Виктор НЕКРАС

ДАЖЬБОГОВЫ ВНУКИ

Все, что можно увидеть и взвесить, он увидел и взвесил, не ошибаясь. Впоследствии подтвердилась наибольшая часть. Но, как все люди, какого бы они ни родились ума, Всеслав не мог счесть и взвесить того, чего не было, — будущего времени. Завтрашний день берет в свою руку те же силы, какие были сегодня. Но расставляет их в иных сочетаньях.

Валентин ИВАНОВ "РУСЬ ВЕЛИКАЯ"

Свиток второй Земля последней надежды

Боги мои, боги Нави, старые, забытые,

Опалённые кострами да плетями битые

Дайте мне испить-напиться сока дикой ягоды,

Чтоб услышать голос крови богатырских прадедов.

Сергей ТРОФИМОВ

Озару Ворону, который вернул мне веру в славянство

Пролог Велесово знамено

1. Белая Русь. Невель. Весна 1029 года, берёзозол

Звонко трубили в рога доезжачие, по весеннему лесу летел заливистый лай хортов, свирепое и испуганное хрюканье застигнутого врасплох кабаньего стада, часто прерываемое пронзительными взвизгами настигнутого зверя. Полоцкий князь Брячислав Изяславич охотился.

Шум гона надвигался. Брячислав натянул кожаные перстатицы с длинными раструбами, в предвкушении схватки несколько раз сжал и разжал кулаки, проверил, легко ли выходит из ножен клинок, и перехватил удобнее рогатину с длинным обоюдоострым пером и крестовиной. С таким-то оружием хоть на медведя, хоть на кабана…

Князь был пеш. Верхом на кабана охотиться — только коня губить. Вспорет матёрый зверюга клыками брюхо доброй животине — поминай как кликали и коня, и всадника. Брячислав Изяславич, невзирая на новый побыт средь иных князей, на крупного зверя всегда охотился пеше, прадедним обычаем.

Сегодня выжлятники посулили полоцкому князю знатную добычу — ходили слухи, что в здешних дебрях да болотинах живёт огромный — с быка! — вепрь, мало не сам Князь Вепрей, Сильный Зверь, прямой потомок Велеса, Скотьего бога, Владыки Зверья и Хозяина Охот. Вот и сейчас от такой мысли на душе у князя захолонуло, дохнуло древней тайной, гневом предвечных сил, одержащих мир. Брячислав передёрнул плечами, прогоняя оторопь, и перекрестился. Вроде полегчало. Тем веселее будет схлестнуться, — подумал он беззаботно, с каким-то детским упрямством и отчасти даже со страхом. — Поглядим кто кого — он-то, Брячислав Изяславич, как-никак, по старым-то поверьям, тоже потомок бога, ни больше, ни меньше. Все русские князья — Дажьбоговы внуки, да не все об этом помнят.

Боязно было. Сильный Зверь есть Сильный Зверь, что там ни говори про сатанинские наваждения да силу креста и молитвы.

Боязно было, невзирая на крест на груди. Крест крестом, а предвечная сила лесов никуда не девалась. Умные люди и Христу кланяются, и лесных Хозяев почитают. А кто и Велесу с Перуном жертвы по-прежнему несёт.

В мире огромное множество разных сил — и Христова вера — только одна из них. Есть опричь неё тёмные силы, рать владыки тьмы. И есть просто иные силы. Стоящие опричь. Те, что были в этом мире ещё до пришествия веры Христовой. Даже и до появления человека.

Некрепок был в Христовой вере полоцкий князь, да и не с чего было — в полоцком княжеском доме большую власть держала покойная ныне княгиня Рогнеда-Горислава Рогволодовна. Сама крещения не приняла от Владимира, и великий князь неволей презрел собственные слова про то, что "тот, кто креститься не придёт, ворогом мне будет". Не посмел собственную жену тронуть, хоть и бывшую. Тронь, пожалуй, — после беды не оберёшься. Полоцкие кривичи опальную княгиню приняли как свою вместе со старшим сыном, Изяславом.

Изяслав был крещён. Но он стал кривским князем, будучи ещё ребёнком — и двенадцати-то лет не было старшему Владимиричу. Потому всем в кривской земле заправляла Рогнеда, которая не допустила ни в Изяславле, ни по иным местам кривской земли кровавого крещения стойно Новгороду. А после и Полоцк, прадедень город, отцов город, вновь отстроили с её же лёгкой руки.

Может и не сошло бы с рук Рогнеде подобное, да только стояли за её спиной хмурые гридни-кривичи. То-то, должно, кусал в Киеве локти Владимир, что отпустил Рогнеду с сыном в кривскую землю. Ан поздно. А войну новую затевать с бывшей женой да с собственным сыном — на посмешище всей Руси стать, вовзят стыда не иметь. Мало того — как бы не отложились и иные волости — Изяслав и Рогнеда могут стать новым стягом в борьбе с ним, Владимиром, да с киевским самовластием, тем паче, что Изяслав — старший. Наследник. Отложил Владимир на будущее, благо прочно увяз в крещении — Господи, благослови! — то тут, то там вспыхивали мятежи, завязывались стычки. И Владимир всё откладывал и откладывал. А после — и Рогнеда-Горислава умерла, и Изяслав Владимирич вслед за нею, да и сам Владимир Святославич на свете после того не больно зажился. А после наследники Владимировы передрались меж собой, заливая Русь кровью, а Брячислав подрос и сам стал водить рати. И все как-то уже и привыкли, что в кривской земле всё ещё, даже и через полвека после крещения, сильны старые боги и старая вера. И глядели русские язычники на полоцкую землю с надеждой.

Так и сложилось, что, невзирая на крещение полоцких князей, христиан в их окружении было немного. Впору по пальцам ересчитывать.

Гон всё близился — рога ревели уже где-то в половине перестрела, глухо трещал валежник в паре десятков сажен, и отроки за спиной князя невольно подобрались, изготовя к бою кто лук, а кто и самострел. А самый ближний держал наготове рогатину — подать князю в руки при нужде.

Звонко заливались хорты, одержимые самой сильной мужской страстью на свете, что для псов, что для людей-охотников — страстью охоты на чужую жизнь, тем паче, на такую могучую жизнь. Иной раз перед таким наслаждением даже и любовная ярь никнет.

Кусты и камыш вдруг с треском раздвинулись, и бурая туша со свирепым хрюком и рыком стремительно метнулась к людям.

Вот он, зверюга!

— С нами крёстная сила! — неволей вырвалось у переднего отрока, и он вспятил, со страхом глядя на чудовище. Князь же, напротив, сжал рогатину крепче и ринулся навстречь стремительной пятнадцатипудовой смерти.

Рогатина вонзилась легко, но ответный удар кабана мало не сломал древко. Воздух полоснуло тяжёлым пронзительным визгом, переходящим в утробный храп, вепрь рванулся, силясь досягнуть клыками если не самого князя, так хоть ратовище. Ан нет. Не преуспел лесной витязь, только всадил перо рогатины ещё глубже. Злобно хрипя, вепрь чуть попятился, но злой человек не отставал — нажал на ратовище, а пятку рогатины упёр в землю, прижимая ногой.

Держи! — мысленно выл Брячислав Изяславич, моля и Христа и старых богов только об одном — выдержало бы древко, любовно выстроганное из держаной берёзы. Вепрь хрипел и жал, — казалось, сил у зверя только прибавилось.

Сзади со звонким лаем налетели хорты, вцепились в бока кабана. Зверь отворотился к псам, мало не выворотив рожон из раны, и в этот миг князь неуловимо быстрым движением покинул копьё, очутился рядом с вепрем и всадил ему нож под лопатку — добрых восемь вершков холодной стали.

Кабан рванулся вновь — воин, пусть и зверь, умирает в бою, не в мягкой постели. Да ещё и не одну жизнь вражью с собой заберёт. Отлетел с пронзительным визгом любимый княжий хорт, заскулил, пополз, волоча задние лапы и щедро пятная редкую траву кровью. Шарахнулись посторонь ещё два пса, остерегаясь жутких, уже попятнанных кровью клыков. Но и лесной воин уже оседал, валясь под натиском остальной своры, хрипел надсадно, ронял на землю и лонесную палую листву клочья розовой пены — ноги подламывались, ослабленные потерей крови.

Князь отошёл назад, отирая лёзо ножа жухлой травой и довольно улыбаясь. Кивком велел отрокам подобрать рогатину, кою вепрь всё ж вырвал из раны.

— Что, Ярко, струхнул? — пошутил он, насмешливо глядя на бледного отрока с самострелом — тот и доселе не опустил оружия, хоть и видно было уже, что опасность миновала. — Вон, аж крёстную силу помянул…

Доезжачие захохотали, а отрок даже не смутился:

— А и струхнул, княже, — откровенно признался он, опуская, наконец, самострел. — Экое страшилище…

Князь бросил нож в ножны и оборотился к заваленному им зверю. Вепрь уже не сопротивлялся, только дёргал ногами, отходя в последних попытках встать, и хорты уже оставили наскучившую добычу. Брячислав Изяславич подошёл ближе, с любопытством разглядывая тушу, густо заросшую рыжевато-бурым волосом. Присел рядом, меряя клыки.

Охотники глянули настороженно, но смолчали — никто не решился остеречь князя. Да и с чего бы — сила княжья только что явлена воочию, а зверь подыхает, так неужто Брячислав Изяславич с полумёртвым вепрем не справится.

Князь несколько мгновений глядел на кабанью морду, словно стараясь что-то разглядеть в маленьких глазках лесного воина. Но их уже затягивала мёртвая прозрачная пелена, пряча в глубине багровый огонёк.

Это — Сильный Зверь?

Приврали рассказчики.

— А и велики же глаза у страха, — бросил князь с презрением, вставая и выпрямляясь. Остальные охотники смолчали. Зверь, вестимо, был здоров, силён и свиреп, но до бычьих размеров ему было далековато, и, уж тем паче, не тянул он на Сильного Зверя. Просто большой кабан. Вепрь. И всё.

Выжлятники уже сворили хортов, вязали на длинные ременные поводья. Охотники шутили, хохотали, волокли туши забитых кабанов — секачей, свиней и подсвинков, мерялись и хвастали друг перед другом добычей. Всем было ясно, что наибольшая охотничья слава ныне княжья, но ему не завидовали — на то он и князь, чтоб у него всё получалось лучше иных. Уже трещал костёр, и вкусно тянуло жареным мясом, кто-то откупорил и пустил по кругу глиняную бутыль с медовухой.

— А всё ж главное-то стадо ушло, — сокрушённо бросил старый выжлятник в ответ на чью-то похвалу, глотнув из бутыли, утёр губы и вцепился зубами в горячий кусок мяса, шипящий, брызгающий салом и пахнущий дымом.

— Не жадничай, старик, — засмеялся князь, с наслаждением вдыхая полной грудью живой весенний воздух. — И так добыча хороша…

— Княже! — окликнул сзади Ярко. — Брячислав Изяславич!

Князь глотнул из бутыли и обернулся — отрок стоял саженях в полутора, а рядом с ним какой-то полузнакомый кметь. Должно, боярская челядь какая, — подумал Брячислав, — альбо кто из городовой рати. Он не глядя протянул руку с бутылью кому-либо и раскрыл уже рот, чтобы спросить у кметя с чем он прибыл. Но рука повисла в воздухе. Опричь вдруг враз встал вой и скуление хортов, а средь людей, наоборот, пала тишина. Глаза Ярко округлились и полезли из орбит от непереносимого ужаса, он вспятил, указывая дрожащей рукой куда-то за спину князю. А кметь замер на месте, бросив руку к ножу — шарил по ладно скроённому из турьей кожи поясу и никак не мог найти рукоять, хоть и мял пояс рядом с ней.

Князь уронил бутыль наземь и медленно-медленно оборотился, уже зная, что он там увидит. И всё одно остолбенел.

В прогале меж кустов стояло громадное бурое чудовище, злобно глядело на людей маленькими глазками. Не соврали весяне — и впрямь с доброго быка ростом в холке был вепрь. От него так и веяло какой-то первобытной силой, непререкаемой властью, предвечной жутью — ни у кого из охотников даже и мысли не возникло схватиться за рогатину альбо лук.

Впору было, стойно Ярко, шептать: "С нами крёстная сила!". Да только поможет ли?

Сильный Зверь несколько мгновений люто глядел на испуганных людей, потом утробно хрюкнул, неожиданно легко для такой огромной туши поворотился и почти бесшумно исчез в зарослях. Средь охотников пронёся единодушный вздох облегчения. Псы разноголосо скулили.

