походе да в бою. А так — всему в жизни бродников хозяин — войский круг! Он и ватамана сместить может, если что!

Через седмицу — вестоноши ватамана тем временем оповестили всё войство, созывая на войский круг — поехали в станицу. Откуда старая лиса Игрень так быстро прознал про Шепелеву нужду, оставалось только гадать. Однако не зря говорят, будто слухи по степи разносятся, словно птицы.

Собрались на станичной площади — было уже людно, но народ всё прибывал и прибывал. Шепель сидел на нижних ступенях высокого крыльца станичной храмины и разглядывал степных воев — хоть и не впервой ему было такое, а всё одно каждый раз любовался.

Бродники прибывали оружные — такого требовал обычай. Известно, никто не нападёт на станицу, когда там собирается такая сила. Да и в поход выступать немедля доведётся вряд ли, хотя беспокойная жизнь в глотке у Степи приучила бродников ко всякому. Просто — обычай. Да и то сказать — бродник скорее голым в степь выедет, чем безоружным. Могли последние портки заложить корчмарю в час гульбы за ендову мёда, а оружие — никогда. У всех смазано, начищено и наточено на совесть — любо-дорого глянуть.

Обычно воин-бродник был оружен легко — лук да топорик альбо чекан. У многих были и кистени, ременные, с выточенной из лосиного рога битой. В степи любили это оружие — хлёсткое, простое и сильное. Лёгкий щит, плетёный из тальника да обтянутый бычьей кожей, густо усеянной заклёпками. Большинство было верхом, а у таких — ещё пучок сулиц у седла да аркан. И доспех у большинства простой — кояр альбо стегач, кто мог укрепил костяными да копытными бляхами. Шеломы тоже кожаные, в два-три слоя, прошитые медными нитками.

Познатнее да побогаче — все верхом. У этих и кистени — кованые цепные, и кольчуги не редкость, и шеломы стальные, с бармицами, стрелками да наносьями, а у кого и наручи с поножами. Тут и меч не такая редкость — у простых-то воев почитай меча ни у кого и нет. И щит не прутяной, а из широкой вязовой альбо дубовой доски и заклёпки на нём, а бляхи железные.

К полудню собрались все и толпились у крыльца храма.

Крик,

шум,

гам…

Но едва на крыльце появился ватаман Игрень, как все утихли. Почти разом.

Игрень говорил долго, то и дело останавливаясь, чтоб перевести дух да отпить из ковша. Что это он там пьёт? — подумал непутём Шепель. — Уж наверное не воду да не квас.

Подумал — и взаболь захотелось вдруг ядрёного ржаного квасу — сам себе подивился. И пропустил, как Игрень выкрикнул его.

— Шепеле! — повторил рядом отец, хмурясь. Парень вздрогнул.

— Чего?!

Рядом засмеялись.

— Тебя ватаман кличет! — хмуро бросил отец. Шепелю вдруг стало стыдно — втравил отца в такое дело, заставил созвать войский круг, а сам чуть не заснул стоя! — и он принялся протискиваться к крыльцу.

— Скажи своё слово, Шепель Керкунич, — ватаман чуть посторонился.

Смущённый парень — мало не впервой по отчеству назвали, да ещё и сам ватаман. Запинаясь, он начал говорить.

Да и что было говорить-то — основное Игрень уже рассказал воям до него. Шепель добавил только немногое.

Про свою вину — истинную альбо нет, про только одним богам ведомо.

Про то, как долго отлёживался на Волыни, в доме Нелюбы-травницы.

Про то, как голодным волком кружил по Росьской земле, вызнавая окольными путями, куда провезли Ростиславлю княгиню и княжичей.

Про то, как прознал, что княгиню Ярославичи ещё осенью отпустили в Тьмуторокань, а княжичей держат в Вышгороде под строгим надзором.

Про то, как забрался прямо в Вышгород, где сумел накоротке повидаться со старшим Ростиславичем — Рюриком, как едва не похитил его тут же. Остановило только что, что двое других Ростиславичей остались бы в руках у Изяслава.

Про то, как решился просить помощи на Дону, не решаясь явиться на глаза к князю.

— Слава! — гаркнул кто-то вдруг, когда Шепель на миг остановил речь — дух перевести.

— Слава!!! — многоголосо подхватил круг.

Шепель, веселея, но всё ещё тревожно покосился на Игреня. А ватаман вдруг улыбнулся и протянул парню свой ковш — отпей, мол, горло-то смочи.

В ковше оказался совсем не квас, а варёный ягодный мёд.

Войский круг решил дело в пользу Шепеля. Набрали сотню молодых удальцов, а старшим поставили Керкуна, от чего Шепель слегка обалдел — не ждал парень такого.

Только вот выход наметили не враз, а только через месяц.

И месяц этот истекал как раз на днях. Потому и ждали в Звонком Ручье приезда ватамана — чего-то Игрень мудрил, хотел опять про что-то с Керкуном переговорить, как с наказным ватаманом похода.

Конь Шепеля вдруг звонко заржал, и ему тут же ответили в несколько глоток враз. Парень вздрогнул, словно очнулся от долгого сна, огляделся и в душу вдруг увёртливой змеёй заполз страх.

Сумерки сгустились почти до темноты, и совсем близко, в половине перестрела, за балкой, шевелилось что-то многоголовое и многоногое, слышался конский фырк и звяк железа, хруст снега под копытами.

Ужель половцы в набег решились? — со страхом подумал было Шепель, и тут же сам посмеялся над собой. — Зимой-то? Уж не спятил ли ты, Шепеле?

Всадники, меж тем, ринули через балку к нему — дробный стук копыт отдался в ушах, раскатился по морозной степи. Двое альбо трое, — привычно понял Шепель, чуть расстёгивая свиту, чтоб проще до ножа было добраться, сунул левую руку за пазуху, правую чуть отвёл назад, чтоб, если что, из-за кушака за спиной выхватить топорик.

В степи без опаски не проживёшь — доверчивый быстро кости волкам да воронам подарит.

Сблизились. Кони чужаков дышали теплом, клубами вился морозный пар.

— Здорово, парень, — сказал кто-то донельзя знакомым голосом. Шепель вздрогнул, пробурчал что-то в ответ себе под нос.

— Дорогу не покажешь ли? — голос немного повеселел. — Нам бы в Звонкий Ручей надо, к Керкуну…

— Куда? — поразился Шепель в полный голос. — А чего вам там надо-то?

— А ну стой, парень, — вдруг сказал тот, со знакомым голосом. — Дай-ка, я огня высеку…

Стукнуло кресало, брызнули искры, затеплился огонёк, освещая лица.

— Заруба! — поражённо воскликнул Шепель, выпуская рукоять ножа. — Ты?!

— Шепель?! — не менее поражённо сказал Заруба и вдруг, переменясь в лице, отпрянул, вздыбил коня, хватаясь за меч. — Чур меня! Чур!

Остальные всадники тоже подались в стороны, вскидывая луки.

— Да ты чего, Зарубе? — поразился Шепель.

— Так убили же тебя на Волыни! — ответил Заруба, с немалым трудом успокоив коня. Но остальные двое луки опускать не спешили.

— Да живой я, — засмеялся парень с облегчением. — Ну, глянь!

Он вытащил нож, блеснул огонёк на серебряной рукояти.

— Ты же дарил нож, верно? — Шепель провёл пальцем сначала по серебряному навершию рукояти, потом по нагому клинку. — Ну?

Кмети, наконец, опустили луки — ни одна нечисть, нежить ли, не сможет прикоснуться ни к железу, ни к серебру.

— Живой, стало быть? — Заруба подъехал вплотную, поглядел на Шепеля вблизи и вдруг схватил его за плечи, крепко, по-мужски обнял. — Живой, отчаюга! А ну, поехали! Славята тоже рад будет!

— И сам Славята с вами? — удивился парень. — Ну и ну! И чего же вы к нам на хутор-то?

Заруба вдруг посмурнел — видно было даже в скупом свете огонька на труте.

— Славята и расскажет, — нехотя ответил он.

А Шепель ничего не замечал.

— Поди и сам Ростислав Владимирич с вами? — вдруг посмурнел и он. И тут же глянул на кметей, поражённый их молчанием.

Заруба помрачнел окончательно.

— Заруба… ты… — воздуха не хватало, что-то душило горло.

— Помер Ростислав Владимирич, — глухо ответил Заруба.

— А-а-а… — слов не осталось, навалилась какая-то тяжесть, словно каменная глыба пригнула к гриве коня.

Больше Шепель не спрашивал ничего.

Встречный ветерок вместе с морозом принёс запах горячего печева, жареного мяса и тушёной капусты. Шепель невольно сглотнул.

Как всегда, внезапно даже для него, Шепеля, сквозь густые сумерки проглянули огоньки хутора. Мигнули и тут же скрылись за берёзовым перелеском. После него будет поросший ивняком распадок, а уж в нём и Звонкий Ручей лежит — две большие избы, вкопанных в землю по самые кровли, клети и стаи, высокий тын с островерхими палями. Мало не крепость.

— А как же ты выжил-то? — нарушил молчание Заруба.

Всё уже было рассказано — и про смерть князя, и про всё остальное. Славята при встрече только молча кивнул и полоснул Шепеля мрачным взглядом — видно было, что ему не терпится спросить про причины столь долгой отлучки кметя, но он только смолчал, справедливо полагая, что парень расскажет всё сам — не ему, так Зарубе.

Так оно и оказалось.

— Княгиня сказала, что убили тебя, — не отставал Заруба. — Видела, как ты со стены крепостной в реку упал.

— Видела, то верно, — прошептал Шепель, вновь мрачнея. — Травница меня одна выходила, там, на Волыни.

Стол Керкун для гостей накрыл щедрый, как и в прошлый раз.

Вымоченное в квасе и жареное на углях мясо, тушёная в конопляном масле капуста, разваренная каша из дроблёной пшеницы и овса, свежеиспечённый ржаной хлеб, наваристая янтарноцветная уха из донской рыбы, сливочное масло и сметана, мёд в плошках, яблочно-грушевый и зверобойный взвар, деревянный жбан с пивом и даже самодельное вино из местного винограда в некрашеном кувшине.

Ватаман Игрень тоже оказался здесь, молча слушал рассказ Славяты, изредка остро взглядывая на Керкуна и Шепеля. После того, как дружинный старшой рассказал про бегство Вышаты и слова княгини, ватаман многозначительно крякнул. И тут же Шепель понял — знает ватаман! Уже знает, потому и мудрил Игрень!

— Вестимо, теперь и смысла нет, чтоб Ростиславичей вызволять, — сказал он, когда Славята умолк.

— Да почему?! — мгновенно взвился Шепель, но тут же умолк, осечённый враз тремя режущими взглядами — отца, Славяты и Игреня.

— Верно, — вздохнул Славята. — Теперь, если даже мы это сможем, княжичам податься некуда будет — Тьмуторокань на войну с Русью и Царьградом не решится.

— А у нас, на Дону? — мрачно спросил Шепель, невзирая на новый зверский взгляд отца.

— На Дону, на Доне, — вздохнул в ответ Славята. — А чего им тут делать-то? Они тут больше чем просто ватаманами стать не смогут, верно. И то, если повезёт. А они — князья.

У Игреня мгновенно вспухли на челюсти желваки — обиделся ватаман, и теперь ни Славяте, ни Шепелю никакой помощи от него не видать, как своих ушей.

С утра потянуло первым весенним теплом.

Над степью вставало солнце, проглянуло сквозь неровный разрыв в косматых облаках, и даже снег слегка потеплел.

Стан Ростиславлей дружины суетился и гомонил — Славята решился устроить днёвку, распустил с десяток кметей по иным хуторам, прежде вызнав у Керкуна, у кого тут что можно купить.

Сам сидел на ступеньках крыльца, с тоской глядел на суету на стану и грыз сухую травинку — никак не мог избавиться от застарелой привычки.

Шепель пристроился рядом, жуя топлёную смолку.

— Куда вы теперь? — спросил он, словно о чём-то малозначимом. Притворялся бродник — на самом деле в душе кипела злоба. Злоба неведомо на кого за отравленного по-подлому князя.

— Не ведаю, — обронил старшой всё так же равнодушно. — Куда-нибудь… да пойдём…

Шепель молчал несколько мгновений потом решительно, со злобой выплюнул смолку на снег.

— А то оставайтесь! А, Славяте?!

Гридень поглядел на него долгим взглядом, потом усмехнулся:

— Нет, Шепеле…

— А куда же тогда?! — парень глянул хмуро, и Славята поразился, сколь изменился за прошедший год с небольшим этот беспечный некогда мальчишка. Изменился и лицом и нравом — кожа обтянула скулы, глаза запали, глядели мрачно. Смешливый и неопытный парень посмурнел, стал бывалым воем.

Гридень несколько ещё поколебался, потом решительно сказал:

— В Полоцк подадимся. Теперь только Всеслав Брячиславич с Ярославичами дерзает спорить. Слышал, мало Плесков в прошлом году под ними не взял? Как раз, когда мы половцев да козар примучивали в степи…

Шепель кивнул — про ту далёкую войну на севере он слышал.

— Полоцк далече, — обронил парень задумчиво.