— А ну, друже, проверьте-ка — никто в штаны не наделал со страху? — зубоскалил неуёмный дружинный старшой Юрец.

Кмети неохотно отбрехивались:

— Себя проверь!

— Эк какой шустрый после времени!

Князь нагнулся, подобрал обронённую бутыль — рука показалась чужой. Глотнул раз и другой, не чуя хмеля.

— Слухи ходят разные про Сильных Зверей, — негромко говорил кому-то рядом старый выжлятник. — Им от их прапредка Велеса дар оборотничий дан, они в людей оборотиться могут…

А старик-то — язычник, гляди-ка, — с туповатым безразличием подумал князь. Снова глотнул и вяло возразил сам себе. — Станешь тут язычником, пожалуй.

— Да и колдуны ещё, — бубнил своё старик. — Эва, гляди-ка, нам глаза отвёл, в человека оборотился, да средь нас же и затерялся. А потом и вышел…

Верно, — подумал князь, почти не слушая. — Глаза отвёл и стадо увёл, слабых нам бросил. А княжья добыча — это кто-то из кабаньих воев жизнь за вождя отдал.

Князь, сам того не сознавая, мыслил уже про зверей, словно про людей. А чего ж…

А ведь этот вот Сильный Зверь в здешних местах и есть настоящий владыка, — смятённо подумал Брячислав. — А что они, люди, перед такой предвечной мощью? Как пришли, так и уйдут. А он, Сильный Зверь — останется.

Князь содрогнулся и зарёкся про себя на будущее охотиться в здешних краях. Вестимо, у людских князей одна власть, а у Лесных Владык иная, да только мало ль… Невестимо ещё, чем бы и ныне окончило.

— Княже, — вновь окликнул его Ярко из-за спины.

Хлопнув себя по лбу, князь оборотился — это ж надо было даже и забыть про гонца. Кметь уже отошёл от испуга и глядел весело, разбойно-бедово. Нет, это не боярский кметь, — вспомнил Брячислав. — Этот из городовой рати. И зовут его… Летко… нет… Нечай, вот как! Князь вяло улыбнулся, радуясь тому, что вспомнил, и негромко спросил:

— Чего у тебя?

— Весть к тебе, княже, срочная, — полочанин под княжьим взглядом приосанился и вскинул голову. Охотники невольно залюбовались — горд парень, ох и горд. Такого не враз и согнёшь, даже и перед княжьей волей.

— Что ещё за весть такая? — нахмурился князь. Ну что такого срочного и важного могла сообщить ему сейчас посадская господа после того, что они только что видели? По спине вновь побежала морозная змейка, сводя кожу меж лопаток судорогой.

— Так… сын у тебя родился! — весело возразил кметь и, не сдержав чувств, расхмылил во всю ширину рта. Глянул на князя радостно. — Наследник!

Брячислав, расслабленный радостью от удачной охоты, хмелём и страхом от встречи с Сильным Зверем, не вдруг и понял. Отмахнулся было — будет, мол, болтать-то — да так и замер с поднятой рукой.

— Ну?! — неверяще переспросил он, впиваясь в кметя взглядом. Во рту разом пересохло.

— Да… вот солнце, княже, — парень махнул рукой в сторону солнца и довольно улыбнулся. — Соврать не даст.

— Ну… — князь не враз и слова-то нашёл, чтоб ответить. Первое, что нахлынуло вдруг — какая-то странная слабость в ногах. Потом выросло откуда-то из глубин души неудержимое ликование, стремление прыгать, вскочить на коня, куда-то срочно скакать. Ну как куда… в Полоцк, вестимо. Ан до Полоцка вёрст с полсотни. Ну и что же? Силу вдруг в себе ощутил — горы бы своротил. Снова поворотился к кметю. — Какой награды для себя просишь?!

Сын, наконец-то сын… Брячиславу Изяславичу было уже за тридцать лет, а в таком возрасте сын — отрада. Особенно после двух подряд дочерей.

— Не, — весело отверг молодой кметь, решительно мотнув разбойно-вихрастой головой, глянул озорно. — Никоей награды не надо мне от тебя, княже!

— Чего так? — князь непонимающе выгнул бровь.

— А у меня тож сын родился, так потому, — всё так же весело пояснил кметь.

Средь дружины прошёл удивлённый гул.

Князь расхохотался.

— Ну… коль так… чару ему!

Кто-то из ловчих протянул из-за спины бутыль:

— Чар с собой нету, княже, не обессудь, — с деланным сокрушением прогудел он.

— Выпей, — князь протянул кметю бутыль. — За Брячиславича и Нечаевича. Так?

— Так, княже, — весело подтвердил Нечай, принимая княжье подношение, глотнул как следует. Покосился на князя, не отрывая бутыли от рта, понял, что можно ещё. Глотнул и ещё, и опять — как следует.

— А за радостную весть я тебя всё ж награжу, — бросил Брячислав как о решённом. — В дружину ко мне пойдёшь?

Кметь от неожиданности поперхнулся.

— А и пойду, княже, коль берёшь, — отдышась, сказал он и улыбнулся, не сумев удержать удовольствия. — Честь немала.

Уже на обратном пути, когда завиднелись в вечерних сумерках стены Полоцка, Брячислав негромко спросил у Нечая — кметь ехал невдалеке и по первому знаку князя оказался рядом.

— Как сына-то назовёшь?

Нечай, помедля с полмига — негоже вслух произносить имя только что рождённого младеня, да ещё посередь леса, — всё ж решился — уж кому-кому, а князю-то сказать можно:

— Несмеяном назвать думали.

Теперь если и слышала его нечисть лесная, ничего сделать мальчишке не сможет — он ведь не сказал, что мол, Несмеяном назвали. Думали только.

— У нас в роду всех мужиков на "не" кличут. Меня — Нечаем вот, отца моего Некрасом, а деда — Немиром.

— Крестить думаешь? — отрывисто и всё так же негромко спросил Брячислав.

Нечай замялся. Князь с любопытством ждал, уже заранее зная ответ — решится парень сознаться в приверженности к старым богам или нет. Всё ж Нечай решился — князь Брячислав николи никем не был замечен в числе ревнителей Белого бога христиан:

— Жена против, — выдавил он, глядя в сторону. — Да и сам я…

Кметь недоговорил. Князь только задумчиво покивал. Могущество старых богов, Древних Хозяев земли и народа своего он видел воочию только что на охоте. После такого что-то не тянуло кого-нито наказывать за сомнения в силе веры Христовой.

Епископ прознает — будет всем на орехи, подумалось князю с каким-то весельем даже.

Епископ Мина в Христовой вере был твёрд, его же радением в Полоцке ныне воздвигался Софийский собор, чему Брячислав препятствовать не стал. Зачем? Любой собор, прежде всего, знамено величия города, а Полоцк через тот собор на одну ступень с Киевом да Новгородом станет — плохо ль. Умный да разумеет…

— Сильного Зверя-то видел ли? — спросил Брячислав вроде бы и невпопад. Спросил, словно забыл, что гонец был с ним рядом.

Нечай вздохнул тихонько, словно вновь переживая страх, и кивнул. Брячислав Изяславич покосился на кметя, чуть усмехнулся — в душе Нечая явно царила та же самая смесь из страха и восторга, кою испытал он, князь.

— Я вот и думаю — не знамение ли то мне Велес подать хотел, — всё так же негромко сказал князь. И намертво умолк, словно вспомнив что-то, о чём иным людям и ведать-то не след.

2. Кривско-словенская межа. Лето 1044 года, зарев

По опушке тянулась редкая цепочка всадников — в коярах да стегачах, в клёпаных шеломах — десятка два. И только по знамену на щитах — оскаленной морде Белополя Белого Волка, родоначальника кривских князей — в них можно было признать младшую дружину юного полоцкого князя.

Всеслав ехал, довольно вдыхая привольный лесной воздух, напоённый летними запахами — нагретой смолой, переспелой клубникой, сеном — лето было жарким, травы сохли на корню.

Княжий конь вдруг захрапел, приплясывая на месте, упёрся всеми четырьмя копытами.

— Ну, чего ещё?! — Всеслав недовольно толкнул его каблуками в бока. До чего ж хорошо было ехать сейчас по лесу, ни по что не думая: ни про трудные хозяйственные княжьи дела, что навалились на него со смертью отца, ни про то, что за четыре месяца княжения он так ещё ничего и не узнал, ради чего Велес отметил его своим знаменом.

Конь упрямо мотал головой и тряс гривой. Не шёл.

Кмети сгрудились рядом — их кони тоже беспокоились, хоть и не так сильно, как княжий. Всеслав спешился, погладил коня по храпу, успокаивая:

— Ну, Воронко, чего ты?

Конь храпел, косил налитый кровью глаз, пятился.

Князь гневно глянул опричь.

— Кто мне скажет, чего с ним?

— Чует что-то, — глубокомысленно сказал один из кметей, такой же мальчишка, как и князь.

— Вестимо! — бешено фыркнул князь, ожёг парня взглядом. — А что чует-то?

— А эвон, — коротко сказал пестун Брень, указывая плетью на опушку. И кмети тут же умолкли.

В тени деревьев, в чапыжнике — не вдруг и увидишь — стоял огромный медведь. Лесной хозяин. Священный зверь самого Владыки Зверья Велеса.

Стоял на задних лапах, тихо урчал, неотрывно глядя в сторону людей. Не двигался с места. Словно ждал чего-то.

Молодой кметь рванул из налучья лук.

— Покинь! — прошипел Всеслав неожиданно сам для себя — его словно накрыла чья-то могучая воля, он понял — стрелять сейчас нельзя ни в коем случае. — Оставь лук, Несмеяне!

Парень замер. Сквозь храп коней слышно было только, как стало чуть громче сопение медведя. Зверь не двигался.

Ждал.

Всеслав спешился, бросил поводья Несмеяну.

Шагнул навстречь зверю.

— Княже! — закричал парень шёпотом.

— Смолкни, — коротко велел кметю Брень, толкнув кулаком в бок, и Несмеян тут же умолк, как отрезало — дух перехватило от несильного вроде бы удара дружинного старшого и княжьего пестуна. Ишь чего выдумал, кмете, — князю перечить. Видано ль?

Дружина сгрудилась за спиной — два десятка неробких парней и мужей, бывавших уже и в походах и в боях, стояли словно испуганные дети, глядя в спину своего господина, который походил вплотную к чудищу.

Так, словно делал это каждый день — спокойно и уверенно.

Так, словно знал, что делает правильно.

А может и знал. Князья всегда ведают верное решение. А как только перестают ведать, так и князьями быть перестают.

Всеслав приблизился к медведю сажени на полторы, остановился, глядя в глаза зверю. Лесной Хозяин бурой глыбой навис над головой, маленькие глазки глядели пристально, мерцая тусклым багровым огоньком.

На несколько мгновений для князя перестало существовать всё — и княжество, и Полоцк, и смятённые кмети позади. Всего на несколько мгновений. Потом зверь, фыркнув, словно отгоняя муху, мотнул головой в сторону от леса, к северу, коротко рявкнул, пал на четыре лапы и мгновенно скрылся в чаще — бесшумно, словно призрак.

Князь, вздрогнув, очнулся.

Медведь исчез, словно наваждение. За спиной нарастал конский топот — кмети уже скакали к нему, испуганные и обрадованные.

— Да ты что ж, княже? — недовольно бросил Брень. — Разве ж так можно?! Что я матушке-княгине-то скажу?

— Угомонись, наставниче, — устало бросил Всеслав. — Надо так было…

— Да почто? — непонимающе переспросил гридень.

— Не простой это медведь был, — бросил князь, прыгая в седло. — Совсем не простой.

Кмети молчали. Вестимо, не простой.

— Чего-то он хотел… — задумчиво сказал князь, подбирая поводья. Конь слушался без слова. — То ль про меня понять чего-то, то ль мне что-то сказать…

— Кто — он? — не поняв, удивился Брень. — Медведь-то?!

— Почто — медведь? — возразил Всеслав вяло. — Сам Велес, вестимо…

Он осёкся, глянул в северную сторону.

— А… там — что?

Несмеян ответил, чуть морщась:

— Межа близко, Всеслав Брячиславич. Новгородская межа…

Пестун Брень ожёг парня косым взглядом, но тот и сам уже съёжился, что опять высунулся наперёд гридня.

— Ну? — со злой весёлостью бросил Всеслав. — И где ж она, Несмеяне?..

Не любили в Полоцке новогородцев. Хорошо сидел в памяти полоцкий погром, хоть и минуло с того мало не сто лет. Хоть и вдосталь отмстили полочане Новгороду при Брячиславе-князе за Владимиров погром, ан после того Ярослав побил их на Судоме — и долг мести опять возрос. И князь Всеслав, истый кривич и полочанин, исключением не был — преклоняясь перед памятью деда Изяслава, прабабки Рогнеды и пращура Рогволода, новогородцев не любил.