— Ну и что? — пожал плечами гридень. Словно точку поставил.

Эпилог Осколки

1. Росьская земля. Окрестности Киева. Берестово. Весна 1066 года, сухый

Киев остался позади. Копыта коней звучно ломали наст, сыреющий весенний снег ошметьями летел вверх и в стороны. Княгинин возок весело скользил подрезами по утоптанной дороге, вот только на душе у Ланки совсем не было весело. Княгиня съёжилась в глубине возка, накрылась меховой полостью.

Неизвестность страшнее видимой опасности. Никакой опасности для себя Ланка сейчас не видела, но вот неизвестность…

К княжьему терему в Берестове подъехали уже в сумерках. Хриплые голоса сторожи заставили княгиню съёжиться ещё сильнее. Лаяли псы, метались багровые отсветы факелов. Скрипнули ворота, возок вкатился на внутренний двор терема. Ланка откинула полость и встала, не дожидаясь, пока княжья прислуга поможет.

Подбежали холопки, помогли сойти на утоптанный снег двора, придерживая под локти. А с крыльца спускался в наспех накинутой на плечи шубе великий князь. Удивления на его лице Ланка не заметила, да и верно — с чего бы ему удивляться. Должно быть не один вестоноша раньше неё в Берестово прискакал, рассказать, что вдова тьмутороканского князя едет.

Говорили один на один.

Горели свечи, неярко озаряя маленький хором в княжьем тереме, огни отражались в цветном стекле окон и посуды, в поливной посуде, в литом серебре. Варёные, сушёные и бережёные с осени яблоки, груши и дыни. Вино и варёные мёды.

И всего двое в хороме.

Великий князь Изяслав Ярославич.

И княгиня Ланка, дочь короля Белы Арпадинга, вдова тьмутороканского князя Ростислава Владимирича.

Пленница воротилась.

Изяслав Ярославич от этой мысли мгновенно усмехнулся — совсем незаметно. Так, чтобы, упаси господи, не заметила княгиня. Только обиды от неё и ссоры с угорским королевским домом ему сейчас не хватало. Хотя… дела в означенном угорском королевском доме совсем не хороши сейчас… и вряд ли станут Ланкины двоюродники, которые сгубили её отца, за обиду вдовы воевать с Киевом.

И всё одно — негоже. Невместно обижать вдову. Князю — тем более.

Изяслав уже знал про смерть беспокойного, опасного и неугомонного сыновца, хоть с того и прошло всего-то седмицы две, не больше того. И даже про то, ОТЧЕГО помер Ростислав Владимирич, великий князь знал тоже.

Сейчас, самому-то себе можно признаться — тогда, как услышал — первое, что почуял — облегчение. Невероятное, стыдное, невместное для князя и истинного христианина облегчение, почти радость.

Более всего, более золота, любви женской, более войских побед, любил князь Изяслав порядок.

Отец был мудр. Отец понимал, что без порядка, без правила наследования, без ЗАКОНА земля будет заливаться кровью, а, в конце концов, сильнейший одолеет слабейших, отнимет их уделы. Отец так не хотел. И порешил правильно, измысля закон наследования — княжью лествицу, в которой было место даже князьям-изгоям, таким, как Ростислав Владимирич, альбо вон Борис Вячеславич, даже таким вероотступникам, как Всеслав Полоцкий.

Изяслав Ярославич возлюбил отцов порядок — стройный, удобный и правильный.

И когда закон отцов всего через какие-то десять лет после смерти великого князя вдруг затрещал по швам, разлезаясь на клочья прямо на глазах, словно гнилая ветошь, Изяслав испугался.

Отчаюга Ростислав захватил Тьмуторокань, выгнав оттуда своего двоюродника Глеба — никакая сила закона не помогла. Святослав выгнал из Тьмуторокани Ростислава, воротя своего старшего сына на стол, но едва ушёл обратно в Чернигов, как Ростислав, не выпустив ни единой стрелы, отбил Тьмуторокань обратно. И в то же лето Всеслав полоцкий едва не взял Плесков.

И тогда Изяслав почуял, что в душу заползает страх. Не тот страх, что заставляет на бою бежать от врага, нет — великий князь ратился и ранее, и сейчас не побоялся бы противостать хоть Ростиславлей дружине, хоть Всеславлим язычникам, хоть половцам, хоть — не приведи господи! — черниговским кметям Святослава альбо переяславским головорезам Всеволода, живущим в горле у Степи.

Страх был сродни страху перед крушением мира, когда ты ничего сделать не можешь, и можешь только глядеть, холодея душой, на торжественную гибель в пламени и буре того, что тебе было дорого.

Ростислав был страшен отнюдь не тем, что отнял стол у Глеба. Что стол — нашли бы Глебу иной. Ростислав посягнул на порядок, на закон. Невольно думалось, что он целит на дедово место, если сын старшего Ярославича.

Страх и заставил великого князя взять заложниками малолетних Ростиславичей, чтоб хоть как-то сопротивляться, чтоб остановить, ограничить Ростислава тьмутороканским столом.

И теперь…

Теперь Ростислава нет. В Тьмуторокань воротится другой сыновец, Глеб (а уже и воротился небось). В Степи снова будет тихо. И закон вновь восстановлен.

Великий князь глубоко вздохнул, наслаждаясь чувством спокойствия и наконец, поднял глаза на сидящую напротив Ланку.

Красивых женщин красит даже вдовий наряд. Так и Ланке сейчас был к лицу чёрный повой — он только подчёркивал точёный овал лица, тонкий, с едва заметной горбинкой нос и слегка выступающие скулы. Изяслав Ярославич невольно залюбовался. Спохватился и отвёл глаза. Молвил что-то пристойное, вроде как скорбь свою выражая.

Не было, скорби, не было! Господи, мой грех…

Ланка молчала, упорно не глядя на великого князя. Изяславу вдруг захотелось, чтоб бывшая волынская и тьмутороканская княгиня вспылила, крикнула что-нибудь зазорное… оскорбила его, что ли.

Ланка, наконец, разомкнула губы. Но сказала совсем не то, чего ожидал великий князь.

— Мой муж, князь Ростислав Владимирич умер, — сказала она негромко, так, что Изяслав едва расслышал. — Я хочу уехать.

— Уехать? — Изяслав сначала думал, что ослышался. Вскинул глаза, встретясь взглядом с красными, но сухими глазами Ланки. — Куда уехать, княгиня?

— Домой.

— Куда домой? — Изяслав всё ещё не понимал.

— В Эстергом. К братьям.

Великий князь несколько мгновений молчал, осмысливая услышанное.

— К братьям, — повторил он, словно всё ещё не понимая. — Постой, княгиня. К каким братьям?! Отец твой убит, на столе сейчас Шаломон сидит, сын короля Андрея, а братья твои…

— Братья мои в опале, знаю! — бросила Ланка гордо. — Да только лучше в опале с ними вместе, с родичами, чем в опале средь врагов.

— И кто же это враги тебе, княгиня? — вкрадчиво спросил Изяслав Ярославич.

Княгиня сжала зубы, отворотилась.

Гордая. Спорить не хочет, препираться… Презирает?

Хотя она во многом права, — тут же возразил сам себе великий князь. Она ведь одна здесь. И все они, все Рюриковичи, враги ей — каждый, кто ей из княжьего рода улыбнётся, мыслит небось, что вдова Ростиславля его долю в наследии общем проедает.

И подумалось вдруг — пусть поедет. Наверное, это лучшее решение — и для неё, и для всего многочисленного гнезда Ярославичей.

— Ладно, — вздохнул Изяслав. — Давай-ка завтра поговорим. Утро вечера мудренее, а сейчас и не вечер — ночь уже.

Княгиня кивнула, не подымая головы.

Утро и впрямь оказалось мудренее. Не мудрее, как обычно думают, а именно мудренее.

Изяслав уже оправился от вчерашнего замешательства и сейчас глядел на Ланку цепко и холодно. Теперь на неё глядел не полурастерянный родственник, с трудом прячущий облегчение от смерти её мужа. Теперь это был властелин. Господин. Княгиня даже пожалела, что вчера согласилась подождать. Хоть с неё вчерашней толку было бы мало в княжьем споре — устала в дороге, да и голова болела — не все ещё слёзы выплакались по Ростиславу.

С утра думалось легче и острее, и она в ответ на холодный взгляд великого князя глянула дерзко, так что Изяслав даже брови вздёрнул.

Поглядим ещё, кто кого, Изяслав Ярославич.

Пока холопы споро накрывали стол, Изяслав молчал. Молчала и вдовая княгиня — ждала.

Отведали утренней лёгкой каши, щедро сдобренной конопляным и сливочным маслом, ещё румяных с лета и ранней осени бережёных яблок, едва прикоснулись к вину, для приличия налитому в серебряную посуду.

Ланка то и дело взглядывала на великого князя — ей хотелось побыстрее покончить с делом. Но начать разговор первым, раньше великого князя, было бы непристойно.

— Так отчего же ты, княгиня, хочешь уехать?

— Я уже сказала, — на сей раз Ланка не потупилась, а гордо вздёрнула подбородок, заставив себя глядеть великому князю прямо в глаза. — Там — мой дом. Здесь — у меня друзей нет!

Великий князь задумчиво покивал, глядя на вдову, потом, наконец, сказал, роняя слова тяжело, словно каменные глыбы:

— Ты — можешь уехать. Твои дети — нет.

И в этот миг выдержка, наконец, изменила княгине. С пронзительным криком она сорвалась с места, целя в глаза великому князю ногтями правой руки. А левая словно сама собой ухватила со стола нож — небольшой, мягкого железа, пригодный только для того, чтоб яблоко очистить альбо хлеба свежего отрезать. Ничего, и для иного сгодится.

Изяслав тоже вскочил с места, но ничего более не успел, только прикрыть глаза рукой от страшных ногтей. Удар Ланки пришёлся на рукав княжьего охабня, шитого золотом и жемчугом, по твёрдости сравнимого с медным наручем греческого стратиота. Рука княгини сорвалась, ногти вонзились в запястье Изяслава, брызнула кровь. И почти тут же, отдёргивая правую руку, княгиня ударила левой. Нож она держала обратным хватом, целила в лицо.

Но Изяслав был всё-таки мужчина. Воин.

Он был быстрее и сильнее.

Мелькнула перед глазами сталь, бросив зловещий — искрой — отблеск, князь шагнул вперёд, выкручивая руку княгине, наплевав и на вежество и на благопристойность.

Дверь с грохотом отворилась, ворвались слуги и теремные кмети, однако Ланка уже выпустила нож. Ноги подкосились от внезапной слабости, вдова осела на пол, хлынули слёзы.

Великий князь жестом остановил кметей и холопов, кивком головы велел им убираться. Холопы послушались вмиг — дело князя указывать, их дело — выполнять. Но кмети только озадаченно переглянулись, один из них нерешительно сказал:

— Княже…

Великий князь покачал головой и снова кивнул на дверь, начиная свирепеть в душе. Кмети вновь насупленно переглянулись и вышли, мешая один другому в двери.

Изяслав опять уселся в кресло, довольно разглядывая вдовствующую княгиню. Он сумел-таки сбить спесь с этой угорской гордячки — не зря полночи думал, чем бы её уязвить.

Ланка сидела на полу, спрятав лицо в ладонях, недвижно замерев. Повой слетел на пол, чёрные — воронова крыла! — волосы стыдно, не по-вдовьи рассыпались, укрыв лицо.

Изяслав ждал. Наконец, Ланка жалобно спросила, не открывая лица:

— За что?

Изяслав молчал, притворяясь, что не понял. Ему смерть как хотелось увидеть сейчас её глаза — есть ли в них хоть слезинка. Он не верил этому Евиному отродью ни на золотник, ни на полногтя, ни на резану.

— Почему я не могу забрать с собой своих детей?! — Ланка возвысила голос.

— Я не хочу, чтобы из них выросли смутьяны, — возразил князь, выбирая на блюде яблоко порумянее и покрупнее. — Они вырастут в угорских краях, а после приведут на Русь угорские рати — отцово наследство отбивать?

Ланка молчала, не порываясь возразить.

— Опричь того, они — русского княжьего рода, и потому они вырастут на Руси и получат столы во владение, — сказал Изяслав, с хрустом откусывая от яблока. — На Волыни альбо в Червонной Руси, рядом с угорской землёй. И ты сможешь видеть их, княгиня.

— Я хочу остаться, — сказала Ланка внезапно. Она опустила руки и глядела на великого князя сквозь спутанные волосы.

— Нет, княгиня, — холодно ответил Изяслав Ярославич, бросая недоеденное яблоко на стол. — Поздно. Ты хотела уехать — уезжай.

Ланка вновь замерла на несколько мгновений. Потом резко встала, откинула волосы с лица и глянула в глаза великому князю бешеным и неотступным взглядом.

— Добро же, — процедила она сквозь зубы. — Ты, Изяславе Ярославич, боишься, что мои дети смутьянами станут. А матери их лишая, не боишься, что они не просто смуту вадить — мстить тебе начнут?!

Пошла к двери, волоча за собой по полу повой. Остановилась на пороге.

— Попомнишь мои слова, Изяславе, — бросила Ланка зловеще.

И вышла, грохнув дверью.

Изяслав задумчиво проводил её взглядом, глотнул вина из серебряного кубка.

Он ей по-прежнему не верил.

Ланке досталась во всей этой некровавой войне самая горькая судьба. Сначала муж оставил её на Волыни, почти бросил ради Тьмуторокани. Потом Изяслав взял в заложники сыновей. Греки отравили мужа, оставили молодую княгиню вдовой. Дочь тьмутороканского тысяцкого отняла у неё посмертную любовь Ростислава, а теперь великий князь лишил её последнего — её собственных детей.

Теперь сани уносили её на закат, к Бескидам. А о том, что её пророчество, брошенное вгорячах, могло некогда исполниться, она сейчас и не думала.

2. Северская земля. Окрестности Курска. Весна 1066 года, сухый

Несмеян оборотился и (неведомо в который уже раз!) поглядел на дорогу позади.

Пусто.

Но ощущение нацеленного в спину копья (альбо того хуже — стрелы!) не отступало.

Висело за плечами, шептало в ухо назойливым неразборчивым шёпотом, шелестело обочь дороги голыми обледенелыми ветками.

Не отпускало.

А и сам виноват! — в который уже раз выругал себя Несмеян за самонадеянность. — Нечего было перед князем хорохориться — один-де пройду там, где и полк не пройдёт!

После того, как Витко привёз горькую и страшную весть о вырезанном Вышатичами посольстве Всеслава Брячиславича, князь вгорячах хотел было гнать в Тьмуторокань сам. С одной только младшей дружиной. Самому потребовать объяснений от Ростислава Владимирича. Но тут литва как раз пошла в набег на закатную межу, и князю пришлось скакать с дружиной туда. Он и отрядил в Тьмуторокань недавно испечённого гридня Несмеяна — донести до Ростислава своё слово. И не гонцом, а послом!

Несмеян немедленно возгордился. И до того возгордился, что отказался даже от посольской дружины. Понадеялся, что окольными тропами легче будет одному до Тьмуторокани проскочить и через северскую землю, и через Дикое поле. Да и то сказать-то — сильно помогла гридню Владею против Вышатичей его дружина. А будь один — глядишь и проскочил бы.

Хотя и то — вряд ли. Вышата Остромирич — вояка отменный, разбросал бы невод по степи — и в одиночку не уйдёшь.

Первое посольство, Владеево, шло обычным путём, благо стояла ещё осень, и водные пути до ледостава были ещё проходны: от Полоцка до волока лодьей, через волок, после снова лодьей вниз по Днепру до самых порогов. Была опасность, что Ярополк Изяславич в Смоленске альбо сам великий князь у Киева прехватят, да только ведь на лодье не указано, что то посол от Всеслава в Тьмуторокань едет. А по Руси пока что свободный проезд никому не запрещён, даже и с оружием — чать, у нас не ромейская империя, где подданным даже нож длиннее пальца дома иметь запрещают да без ситовника, префектом подписанного, полсотни вёрст не проедешь. Так до порогов и добрались. А уж от порогов, от Хортицы-острова, где Князь-Барс когда-то сгиб — горой. Степью, конным ходом до самой Тьмуторокани.

Витко, уцелев после разгрома, да на Дону у «козар» отлежась, иную дорогу выбрал — слишком долго было бы в одиночку ему до Днепра добираться да по его берегу ехать. Торопился гридень, не дождал даже чтобы рана его зажила полностью. Пробрался. Доехал, рассказал князю про всё — и снова в горячке слёг.

И Несмеян тоже порешил по тому же пути ехать, что и Витко.

Проехал через Витебск и, взяв на восход и обогнув Смоленск, поворотил к юго-восходу, на Вщиж и Курск, целя оттуда выйти к самым истокам Хопра и Северского Донца. А уж потом вдоль рек до Дона добраться недолго. А там и до Тьмуторокани рукой подать.

На словах-то всё гладко выходит, да вот только больше месяца уже в пути, а до сих пор до Курска даже ещё не доехал. Хотя, возможно, сегодня и доедет…

Несмеян оборвал слишком торопливую мысль на полуслове и снова оборотился — не сглазить бы.

Ощущение не проходило. Кто-то постоянно смотрел ему в спину.

И тут Несмеян вдруг вспомнил.

И понял — кто.

Вспомнил виденное на кривско-северской меже.

Чем дальше Несмеян отъезжал от Смоленска, чем дальше уходил в сторону северской земли, тем реже попадались веси. Пришло как-то в голову, что даже на полдень, на опасной степной меже поселений русских больше, чем по тут, — северяне для кривичей смоленских порой не лютее ли козар и печенегов? Сейчас открытого розмирья хоть и нет (держит-таки власть в едином — пока едином! — кулаке семья Ярославичей), а всё равно не по себе как-то.

Дорога вильнула и вынесла гридня на широкую поляну, посреди которой высился на небольшом взлобке дубовый столб в локоть толщиной и две с лишним сажени высотой. Тёсаные бока столба покрывала причудливая резьба, кою издали разглядеть было невозможно, хотя что-то осмысленное угадывалось — а вблизь подъезжать до зла горя не хотелось. На вершине столба красовался медвежий череп и злобно скалился в сторону Смоленска. Свирепо щерились клыки, тлели багровые огоньки в глубине глазных впадин. Несмеяна пробрал холод — его словно окатило волной ненависти. Ну, вестимо, откуда же им, северянам, ещё злых духов ждать, как не с севера, с кривской стороны, не от сябров?

Столб-то небось во времена оны ставлен, до козар ещё, когда словен словену был волк, змей и пардус. Потому и выглядел ныне заброшенно — чувствовалось, что никто давно уже не приносил жертв межевому духу, и снег не был потоптан под столбом — никто не приезжал сюда за всю зиму.

Но древнее северское межевое чародейство ещё жило — проезжая мимо столба, гридень невольно втянул голову в плечи, чувствуя какое-то неощутимое касание, которое тут же переросло в ощущение свирепого взгляда, враждебного и почти ненавидящего. Кто-то огромный и донельзя властный словно шарил рядом великанской ладонью, нащупывая его, маленького и незаметного. Дух принесённого в жертву (уж не человека ли?!) при установке столба выполнял свои обязанности даже теперь, когда в них, по большому-то счёту, никто и не нуждался.

Альбо — пока что не нуждался?

Проезжая мимо столба, Несмеян на миг задержался, соображая, что бы сделать такого. Взгляд духа-межевика давил на голову словно железный обруч. Выматериться? Негоже: дух-межевик — не нежить какая-то.

Словно по наитию Несмеян вытащил из походной седельной зепи кусочек копчёного сала и горбушку хлеба, бросил к подножию столба.

Голову и впрямь отпустило. Он несколько раз оглядывался, пока столб не скрылся за новым поворотом лесной дороги. Но ощущение неотвязного взгляда в спину осталось.

Словно межевое чародейство, древнее, полузабытое и ненужное уже, всё время было с ним рядом, приглядывая за чужаком.

Несмеян даже коня остановил, оборотился и долго глядел назад, словно стараясь увидеть тот межевой столб. Да какое там — небось уже сотни две вёрст с лишком оттуда отмахал, если не три. Разве увидишь…

Зато увидел иное.

Непроходная дебрь давно уж осталась позади и теперь вокруг Несмеяна расстилалась широкая степь, изрезанная балками и частыми колками — берёзовыми и дубовыми. И вот на самом окоёме, там, где кривая, словно след пьяницы, дорога ныряла в густую полосу перелеска, маленьким облачком клубилась пыль. И это облачко медленно ползло за ним следом.

Погоня?

Альбо случайные мимоезжие всадники?

Несмеян не собирался этого выяснять. Толкнул коня каблуками вышитых сапог и прибавил ходу.

Спокойствия это не прибавило, и, когда конь вынес Несмеяна на очередной взлобок, гридень снова натянул поводья и оборотился. И невольно ахнул — облачко уже было вдвое ближе, всего верстах в пяти, и внутри него уже можно было разглядеть отдельных всадников — пятеро альбо семеро. Коней они погоняли, не жалея. Стало быть, увидели, и догоняют.

Навёл-таки межевой дух, — подумал Несмеян, злобно сжимая плеть. Ни во что пришло его жертвование. Кмети северские хоть и наверняка крещёны, а что-то почуяли.

И чего делать?

Драться?

Ждать?

Бежать?

Драться бессмысленно — пятеро альбо семеро его одолеют вмиг, тем более, что у него из доспехов с собой только шелом да кольчуга, а из оружия — меч да лук. А там… там и чешуя железная блестит, и щиты видны. Да и луки с арканами наверняка сыщутся, опричь мечей да копий.

Ждать — значит, сдаться. Мало того, что позор, так ещё и тайная княжья грамота к ним в руки попадёт. И к кому это — к ним? Скорее всего, стража межевая черниговская, кмети Святослава Ярославича. А тот князь Ростиславу тьмутороканскому первый ворог… нет, не должна грамота Всеславля к нему в руки попасть.

Бежать смешно. На таком просторе, да в своих-то краях, где этим семерым каждая тропинка ведома, где каждый следок на снегу виден, они его загоняют как зайца, тут в догонялки не поиграешь. Вот у себя, в дебри кривской… там Несмеян им крови-то попил бы.

И чего же вы станете делать, витязь Несмеян?

Бежать, — хмыкнул Несмеян, отвечая сам себе, и понукнул коня.

Бегство помогло плохо.

Уже вечером, разжигая костёр (прятаться было без толку, всё одно его заметили), Несмеян увидел другой костёр всего в версте от себя.

Ходко идут, — отметил он про себя и сам подивился своему спокойствию. — Глядишь, к полудню завтра и нагонят.

Спал беспокойно, вполглаза — не подобрались бы. Но те видно, тоже притомились и решили, что беглец никуда не денется.

Утром седлал ещё впотемнях, то и дело поглядывая на мечущийся огонёк костра северян. Своего костра гасить не стал — авось да подумают, что он ещё спит. Прыгнул в седло и сорвался с места вскачь.

Но с рассветом стало видно, что и хитрость помогла плохо — северяне нагоняли, скакали уже назрячь. Погоняли коней и весело что-то выкрикивали — слышались уже и их голоса. То ли кони у них были лучше, то ли ещё что. Нагоняли.

Несмеян опять в отчаянии оборотился, словно ища какой-то выход, потом снова понукнул коня и, круто свернув с торной дороги, свалился вместе с конём в широкую, поросшую лесом лощину, чая хоть тут запутать следы. Хоть как-то сбить северян с толку.

Проскочил перелесок и рванул поводья так, что конь с ржанием встал на дыбы.

Прямо навстречь ему, в каком-то перестреле двигалась конная рать. Не меньше сотни. Краснели щиты, блестели кольчуги. Чьи?

Северяне?

Бежать?

Куда?!

К нему уже скакали, готовя оружие, кмети, охватывали его с трёх сторон.

— Кто таков?! — лязгнул знакомый голос, и Несмеян остановил руку, уже метнувшуюся к рукояти меча, в изумлении замер на месте.

— Корнило?!

Сблизились, и тьмутороканский кметь в восторге сбил шелом на затылок.

— Несмеяне?! Ты ли? Откуда тут?

И тут же Несмеян вспомнил случившееся с посольством Владея и сжал зубы. Радоваться было рано. Не попасть бы из огня, да в полымя.

— Про то не сейчас, — бросил он холодно. Но Корнило словно ничего и не заметил, подъехал ещё ближе.

— Да ты никак удираешь от кого? — цепко спросил он, окинув Несмеяна быстрым взглядом.

— Да пёс его знает, — Несмеян махнул рукой, гадая про себя, что тут делают Ростиславли кмети, в северской-то земле. — Гонятся какие-то…

— Ясно, — Корнило вмиг подобрался, вприщур глянул по окрестным кустам. — Много их?

— Пятеро. Может, семеро. Десяти-то точно не больше.

Несколько отрывистых приказаний — и два десятка кметей с луками, спешась, рассыпались и нырнули в чапыжник, на ходу вытягивая луки из налучий — в обе стороны. Ещё два десятка конных сбились в кучу, держа наперевес копья, оттянулись назад, готовясь, если что, прянуть внапуск.

Корнило и Несмеян отъехали вместе с ними.

Ждали.

Северские кмети вылетели из распадка и тут же задержали коней, сбились в кучу. Озирались, пытаясь понять, что делать дальше. Потом один из них (видно, старшой) отделился, подъехал ближе.

— Кто таковы?! — бросил он высокомерно, даже с вызовом. Нет, не были трусами северские кмети. Да и то сказать — на степной-то меже проживая какая трусость? Тем более, служба их в том и есть, чтобы от чужаков свою землю стеречь.

— Мы сами по себе! — немедленно откликнулся Корнило, и Несмеян внутренне удивился — про что это он? — Просто едем мимо!

— С оружием через нашу, северскую землю?! — недобро усмехнулся северской старшой. — Куда это — мимо?!

— В кривскую землю едем! — с каким-то досадливым нетерпением ответил Корнило. — Можешь с нами поехать и поглядеть, что мы ни единой вашей веси не тронем!

— Да чего с ними рассуждать?! — бросил кто-то рядом с Корнилой весело и с какой-то злостью. — Повязать, да и дело к стороне. После отпустим!