— За тем вон колком, — Несмеян указал на небольшой берёзовый лесок. — Там за ним речка… так и зовётся — Межа…

Всеслав криво усмехнулся.

— А ну-ка… поглядим на неё.

И уже приближаясь к колку, Всеслав почуял вдруг в воздухе нечто странное. Князь ещё не успел понять, ЧТО именно, как Несмеян за спиной сказал:

— Дымом пахнет, княже.

Пахло дымом, но не так, как пахнет от доброго костра охотников альбо рыбаков. Не было и тягучего духа гари, как от огня углежогов альбо дегтярей. Пахло горелым дубом, тянуло чуть сладковатым запахом горелой плоти. А над деревьями уже вставал тягуче-чёрный столб дыма — горело что-то за межой, в новогородский волости.

Всеслав колебался всего мгновение — в конце концов, там, на Новогородчине живут такие же кривичи, как и его полочане! Толкнул коня каблуками и бросил его вскачь. А дружина с радостным гиком сорвалась следом, горяча коней — каждому люба молодецкая скачка, да и руки потешить мечом, коль доведётся, князю славы да чести себе добыть!

Речка Межа оказалась ручьём в три сажени шириной, не больше. Небось и в глубину не больше сажени будет, а то меньше, — успел подумать Всеслав. И тут же с другого берега раздался пронзительный женский крик.

От ближней опушки к берегу речки бежала женщина — в белой одежде. Разглядеть пока что можно было плохо, но для того, чтоб понять, что не простая жёнка бежит, не надо было обладать ястребиными глазами альбо семью пядями во лбу.

Следом, весело гогоча, скакало с десяток конных — с весёлым присвистом, размахивая плетями. Окольчуженные, с новогородским знаменом на щитах.

Десяток молодых здоровых лбов, пригодных на что-то иное, более достойное, чем погоня на конях за женщиной.

Всеслав скрипнул зубами, коротким кивком дал своим разрешение. И пала тишина, нарушаемая только конским фырком да скрипом натягиваемых тетив.

А преследователи ничего и никого не видели опричь своей уходящей добычи. Досадно, коль сорвётся потеха.

Передний на скаку вскинул сулицу, целя в ноги жертве. В ноги, чтоб живой схватить беглянку.

Потешиться, силушку молодецкую побаловать.

Всеслав коснулся натянутой тетивой подбородка, шевельнул рукой, выцеливая, поймал острым жалом стрелы цель, задержал дыхание и отпустил тетиву. Стрела змеино свистнула и отыскала добычу. И пронзительный вопль вмиг нарушил всё веселье новогородских кметей.

Девушка — теперь ясно было видно, как длинная коса бьёт её по спине — не оглядывалась. В несколько вздохов, подаренных Всеславом, она достигла Межи и, не раздумывая ни мига, бросилась в воду.

Речка и впрямь оказалась мелкой — даже и сажени не было. Девушка шла через реку всего лишь по грудь в воде.

А ретивый кметь, что целил в неё сулицей, бился на траве, щедро поливая её кровью и силясь ухватить левой рукой правую, кою напрочь отсёк широкий срезень Всеславлей стрелы. Двое других бестолково суетились около него, а остальные доскакали до Межи и остановили коней, косясь на Всеславичей.

— Кто таковы?! — хрипло каркнул один, по виду — старший. Хотя миг назад Всеслав готов был поклясться, что старший — тот, в кого он стрелял.

Всеслав, не отвечая, подскакал к самому берегу, дожидаясь беглянку. А она выбралась из воды и стояла, мокрая и грязная, не зная кому сейчас верить. Теперь и князь видел, что это вовсе не мужняя жена или честная вдова, а девушка — длинная коса выбилась из-под пчелка, растрепалась и запачкалась. Князь протянул руку, наклонясь с седла, девушка подняла голову, и Всеслав поразился — она была совсем молода, вряд ли старше него, князя. И ещё одно, чему князь поразился не меньше — богатый почёлок, множество оберегов, коса заплетена особым побытом — волхвиня.

Но думать тут было некогда: новогородцев хоть и много меньше, а одной шальной стрелы хватит, чтоб князя или волхвиню повалить.

— Хватайся за руку, ну! — велел Всеслав, подрагивая ноздрями в гневе на себя и на неё.

Девушка глянула пронзительным взглядом, словно насквозь его видела. И, не колеблясь больше, неожиданно сильно ухватила князя за руку, рывком вскочила на седло впереди Всеслава.

— Кто таковы, спрашиваю?! — громче заорал новогородский кметь. — Она ведьма, мы должны её сжечь!

Несмеян, видя, что князю некогда и что Всеслав ни в коем разе не расстанется теперь со своей добычей — да и грех расставаться-то, смерть, как хороша девка — под весёлый гогот полочан подробно ответил, что именно следует сжечь новгородским кметям. Брень вновь неодобрительно покосился на него, но смолчал — ясно уже было, что на слом ТЕ не полезут.

— Да вы кто такие! — заорал в бессильном гневе новогородский кметь, словно не видел на щитах полочан княжьего знамена. — Мы её у князя вашего потребуем!

Полочане захохотали так, что с ближних деревьев тучей взлетели птицы. Новогородец густо покраснел, видно, что-то поняв, потом решительно махнул плетью, словно говоря "а, плевать!" и заворотил коня. Да и чего он мог сделать с десятком-то воев против двух десятков на чужой-то земле? Эвон, межевой-то столб щерится волчьим оскалом — не зря говорят, что на своей земле и стены помогают. А уж столбы межевые, издавна чародейством полные — тем паче. Простую межу порушишь, поле своё прирастишь — и то духи огневаться могут. А тут, шутка ль — между двумя княжествами межа. Да ещё полоцкая межа — мало ль там у них меж болот, чародеев всяких… у язычников-то.

Всеслав, накинул на жрицу тёплый плащ — девушку била крупная дрожь — выходил вместе с речным холодом запоздалый страх.

— Ты полоцкий князь? — неожиданно спросила сильным грудным голосом.

— Он самый, — Всеслав поправил плащ и кивнул кметям. — Едем, ребята.

— Хвала нашему князю! — заорал вдруг в восторге Несмеян.

— Хвала! — дружно подхватили кмети.

— Спаси тебя боги, княже Всеслав, — негромко сказала жрица.

— Звать-то тебя как?

— Ольгой люди кличут, — после совсем незаметной заминки ответила девушка.

— Волхвиня?

— Да, — Ольга наконец перестала дрожать — постепенно согревалась. — Макоши служила…

— А они? — Всеслав мотнул головой, указывая себе через плечо.

— Владимиричи, — волхвиня недовольно засопела. — Новогородского князя кмети. Храм сожгли… думала, уж не уйти мне…

— А не Остромировы? — вмешался Брень. — Мне показалось, знамено у них посадничье?

— Не ведаю, — устало ответила Ольга. — Да и не всё ль равно, в конце-то концов?

— И то верно, — согласился Всеслав, прижимая волхвиню к себе и чувствуя сквозь корзно, как проходит у неё мелкая холодная дрожь.

Трещал меж деревьев костёр, бросая посторонь корявые, ломано-гнутые тени, плясал на лицах багровыми отсветами. Со спины медленно и неумолимо подбирался лесной почти осенний холод, а лицо щипало от кострового жара.

Волхвиня невольно жалась к огню — её одежда доселе не просохла — и куталась в княжий плащ. Всеслав сидел рядом, то и дело заставляя себя отвести взгляд от точёного девичьего лица, от прямого тонкого носа и длинных ресниц, от огневого блеска в глазах и покатых, облепленных сырой тканью плеч — не зазрила бы девушка да не обиделась. Волхвиню обидеть — век удачи не видеть.

Кмети жарили на углях мясо наспех выслеженного дикого подсвинка, над поляной тёк дразнящий запах, в глиняных кружках плескались варёный мёд и сбитень.

— Слышала я про тебя много странного, Всеславе Брячиславич, — задумчиво говорила Ольга, щурясь на огонь. — Невестимо даже, чему в тех слухах верить, а чему — нет…

— Умный человек сам знает, чему ему верить, — уклончиво бросил Всеслав.

— И это верно, — волхвиня невесело засмеялась. — Говорят люди, будто на тебе благоволение самого Велеса…

— Ну уж и благоволение! — не сдержался князь. Отвёл глаза под внимательным взглядом девушки и сказал уже тише. — Отметина Велесова — это верно.

— А что за отметина? — с любопытством спросила Ольга, подхватывая с углей кружку со сбитнем — пряный медовый напиток грозил закипеть и выплеснуться в огонь. Со вкусом отхлебнула из горячей кружки, весело глянула на князя. — Покажешь?

— Да она незримая, — нехотя ответил князь. — Говорили мне многие, будто рождение моё Велесом отмечено… знамение отцу моему было.

Волхвиня слушала рассказ Всеслава про Сильного Зверя с любопытством, иногда внимательно взглядывая князю в лицо и не забывая прихлёбывать из кружки.

— Верно говорил тебе отец, — сказала она задумчиво, когда Всеслав договорил. — Такое спроста не бывает. А та… рубашка, вкоторой ты родился… она и сейчас с тобой?

— А как же? — князь усмехнулся. — Матери ведун велел из неё оберег для меня сделать, и чтобы я носил, не снимая.

— Взглянуть дозволишь?

Всеслав, сам себе удивляясь, потянул через голову гайтан.

Ольга, не касаясь оберега руками, несколько мгновений разглядывала кожаный мешочек с тиснёной на нём медвежьей головой с одной стороны и знаком Велеса с другой, потом кивнула:

— Сильный ведун оберег делал… Велесова воля и впрямь с тобой, княже. Избранный ты…

— Знать бы ещё — для чего? — хмуро бросил Всеслав, надевая гайтан на шею и пряча мешочек под рубаху.

— Придёт время — узнаешь, — заверила волхвиня, допивая сбитень и отставляя кружку в сторону. Обняла руками колени и уставилась в огонь — охота говорить у неё пропала.

Всеслав тоже умолк, залюбовался.

Ломаный багровый свет костра плясал на тонком девичьем лице, отражался огоньками в серых глазах, играл отсветами на толстой косе, перекинутой через плечо, блестел на бисерной вышивке почёлка и рубахи.

— Что смотришь, княже? — спросила вдруг волхвиня. — Нехороша ведьма?

— Хороша, — сказал князь невольно, спохватился. Отвёл глаза.

Девушка засмеялась — тепло и по-доброму.

3. Белая Русь. Окрестности Витебска зима 1044 года, просинец

Зимой в лесу тихо. Особенно в таком дремучем, как в землях кривичей. Дремлют в морозном сне матёрые сосны и ели, закутались в снежные шубы и шапки. Застыли в недвижности голые дубы и берёзы, вспоминая в тягучем и тоскливом зимнем сне буйную весну, жаркое лето и яркую тихую осень. Не скрипит снег, и только лёгкий ветерок иной раз качнёт верхушки деревьев, сбрасывая в сугроб снежные шапки. Выглянет сторожко зверь да и сгинет тут же — добычу искать альбо от ворога прятаться.

Старый волк сторожил добычу — с утра лежал под огромной ёлкой, — только уши торчали из сугроба. Хоть и говорят, что волка ноги кормят, а только подкралась к старому охотнику нежданная немочь, сил не хватает рыскать весь день. Вчера он приметил у тропки заячьи следы и теперь ждал.

Заяц выскочил на поляну неожиданно, остановился на середине, заме на миг, сторожко озираясь посторонь. Волк начал было неслышно приподыматься, но тут заяц, заслыша что-то, стремительно метнулся в сторону, проскочил меж двух берёз и дал стрекача. Волк насторожился — теперь его ухо различало невдали какой-то неясный шум. Тот, что всегда сопровождал человека.

Волк беззвучно оскалился, приподняв верхнюю губу и показывая пожелтелые, но всё равно страшные клыки. Поднялся и неслышно канул в низкий разлатый ельник — теперь здесь зверья долго не дождёшься.

Удобная кошева мчалась по лесной дороге, подпрыгивая на ухабах и скользя на широких раскатах. Дробный топот коней дружины тонул в снегу, кони взбивали снег, разбрасывали в стороны. Изредка по реке слышался гул и тяжёлый треск, лёд словно чуть качался — ворочался, вздыхая во сне, речной хозяин.

Через лес на конях, да ещё в запряжке, юный полоцкий князь Всеслав не отважился бы — седмицу от Полоцка до Витебска будешь добираться. Да и зачем, коль есть Двина? Едва схватился двинский лёд прочно, как тут же открылась ледовая дорога — и для купцов, и для ратей. И для князей, вестимо.