Северской старшой чуть вспятил коня, но было поздно — из чапыжника уже выступили Ростиславли кмети с напруженными луками, и стрелы хищно глядели с тетив острожалыми бронебойными наконечниками.

— Всё понял? — холодно бросил Корнило северскому старшому. — Мне ваша кровь совсем не нужна, нам надо только проехать через вашу страну. Так что оружие не тронь — и жить будешь. Тем более никоторая опасность вашей земле от нас не грозит.

— Я должен князю про то доложить, — процедил старшой, не отнимая, однако руки от меча.

— Докладывай, — кивнул Корнило. — Нам лишняя кровь без надобности.

Шипело и трещало на костре жареное мясо, брызгало жгучими каплями кипящего сала. Пахучая медовуха тёмной струёй плеснула в чаши, запах щекотал ноздри.

— Выпей, Несмеяне, — Корнило протянул чашу полоцкому гридню.

Несмеян чашу взял, но пить не спешил, крутил её в пальцах.

— А зачем ты, Корнило, северскому старшому сказал, что сам по себе? — спросил он, глядя на резко белеющий степной окоём и гадая, достаточно ли отдохнул конь. — Ай Ростиславу Владимиричу больше не служишь?

С южной окраины стана раздалось ржание коней и приветственные выкрики. Корнило глянул в ту сторону и встал.

— Славята приехал, — он усмехнулся и сказал с горечью, поворотясь к кривичу. — А князю мы все сейчас не служим… потому — некому служить. Помер Ростислав Владимирич.

Чаша выпала из рук Несмеяна, звонко брякнув о ножны меча покатилась по снегу, расплескала медовуху.

— Как? — ахнул полочанин. — Когда?

— А вот Славята тебе про всё и расскажет, — кивнул Корнило в сторону подходящего к ним высокого седоусого гридня.

— А я-то послом к вашему князю ехал, — вздохнул Несмеян, снова крутя чашу в руках. Был уже вечер, кмети Славяты раскидывали войлочные шатры, собираясь ночевать в поле, палили высокие костры. Были сказаны уже почти все слова про смерть Ростислава Владимирича, про то, как отравил его приезжий грек, про то, как отказалась от Ростиславичей Тьмуторокань. Теперь Несмеяну в Тьмуторокани и делать-то было нечего, слово-то от Всеслава Брячиславича было к самому Ростиславу, а не к господе тьмутороканской.

— А, — понятливо кивнул Славята, но тут же переспросил, видно, чего-то всё же не уразумев. — А зачем? Посол ваш, Владей-гридень недавно только у Ростислава Владимирича был. Ай про что-то не уговорились?

— Вот про то я и должен был у Ростислава Владимирича спросить, — тяжело сказал Несмеян, глядя на Славяту исподлобья. — Видно, что-то не по-нраву стало Ростиславу Владимиричу…

— Ты это про что? — в голосе Славяты тут же лязгнула сталь, на челюсти вспухли желваки. Вмиг почуял Ростиславль старшой недоброе в словах полочанина. — Ты князя нашего не смей порочить!

— А про то я, Славята Судилич, что порубили наше посольство на Лукоморье из головы в голову, — глядя гридню в глаза, отчётливо с расстановкой сказал Несмеян. — Один только друг мой спасся, гридень Витко, ты его по Волыни ещё помнить должен.

— А Ростислав-князь тут каким боком?! — Славята уже стоял на ногах, хватаясь за рукоять меча.

— А таким, Славята Судилич! — Несмеян тоже стоял, чуть наклонясь вперёд. И меч обнажить не опоздал бы, если чего. — Порубили Владееву чадь Вышата Остромирич и Порей со своими людьми! И я не просто в Тьмуторокань ехал, а — суда над Остромиричами просить!

Славята на мгновение замер, сверля Несмеяна взглядом, потом хрипло потребовал:

— Поклянись!

Несмеян вырвал из ножен узкий острожалый нож, ткнул себя в запястье. Брызнула кровь, окропила снег, проточила ход до мёрзлой земли.

— Клянусь кровью своей и Макошью, Матерью Сырой Землёй, и волей Перуновой и Велесовой!

— Ну, Вышата… — процедил Ростиславль старшой с ненавистью. — Ну, Вышата!..

3. Червонная Русь. Волынь. Окрестности Владимира. Красный Яр. Весна 1066 года, берёзозол

Тропинка вильнула, и глазу открылся широкий склон холма, стекающий к реке. Ветерок приятно обвеял лицо, и Шепель ненадолго остановился — оглядеться. По всему склону, вдоль берега, протянулась весь — не меньше полутора десятков рубленых изб. Весь немаленькая. Красный Яр.

Шепель весело прищурился, отыскивая знакомый дом, в котором не был полгода. Сосну во дворе кметь заметил издалека, и сердце вдруг стукнуло невпопад.

Вечерело, солнце уже задевало краем тёмно-зелёную стену бора на том берегу Буга, и Шепель поторопил коней.

Околица скрывалась за серой стеной высокого прошлогоднего бурьяна, качавшего головками на лёгком ветерке. Шепель миновал широкий проём в огороже, проехал мимо играющих в пыли ребятишек, не обращая внимания на их любопытные взгляды, остановил коней около знакомого плетня, спешился и накинул поводья на кол в прясле.

Изба Любавы была небольшой — крытая тёсом, низкая, рубленая в лапу полуземлянка, с двумя подслеповатыми окнами у самой земли. Шепель несколько мгновений разглядывал избу, вспоминая всё, что в прошлом году пережил в этом доме, потом решительно толкнул калитку. Всё так же — ни стаи, ни сусеков. На заднем конце огороженного плетнём дворика — несколько яблонь и вишен, да ещё высилась высокая кондовая сосна, на Новогородчине такие зовут корабельными.

Из-под ног, шурша в траве, стремительно ринулось гибкое тёмное тело — не то уж, не то змея, не разберёшь. Кметь невольно шарахнулся в сторону. В вершине сосны гулко и насмешливо заухало — филин? сова? Словно в ответ на уханье от невысокого крыльца послышался звонкий смех. Любава стояла на плоском крыльце, держась за круглую деревянную балясину перил и весело, беззастенчиво смеялась. И вдруг резко оборвала смех. Бросилась ему навстречь, прижалась, спрятала лицо на груди.

— Воротился… — шептала она сквозь слёзы.

— Воротился, — усмехнулся Шепель стеснённо.

— Не испугался, значит, ведьмы? — спросила вдруг Любава, улыбаясь. — А?

Он только засмеялся в ответ, и девушка потянула его за рукав к крыльцу.

— Пошли.

Кметь невольно с опаской покосился на траву.

— Да ты не бойся, Шепеле, — лукаво прищурилась Любава. — Ласкавка у меня ручная.

— Змея-то твоя?

— Змея, — кивнула девушка. — Она кусает только тех, кто меня, сиротку бедную, обидеть норовит.

— И много их, обидчиков-то таких? — усмехнулся Шепель, ступая на крыльцо.

— Да пока что ни один не решался как-то, — она помолчала. — Только всё когда-нибудь случается в первый раз.

Внутри избы у Любавы, как и снаружи, всё было без изменений. Сложенная по-чёрному печь мало не в половину избы, большой стол, добела выскобленный ножом. Из-под стола метнулся в дальний угол кто-то юркий и мохнатый — домовой, верно. В углу завозилось, зашебаршило. В простенке над столом грозно торчали ветвистые лосиные рога, а на них висела всякая всячина — от пучков сушёной травы, до двух тяжёлых охотничьих ножей и чёрного, с серебряной оправой турьего рога. Зацепясь за отросток рогов лапами, висело вниз головой чучело летучей мыши, до изумления похожее на живую. Шепель даже покосился на него с подозрением, но чучело не шевелилось, и кметь отворотился. Вдоль стены тянулась широкая лавка, застелённая медвежьей шкурой — и сиденье, и лежанка. Шепель вспомнил, как он сам отлёживался на этой лавке не меньше двух седмиц. Над лавкой тянулась длинная полка, на которой стояли берестяные коробья, лукошко и резная берёзовая шкатулка.

— Всё так же, — прошептал он, озирая жило.

В распахнутую дверь, влетела небольшая рогатая сова и, сделав круг по избе, уселась прямо на лосиный рог, хлопая глазами. Так вот кто, значит, ухал на сосне.

Около ноги вновь что-то завозилось — из-под лавки выполз комок шерсти и серых иголок, высунулся острый нос с чёрной бусинкой на конце, принюхался к сапогу. Шепель спросил с любопытством:

— Как они у тебя уживаются, змея-то с ежом?

— Меня слушаются, — со смехом ответила Любава. — Я им драться запретила, а то со двора сгоню.

Девушка неслышно подошла сзади, положила руки на плечи. На кметя напахнуло сложной смесью запахов — румяна, лесные травы, багульник, смола и хвоя. Шепель закрыл глаза и замер.

С улицы вдруг раздались голоса и громкий, нахальный стук в дверь — как бы не сапогом.

— Отворяй, ведьма!

— Ну вот, — пытаясь сквозь слёзы улыбнуться, развела руками Любава.

— И часто они вот так? — каменея от ненависти, спросил Шепель. Осторожно освободился от объятий ведуньи.

— Да нет, первый раз такое, — усмехнулась девушка грустно. — Ты не трудись, я и сама их отважу.

Шепель всё же подошел к двери — на всякий случай.

Любава вышла в сени. Сквозь грохот было слышно, как она возилась с засовом, отмыкая дверь. Потом в сенях затопотали сапоги, раздался женский вскрик. Полотно двери с грохотом отлетело в сторону, и в избу из сеней ввалились трое парней. Один, низкорослый и коренастый, мёртвой хваткой держал бьющуюся Любаву.

Первый вдруг увидел перед собой незнакомого парня, открыл рот, но заорать не успел. Накипевшая злоба рванулась наружу, кулак Шепеля угодил парню в переносицу, и кметь с несказанным удовольствием почувствовал, как под пальцами ломается кость.

Взмахнув руками, парень тряпичной куклой улетел в угол. Остальные двое остановились. С рога вдруг испуганно сорвалось «чучело» летучей мыши, взвилось под потолок и заметалось по избе. Огни светцов заплясали, бросая корявые, бешено мечущиеся тени, и вдруг разом погасли. В темноте что-то крикнула Любава. Шепель уже не слышал её крика сквозь кровавую пелену сладкого бешенства. Второй парень шарахнулся в сени, запнулся за порог, исчез в темноте, и на него что-то с грохотом обрушилось. Кметь оказался лицом к лицу с коренастым, — Любавы в его руках уже не было. И тут девушка закричала совсем рядом:

— Нет! Не убивай его, витязь!

Наваждение спало. Шепель остановился, тяжело дыша и вытирая с губ пену. Парень стоял, как соляной столп.

— Что это с ним?

— Это я его, — вздохнула Любава. — Я же сказала, что кое-что могу. Но без тебя я от троих не отбилась бы. Спаси тебя бог.

— Не стоит, — усмехнулся кметь. — Что же теперь с ними делать-то? Тому-то я вроде бы переносицу сломал. А с этим и вовсе…

— Да у него просто руки отнялись, только и всего, — Любава что-то прошептала, и парень неуверенно задвигался. — Проваливай отсюда, и чтоб я тебя больше не видела. А не то такое сделаю, — ни одной девке не нужен будешь. Не веришь?

Парень опрометью ринулся в дверь, — в сенях вновь раздался грохот.

После того ещё час прошёл в трудах — Шепель чинил сломанную парнями дверь, а Любава — сломанную Шепелем переносицу.

— Чего же они от тебя хотели-то? — спросил кметь, возясь с дверью.

— Известно чего от девки хотят, если ночью вламываются, — пожала она плечами. — Помнишь, я тебе про войтова сынка рассказывала?

Парень неопределённо пожал плечами — было, мол, что-то такое.

— Это который кривой да рябой? — припомнил он.

— Ну да, — Любава вдруг засмеялась, не прекращая своего занятия. — Ну так вот это он есть, которому ты переносье-то сломал.

Шепель с любопытством глянул на покалеченного им парня. Не настоль уж тот и кривой да рябой…

Ведунья снова засмеялась — должно быть, угадала, про что подумал кметь.

— Никто мне не нужен, опричь тебя, витязь, — она встала, отряхивая руки. — Пойдём-ка, проводишь меня до дома этого недоумка — скажу родным, чтоб пришли и забрали.

— А они тебя не…

— Ты думаешь, я им правду скажу? — усмехнулась Любава. — Скажу, прибежали девки до меня, сказали, Прилук, мол, покалечился, помоги.

— А эти? — Шепель кивнул на лежащего.

— А эти тем более промолчат. Стыдно станет.

Спорить кметь не стал.

Родичи покалеченного и впрямь слова не сказали — споро уволокли парня, бросая на Шепеля любопытные взгляды. Он молчал, предоставив Любаве объясняться. Девушка вышла проводить войта и его домочадцев за ворота, а кметь остановился у сосны за избой.

Летняя ночь обволакивала тёплым полумраком, тихо шептала в уши. Стрекотали кузнечики, с других улиц слышались голоса, пищали комары, тонко и многоголосо звеня над ухом. В небе мигали золотые искры звёзд.