В какую иную пору Всеслав скакал бы верхом — быстрее бы вышло. Да только перед тем, что ему ныне в Витебске предстояло, лучше в дороге отдохнуть.

Звал Всеслава Брячиславича в Витебск волхв Славимир. Зачем звал — невестимо, да только князь, хоть и мальчишка мальчишкой, и сам догадывался. Не глупый.

Встреча с волхвом его не пугала. А чего пугать-то? Он, чать, не христианин.

Впрочем, про то, что он не христианин, пока что ведали в Полоцке всего двое-трое бояр, да с десяток гридней, которые и сами тайком старой веры держались. Ничего, скоро всё изменится, — мрачно подумал Всеслав, кутаясь в тяжёлую медвежью полсть, — благо есть ныне на кого опереться.

До Витебска оставалось всего вёрст пять — виднелись уже на окоёме острые шатры веж и даже тонкие струйки дымов, тающие в сером зимнем небе — когда возница, по княжьему велению, весело гикнув, сдержал разбег коней. Всеслав откинул полсть и встал на ноги, придерживаясь рукой за резной бортик.

На дороге, опираясь на резной длинный, даже на вид неподъёмный посох, стоял старик в медвежьей шубе, и ветер свободно развевал его седую бороду и такие же седые космы на непокрытой голове. Волхв?

Кмети — он их и взял-то с собой немного, с десяток всего, чести ради — гарцевали около старика, ещё чуть — и толкнут конской грудью, а там и до греха недалеко. Кто сможет проклятье волхва снести? Если это только и впрямь волхв.

Всеслав строго окликнул кметей:

— А ну, охолонь! Покинь, кому говорю!

Спрыгнул на снег, поправил на голове шапку и зашагал к старику. Кмети расступились — слушали князя не в шутку, невзирая на его всего-то пятнадцать лет. Подошёл на пару шагов всего и остановился — старик таял в воздухе. Сделал всего один неуловимый жест рукой, указывая в сторону ближнего леса. И пропал, как не было.

Недовольно и испуганно загомонили кмети.

Всеслав кивком велел подать коня, не касаясь стремени, взлетел в седло. Велел хмурому Бреню, невзирая на его неодобрительный взгляд из-под косматых бровей:

— Вы двигайте в Витебск, ждите там на княжьем дворе, я скоро ворочусь. Несмеян! Поедешь со мной!

— Повинуюсь, господине!

Всеслав поворотил коня и тронул к лесу по самой кабаржине, благо снега там было немного.

На опушке князя ждали воткнутые в снег широкие лыжи.

Одни.

— Хм, — сказал князь весело. — Видишь, Несмеяне, меня там ждут одного.

— Кня… — неосмотрительно заикнулся кметь, но молодой князь резко оборотился и одним взглядом зелёных глаз заставил его умолкнуть.

— Один пойду, — ровным голосом сказал князь.

— Я за лыжами успею, — безнадёжным голосом пробормотал Несмеян.

— Волхв меня одного ждёт, — веско повторил Всеслав. — Вдвоём пойдём — не дойдём. И обратно можем не воротиться. Заплутаем. Этого хочешь?

— Да ведь Брень-то воевода…

— Чего? — весело спросил князь, перекинул ногу через переднюю луку седла и соскользнул наземь. Примерился к лыжам и принялся крепить их прямо на зелёные сафьяновые сапоги.

— Прибьёт он меня и вся недолга.

— Не прибьёт, — хмыкнул Всеслав. — А и прибьёт, так не враз. А к тому времени я ворочусь.

Кметь открыл рот, чтобы возразить ещё что-то.

— Я сказал — всё! — бросил не терпящим возражений голосом Всеслав Брячиславич и, не оглядываясь, заскользил по едва заметной лыжне вдоль опушки. Несмеян уныло поглядел ему вслед, поймал повод княжьего коня и двинул обратно к дороге, где всё ещё толпились вокруг княжьего возка кмети.

Святилище возникло на пути внезапно — просто вдруг расступились тёмные разлапистые ели, открыв широкую, заросшую багульником заснеженную поляну. Высились резные столбы капов, высокая деревянная хоромина под двускатной кровлей, с медвежьим черепом на князьке, обнесённая высоким тыном, притаилась под снежной шапкой, небольшими окошками, хмуро насупясь, глядела на пришлецов.

И подымался позади них небольшой, но изящный терем, рубленый из смолистой сосны. Пылали в ямах вокруг капища огромные неугасимые костры — невзирая на зиму, огонь стоял высоко.

Всеслав невольно остановился — по его подсчёту, прошли они не более двадцати вёрст — солнце едва начинало клониться к закату.

По склону пригорка от ворот храма неспешно спускался высокий седой старик — тот самый, которого князь видел на дороге.

Волхв?

Старик подошёл вплотную и Всеслав увидел, что он не так уж и стар — за полвека перевалило, это, пожалуй, верно, но не больше. И по посоху, по ожерелью из медвежьих клыков, по твёрдому и холодному взгляду зеленовато-серых глаз Всеслав понял — да, волхв.

— Гой еси, княже, — старик чуть заметно наклонил голову — волхвы не кланяются княжьей власти. Это князь должен кланяться волхвам и порукой тому — судьба Вещего Ольга.

— И тебе поздорову… волхве.

— Умён, — негромко проворчал волхв, ожёг Всеслава взглядом. — Пошли, что ль?

Низкая дверь в храм была открыта, изнутри полумраком дышала тайна. Всеслав нагнулся, входя, и свободно распрямился внутри. Сдёрнул с головы шапку.

Огромная хоромина с двухскатной кровлей возносилась мало не на три сажени ввысь, стены покрывала затейливая резьба — дивные птицы, звери, цветы, тайные старинные узоры-резы, молящие богов о силе, плодородии, правде. Внутри оказалось не хуже — своды терялись где-то в полумраке. Всеслава невольно охватила лёгкая оторопь, смешанная со страхом — в храме всё оказалось не менее величественным, чем в православной церкви, чем даже в самой Святой Софии, только как-то иначе, само величие было каким-то иным. Здесь всё дышало тайной, древностью, каким-то непередаваемым величием.

Из полумрака сурово глядели лики древних богов славянского племени.

Стрый-бог Сварог, Отец-Небо.

Дажьбог, Царь-Солнце, Податель Благ.

Перун, Повелитель Грозы, Владыка Воинов.

Велес, Исток Дорог, Владыка Зверья.

И Макошь, Мать Наполненных Коробов.

Волхв остановился, несколько времени думал, опустив голову. Поворотил голову к князю.

— Крещён ли, Всеславе?

— Нет! — князь поднял голову, прямо и честно глядя в лики Владык.

— Так… — чуть заметно улыбнулся Славимир. — Ты, княже, Велесом избран, тут отец тебе истину сказал…

— Откуда ты про отцовы слова… — Всеслав не договорил. Ясно, откуда.

Стукнула дверь, ушёл волхв, оставив князя в хоромине одного. Всеслав задумчиво шёл мимо капов, стоящих полумесяцем, вглядываясь в резные деревянные лики. Что-то древнее, невыразимо сильное глядело на него из глаз богов. Не доброе и не злое. Предвечное. Бывшее всегда, даже тогда, когда ещё не было и людей.

— Наставьте меня, Владыки, — сам незаметно для себя прошептал Всеслав. — Было ли отцу знамение? Должен ли я в чём-то исполнить вашу волю?

Кто ж с богами говорит без жертвы, — тут же укорил он сам себя. Но что пожертвовать? Меч разве что…

Всеслав замер на миг, пристально глядя на божьи лики. Решительно вытянул нож, кольнул себя в запястье. Что может быть лучшей жертвой, чем человеческая кровь, да ещё и княжья? Только человеческая жизнь.

Князь щедро окропил рудой подножье каждого капа, завязал руку, отошёл в угол против Владык. Сел, привалился к стене.

Ему предстояла долгая зимняя ночь в храме. Князь повозился, устраиваясь поудобнее, завернулся в полушубок.

Скоро на него навалилось странное полузабытье. Всеслав грезил наяву, видел ясно, словно днём, внутренности храма, и вместе с тем унёсся куда-то в невестимые края.

Клубы тёмного тумана, подёрнутые серебром, разошлись, открывая прогал в густом сосняке. Широкая утоптанная тропа, пересекая сосняк, выходила к пологому речному берегу, за которым высились гранитные обрывы гор, заснеженные вершины упирались в ярко-лазурное небо. Туман клочьями и клубами оседал между сосновых стволов, растекаясь киселём опричь просеки.

ЗДЕСЬ было лето.

Всеслав сделал несколько шагов по тропе, невольно остановился, пытаясь понять, ГДЕ это он находится.

— Не робей, княже.

Голос был откуда-то знаком. Всеслав вслушался, пытаясь понять, уловить знакомое, но оно ускользало, уходило. Он оборотился, но не увидел никого, кто мог бы сказать эти слова.

Что-то шевельнулось в чаще, за сосновыми стволами, князь напрягся, пытаясь разглядеть, но увидел только что-то неразборчивое в тумане.

— Ты кто? — Всеслав не боялся — понимал откуда-то, что здесь не может быть ничего опасного или страшного.

В тумане послышался смех.

— Неужто не признал, княже Всеслав Брячиславич?

Напахнуло вдруг знакомым ощущением — как тогда, когда стоял перед медведем на новогородской меже.

— Ты, господине? — неверяще обронил он, шагая навстречь голосу.

Снова послышался смех — густой, басовитый, больше сходный с медвежьим рычанием.

— Признал всё же, — одобрительно прогудел голос. Всеслав его всё ж признал — голос был похож на Славимиров. И не диво — Славимир-то, чать, Велесу служит, не кому-то иному.

— Господине, — моляще сказал князь, делая ещё шаг — туман заколебался, редея, в нём смутно возник кто-то огромный, космато-рогатый, зажглись тускло-рдяным огнём глаза. — Наставь, господине!

— Чего ты хочешь, княже? — голос гулко рокотал, отдаваясь в ушах и меж деревьев.

— Скажи, господине, избран ли я?

— Каждый человек избран, — возразил огромный, космато-рогатый. — Каждому человеку суждено сделать что-то… а уж сделает он это или нет…

Всеслав склонил голову, принимая наставление.

— Господине Велес, — князь решился всё же вымолвить назвище. — ЧТО суждено сделать мне?

— Ты знаешь, — голос вновь гулко раскатился по поляне.

— Но господине!.. — возразил князь.

— Ты знаешь, — повторил голос. — Слушай своё сердце.

Туман снова начал медленно сгущаться.

Очнулся князь оттого, что его осторожно потрясли за плечо. Поднял голову — в глаза ему смотрели глаза волхва. А за отворённой дверью вставало хмурое зимнее утро.

— Пора, княже.

Да, пора.

Волхв не спрашивал о том, что видел и слышал князь. И Всеслав тоже молчал — слова были не нужны. Вовзят.

Молча сел в седло, молча поехал к воротам. Снег скрипел под копытами, конь звучно фыркал, крупно дрожал кожей, стряхивая наросший на шерсти иней.

И уже в воротах князя настиг орлий крик из вышины — словно окликнул кто-то. Всеслав остановил коня и оборотился.

И увидел.

В небе над храмом всего на несколько мгновений вдруг протаяли пять громадных полупрозрачных ликов. Длинноволосый старец — из-под густых косматых бровей и перехваченных гайтаном на лбу волос безотрывно глядят синие глаза. Молодой золотоволосый муж с лучистыми глазами. Сероглазый длинноусый витязь с чупруном на бритой голове и жёсткой складкой у рта. Косматый охотник с рдяными глазами на лице, неуловимо переходящем в рогатую медвежью морду. И русоволосая женщина, прекрасная красотой средних лет, неброской, но — глаз не отвести.

Грянул и раскатился в отдалении удар грома — зимой! — качнулся воздух, овеял лёгким ветром княжье лицо.

— Вот и ответили тебе, княже, — негромко сказал рядом Славимир.

Всеслав Брячиславич всё так же молча кивнул.

Туман на душе Всеслава рассеялся. Спроси сейчас кто — что ты видел — и не вспомнить. А только сомнений больше не осталось в княжьей душе.

4. Кривско-литовская межа близ озера Нарочь. Осень 1050 года, ревун

Над лесом стояли столбы дыма — горели веси в закатной стороне, совсем недалеко отсюда. Тянуло гарью, горьковатый дым щекотал нёбо, свербело в носу.