Шепель вдруг понял, что впервой за полгода ему дышится так спокойно и безмятежно.

Любава подошла сзади, коснулась плеча ладонью.

— Ты замечательный, — сказала шёпотом.

— Не верь, — так же шёпотом ответил кметь, притягивая ведунью к себе. — Это я только прикидываюсь таким хорошим.

Любава засмеялась и спрятала лицо на плече у Шепеля.

Выкатилась луна и залила улицу серебром. Снова навалилась тишина, — особая, деревенская. Громогласно звенели кузнечики, где-то у околицы неуверенно лаяла собака, изредка, через раз, повизгивая. Огромная, зеленовато-серебряная луна зацепилась краешком за лес. А с севера длинными полупрозрачными полотнищами наползали косматые облака.

— Пойдём, мой витязь, — шёпот Любавы обжигал ухо. У Шепеля невольно перехватило горло, и он только молча кивнул.

Половицы крыльца скрипели под ногами негромко, и, как ему показалось, насмешливо. Когда за его спиной захлопнулась дверь, Любава оборотилась навстречь. Её волосы щекотали Шепелю лоб, а губы были мягкими и тёплыми, они ждуще распахнулись навстречь.

Сова Ночка, услыхав стон, полный любовной муки, приоткрыла один глаз, с осуждением посмотрела на сплетённых в объятии нагих людей и отворотилась, нахохлясь.

Очнулись они, когда в окно уже бесстыже заглядывала луна. Любава лежала щекой на плече кметя, гладя жёсткие курчавые волосы на его груди. Во дворе звучно фыркали и жевали сено кони Шепеля.

— О чём задумалась? — кметь ласково провёл пальцами по щеке ведуньи.

— Да так, — девушка погрустнела на миг, но тут же засмеялась. Подняла голову. — Ладо, а сейчас как — не страшно обнимать ведьму?

Он тоже засмеялся:

— Да какая же ты ведьма?

Они лежали в обнимку и шептались, — любовь не располагает к громким разговорам. Шепель гладил Любаву по плечу, щекотал губами ухо, ловил за серебряную серьгу. Девушка досадливо морщилась.

— Сколько тебе говорить — не люблю щекотки.

И тут же сама принималась гладить его по лицу, перемежая шёпот поцелуями.

— У меня предчувствие дурное.

— Какое? — Шепель удивлённо приподнял брови.

— Ничего из нашей любви хорошего не выйдет. Всё кончится очень плохо.

Шепель через силу пренебрежительно усмехнулся, хотя в душе всё заледенело.

— Не верю я ни в сон, ни в чох, ни в вороний грай… — сказал он через силу.

Шепель проснулся от прикосновения солнца к щеке. Прижмурился. Лучик пробивался сквозь маленькую дырку в занавеси. Кметь оглядел жило, с усмешкой заметил свою разбросанную по полу одежду, прислонённый к стене меч.

Пора и вставать.

Он уже застёгивал пояс, когда Любава приоткрыла один глаз и сонно спросила:

— Куда это ты? — и мгновенно подхватилась, села, кутаясь в одеяло из козьих шкур, глянула тревожно. — Опять уезжаешь?!

— Нет, — он глядел невозмутимо и неулыбчиво. — МЫ уезжаем.

— Куда? — глаза ведуньи широко распахнулись.

— Я приехал за тобой, — ответил кметь. — Собирайся.

Парни не угомонились, и наутро гурьбой пришли к дому Любавы — разобраться с наглым чужаком — отомстить за своего дружка и его здоровенные кровоподтёки под обоими глазами. Видно, не сдержали языка друзья Прилуковы. Вчерашний хмель ещё играл в руках, ногах и головах. Пятеро парней, пять палок и ножей, пять пустых и буйных голов.

Завидев на дворе парней, ведунья что-то неразборчиво прошипела сквозь зубы, разминая пясти и зловеще сузив глаза.

— Брось, — с презрением к парням процедил Шепель. — Они же ко мне пришли.

Пятеро парней, хоть даже и с ножами и палками, против кметя… Он даже не стал обнажать меча.

Зачем?

Нападающий первым, тот самый, вчерашний низкорослый, успел только увидеть, что палка из его рук вдруг словно сама прыгнула в руки страшного чужака. А потом по кучке парней прошёлся свистящий вихрь. Шепель сшибал их с ног, разбивал носы, сворачивал челюсти.

Двое грянулись оземь, один перелетел через плетень, едва не снеся его спиной. Ещё двое, потрясённые мастерством кметя раздавать плюхи, отпрянули, но было поздно. Первый вылетел в отверстую калитку, кувыркаясь от удара ногой в грудь, а второго чужак поймал за отворот рубахи. Парень рванулся, крепкая ткань затрещала, и разорвалась по всей длине — не удержал Шепель. Парень зайцем сиганул через плетень.

Вихрь утих.

Кметь стоял посреди двора, четверо корчились в траве, палки и ножи валялись опричь. Шепель усмехнулся и презрительно плюнул в сторону пятого за плетнём:

— Лапотники, двенадцать упырей!

Тот замер, не сводя с кметя наполненных ужасом глаз — страх обуял, так быстро и страшно чужак расправился с ними, такими грозными и сильными. Шепель не испугался бы таких и один десятерых.

Упала тишина, и в этой тишине кметь отчётливо сказал:

— Забирай своих и убирайся, пока я добрый.

И парень поплёлся, свесив руки, к лежащим товарищам.

Уезжали на другое утро.

Любава аккуратно притворила дверь, подпёрла её батожком — в избе всё одно не оставалось ничего ценного, да и кто польстится?

Ехали по улице, как по вражьему, только что взятому на щит городу, — почитай, из-за каждого плетня альбо заплота били в спину враждебные, а то и ненавидящие взгляды. Будь они стрелами, — и четверти пути не проехать.

Но Шепелю было, по большому счёту, на это наплевать с тьмутороканской Ворон-скалы — кметя переполняло счастье.

4. Белая Русь. Менск. Весна 1066, месяц берёзозол

С полей тянуло весенней прелью, сладким запахом перегнившей костры, влажной землёй, нагретой весенним солнцем. Грязный снег таял и оседал на глазах, воздух мелко дрожал над лугами. А в лесной глуби, в еловой да сосновой глуши снег ещё лежит зернистыми сугробами, щедро напоёнными талой водой, и источает холод.

Весна в этом году была ранняя, тянуло щуриться на солнце и улыбаться.

Только не улыбалось что-то.

Всеслав Брячиславич поднял руку к глазам, заслонился от солнца, вглядываясь. Где-то вдалеке, верстах в пяти, по оголённому солнцем увалу среди рыже-зелёного сосняка тянулась длинная змея окольчуженных конных воев.

Всеслав ждал.

Полоцкий князь уже знал про несчастливую участь своего союзника Ростислава Владимирича. И это знание поневоле наполняло душу лёгким холодком — не страхом, нет! За жизнь свою Всеслав не боялся — на всё воля Велеса, коли что. Страшно было оставить своё дело не то что незавершённым — по совести-то сказать, даже и не начатым!

Ибо нельзя называть началом прошлогодний его приступ к Плескову, невеликую победу пестуна Бреня на Шелони и отступление, больше похожее на бегство.

А главного союзника, друга и брата, на которого Всеслав сильно рассчитывал — нет.

Ростислав Владимирич (Эх, Ростиславе, Ростиславе… витязь отважный…) умер от отравы.

Невольно сами собой сжались кулаки, как вспомнилось.

Не в бою!

Не от старости средь многочисленных сыновей!

От яда! От змеиной подлости!

И противовеса, который целый год сдерживал Ярославичей с юга, не стало. Теперь они непременно возьмутся за кривскую землю.

Теперь нам будет во сто крат труднее, — размышлял Всеслав, грызя тонкую щепочку, которой до того ковырял в зубах. Теперь назолы с юга у Ярославичей не будет, теперь они перестанут подозревать друг друга в различных кознях и дружно сплотятся против него, Всеслава и кривской земли…

И потому… ударить надо первым!

Жаль того грека-отравителя свои же побили камнями, — отдавало иной раз горечью, и полоцкий князь снова сжимал щепочку зубами. — Сам бы с ним неведомо что сотворил… чей же там след? Неуж киевский альбо черниговский?

Несмеян прискакал в Полоцк две седмицы тому, но князя в городе не нашёл — Всеслав собирал всеобычное полюдье, мотаясь по погостам кривской земли. Но дело было немешкотное, и гридень ударил вскачь про кривским крепям — Несмеян отлично знал лесные тропы, которыми полоцкий князь ходит на полюдья — зря ли каждый год ездил со Всеславом по погостам?

Гонец нагнал Всеславль обоз, разбухший от дани, в Логойске, невдалеке от Менска, ввечеру. И сразу же начал препираться с дружинными Всеславлими кметями — они не хотели впускать незнакомого в терем — как на грех, стража сегодня была из новиков, даже самого Бреня знавших в лицо смутно, чего уж про Несмеяна, который и гриднем-то стал только летом, в плесковском походе.

Всеслав сначала с любопытством прислушивался к тому, что там происходит на крыльце — окно было приоткрыто. Спорщики всё повышали голоса, князь начал уже различать отдельные слова, выделил имя Ростислава, встревоженно приподнялся, но тут у крыльца возник новый голос:

— Несмеян?! — в голосе Витко послышалось изумление, и князь тут же вскочил на ноги, тоже узнав голос. Да и как было не узнать голос свого гридня (можно сказать, почти что друга!). — Ты это откуда тут?!

— Откуда-откуда, — передразнил знакомый голос. — Оттуда! К князю мне надо! И быстрее — дело важное. А эти олухи не пускают!

Витко поражённо молчал и неведомо, сколько смолчал бы ещё, но тут уж сам Всеслав Брячиславич не стерпел и высунулся в волоковое оконце:

— А ну расступись!

Так Всеслав узнал про то, что дружина тьмутороканского князя мало не вся идёт к нему на службу.

К нему, язычнику!

Почти вся дружина.

Опричь новгородского полка братьев Остромиричей, Вышаты и Порея.

Губы Всеслава вновь тронула усмешка — смеялся полоцкий князь не над Ростиславом, и уж тем более не над Ростиславлей дружиной — над собой, наивным. Так они и пошли к тебе на службу, Вышата-то с Пореем — потомки Добрыни-крестителя… Особо после того, что содеялось в Диком Поле с его посольством.

Всеслав Брячиславич покосился на стоящих рядом гридней, на дружину в два ряда у менских ворот.

Смолчал, видя, как на губах у Несмеяна — ближника, можно сказать, что и друга (если они у князей бывают, друзья-то!) тоже возник лёгкий намёк на улыбку. Не ухмылка, нет, не улыбка даже, не в посмех и не в поношение. Понимающий дружеский намёк на улыбку.

Несмеяну было можно то, что иному другому гридню Всеслав бы не стерпел ни за что.

Ростиславичи приближались.

— Примет нас князь Всеслав, как мыслишь? — напряжённо спросил Заруба, вглядываясь в кучку стоящих у городских ворот всадников.

— Примет, — буркнул невесело Славята. А и не с чего было веселиться. — Ему сейчас лишние мечи нужны. И скоро ещё больше нужны будут.

Разговор был пустой. Оба друга сами отправляли гонца к Всеславу, оба говорили с Корнилой после того как он воротился из Логойска.

Оба знали — Всеслав примет.

— Я не про то, — возразил Заруба. И смолк, дёрнув щекой, затеребил ус.

— А про что? — не понял старшой.

Заруба несколько времени помолчал, словно думая — говорить альбо нет.

— Всеслав старым богам поклоняется, ты сам говорил в прошлом году, — сказал он, наконец, глядя в сторону. — А мы — христиане…

— Христиане, — странно усмехнулся дружинный старшой. — Ты вот, Зарубе, перед каждым боем кровь на щит точишь, я видел. И меч целуешь после боя… Нет?

— И… что? — напряжённо сказал Заруба, по-прежнему не подымая глаз.

— Так это же жертва Перуну, — хмыкнул Славята насмешливо.

— Я - христианин! — вскинул голову Заруба. — Я в церковь хожу!

— И в Полоцке будешь ходить, — успокоил Славята. — Там собор Святой Софии до сих пор стоит. И протопоп при нём службы правит… вот только неведомо сколько там христиан есть, в Полоцке-то…

— Вот-вот!

Славята поворотился к другу, глянул ему в глаза. И глядел до тех пор, пока Заруба не опустил глаз.

— Чего ты от меня хочешь? — внутренне закипая, горько спросил старшой. — Ты крещёному князю служить хочешь?! Для чего тогда с нами остался, с Вышатой не ушёл?! Ехал бы к Всеволоду-князю!

На тяжёлой челюсти Зарубы вспухли крупные желваки. Он молчал.

— Ты реши уже, что для тебя важнее! Альбо крест твой — и тогда сейчас лучше поворотись и скачи куда-нибудь в Киев, Чернигов альбо Переяславль! К Вышате! Альбо дружба наша да братство Перуново! И тогда — с нами!

— Не рычи, — бросил Заруба хмуро. — А то не ведаешь. Если бы крест дороже был, так я бы до сих пор с вами не дошёл.

— Ну и помалкивай тогда! — в сердцах сказал Славята, отворачиваясь. — Начал делать — делай! А то ноешь, как зуб больной.

Кому иному Заруба такого не простил бы. Но со Славятой они неоднократно ходили в бой, укрывались одним плащом от дождя и снега, одним щитом от вражьих стрел — ляшских, угорских, половецких, торческих, чудских, греческих… Заруба только снова дёрнул щекой и смолчал.

Славята тоже замолк.

Зарубу он отчасти понимал — и сам крещён.

Давно.

В детстве.

С той поры про его крещение Славяте мало кто напоминал. Гридень навык ходить в церковь — но придя, обязательно кланялся домашним богам и чурам, кланялся мечу и точил перед боем кровь на щит, про что сам только что говорил Зарубе.

Некрепко держался Славята Судилич за крещение. И за крест.

В конце концов, в войском деле Перунова помощь важнее Христовой!

Плохой ты христианин, Славято, — укорил кто-то внутренний. Гридень усмехнулся, вспоминая, как говорили на корчемном сеновале с полоцким кметём… как бишь его? Несмеян! И как сам одобрительно хмыкал и крякал, прослышав, что в дружине Всеславлей нет крещёных.

А ну как и впрямь?!

Ростиславичи крещены все. И таких, как Заруба, которые нынче терзаются, верно ли поступили, в дружине — едва не треть. А то и половина.

И потом…

Всеслав ведь тоже норова не тихого. Будет и ещё война. И ещё одоления на враги. И неизбежно придёт схлестнуться Ростиславичам с теми, с кем вместе служили ранее Ростиславу Владимиричу, и которые ушли из Тьмуторокани с Вышатой.

Да и Морана с ними! — разозлился вдруг сам на себя Славята. — Сам-то ноешь не хуже Зарубы! Боишься — не делай, сделал — не бойся! Если пошёл к иному князю служить, так про былое товарищество — забудь! А то ты не знал про то, когда к Всеславу Брячиславичу гонца отряжал?!

Славята тряхнул головой, покосился на друга и подмигнул — не робей, мол, Зарубе!

Первыми из леса выехали трое всадников — в среднем Всеслав узнал старшого Ростиславлей дружины, Славяту.

Сблизились.

Всеслав встретил прямой и неуступчивый взгляд Славяты, чуть наклонил голову, приветствуя.

— Гой еси, Всеславе Брячиславич!

— Поздорову, Славята Судилич, — кивнул князь. — Добро пожаловать. Будь гостем в городе моём.

В горнице было тихо — не говорилось громких речей, не кричалось громких здравиц.

Не пир был в горнице.

Славята задумчиво оглядывал сидящих за столом, сразу про себя их оценивая.

Воевода Брень — пестун Всеславль. Седатый гридень с пронзительным взглядом, бритоголовый, с серебряным чубом и косматыми бровями глядит хмуро и чуть насмешливо — так, словно сказать хочет: что же вы князя-то своего не уберегли, витязи отважные? Хотя, может быть, он и не усмехается совсем, а это только кажется из-за шрама — всё лицо Бреня наискось пересекает бледный выцветший шрам, тонкий — с суровую нитку всего — он стянул правый глаз воеводы. Вот и кажется, что смотрит княжий пестун вприщур с насмешкой. Говорит Брень скупо, одно-два слова обронит — и досыть. Но всё — по делу и только с толком.

Двое друзей, памятных Славяте по волынской встрече в корчме — Несмеян со Славятой. Эти в гриднях недавно, сразу видно по тому, как держат себя — скромно и с любопытством поглядывают на старших гридней. Побыли недолго и куда-то пропали: должно быть к младшей дружине подались — догадался бывший Ростиславль старшой. Им пока что там привычней… да и не по чину им пока что в государских делах… а может, и князь так велел!

Гридень Радко. Этот помалкивает, только зыркает гневным взглядом. Вспыльчиво и огнеглаз Радко, так и кажется Славяте, что вот-вот вспылит Радко и бросит обидное слово. И только так покажется — глянет Радко на Всеслава князя, наткнётся на спокойный взгляд господина и сникнет. Ненадолго.

Вадим Якунич — старшой дружины Всеславлей. Обычно старшим княжьей дружины пестун и бывает… да только обычно не значит всегда. Отказался от такой чести воевода Брень, как только минуло князю Всеславу двадцать лет. Отчего — никто не знал. Говорили они про то вдвоём с князем, и что уж там говорили друг другу — неведомо. А только был старшим Всеславлей дружины уже семнадцать лет иной гридень — Вадим Якунич.

А сколько всего гридней у Всеслава-князя? Тут, в Менске было пятеро.

Навряд ли всего больше десяти. У самого великого князя Изяслава Ярославича в Киеве их всего два десятка… ну, может, три.

И менский тысяцкий, Велегость Добрынич, молчаливый витязь — пока что за весь вечер не проронил ни слова.

Уже было сказано и рассказано почти всё.

Уже знал полоцкий князь и про оба захвата Тьмуторокани, которые Ростислав-князь провернул дерзко и прочти без крови, и про подвиги Ростиславлей дружины в Ясских горах, и про то, как захватили Ярославичи волынскую княгиню. Уже рассказал Мальга про то, как замыслил злодеяние херсонесский котопан Констант Склир, и как он, Мальга добирался от Херсонеса в Тьмуторокань, и только буря помешала ему успеть вовремя. Уже рассказал Славята про то, как умирал от отравы тьмутороканский князь, и про то, как закололась над дубовой колодой дочь тьмутороканского тысяцкого Колояра, и как указала Ростиславлей дружине путь тьмутороканская господа, и про выбор Вышаты и Порея.

— Так чего же ты хочешь, Славята Судилич? — спросил наконец, Всеслав прямо, отставляя свою любимую костяную чашу из оправленного в серебро черепа.

— Служить тебе хочу, княже Всеслав Брячиславич! — решительно сказал Славята, рубанув воздух ладонью. — Они там… хоть и не виновны в смерти князя моего, а всё одно — убийцы есть! Потому к тебе на службу и прошусь! И вся дружина тако же!

— Сколько же дружины с тобой?! — спросил Всеслав, не сводя взгляда с Ростиславля старшого. Кому иному слова полоцкого князя, возможно и показались бы обидными, но не Славяте. Вестимо, для Всеслава это важно… хотя он и видел, что для полоцкого оборотня это совсем не самое главное.

— Четыре сотни, княже Всеслав Брячиславич, — гридень глотнул из чаши варёного ягодного мёда. — Две сотни увели с собой Вышата и Порей, ещё сколько-то народу в Тьмуторокани остались — кто-то ожениться там успел, кому-то море приглянулось…

— А тебе не приглянулось? — весело спросил Радко, глядя на Славяту испытующе.

— И мне приглянулось, — признался Ростиславль старшой — теперь уже бывший Ростиславль старшой! — под усмешки кривичей. — Да только совесть иное велела.

— Ничего, — словно отвечая своим потаённым мыслям, задумчиво сказал Всеслав. — Дай срок, гридень Славято… воротимся и в Тьмуторокань.

В молодечной густо пахло печёной рыбой, мокрой срядой, сохнущей у открытого очага, кислой капустой. Дымно горели жагры на стенах, плясал в очаге огонь, метались в углах тени. Кто-то шуршал в запечке — то ли мышь, то ли домовой, то ли ещё какая домашняя нечисть. В волоковое оконце любопытно заглядывала луна, по бледному лику которой то и дело пробегали рваные облака.

Кмети говорили негромко.

— А что, Несмеяне, христиане у князя в дружине есть? — словно бы невзначай говорил Заруба, косясь глазом на своих друзей.

— А как же, — усмехнулся гридень, разливая пиво в чаши. — Не без того. Аж целых десять человек.

Заруба смолчал в ответ на скрытую насмешку — десять человек, когда в самой дружине Всеславлей не меньше пятнадцати сотен кметей. А то и больше.

— И что Всеслав-князь?

— А что Всеслав-князь? — вот Витко насмешки в своих словах скрывать даже и не подумал.

— Ну он же своим богам кланяется, а они — Христу…

— Ну, во-первых… не СВОИМ богам, а русским богам! — медленно закипая, сказал Несмеян и отставил чашу. — Родным! А во-вторых — ты что же, думаешь, христиане эти Перуну да Велесу требы не кладут?!

— Чего?! — у Зарубы чупрун встал дыбом, и даже усы наежинились. — Нет бога, опричь Христа!

— Отчего это?! — засмеялся Витко. — Ты Христа почитаешь, мы — Перуна да Велеса… Богов много…

У Зарубы вновь вспухли на челюсти желваки, так же, как и тогда, при разговоре со Славятой. Кметь замолк, вливая в себя чашу пива за чашей.

Наутро всех разбудил рёв рога. Кмети, быстро одеваясь, скатились по лестницам во двор княжьего терема. Невидимый в тумане трубач звал, трубил, играл, не давая спать, и кмети невольно подтянулись. Все были при оружии хоть и без доспехов.

С крыльца медленно спустились князь и гридни. Всеслав Брячиславич был в тёмно-красном с золотом вотоле — всё же не зря возил с собой в полюдье богатую одежду. Чуть сзади него: гридни — Радко, Вадим, Брень и Витко.

Дойдя до нижней ступени, Всеслав вскинул руку, и рог смолк. Загудели под ногами ступени, и с частокола во двор сбежал трубач — гридень Несмеян. Славята чуть удивился — невместно гридню самому побудку трубить. Ну да тут видно случай такой был.

Чуть в стороне, ближе к воротам стояли богато одетые всадники — должно быть, менское боярство. Славята даже различил тысяцкого — старшой менской господы выделялся посеребрёнными доспехами.

В павшей на двор терема тишине Славята прошагал через двор и протянул князю меч. Тускло блеснула без солнца струистая сталь.

— Просим, княже Всеслав Брячиславич твоей заступы! Хотим тебе служить!

— Добро, — ответил Всеслав, принимая из рук гридня меч. — Быть тебе, Славята Судилич, гриднем моей старшей дружины, а воям твоим — кметями в дружине младшей.

И протянул ему меч обратно — рукоятью вперёд.

— Прими, гридень Славята, и служи мне так же верно и честно, как служил своему прежнему господину.

И тут Ростиславлих кметей — ростовчан, волынян, «козар» и тьмутороканцев — словно прорвало. Они хлынули к крыльцу, зазвенели нагие клинки у князя под ногами — новая дружина готова была служить кривскому властелину.

А Славята искал средь них взглядом и не мог найти Зарубу.

— Заруба-то где? — шёпотом спросил у кого-то старшой.

— Уехал, — ответил тот тоже шёпотом. — Ночью ещё ускакал… с двумя десятками кметей. Как-то и за ворота выпустили.

А чего бы и не выпустить, — подумал Славята с горечью. — Войны-то нет, стража расслабилась в воротах. Выпустить — не впустить.

Одним махом осушил Славята поданную княжьими кметями чашу, и сладкий варёный мёд показался ему полынью.

27.05.2010 — 26.10.2012

Словарь:

АВТОКРАТОР — один из титулов византийского императора.

АЗОХЕН ВЭЙ — еврейская идиома, при определённых ситуациях может означать от горестного «Не дай Бог никому такого!» до ироничного «Подумаешь, беда!».

АКРИТ — военнообязанный поселенец (виз.). Из акритов составлялись пограничные войска.

АРКОНА — священный город славян на острове Руян (Рюген), в котором находился храмовый комплкс, посвящённый Свентовиту.

АРПАДИНГИ (АРПАДОВИЧИ) — династия венгерских князей (889 — 1001 гг.) и королей (1001 — 1301 гг.), потомков князя Арпада (889 — 907 гг.).

АРХОНТЫ — князья (визант.).

БАЗИЛЕВС — один из титулов византийского императора.

БАЛЯСНИК — ажурное ограждение балконов, гульбищ, звонниц и т. д., состоящее из балясин, несущих поручень.

БАРМИЦА — кольчужное полотно, спускавшееся со шлема на шею и плечи. К нижней части шлема бармица крепилась с помощью металлического прутка, вставленного в особые петельки; специальные приспособления предохраняли кольчужные звенья от преждевременного истирания и обрыва при ударе. Бывала также кожаной, набивной или чешуйчатой. Застегивалась под подбородком или сбоку.

БАСНЬ — сейчас вместо этого термина употребляется слово «сказка».

БЕРЁЗОЗОЛ — апрель.

БЕРЕСТО — письмо на бересте, записка, грамота.

БЕСКИДЫ — система горных хребтов в северной и западной части Карпат между долинами рек Моравы и Мизунки.

БОДРИЧИ (ОБОДРИТЫ, РАРОГИ) — западнославянский племенной союз, объединение полабских славян. Ареал проживания — нижнее течение Лабы, запад современного Мекленбурга, восточная часть земли Шлезвиг-Гольштейн и северо-восточная часть современной Нижней Саксонии. В этой области ободритский славянский язык просуществовал до XVIII века. В VII–XII вв. бодричский союз представлял собой федеративное объединение бодричей, вагров, полабов, глинян, смолян, варнов, древан. Крупнейший город — Рерик на побережье Балтийского моря. Другие центры: Старгард, Любице, Велеград, Варнов, Зверин, Илово, Добин.