Полоцкая дружина несколькими конными полками стекалась к опушке, где хлопал на осеннем промозглом ветру стяг Всеслава Брячиславича.

Молодой полоцкий князь стоял у самой опушки на невысоком пригорке, а за спиной двое кметей держали под уздцы княжьего коня, черного, как смоль, Вихоря. К Всеславу то и дело подлетали всадники-вестоноши, не спешиваясь, что-то говорили, выслушивали ответные указания, коротко кивали, заворачивали коней и уносились прочь — передать княжью волю полкам.

На кривскую землю впервой за недолгое (всего шесть лет!) правление Всеслава Брячиславича пришла война.

Литовская рать шестью полками перешла межу, сожгла межевой острог и, рассыпавшись в зажитье, зорила погосты и веси кривичей. Две сотни межевой стражи, чудом уцелев при защите острога, отступали на северо-восход, к Полоцку, щипая по лесам отдельные литовские сотни.

Всеслав уже знал о набеге всё.

То, что литовская рать насчитывает не меньше полутысячи воев.

То, что литву ведут сразу шестеро князей, и особого согласия меж ними нет (прямо как у нас на Руси! — усмехнулся про себя Всеслав, прослышав про это).

То, что оружны литовские вои куда хуже кривских — доспехи даже в княжьей дружине у большинства — кояры да стегачи (а у многих и доселе копытные доспехи из роговых пластин, нашитых на кожаные и полотняные кафтаны), кольчуги только у князей да старейшин.

То, что в поход литовские князья привели в основном молодёжь — погулять да войскому делу поучить — во всей рати бывалых воев едва сотни две наберётся. С самими князьями вместе.

Поэтому Всеслав никакого страха не испытывал — только уверенность. В его дружине к опушке собралось уже три сотни кметей, а следом поспешали ещё два полка — тоже не меньше трёх сотен — ведомые пестуном, воеводой Бренем.

Попала литва, как кур в ощип.

Последнюю мысль Всеслав Брячиславич невольно повторил вслух. Хорошо повторил, со вкусом, чуть ли губами не причмокнул.

— Это точно, княже, — тут же подхватил кто-то за спиной. Не угодливо подхватил, а потому, что князь сказал верно.

Всеслав покосился через плечо — Несмеян, вестимо, рыжий оторвиголова. Как и велело его назвище, никто николи не видел, чтобы Несмеян смеялся. Он и улыбался-то редко, и шутил так же.

— Что, Несмеяне, не терпится? — усмехнулся князь коротко, показав клык.

— А и не терпится, княже, — признался кметь простодушно. — До зела душа болит глядеть, как они по нашей земле ходят свободно.

— Ничего, — заверил Всеслав. — Недолго уже осталось, вот только ещё одного гонца от наставника дождёмся…

Беспокоило совсем иное — оставил Ольгу на сносях, на девятом месяце. По всем бабьим приметам выходило, что будет сын. Казалось бы, и беспокоиться нечего, а всё ж грызло Всеслава беспокойство.

Гонец примчался через какой-то час.

— Откуда?! — князь так и подался навстречь спешивающемуся кметю в долгополом распашном кояре. — Воевода Брень послал?!

— Из Полоцка, княже!

Князь переменился в лице — кровь вмиг отхлынула.

— Ну? — осиплым голосом бескровными губами.

— Сын у тебя, княже Всеслав!

Сын!

Брячислав (давно уж сговорились с Ольгой назвать старшего сына по отцу Всеславлю)!

Всеслав Брячиславич закусил губу, сжал кулаки, словно торжествующий мальчишка.

Ольга?

Князю достало только бросить на гонца тревожный взгляд — тот вмиг понял.

— Княгиня твоя, княже, Ольга Велимировна, в полном здравии, и тебе поклон передавала.

Князь отворотился, справляясь с невестимо откуда нахлынувшими слезами — недостойно потомку Велеса плакать на глазах у воев.

Выручил топот конских копыт — второй гонец. Всеслав вмиг осушил глаза и поворотился к всаднику.

— Воевода Брень вступил в бой и гонит литву сюда! — торжествующе прокричал тот.

— Добро, — процедил князь торжествующе. Вскочил в седло, одним едва заметным движением рук окоротил норов Вихоря, оборотился и кивнул трубачу. Юный трубач, уловив княжий кивок, вскинул к губам оправленный в серебро рог, и звонкий, похожий на весеннее пение лебедя, звук разнёсся над полем.

Конница хлынула из леса, ломая кусты.

Полки Всеслава Брячиславича сминали одну литовскую рать за другой, оттесняя к самой меже, сбивая рати литовских князей в кучу, выгребали из пущей частым неводом, словно зайцев в нерето ловили.

И уже через два дня, отогнав вёрст на полста, замедлили бег коней.

Литва строилась для боя.

Хотя строилась — сказано громко. Сбивалась в кучу — верно. Литвины, как любые лесные вои, не любили и не умели биться в строю. Да им это было и без надобности — в лесной войне главное умение — вовремя ударить и скрыться в необозримых пущах. На это литва да и кривичи тоже были большие мастера.

Но на этот раз дело было не в их пользу — Всеслав вынудил литву к правильному бою.

Однако от боя они уклониться и не подумали. Трусов средь литовской рати не было.

Всеслав Брячиславич кривил губы, разглядывая неровный, мятущийся строй литовский рати.

Биться не хотелось.

Он и так уже победил, просто вытеснив литву к меже. Дальнейшее было предопределено — прямого боя литве у кривичей не выиграть, тем паче при почти равных силах. Тем паче, когда у литвинов над ратью сразу шесть князей стоят. Плохо, когда нет над войском единой власти.

Помог бы, господине Велес, — сказал князь про себя вроде как не взаболь, для смеху, и почти тут же испугался своих мыслей. Да и чем ему Велес ныне поможет? Войский бог не Велес, а Перун… тут его воля.

И почти тут же с поля, со стороны литовской рати послышался рёв рога. Кто-то звал на поединок.

Всеслав кинул руку ко лбу, прикрывая глаза от бьющего солнца — литвины умно выбрали место, так, чтобы солнце светило в глаза кривичам. Иное дело, что им это и не поможет.

От литовского строя отделился всадник на богато убранном гнедом коне. Алый плащ вился за плечами, трепетал на ветру, открывая серебряную кольчугу кривской работы (смоленских альбо новогородских мастеров!) поверх зелёного суконного зипуна, сафьяновые сапоги и безрукавку волчьего меха.

Неуж князь? Всеслав Брячиславич приподнялся на стременах, вглядываясь.

— Эй, криевсы! — раскатился над полем сильный зык литвина. По-словенски он говорил чисто, почти как прирождённый кривич. — Где ваш князь, я должен его видеть!

Всеслав тронул ногой коня, выехал из строя вперёд.

— Чего тебе надо? — отозвался он, останавливаясь, чтобы не подъехать слишком близко. А и непочто. И без того много чести. — Кто ты такой?!

— Ты хочешь воевать со мной и не знаешь, кто я такой?! — захохотал литвин.

— А мне непочто! — возразил Всеслав. — Это ж ты к нам приволокся, хоть и не звали мы тебя! А я у своих ворогов назвища не спрашиваю — была бы шея только, чтоб мечом рубануть!

Литвин тоже остановил коня — саженях в двадцати от Всеслава. А и не стар ещё, — отметил про себя полоцкий князь, разглядывая светло-русые волосы и длинные вислые усы литовского князя. Тот приехал с непокрытой головой, а клёпаный шелом (тоже словенской работы!) держал в левой руке. Князь литовский и впрямь не был старым — лет сорок, не больше. А то и сорока-то ему не было.

— Это ты здешний кунигас, которого Всеславом кличут? — высокомерно бросил литвин, глядя поверх головы Всеслава Брячиславича.

— Положим, я, — не менее высокомерно ответил полоцкий князь. — И что с того?

— Я тоже кунигас у своих нальшан! — в голосе литвина появилась сварливость. — Мои воины зовут меня Скирмонтом Неустрашимым! Я главный в этом походе!

— И что с того?! — повторил Всеслав, начиная терять терпение. Он уже и без того догадывался, чего именно хочет от него Скирмонт, но ждал, чтобы тот сам сказал об этом.

— Выходи на поединок, криевс! — Скирмонт рубанул воздух рукой. — Ты меня одолеешь — мои воины полон отдадут и уйдут. Я тебя одолею — вы нас с полоном выпустите!

Дружина сзади зароптала, возмущённая наглостью литвина, а Всеслав расхохотался.

— Э нет, Скирмонте, так не пойдёт! Биться с тобой я согласен, а вот условия будут иные!

— Почто это? — насупился кунигас.

— А потому — не ты меня окружил, а я тебя, не моей рати гибель грозит, а твоей. Потому и условия ставить буду я! Коль ты меня побьёшь, то мои вои тебя так и быть, пропустят, но весь полон тебе придётся отдать. А коль я тебя побью, так тогда вся твоя рать в полон пойдёт!

— Ну тогда насмерть биться будем! — задорно, совсем уже по-мальчишески, выкрикнул Скирмонт, однако в голосе у него прорезалась неприязнь, мало не ненависть.

— Насмерть так насмерть, — процедил Всеслав закаменелым ртом.

Поединок вождей — дело непростое.

Поединок вождей — это единоборство самих богов в людском обличье, это древний бой самого Перуна со Змеем. Это бой воплощённого духа всей рати в лице его предводителя!

Вестимо, Всеслав и Скирмонт бились не голыми руками и не в первозданной наготе, любимой богами.

Но из оружия — только меч.

И из одежды — только порты.

Босиком и без лат.

Кмети огораживали поле ореховыми прутьями, а Всеслав раздевался под ропот дружины.

— Княже!

— Всеслав Брячиславич!

— Да куда это гоже!

— Не много ль чести для литвина?!

Но Всеслав оборвал возражения дружины одним движением ладони. Кмети смолкли — навыкли уже слушать князя. Да и как возразишь — Дажьбогов потомок, мало не сын самого Велеса! А ворчали только для того, чтоб использовать старинное право дружинных кметей, которые для своего господина не столь слуги, сколь друзья.

Товарищи.

Всеслав обнажил меч и шагнул через ореховое ограждение.

Лязгнув, скрестилась сталь, высекая искры, стремительно метнулась, жадная до крови. Закружились в стремительном танце полунагие тела, метнулись длинные волосы: русые — у кунигаса Скирмонта, чёрные — у князя Всеслава.

И почти сразу же у обоих появилось по отметине. По неглубокому длинному порезу: у Всеслава — на боку, у Скирмонта — на плече.

— Неплохо, — бросил Скирмонт покровительственно, на миг остановился, давая противнику перевести дух. На поединке воины должны биться на равных условиях, и нальшанский кунигас знает, что Всеслав точно так же даст ему перевести дух.

— А меч у тебя бесскверный, кунигас Скирмонт, — усмехнулся Всеслав точно таким же голосом и шагнул навстречь. — Не время отдыхать!

Сшиблись снова.

Всеслав вдруг почувствовал, как его руками овладевает какая-то сила, что-то большее, чем человеческая сила.

Ну же, отче Велес! — подумалось вдруг с весёлой злостью. Тело стало лёгким, а литовский князь вдруг начал двигаться медленно, как сонный.

Меч Всеслава словно сам метнулся вперёд, отшибая литовскую сталь, струйчатый бурый уклад с лёгкостью досягнул до горла литвина, и Смерть довольно улыбнулась за спиной Всеслава.

А Скирмонт вдруг увидел нечто ужасающее — за спиной кривского князя вдруг воздвиглась дымно-туманная косматая и рогатая фигура, тёмно-красные глаза глянули зловеще-насмешливо. И тут же горло полоснула острая боль.

Обратным движением полоцкий князь легко отделил голову литвина и подхватил её за волосы, давая телу грузно упасть на землю.

За спиной ясно раздалось довольное хмыканье, и почти тут же взлетел к небу торжествующий многоголосый вопль дружины. А литовская рать подавленно молчала. Всеслав поднял с земли копьё литвина, насадил на него отрубленную голову и воздел над собой, утверждая вертикально.

— Тебе, отче Велес! — его голос вдруг раскатился над полем, гулко отдаваясь повсюду. Всеслав взмахнул мечом, указывая вперёд, и дружина с рёвом сорвалась с места.

Победа была полной.

— Полная победа, княже Всеслав Брячиславич! — торжествующе кричал подскакавший Несмеян, размахивая сорванным с кого-то из литовских князей алым плащом. — Они даже не противились! Побросали оружие и сами руки под вязку протянули!