БОРИСФЕН — Днепр (греч.).

БОСПОР ФРАКИЙСКИЙ — современный пролив Босфор.

БОЯРИН — представитель родовой знати, крупный землевладелец. Позже — один из высших придворных чинов.

БОЯРИЧ — сын боярина.

БРАНАЯ — скатерть или занавесь с двусторонней выпуклой вышивкой. Браный, браная ткань — вытканная особым образом, когда уток пропускался не «через нитку», а по особым шаблонам, в результате чего возникал рельефный узор, однотонный либо цветной. Иногда «браная» полоска ткалась отдельно и пришивалась к одежде, но особым шиком считался наряд, скроенный из вытканной точно по мерке материи с уже готовым рисунком.

БРОДНИКИ — смешанное население речных пойм Северного Причерноморья, предки казаков (скорее всего, ославяненные потомки хазар либо потомки славянского населения Хазарского каганата).

БУЛГАРЫ — тюркоязычные племена скотоводов и земледельцев, населявшие с IV века степи Северного Причерноморья до Каспия и Северного Кавказа и мигрировавшие во 2-й половине VII века в Подунавье и Среднее Поволжье. Здесь имются в виду именно волжские булгары — титульное население Волжской Булгарии.

В ДУБ ГЛЯДЕТЬ — находиться на пороге смерти. Сейчас говорят «в гроб глядеть» или «в домовину глядеть». Гроб (домовина) традиционно делался из дуба, священного дерева славян.

ВАРЯЖСКОЕ МОРЕ — древнерусское название Балтийского моря.

ВАРЯЖЬЕ ПОМОРЬЕ — земли на южном и восточном побережьях Балтийского моря, населённые западными славянами-варягами.

ВАТАМАН — атаман.

ВЕЖА — шатёр, юрта, кибитка, башня, отдельно стоящее укрепление.

ВЕЛЕС (ВОЛОС) — один из главных славянских богов, хозяин подземных богатств и мира мертвых, покровитель лесных зверей и домашнего скота, бог охоты, скотоводства, урожая, торговли, путешествий и богатства.

ВЕНО — выкуп за невесту.

ВЕСТОНОША — гонец, вестник.

ВЕСЬ — 1) небольшое селение, а также часть древнерусского города, образованная влившимся в его состав поселением; 2) финно-угорское племя, предки современных вепсов.

ВЕСЯНЕ — селяне, крестьяне, жители ВЕСИ.

ВЕЧЕ — народное собрание в славянском племени или древнерусском городе. Иногда возникало стихийно, как временный орган высшей власти, осуществляемой тут же. Вечем могли свергнуть неугодное народу правительство, потребовать казни изменников, решать вопросы обороны города или военного похода.

ВЗАБОЛЬ — всерьёз, по настоящему.

ВИСКА — дыба.

ВОВЗЯТ — совсем, окончательно.

ВОЙ — воин, которому за службу положен участок земли, обрабатываемый им и его семьёй. Также воин вообще.

ВОЙТ — деревенский староста, также староста городского КОНЦА.

ВОЛХ СЛАВЬИЧ — былинный славянский герой.

ВОЛХВ — служитель языческих богов, славянский жрец.

ВОТОЛ — верхняя грубая дорожная одежда из грубого толстого (валяного) сукна. Встречались и богато украшенные вотолы, из восточной, дорогой ткани.

ВУЙ — дядя со стороны матери.

ВЫЖЛЯТНИКИ — псари.

ВЫМОЛ — пристань.

ВЫРИЙ — славянский языческий рай, обитель светлых богов и праведных душ, причем не только людских, но и звериных, располагается на одном из небес, седьмом по счету от земли, там, где вершина Мирового Древа, скрепляющего Вселенную, поднимается над «хлябями небесными», образуя остров. Отлетевшие души возносятся туда, ступая по Звездному Мосту. Недостаточно праведные души падают с моста в Нижний Мир, а тем, чьи грехи не слишком тяжелы, помогает достичь вырия большая черная собака.

ВЯТШИЙ — лучший, благородный, знатный.

ГИМАТИЙ — верхняя, сверх хитона, греческая одежда, род плаща.

ГИРКАНИЯ — Прикаспий (греч.).

ГЛЯДЕНЬ — высокое место, откуда хорошо видно всё вокруг, место, куда выбегали поглядеть.

ГОРА — резиденция великого князя в Киеве, также место жительства великих бояр. В переносном смысле — всё киевское боярство.

ГОТСКИЕ КЛИМАТЫ — южный берег Крыма, крымские владения Византийской империи.

ГРИВНА — 1) шейное украшение из серебра или золота, могло служить знаком чина или отличия вроде современного ордена; 2) продолговатый серебряный слиток, весовая (ок. 205 граммов) и денежная единица. Старая «ветхая» гривна — 49,25 г серебра, новая гривна «новгородка» — 197 г серебра. В центральной Руси были гривны в 140 — 160 г серебра. Одна старая гривна = 25 ногатам = 50 кунам = 100 векшам (белкам), 20 ногатам = 50 кунам = 150 векшам или: 20 ногат = 25 кун = 50 резан.

ГРИДЕНЬ — заслуженный воин в старшей дружине, имеющий право присутствовать на княжьих советах, равный по статусу боярину, ближайший советник и телохранитель вождя, зачастую — глава собственной малой дружины. В военное время назначался воеводой, главой какого-нибудь полка. С XIII века вытесняется термином «боярин».

ГРИДНЯ — помещение для дружины в доме знатного человека, «приемный зал», место для пиров старшей дружины. Гридница не была жилым помещением; в ней не устраивали очага или печи, зато имелись большие окна — деталь, немыслимая для избы, призванной сохранять тепло. Летом эти окна держали открытыми, зимой закрывали деревянными ставнями. Тем не менее, зимой в гриднице было холодно.

ГРУДЕНЬ — ноябрь.

ГУЛЬБИЩЕ — галерея, крытая или открытая, опоясывающая здание внизу или на уровне второго этажа, балкон, терраса для прогулок, иногда — пиров.

ДАЖЬБОГ — бог солнца, бог тепла и белого света (который не тождественен солнечному свету) у древних славян. Сын Сварога. Славяне представляли его себе прекрасным молодым князем, мчащимся в небесах на колеснице, запряженной крылатыми белыми жеребцами. Свет, по их мнению, происходил от его огненно-золотого щита. В легендах прощупывается мотив временной смерти Даждьбога от рук злых сил и его последующего воскрешения. Мифологический предок рода киевских князей Рюриковичей.

ДИАДЕМА — корона.

ДИМЫ — партии, на которые делились зрители ипподрома. В торжествах члены димов участвовали во главе со своим «димократом».

ДИНАТЫ — византийская землевладельческая знать.

ДОМЕСТИК СХОЛ ЗАКАТА — главнокомандующий европейскими войсками Византийской империи.

ДРОМОН — византийский боевой парусно-вёсельный двухмачтовый корабль.

ЕНДОВА — низкая широкая чаша, род братины с носиком на верхнем крае. Ендовы в быту были чаще всего медные, в богатых домах — из серебра. Из нее наливали в питьевые сосуды мед, пиво, брагу и др. напитки.

ЕПИТИМЬЯ — церковное наказание, налагаемое священником (исполняет сам провинившийся).

ЖАГРА — факел.

ЖАЛЬНИК — кладбище.

ЖИЛО — жилая часть дома.

ЗАБОРОЛО — верхняя часть городской крепостной стены, верхняя площадка, «забранная» с наружной стороны стенкой с бойницами в ней, крытые галереи для стрелков.

ЗАДОК — туалет.

ЗАЖИТЬЕ — военный рейд (обычно совершаемый конницей) с целью грабежа вражеской территории; сопровождался захватом полона, угоном скота, поджогами.

ЗАРЕВ — август.

ЗБРОЕНОША — оруженосец. От «зброя» — оружие, снаряжение. Также ОТРОК.

ЗБРОЯРНЯ — оружейня, арсенал.

ЗЕПЬ — наплечная сумка.

ЗИПУНЫ — воинская добыча.

ЗНАМЕНО — печать, клеймо, герб, сигнал, опознавательный знак.

ИЗГОЙ — изгнанник; вообще человек, вышедший из прежнего состояния, маргинал. Человек, до такой степени не вписавшийся в жизнь своего рода, что его «исключили из жизненного уклада» общины. В Киевской Руси различали четыре вида изгоев: 1) не обученный грамоте попович; холоп, получивший вольную; разорившийся и задолжавший купец и осиротелый князь. Князья становились изгоями, если их отец умирал, не успев побыть великим князем.

ИЗГОН — способ взятия города быстрым внезапным порывом, до того как защитники успеют закрыть ворота.

ИЗОК — июнь (буквально — «кузнечик»).

ИНДРИК — мифический «всем зверям отец» из «Голубиной книги». Живет под землей, прокладывая русла рек и отворяя подземные водные жилы. Предположительно, мамонт.

КАБАРЖИНА — острый хребет у худого скота. Также гребень гряды холмов, с которой ветром выдувает снег.

КАЛИКА — странник.

КАЛИТА — кожаная сумка для денег в Древней Руси, которую носили на ремне в поясе.

КАМЕННЫЙ ПОЯС — Уральские горы.

КАП — нарост на берёзе.

КАПОВЫЙ — сделанный из КАПА.

КАПЬ — изображение языческого бога, идол, кумир, сделанный из КАПА.

КАСОГИ — черкесы.

КАТ — палач.

КАТАФРАКТ — пластинчатый панцирь конного воина (виз.). Также непосредственно сам воин тяжёлой конницы.

КИБИТЬ — плечо лука.

КИР — господин, греческое обращение к высшему православному духовенству.

КЛЕТЬ — крытый прямоугольный сруб, также помещение нижних этажей, обычно полуземляночное. Служил как летняя спальня и кладовая. В клети, по обычаю, проводили первую ночь новобрачные: только что возникшей семье еще «не полагалось» своего очага.

КЛОБУК — высокий монашеский головной убор с покрывалом, обычно черный. У высших иерархов церкви мог быть, наоборот, белого цвета. (Специальный белый клобук получил, например, в Константинополе новгородский архиепископ, чем впоследствии очень гордились новгородцы.) Клобук надевали сверх камилавки (шапочки, похожей на глубокую тюбетейку), он закрывал уши и спускался концами на плечи.

КМЕТЬ — профессиональный воин на княжьей или боярской службе, идущий воевать со своим оружием. Также ВИТЯЗЬ.

КНЯЗЁК — верхний стык двух скатов кровли. Также конёк.

КОЗАРЫ (ХАЗАРЫ) — народ тюркского происхождения. Исчез в XI веке, после того как Хазарский каганат был разгромлен в X веке князем Святославом.

КОЛОК — небольшой лесок в поле или среди пашни.

КОЛТ — украшение в форме полумесяца со сложным узором, иногда использовалось как сосудик для духов. Колты вешали над ушами, прикрепляя к головному убору и спуская до уровня груди. Их украшали перевитью, зернью, чеканкой, чернью, многоцветной эмалью. Изготовлялись обычно из золота или серебра. Составляли принадлежность костюма самых знатных женщин.

КОНЕЦ (городской) — «район» древнерусского города, обладавший самоуправлением и развитой внутренней организацией. Концы образовывались не разделением растущего города, а, наоборот, возникали из отдельных поселений, объединявшихся в город.

КОРБА — заболоченный ельник.

КОРЗНО — княжеский плащ алого сукна или из дорогих привозных тканей — бархата или парчи — с меховой опушкой (символом достатка и плодородия). Скрепляла такой плащ драгоценная булавка, заколотая на плече.

КОРОЧУН — славянский праздник зимнего солнцеворота, справлявшийся в самые короткие дни — 22–23 декабря. В это время отмечалось «воскрешение Солнца», прощались грехи уходящего года, и миру давался шанс обновиться. В праздничную ночь гасили старый огонь и добывали новый, «чистый», причем самым архаическим способом — трением.

КОТОПАН — военный чин в Византии.

КОТОРА — ссора, вражда.

КОЩУНА — песнь мифологического содержания.

КОЯР — кожаный панцирь, род толстой куртки.

КРАВЧИЙ — слуга, ведающий напитками, виночерпий.

КРИВИЧИ — крупное племенное объединение, состоявшее из трех ветвей: смоленские кривичи, псковские и полоцкие.

КРОМ (КРЕМЛЬ) — обнесённая стенами центральная часть города. Также ДЕТИНЕЦ.

КУПАЛА — летний солнцеворот, один из главных славянских годовых праздников, приходившийся на летнее солнцестояние 23 июня, точка наивысшего расцвета производящих сил природы, после которого все эти силы идут на спад.

КЫЙ — палка, рукоять, черен. Также древко топора, молота, кистеня и т. д. Часто означало просто палку или дубину.

ЛАДА — одно из главных славянских женских божеств. Традиционно считается богиней любви, красоты, счастья в браке. Также слово «лада» непосредственно означало «любимая», а ЛАДО — «любимый».

ЛАДАНКА — шейный оберег, маленький мешочек с вложенным амулетом или ладаном.

ЛЁЗО — лезвие.

ЛЕСТВИЦА, ЛЕСТВИЧНОЕ ПРАВО — обычай княжеского наследования в Древней Руси. Все князья Рюриковичи считались братьями (родичами) и совладельцами всей страны. Поэтому старший сидел в Киеве, следующие по значению в менее крупных городах. Княжили в таком порядке: старший брат, затем младшие (по порядку), затем дети старшего брата, за ними дети следующих братьев, за ними, в той же последовательности, внуки, затем правнуки и т. д. Те из потомков, чьи отцы не успели побывать на великом княжении, становились изгоями, лишались права на очередь и получали уделы на прокорм. По мере смены главного князя все прочие переезжали по старшинству из города в город.

ЛИСТОПАД — октябрь.

ЛОГОФЕТ ГЕНИКОНА — начальник казначейства (виз.). В разговорной речи — просто логофет.

ЛОПОТЬ — одежда.

ЛЮТИЧИ — (вильцы, велеты, велетабы) общее название для племенного союза полабских славян, живших между Одером, Балтийским морем и Эльбой.

МАКОШЬ — одно из главных славянских женских божеств, покровительница судьбы, удачи, семейного счастья, плодородия во всех видах и всех женских работ.

МОРАНА — одно из главных славянских женских божеств, богиня зимы и смерти.

МЫТО — пошлина.

МЯТЕЛЬ — тёплый и дорогой плащ, подбитый мехом.

НАВОРОП — разведка боем, передовой дозор, рейд, набег.

НАЗОЛА — досада, огорчение.

НАРУЧИ — в парадной одежде нарукавники (обшлага), которые надевались отдельно и часто были из твердого материала с богатым шитьем, жемчужною отделкой и т. д. В доспехах — железная пластина, защищающая предплечье.

НАУЗЫ — амулеты, в том числе — колдовские узлы.

НЕВЕГЛАС — человек, не приобщенный к христианской культуре или плохо разбирающийся в ее догматах, язычник.

НЕКЛЮД — нелюдимый, замкнутый, необщительный человек.

НОВИК — новичок (особенно в военной службе).

ОДЁНКИ — осадок.

ОЛЕШЬЕ — древнерусская порт-эксклав XI–XIII веков, включавшая земли в низовьях Днепра от устья Южного Буга до Каркинитского залива.

ОПРИЧЬ — кроме.

ОСТРОГ — укреплённое место с оборонительной оградой.

ОТАЙ — тайно.

ОТРОК — подросток, парень, младший в дружине, слуга, букв. «отречённый, не ведущий речей, не имеющий права голоса», младший воин в дружине, не прошедший Посвящения, оруженосец. Также вообще молодой человек, не достигший взрослого статуса и полноты прав.

ПАЛЯ — заострённый кол в частоколе.

ПЕНЯЗИ — деньги.

ПЕРЕСТРЕЛ — мера расстояния, дальность прицельного выстрела из лука стрелы. Обычно ок. 200 м.

ПЕСТУН — воспитатель мальчика из знатной семьи. Когда двенадцатилетний князь номинально занимал престол или руководил войсками, всеми делами обычно ведал пестун.

ПЛЕСКОВИЧИ, ПЛЕСКОВ — псковичи, Псков.

ПОБЫТ — способ, обычай, манера.

ПОГОСТ — первоначально городок на пути полюдья, потом административный центр, собирающий дань с окрестного населения. Также несколько деревень под одним управлением.

ПОДСТЯГА — обряд в семье знатных воинов, признание мальчика мужчиной и наследником, его переход от материнского воспитания к воспитателю-воину. Обычно обряд совершался в возрасте 3 лет. Позже стал называться «постриги». У казаков сохранился и до XX века.

ПОДТОК — тупой, окованный железом или медью конец копья.

ПОЛОВА — мякина, хлебные плевелы, обой от молотьбы, отвеянная лузга.

ПОЛОВЦЫ — кочевники тюркской группы, западная группа кыпчаков, в XI–XIII вв. обитали в степях Северного Причрноморья. По мнению некоторых учёных, русский трмин «половцы» происходит от слова «полова», на которую якобы были похожи половцы цветом волос.

ПОЛОТЕНЦЕ — короткая резная доска, закрывающая стык ПРИЧЕЛИН.

ПОЛЮДЬЕ — ежегодный обход князем подвластной территории с целью сбора дани, суда и так далее.

ПОНЁВА — женская распашная юбка из особой полушерстяной клетчатой ткани, причем цвет и узор клеток были свои у каждого племени. Понева была принадлежностью девушки, достигшей физической зрелости.

ПОНТ АКСИНСКИЙ, ПОНТ ЭВКСИНСКИЙ — древнегреческое название Чёрного моря («Море Негостиприимное», «Море Гостеприимное», соответственно).

ПОРОК (ударение на первый слог) — камнеметная осадная машина для разрушения городских укреплений (от слова «прак», т. е., «праща»), в западной военной традиции — «фрондибола» или «требюше».

ПОРОКНЫЕ МАСТЕРА — мастера по изготовлению ПОРОКОВ, они же и стреляли из них.

ПОРОСЬЕ — земли, прилегающие к реке Рось.

ПОРУБ — подземная тюрьма, вкопанный в землю сруб.

ПОЧЁЛОК — головной убор девушки.

ПРОПОНТИДА — Мраморное море.

ПРОСИНЕЦ — январь.

ПУЛО — медная мелкая монета.

ПЯСТЬ — кисть руки.

ПЯТИНА — административно-территориальная единица в Новгородской республике.

РАБИЧИЧ — сын рабыни. Согласно древнерусским законам, рабыня, родившая от хозяина, получала свободу.

РАТОВИЩЕ — древко копья или иного дрвкового оружия.

РЕВУН — август.

РЕЗАНА — наименьшая древнерусская монета.

РЕЗЫ — знаки, отметки (бортные знаки и проч.), любые знаки вообще.

РЕПИЩЕ — огород.

РОГАТИНА — копье с широким и длинным лезвием, иногда с двумя поперечными рожками ниже лезвия. Охотничье оружие, также боевое оружие пехоты.

РОДИЧИ — кровные родственники, члены одной семьи.

РОДОВИЧИ — кровные родственники, члены одного рода.

РОМЕИ — самоназвание жителей Византийской империи. Это не этноним, а соционим, типа «советские люди» или «россияне».

РУССКОЕ МОРЕ — древнерусское название Чёрного моря.

РЯДНО — толстый холст, грубая ткань, мешковина.

САРТАУЛЫ — мусульманское население поволжских городов (тюрк.).

СБИТЕНЬ — старинный русский горячий напиток из воды, мёда, пряностей и лечебных травяных сборов.

СВАРОГ — верховное славянское божество, отец богов, давший людям металлы и ремесла, хозяин верхнего неба, где хранятся запасы воды для дождя и живут духи предков, покровитель брака, супруг богини Земли. «Сварог» означает «нечто сияющее».

СЕВЕРЯНЕ — славянский племенной союз, живший между левобережьем Днепра и низовьями Дона, испытали наибольшее воздействие аланов и хазар.

СЕРЕДОВИЧ — мужчина средних лет.

СЕЧЕНЬ — февраль.

СКАНЬ — металлическая перевить в ювелирном деле, ажурный или напаянный на металлический фон узор из тонкой золотой или серебряной проволоки, гладкой или свитой в веревочки.

СКУРАТА — маска.

СЛОВЕНЕ — 1) славяне вообще; 2) племенной союз ильменских (новгородских) славян.

СМЕРД — крестьянин вообще, сельское тяглое и земледельческое население, как свободное, так и зависимое. Слово очень древнее, скорее всего, ещё праиндоевропейское. В XIII–XVI вв. становится оскорбительным выражением.

СНЕМ — сейм, съезд.

СРЯДА — одежда.

СТЕГАЧ — доспех в виде рубашки из нескольких слоев льна или кожи, простеганной и набитой паклей.

СТОЛ — кресло, перстол, почётное сиденье.

СТОЛЕЦ — табурет.

СТОРОЖА — стража, охрана, разведка (военная), караул.

СТРАВА — поминальный пир.

СТРАТЕГОС ФЕМЫ — правитель области в Византии.

СТРАТИОТЫ — византийская пехота, комплектовалась из мелких землевладельцев.

СТУДЕНЬ — декабрь.

СУЛЕЯ — винная посуда с горлышком.

СУЛИЦА — легкое и короткое метательное копье конного воина.

СУСТУП — очередь, приступ, стычка.

СЫТА — напиток из мёда и воды.

СЯБРЫ — жители территориальной общности, не связанные кровным родством, соседи, иногда соучастники в деле, хозяйстве, держатели пая.

ТАМАТАРХА — греческое название Тьмуторокани.

ТАНАИС — греческое название реки Дон, также древнегреческий город в устье Дона, на месте нынешнего Азова.

ТАНОК — священный девичий танец-хоровод.

ТИВЕРЬ — область проживания славянского племенного союза тиверцев, междуречье Днестра, Прута и Дуная.

ТИМОВЫЕ САПОГИ — из тима, мягкой кожи.

ТОРКИ — кочевой тюркоязычный народ, осевший на границе Киевской Руси и к XIII в. обрусевший.

ТУЛ — колчан, футляр для стрел.

ТЫСЯЦКИЙ — выборный глава местного самоуправления, а в случае войны мог возглавлять ополчение, также — воевода, начальник тысячи как единицы воинской организации земель. Также должность в свадебном обряде.

ТЬМУТОРОКАНЬ — древнерусский порт-эксклав на Таманском полуострове (теперь Тамань), центр Тьмутороканского княжества, включавшего, помимо Тьмуторокани ещё и Корчев (Керчь).

УГРЫ — венгры.

УЖИЩЕ — верёвка.

УПЫРЬ — фольклорный персонаж, оживший по той или иной причине мертвец, людоед и вампир, вурдалак.

ФАСИС — древнегреческое название Кубани.

ФЕРЯЗЬ — мужское долгое платье с длинными рукавами, без воротника и перехвата.

ФРАКИЯ — страна между Балканскими горами и Эгейским морем, в средние века — византийская, а позже болгарская провинция.

ХАЗАРСКИЙ КАГАНАТ — одно из крупнейших государств Средневековья, созданное хазарами. Контролировало территории Северного Кавказа, Нижнего и Среднего Поволжья, северной части Крыма, степи и лесостепи Восточной Европы вплоть до Днепра. С некоторых пор правящая верхушка хазарского каганата приняла иудаизм, но среди населения были распространены и христианство, и мусульманство, и языческие верования тюрков. Включал в себя, кроме собственно хазар, представителей еще многих разных народов: болгар, алан, славян, различных кочевников.

ХАКАН (КАГАН) — титул верховного правителя Великой степи, также титул хазарского правителя, иногда мог применяться и к русским князьям.

ХВАЛЫНСКОЕ МОРЕ — древнерусское название Каспийского моря.

ХОЛОП — раб. Рабами были обычно работники при дворах зажиточных людей (крестьяне все были свободными). Холоп-управляющий жил много лучше рядовых свободных крестьян, с господином был в большой близости. Холоп военный — вольный человек, добровольно запродавшийся боярину в рабство и сопровождающий его на войне за долю в добыче. Холоп ролейный — человек, угодивший в рабство за долги или попавший в полон на войне и посаженный боярином на обработку пашни (рольи).

ХОРТЫ — порода охотничьих собак.

ЧЕРВЕНЬ — июль.

ЧЕРНАВКА — служанка.

ЧЕРНЬ — древнерусская ювелирная техника, нанесение чёрных узоров по серебру.

ЧУГА — верхняя летняя одежда, узкая, с короткими, по локоть, рукавами из-под которых высовывались рукава нижней одежды.

ЧУДЬ — общее название финно-угорских племен, живших на севере Руси.

ЧУПРУН — длинная прядь волос, чуб, оставленный на бритой голове по воинскому обычаю. Также небольшой султан из перьев или конского волоса на шеломе или военной шапке.

ЧУР — предок-охранитель.

ШИРВАН — историческая область и государство в Закавказье, на западном побережье Каспийского моря от Дербента до дельты Куры. Основные города — Шемаха, Баку, Кабала, Шабран.

ЩАП — щёголь.

ЩЕГЛА — мачта.

ЭРГАСТЕРИИ — бараки для содержания рабов в Риме и Византии.

ЯРУГИ — овраги.

ЯССКИЕ ГОРЫ — Кавказ.

ЯСЫ (АЛАНЫ) — народ арийской расы (иранской ветви), первоначально кочевые племена сарматского происхождения, жили в южнорусских степях. Христианизировались, имели города на Северном Кавказе, развитое ремесло и земледелие.

Примечания

1

На сей день. И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Аминь. (лат.)

Content

Виктор НЕКРАС
ДАЖЬБОГОВЫ ВНУКИ

Свиток первый Жребий изгоев

Пролог Тлеющие угли

Повесть первая Запах войны

Глава первая Из тихого омута

Глава вторая Беспокойство

Повесть вторая Скрепы трещат

Глава первая Рыба в мутной воде

Глава вторая Кривский волк

Глава третья Месть

Повесть третья Змея в траве

Глава первая Ничего не решено

Глава вторая Рука судьбы

Эпилог Осколки

Словарь:

Примечания