Кмети вели полон — белобрысых понурых литвинов со связанными руками. Всеслав уже снова был одет и возвышался над ними на Вихоре, глядя свысока. И только голова Скирмонта, что всё ещё возвышалась над ним на рожне копья, глядя мёртвыми глазами на своих проходящих воев, напоминала о том, что только что было на огороженном ореховыми прутьями поле.

А пожалуй, добрая чаша для пиров выйдет из этой головы, — подумал Всеслав про себя, отвечая на приветственные крики дружины. Вспомнилась старина про Лешка Попелюха и Тугарина: буди нет у тебя, княже Владимир, пивна котла, так вот тебе Тугарина голова!

Невдалеке остановился молодой литвин из полона — этот шёл с развязанными руками, и одежда на нём была заметно богаче остальных — тоже князь, небось. Смотрел на Всеслава странным взглядом, не обращая внимания на то, что полоцкий кметь уже подъехал и за его спиной вздымает плеть. Коротким движением ладони Всеслав остановил кметя и коротко кивнул, подзывая литвина.

— Почему ваши вои не противились? — отрывисто бросил полоцкий князь. Литвин стоял прямо и глядел прямо, открыто — даже полон не мог унизить его сейчас, показать трусом альбо недостойным человеком. Да, это князь, — Всеслав понимал это всё яснее.

— В тебе живёт дух бога, — утвердительно сказал литвин. Он очень хорошо говорил по-словенски, чисто, почти без искажений. Да и то сказать — невелика разница меж словенской да литовской речью. — В тот миг, когда ты убил кунигаса Скирмонта, я ясно видел за твоей спиной рогатую тень. Сам Велняс за тебя!

Всеслав Брячиславич довольно усмехнулся.

— Как тебя зовут?

— Зигмасом вои мои зовут. Я рикас и сын рикаса нальшан Викунда!

Всеслав одобрительно кивнул, и вдруг предложил, движимый непонятно чем:

— Хочешь мне служить?!

Рикас несколько времени подумал и вдруг широко улыбнулся:

— Нет, княже Всеслав Брячиславич! Как это я, князь, и служить князю буду? Князь только народу своему служит, и никому более!

Всеслав улыбнулся не менее широко:

— Хорош ответ, Зигмас-князь! Глядишь, мира и поделим с тобой!

Повесть первая Боги их отцов

Глава первая Кривичи

1. Белая Русь. Окрестности озера Нарочь. Сбегова весь. Весна 1066 года, берёзозол

Девушка спала беспокойно, постоянно ворочаясь, стонала. Длинные русые волосы разметались по подушке, красивое лицо исказилось страхом и болью. Сквозь судорожно сжатые губы прорывались неразборчивые слова и вскрики.

— Нет! Не надо!

Девушке снился сон.

Вокруг неё снова был огонь. Стена пламени трещала, бросая багровые отблески, стреляла раскалёнными угольями.

Огненная завеса вдруг распахнулась, пропуская человека в чёрном плаще, высокого и мрачного, в глазах его горели багровые отблески пламени. Воин в чёрном протянул руку…

Краса вскрикнула и очнулась. Поняла с облегчением, что это всего лишь сон, потому что въяве было совсем иначе — сначала был воин в чёрном плаще, а после — огненная стена.

Утёрла холодный пот и снова провалилась в сон — на сей раз мирный. Снилось то, что было на самом деле, только давно… после ТОГО…

Краса почувствовала устремлённый на неё чей-то неотступный взгляд. И почти тут же догадалась, кто это так на неё глядит.

Боярин Крамарь.

Она открыла глаза и тоже ответила взглядом — почти ненавидящим. Молодой боярин вздрогнул и отворотился.

— Ты зачем меня спас? — голосом девушки можно было заморозить море.

— Чтобы ты жила, — почти не глядя в её сторону, он резал хлеб. Достал с холодка жбан с квасом.

— Я тебя про то просила? — голос Красы теплее не стал. — Я может, умереть хотела. Кому я теперь нужна такая?

— Ты ни в чём не виновата, — возразил Крамарь, понимая, однако, что говорит что-то не то. И Краса понимала.

— Я не про то! — крикнула она враждебно. — Девке опозоренной что за жизнь?!

— Иногда для того, чтобы жить, требуется намного больше мужества, чем для того, чтобы умереть, — боярин сам поразился тому, до чего глупо и напыщенно прозвучали его слова в сравнении с тем, что говорила эта девчонка, которой и тринадцать-то зим сравнялось только на масленицу. Но добавил. — Умереть я тебе не дам…

Краса в ответ только презрительно скривилась. И тут же зашипела сквозь зубы — видно, рана ещё болела.

— Я всё одно руки на себя наложу, не сейчас, так после, — процедила она.

— Грех это, — кротко бросил Крамарь, выкладывая на стол две печёные репины. — Смерти-то самому себе желать…

— Это тебе, христианину, — грех, — ожгла его Краса пронзительным взглядом. — А по мне, так первее всего для русича — честь! А заради неё и жизни не жаль.

Боярин коротко кивнул, слушая девушку и дивясь её неукротимой силе. Не возразил даже, когда она его христианином назвала. Хотя доля правды в её словах была — крещён Крамарь, ещё в детстве крещён. Нет, эта рук на себя накладывать не станет, разве что затяжелела от насильников. А так — она скорее сама их найдёт да головы поотрывает. И лесной нечисти на потраву бросит.

Рана у Красы была глубока, да и крови вытекло много, но боги попустят, так и совсем почти без шрама срастётся и красы её не испортит. Боярин едва заметно усмехнулся — не попортит красы у Красы.

— Садись лучше к столу, — позвал он, ничем не выказывая своих мыслей. — Поедим, что боги послали.

— Не стану, — люто отрезала Краса и отворотилась к стене, укрылась рядном с головой.

И снова проснулась, на сей раз окончательно. Поняла, что плачет, судорожно вздрагивая, уткнувшись лицом в мокрую подушку, сдавленно всхлипывая и чувствуя на спине между плеч чью-то чужую ладонь.

Вскинулась, ожидая снова увидеть сочувственное лицо Крамаря — нагрубить в ответ, оскорбить, что ли как-нибудь… чтобы отстал, наконец.

Наткнулась на испуганный взгляд Улыбы и вмиг остыла.

Крамаря не было.

Его не было давно, уже больше полугода — он воротился в Новгород. А сбегов плесковских князь Всеслав перепоручил полоцкому тысяцкому Бронибору Гюрятичу.

Тысяцкий же распорядился отвести им места для поселения на Нарочи, не особенно и далеко от самого стольного града, но и не рядом. И обоз отрядить с мукой, с мясом, с прочей снедью и с лопотью — всё из княжьих погребов. После такого приёма плесковские сбеги готовы были за полоцкого князя любому глотку заткнуть. Любому, кто стал бы про него порочные слухи распространять по Руси.

Красе хорошо помнился подслушанный разговор Крамаря с одним из своих кметей.

— Гм, — сказал великий боярин озадаченно. — Так-то полоцкий князь скоро осильнеет так, что никоторому иному князю на Руси его не одолеть. С постоянным-то притоком людей, с большими городами, с ремёслами, с закатной-то торговлей… им в лесах этих только хлеба не хватает… маловато хлеба даёт придвинская лесная крепь.

— И народ-то средь них… отчаянный… — подтвердил задумчиво кметь. Тут они заметили, что спасённая девушка прислушивается к их словам и смолкли.

Краса тогда так и не смогла понять, отчего боярину и кметю так не нравилось то, что осильнеет Всеслав Брячиславич — по её разумению, это могло произойти только к вящей славе родной веры… но ведь и сам боярин Крамарь приехал в Полоцк не просто так… а для того, чтобы именно сговориться с полоцким князем…

Ничего ты не понимаешь в хитросплетениях государских дел, — подумала она с отчаянием и выбросила надоедливые мысли из головы.

По горнице тянуло горьковатым запахом дыма — бабы топили печь. Огонь тускло осветил жило, которое хоть и выглядело бедновато, но было всё же надёжно.

Плесковские сбеги, собранные сразу с нескольких весей, жили в наскоро отрытых полуземлянках. Зимой Краса сильно опасалась, что к весне в полуземлянки подойдёт вода (не Росьская земля, не Киева, в кривских-то болотинах в таком жилье мало кто и живёт, если не сказать — не живёт вовсе), но молчала. В конце концов, для того, чтоб об этом думать, есть мужики… тем более, что жить всё одно больше негде.

Мужики были. Мало, но были. Денсятка полтора с восьми-то плесковских весей насобиралось. Старшим все молча признавали Славуту, которого и на родной Плесковщине знали многие не только в их округе.

Вода не подошла. На совесть постарались и свои мужики, и полоцкие кмети, которых присылал Бронибор Гюрятич на помощь сбегам — строить жильё. Новая весь так и называлась теперь — Сбегова. Сами сбеги сначала покривились, слыша такое назвище, да никуда не денешься — раз уж сбеги, так уж сбеги… никуда не денешься…

Улыба чуть коснулась её плеча.

Она улыбалась теперь гораздо реже, чем до того разора, хотя и отошла от печали быстрее, чем Краса.

— Что, Улыбушка? — девушка подняла голову. Вставать не хотелось. Все суставы и кости болели, словно она вчера ворочала каменья и не выспалась… Хотя спалось Красе и впрямь плохо.

Девчонка припала щекой к плечу старшей подруги. До разорения подругами они не были, хоть и водилась Улыба с младшим братом Красы, а вот теперь — на тебе.

— Краса…

— Чего? — бросила Краса чуть раздражённо — сегодня даже Улыбу видеть не хотелось.

— А я сегодня во сне Буса видела…

— И чего — живой? — почти равнодушно спросила Краса, потом вдруг вздрогнула, словно просыпаясь. — Постой… Буса?! Нашего, что ли?

— Ну да, — нетерпеливо ответила Улыба, чуть притопывая даже ногой.

— Расскажи, — попросила Краса, почти заворожённо глядя на девчонку.

В тумане что-то шевелилось, жило. Улыба пугливо покосилась и это что-то, словно только того и ждало, мгновенно стало ближе, с тонким шелестом выступило из тумана.

Человек.

А вернее, мальчишка, примерно её лет.

И почти тут же Улыба его узнала.

Бус.

Бус Белоголовый.

Одет Бус был совсем не так, каким привыкла его видеть Улыба раньше, ещё ДО разорения. Намного беднее, чем подобало бы сыну единственного корчмаря на дороге из Плескова и Новгорода в Полоцк, хотя и не сказать, что вовсе в обносках.

— Бус, — позвала она нерешительно.

Он не ответил. Казалось, он её не видел — глядел куда-то в сторону, словно чего-то ожидал.

— Бу-ус, — протянула она зовуще. — Белоголовый.

Мальчишка вздрогнул, словно очнувшись.

— Улыба?! — теперь и он её узнал.

— Ты живой? — спросила глупо.

Конечно, живой. В вырии так бедно одетых не бывает, в вырии все одеты богато.

— На самом деле я это только сейчас так подумала, а тогда, во сне, просто знала, — пояснила Улыба, и Краса согласно кивнула — во сне и не такое порой знаешь, чему после дивишься — откуда, мол, ведал? А ниоткуда — знал, и всё тут.

— Живой, живой, — почти весело ответил Бус. — Не убили меня. Ранили только, и всего-то.

— Ну и где ты сейчас? — выдохнула девчонка. Откуда-то из глубины души так и рвалось крикнуть — соскучилась по тебе.

Смолчала.

Даже во сне постеснялась.

Впрочем, она ещё не понимала, что это сон.

Он тоже не ответил. Сказал только:

— Увидимся ещё, Улыбушка, — так и сказал "Улыбушка", хоть и не звал её так никогда. — Верь.

— Когда?

Туман вдруг медленно зашевелился, начал сгущаться, окутывая и Буса, и Улыбу.

— Скоро, — сказал Бус, исчезая в тумане. — Скоро, Улыба, верь!..

И пропал.

— А непростой твой сон, — задумчиво сказала Краса, даже повеселев. Ещё бы не повеселеть — про брата узнала, что живой! Снам Краса, как и не только она одна, как и любой человек на Руси, верила.

К запаху дыма примешался запах свежей квашни — заводили тесто — и запахи трав и сушёных ягод. Тесто затевалось не простое, а праздничное… и с чего бы? — подумалось девушке.

— Пироги с чего? — она покосилась на Улыбу — уж девчонка-то знает. Эвон и почёлок вышитый нацепила, и поясок с кисточками шерстяными, и понёва праздничная, с вышивкой.

— Сегодня Летава придёт, — торжественно сообщила Улыба.

— Какая ещё Летава? — не поняла Краса. Она ощущала себя так, словно только что пробудилась от долгого сна. Ходила, говорила, ела, делала всю необходимую в роду девичью работу — и всё, как во сне. Ничего опричь не слыша и не видя.

— Ну Летава, ведунья здешняя, не слыхала, что ли? — удивлённо сказала девчонка.

— А!

Краса вспомнила!

На днях Славута и впрямь поминал какую-то ведунью, которая сильнее многих иных.

Про что же говорили-то, дай, Макоше, памяти?

Мужики часто ворчали, что живётся здесь трудно, невзирая даже и на данную им от князя Всеслава леготу, невзирая на помощь, оказанную полоцким тысяцким Бронибором. Славута увещевал изо всех сил — и про разорение прошлогоднее напомнил, и про продати боярские, и про то, что Крамарь-боярич, спасая их, кучу плесковских кметей побил…

Мужики упрямо бормотали своё, уставя взгляды в землю — про родные места, про могилы отцовы и дедовы, и прадедни…

Тогда и вспылил Славута, и сказал:

— Ладно, мужики. Если так вам хочется — я вам ведунью позову, пусть погадает! Может, хоть тогда поверите!

И вот эта ведунья должна была прийти сегодня.

Однако же вставать было нужно — и так Красе постоянно казалось, что глядят на неё косо. Возможно, так оно и было… а возможно ей казалось… Красе не хотелось вникать — очень надо. В конце концов, как сказал тот новогородский боярин — она не виновата. Но на душе всё равно было погано…

До сих пор.

Встать и заплести косу — из опалённых-то волос — было недолго. Волосы отрастали плохо, хотя уже прошло уже больше полугода, и по ним не особенно и видно было, что Краса побывала в пожаре.

— Краса…

— Чего? — спросила девушка, не оборачиваясь, и переплетая косу. — Чего ты ещё придумала.

— А давай, Летаву попросим, чтобы на Буса погадала — где он сейчас.

Опричь Красы и Улыбы никто средь плесковских Славутиных сбегов и не верил, что Бус жив. Да и кому надо-то? Неклюд-корчмарь в Славутиной веси был — чужак. Ни родич, ни родович… ни у кого из Славутиных и душа по нему не болела. А Краса и сама средь них чужачка — приютили из милости — и ладно! Покормят, пока в полный ум да память не войдёт да не оздоровеет, а после за кого-нибудь и замуж выдадут. Скорее всего, за кого-нибудь из своих, чтобы рабочие руки из рода не выпускать.

— Давай, — медленно сказала Краса, наконец оборотясь и встретясь глазами с Улыбой. — Давай, Улыбушка, спросим…

Летава оказалась довольно миловидной старухой — и Краса, и Улыба опасались увидеть сущую Ягу с торчащим изо рта клыком, сморщенную и косматую — нет! Морщин у неё и впрямь было вдосталь, а только и зубы все были на месте, и ничего страхолютого в ней не было. От старух Славутиного рода её только то и разнило, что на одежде не было никоторой родовой вышивки, да оберегов и наузов на одежде было намного больше, чем у иных других.

Летава сидела за столом в самой большой землянке и негромко разговаривала с войтом, изредка откусывая от пирога с клюквой и отпивая из деревянной чашки квас. Встретилась на миг глазами с Красой, и девушке вдруг показалось, что ведунья уже знает что-то о ней. Летава вдруг чуть шевельнула рукой, останавливая слова войта, и вгляделась в девушку.

— Спросить у меня чего хочешь, дева?

— Хочу, матушка, — одними губами сказала Краса.

— Зовут тебя как?

— Красой прозвали.

— И впрямь, Краса, — усмехнулась старуха неприветливо. — Чего же тебе, Краса, надобно-то от меня?

— Погадала бы, матушка?

— О чём? — усмехнулась Летава. — Я и так всему роду гадать буду…

— Чужачка она, приёмыш, — так же недружелюбно пояснил войт, сверля Красу взглядом. — Ни к чему — баловство одно на уме… не слушай, Летаво.

— С чего бы это? — сварливо бросила ведунья Славуте. — Чем она хуже рода твоего? Не бойся, дополнительной платы у тебя не возьму… зря, что ли за двенадцать вёрст ноги по грязи топтала? Это скорее твои мужики дурью маются, — Летава уже знала, за какой нуждой её позвали, и явно не одобряла. — Так чего тебе, дева? На суженого погадать?

Красе пошла пятнадцатая весна, и гадать на суженых была самая пора.

— Брат у меня погинул в прошлом году, — Краса сжала зубы — вот только на суженых ей гадать сейчас и не хватало. Не с её счастьем. — Я мнила — убили, а только сегодня во сне его видела, — не стала Краса говорить, что во сне Буса видела не она, а Улыба — не хватало ещё, чтобы войт, и так пышущий злом, отыгрался на дочке. — И вроде как жив он. Не погадаешь ли, матушка?

— Погадаю, красавица, погадаю. Вот только сначала мужикам погадаю, а после — тебе. Жди.

Гадание мужиков закончилось быстро — никого из женского племени на неё не пустили, опричь Летавы. Да Красе не больно-то и хотелось знать, чего там мужики делали. Судя же по тому, что Славута после того гадания довольно потирал руки, а остальные мужики сумрачно молчали, Летава и Славутиным, и иным сбеегам отсоветовала ворочаться на Плесковщину.

Да и то сказать — куда ворочаться-то? Под мечи да плети? И впрямь вожжа под хвост попала мужикам, верно ведунья говорила, дурь в голове.

— Есть у тебя чего-нибудь от брата? — Летава глядела цепко, не отрываясь. — Из одежды чего-нибудь альбо ещё что?

— Волосы его есть, — прошептала девушка несмело. Сейчас её затея отчего-то стала казаться ей самой вздорной и опасной.

— Ещё лучше, — проворчала ведунья. — Откуда?

— Нас ещё в детстве отец для чего-то заставил. У меня его волосы есть, — Краса стащила через голову кожаный гайтан, на котором под оберегом таилось волосяное колечко, — а у него — мои.

— Умно, — сказала Летава, цепко выхватывая колечко из рук Красы. Встретилась с ней глазами и усмехнулась. — Да ты не бойся, дева, порчи я на твоего брата не наведу. Ни к чему мне это, корысти в том вовсе даже никакой.

Вспыхнули волосы, корчась в огоньке светца, противно запахло палёным рогом. Пепел ведунья бросила в широкую деревянную чашку с водой, помешала ложкой, вглядываясь в глубину чашки, забормотала:

— Встану я, Летава, благословясь, и пойду из избы в двери, а из дверей в вороты, в чистое поле под восток, под восточную сторону, на море, на океан, на остров Буян, там на острове Буяне на море-океане, лежит колода дубовая, а на той колоде сидит Страх-Рах. Я тому Страху-Раху покорюсь, да попрошу — создай мне, Страх-Рах, семь братьев, семь ветров буйных, семь вихорей: ветер полуденный, ветер полуночный, ветер суходушный. Подите вы, семь ветров буйных, во чисто поле, сыщите добра молодца Буса Неклюдовича, да мне про него расскажите, тоску девы утолите! Гляди, дева!

В тускло блестящей от светца воде — в землянке было полутемно, только в приотворённую дверь заглядывало краем солнце — вдруг что-то прояснилось, видно было какое-то движение. Красе вдруг показалось, что она видит Буса — брат лежал на лавке, укрывшись рядном и привалясь к рубленой стене. Спал.

Дрогнуло, и исчезло.

— Видела? — цепко спросила Летава.

— Видела, — прошептала девушка.

— И я — видела, — дочка войта стояла за спиной Красы, неслышно подошла, пока Летава шептала заговор. — Стало быть, жив он, бабушка?

— Жив, конечно, раз вода его показала. От воды, девоньки на Этом свете никогда и никуда не спрячешься, как ни старайся. Ну а раз видели вы его, стало быть, есть он где-нибудь. Глядишь, и встренётесь.

Господине Велес, сделай! — взмолилась про себя Краса, сжимая в руке оберег. — Сделай, ты, Исток Дорог, тот, кто всякому в пути помощник!

И изо всех сил поверила, что эта встреча — сбудется.

2. Росьская земля. Киев. Весна 1066 года, берёзозол

Киев просыпался.

Протяжно мычали коровы в стаях боярского двора, заливисто кричали петухи, перекликаясь и прислушиваясь к ответам из соседних дворов. Перекличка скатилась с Горы на Подол, перекинулась в Днешнеград и Язину.

Белоголовый лежал, не открывая глаз — тянул время, чтобы отдохнуть хоть лишний час, хоть миг. В холопьей жизни радостей немного, и сон — главная из них. Сейчас вот ключник проснётся, завопит, подымая его и иных холопов. Нельзя сказать, чтобы старый Судила был зол — с чего бы? Такой же холоп, как и все остальные… Но должность обязывает орать и приказывать. А работ в боярском хозяйстве не счесть. И для холопа, и для ключника, и для закупов с рядовичами.

Белоголовый прерывисто вздохнул в полусне.

И как всегда в такие мгновения, вспомнилось осеннее разорение веси от плесковского боярича и то, как он, Бус Белоголовый, стал холопом.

Белоголовый очнулся только на рассвете. Отрыл глаза и застонал — от каждого, даже самого маленького движения всё тело схватывала боль. Закусив губу, мальчишка ощупью нашёл рану. Стрела с узким бронебойным наконечником ударила в подмышечную впадину, разорвала и кожу, и мясо и прошла насквозь.

Всхлипнув, Белоголовый потянул из ножен короткий нож, перерезал окровавленное древко и, скрежеща зубами и ругаясь, потянул стрелу из раны. Вытащил и повалился навзничь, от невероятного облегчения мало вновь не обеспамятев. Перед глазами всё поплыло, в голове и по всему телу появилась странная лёгкость. Он словно плыл над землёй, отрываясь от неё и взлетая неведомо в какие дали, затянутые синеватой дымкой. Разворачивались иные земли, поросшие густыми лесами, вздымались высокие горы, на каменистых уступах и осыпях которых змеились узкие дороги, широким ковром стелилась степь, морщилось и ходило хмурыми волнами незнакомое море с торчащими каменными клыками у песчаных берегов…

Белоголовый вздрогнул и открыл глаза. Ему вдруг стало не по себе — душа мало не отлетела в вырий сама, оставив на земле тело на потраву волкам да воронью.

Скрипя зубами, Белоголовый сел — голова опять закружилась. Разом вспомнилось ВСЁ, и Белоголовый заплакал…

В ночи печально и тягуче веяло гарью — несло терпким дымом уже угасшего пожарища, тянуло жаром ещё рдеющих угольев. Скулил где-то меж угольями осиротелый домовой да выл у опушки испуганный случайно уцелевший пёс.

Сквозь сон Бус слышал, как заскрипел лежак под ключником. Старческий кашель прорезал тишину и Белоголовый старательно зажмурил глаза.

Я сплю! Сплю-ю-ю…

Меня вообще здесь нет…

Белоголовый дошёл до опушки и устало упал на колени — теперь можно было и отдохнуть. Над чапыжником ясно виднелись островерхие кровли, слышался прерывисто-ленивый лай псов. Мальчишка привалился спиной к коряво-шершавой коре старого дерева и прикрыл глаза. Лесной великан ласково склонился ветвями над маленьким человеком, словно стремясь его от кого-то укрыть.

А и было от кого укрывать — для него, Буса, сейчас не поймёшь, кто свой, а кто чужой. Корчму и весь разорили плесковичи, а старшим был сын боярина — своего боярина! — кметь, которого все всегда считали добрым и весёлым. В Лужках, должно быть, посчитали, что из Неклюдовой корчмы и живых-то никого не осталось. А самого Буса просто не нашли. И немудрено. Да и из самих-то Лужков жив ли кто, — вдруг подумалось Белоголовому.

Потому и подался раненый и битый жизнью парнишка на полдень, к дальней родне, про которую слышал едва краем уха — где-то около Руссы, в Выселках жила у него дальняя родня. А одному в лесах мыкаться — последнее дело. Пропасть он бы не пропал — не таков был. И с голоду бы не помер, и от зверья отбился бы, а то и от человека лихого, татя шатучего. Да только негоже человеку одному жить. Тем более — мальчишке.

Почти засыпая, Славутич успел подумать — а всё же, что там за кровли над кустами — неуж всё-таки добрался до Выселок? Но заснуть не пришлось. Сквозь наваливающуюся дрёму настороженный слух Буса всё же уловил лёгкие, почти неслышные шаги. Не человечьи, нет.

Человек несведущий, какой-нибудь горожанин, немедленно сел бы, а то и вскочил, начал бы озираться. Бус же даже не пошевелился — только слушать стал внимательнее втрое, да медленно-медленно открыл глаза.

Мимо, совсем рядом, бесшумно кралась по лесной дорожке большая лисица. Сторожко косилась на лежащего мальчишку, но не убегала. Просто шла по своим делам. Небось курей красть в деревню, — подумал Белоголовый, веселея. Хорош же он, однако, что его уже даже и зверьё не боится — должно быть, за то время, пока по лесам мыкается, человечьего духа в нём совсем мало осталось.

Бус чуть улыбнулся, жалея, что придётся прервать рыжей хищнице охоту, звонко щёлкнул пальцами и шевельнулся. Лису как ветром сдуло, не углядел, куда и девалась. И верно охотники говорят, что у зверья в лесу сто дорог.

Весь была немаленькой — почти три десятка дворов. Однако и в такой любой новый человек сразу на виду. И потому Бусу сразу не понравился мальчишка лет пяти-шести, который крутился чего-то у околицы и проводил чужака настороженным взглядом. Даже захотелось остановиться и поворотить обратно. Но тут Белоголового уже взяло зло, и он, куснув губу, зашагал к крайним домам. И уже подходя ближе, понял, что обманулся — не три десятка дворов, а все полсотни.

Зато вот предчувствия его не обманули — Буса встретили уже за пятым домом. Трое высоких — лет по тринадцать, а то и пятнадцать — мальчишек. И тот, с околицы, — сзади всех. И когда успел только, — мельком подивился про себя Белоголовый, — небось по репищам скакал.

Они остановились так, чтобы чужаку нельзя было их обойти. А во дворах уже заливались лаем собаки — тоже почуяли чужака. Бусу стало не по себе — больно уж неприветливо глядели деревенские. Плохо дело, — подумал он, низя глаза.

— Гой еси, — сказал он, остановясь.

— И ты не хворай, — холодно бросил передний. — Кто таков?

— А ты кто таков, чтоб я тебе отчёт давал? — огрызнулся Белоголовый. Его страх вдруг прошёл, осталась только весёлая злость.

— Грубит! — весело воскликнул мальчишка с околицы. Он так и рвался вперёд, и Бус недобро усмехнулся — ТАК драться он тоже умел. Сначала маленький нарывается, а потом ввязываются остальные — вроде как заступиться.

— Что это за деревня? — вдруг спросил он миролюбиво.

— Сам ты деревня! — не дал себя сбить с толку младший. — Это не деревня, а весь!

— Много о себе мнишь, — бросил в ответ Бус и заверил. — Деревня.

Этого ребята не снесли и ринули к нему все разом.

Тут Буса, замученного скитаниями по лесу, окончательно взяла злость. Он метнулся навстречь, и сошёлся вплоть с передним, с самым старшим и сильным. Тот явно не ожидал от чужака такой прыти. Белоголовый проскочил у него под рукой и сильно ударил в подбородок — весь в стремительном движении. Парня снесло с ног и крепко приложило оземь. Бус же проскочил сквозь деревенских и остановился, готовый к дальнейшей драке.

— Ну? — злобно спросил он. — Трое на одного, что ли?

Они оскорблённо взвыли, но отступили. По одному было страшно, а всем вместе — стыдно. Остыли. Вожак хрипел, ворочаясь на траве, с усилием прогоняя воздух в горло. Бус коротко усмехнулся — вспомнил, как его самого впервой вот так приложили, и как он тоже силился вдохнуть.

— Это что здесь ещё? — вдруг грозно грянул за спиной голос. Деревенские испуганно дёрнулись, но тут же остановились, и на их лицах возникло торжество — сейчас этому пришлому нагорит по первое число. Бус — терять было уже нечего — спокойно оборотился.

Поглядеть было на что — мало не сажень росту, да и мяса на плечах нарощено изрядно, не на животе. Русая голова стрижена в кружок и повязана тонким ремешком. По прожжённой во многих местах искрами рубахе и кожаному переднику Белоголовый вмиг угадал в мужике коваля. И не только — его противники вмиг как-то притихли. Похоже, что коваль был ещё и кем-то вроде войта. А то и самим войтом.

Сбитый с ног Бусом парнишка привстал, бросил взгляд на коваля и смутился.

— Отче…

А ещё коваль был отцом тому, кого разозлённый Белоголовый мало не искалечил.

— И что же ты ищешь? — искоса глянул на Буса коваль. Он уже знал почти всё.

Белоголовый прожевал хлеб, бросил по сторонам настороженный взгляд — невзирая на то, что коваль привёл его к себе домой, мальчишке всё ещё казалось, что сейчас его погонят прочь.

— Родных ищу, — он пожал плечами и уцапал с блюда ещё одну печёную репину.

— Здесь? — удивился коваль. Кивнул кому-то за спиной Буса, Белоголовый оборотился, но успел увидеть только, как мелькнула в дверном проёме рубаха его недавнего противника и хлопнула дверь.

— Ну… — мальчишка пожал плечами. — Мне в Выселки надо.

Коваль чуть приподнял бровь, и Бус нехотя пояснил:

— Это недалеко от Руссы. Я и дороги-то толком не знаю, блукаю уже с седмицу, а то и больше.

— И здоров же ты врать, парень… — коваль покачал головой. По-доброму сказал, но Бус мгновенно вскипел.

— Да вот!.. — он бросил взгляд на тябло и замер — оттуда глядели скорбные лики христианских икон. Впрочем, меж ними виднелись и резные столбики чуров. Хозяин кланялся разом и Христу и своим богам. Такое, впрочем, не было на Руси редкостью…

— Ну-ну… — у коваля едва заметно дрогнул уголок рта, словно он хотел засмеяться и сдержался. — А кто у тебя там, в Выселках-то?

— Там двоюродник отцов живёт, — ответил Бус. — Мироном звать. Тоже коваль…

Он вдруг умолк и уставился на хозяина. А тому было уже не до смеха.

— А отца твоего… как зовут… звали? — взгляд коваля заострился, в нём протаяло что-то непонятное. — Уж не Славутой ли?

— Ага, — сглотнул Белоголовый и поглядел на коваля совсем уж отчаянно.

— Ну да, — кивнул хозяин. — Я и есть коваль Мирон, брат Славуты. А вон там, за лесом — Русса.

Бус даже задохнулся, а Мирон вдруг уцепился взглядом за что-то за его спиной.

— Подойди.

Белоголовый оборотился.

Сын коваля подошёл, угрюмо склонив голову. Он же только что на улицу выскакивал, — недоумённо подумал Бус, поспешно сглатывая.

— За тиуном послал?

— Ага, — кивнул мальчишка потерянно.

— Рановато решили, — усмехнулся хозяин. — Ну да ничего, придумаем что-нибудь. А тебе наука — в другой раз будете умнее, — хмыкнул хозяин. — И что за… — он помедлил, словно пытался отыскать слова, — нападать втроём на одного! Даже вчетвером!

Он несколько мгновений разглядывал сына, потом криво усмехнулся:

— А с ним помирись, — коваль кивнул на Буса. — Он теперь у нас жить будет.

Судила всё-таки проснулся — сел на скрипучей лавке и нашаривал ногами лапти. Сейчас встанет, поплетётся на двор, до задка. И только после — заорёт.

Времени чтобы подремать, осталось мало.

Но оно ещё было.

Тиун глядел на Буса неприветливо и недоверчиво, словно говоря — я тебя, парень, насквозь вижу. Белоголовому было не по себе, но он старался не показать своего страха.

— Сыновец твой, говоришь? — спросил он у коваля, не отрывая взгляда от Буса. — Ну-ну… откуда такой?

Теперь он спрашивал уже у самого Белоголового. И надо было отвечать.

— С Плесковщины.

— Не ближний свет, — поджал губы тиун. — А дома чего не сиделось?

Правду отвечать было нельзя.

— А там жрать нечего — Всеславичи летом всё пограбили, — вмиг сочинил Бус. — Вот отец меня сюда и отослал на время. Может говорит, хоть ремеслу научишься.

Мирон одобрительно и едва заметно кивнул — молодец, мол.

— Ну-ну, — снова хмыкнул тиун.

Поверил.

Великое дело — родня.

Тяжело приблудному в чужой деревне. Община, вестимо, пропасть не даст. Только мальчишку постарается побыстрее пристроить к какому-нибудь делу, хоть и не по силам, а девчонку, только она войдёт в нужный возраст — побыстрее выдаст замуж. Чтоб не кормить задаром. Конечно, Белоголовый и в чужой, и у себя в веси без дела сидеть бы не стал, но в Выселках его и вовсе приняли, как родного. А с сыном Мирона, Корцом, с тем, которого при знакомстве Бус сбил с ног, он подружился за каких-то два дня. После новой драки, — понятно, один на один — навесили друг другу по доброму синяку и успокоились. Пропадали вместе и на рыбалке, и в ночном. А вот со старшей его сестрой, Смеяной, как-то не особенно сошлись. Нет, никаких там ссор альбо чего такого — просто она целыми днями пропадала в боярском дому за лесом, а домой приходила только ночевать. Жена Мирона, Любава ворчала сквозь зубы, поминая, в основном, богопротивных христиан, но Смеяне всё было нипочём.

— Чего она там потеряла? — спросил как-то Бус у Корца. — Жених у неё там, что ли?

Мальчишки сидели на берегу речки под нежарким осенним солнцем. Зелёная стрекоза — редкость невероятная в руян-то месяц! — с огромными фиолетовыми глазами села на плечо Буса.

— Не спугни, — Корец медленно потянулся рукой к стрекозе, но она не поверила в его доброту и улетела. Мальчишка досадливо махнул рукой ей вслед и только тогда ответил, морщась, как от кислого. — А она там в боярском дому в прислуге… какой ещё жених? Не с нашим счастьем…

Корец говорил, словно взрослый. Да небось, со взрослых слов и повторял. Он встал и нехотя пошёл к телеге — ребята только что нагрузили полный воз сена и присели отдохнуть — богатые нынче были сенокосы в Выселках.

— Вон как, — подавленно протянул Белоголовый.

— Ага… — кивнул Корец. — Мы же закупы боярские. Отец хоть и коваль добрый, а всё одно почему-то постоянно у боярина в долгах… вот и работаем на него.

Они уже подошли к возу, пиная босыми ногами придорожные лопухи. Корец затянул подпругу, ребята вскарабкались на воз, помогая друг другу, и конь тронулся, не дожидаясь понуканий.

А ведь и я теперь получаюсь закуп, — мрачно подумал Бус.

— Дела, — протянул Белоголовый тоже совсем по-взрослому, когда Корец умолк.

Мрачные предчувствия Буса сбылись совсем скоро — как только опустели поля и репища, репа и капуста улеглись в погреба.

Войт и тиун нагрянули на подворье Мирона разом, и Белоголовый сразу же почуял что-то неладное. Неслышно прокрался со двора в сени и затаился под дверью, слушая.

— Ты пойми, Мироне, — увещевал тиун и его вкрадчивый голос тянулся, как сосновая смола. И так же горчил. — Вся вервь у боярина в долгах по самые уши…

— Глубже даже, — мрачно добавил войт, глядя в сторону.

Дверь притворили неплотно, и Бус мог не только слышать, но и видеть.

— И больше всех — ты, — всё так же мягко сказал тиун. — И когда ваша весь с боярином рассчитается — неведомо.

— Он мой сыновец! — резко возразил Мирон. Вскочил с места и беспокойно заходил по горнице. Любава зажалась в углу, глядя на мужа, войта и тиуна расширенными от страха глазами.

Про что это они?

Бус похолодел.

А ведь про меня говорят, — понял он со страхом.

— Не дам! — коваль остановился посреди жила и поворотился лицом к тиуну.

— Тогда иного кого заберём и похолопим, — пожал плечами тиун. — Может и сына твоего.

Что ответил на это коваль, Бус не знал — он не стал дожидаться. Вскочил и метнулся на крыльцо, а оттуда — к воротам. Зацепил что-то ногой, сзади повалилось и загрохотало.

Прочь!

— Держи! — грянул вслед рвущий душу крик.

Чьи-то волосатые жилистые руки схватили его за плечо, выкрутили руки назад.

Дверь опять скрипнула, пропуская Судилу.

Вот сейчас, — понял Бус, сжимаясь.

— Вставай, холопы! — гаркнул с порога противный и скрипучий старческий голос. — Солнце встало уже!

3. Белая Русь. Мядель. Починок Моховая Борода. Лето 1066 года, изок, Купала

Сквозь неумолчный летний гомон птиц и звон неспокойного даже на солнце комарья, послышался невнятный шорох. Несмеян остановил коня, насторожено повёл головой туда-сюда, медленно потянул из налучья лук. Наложил стрелу, и, едва послышался новый шорох, стремительно оборотился и вскинул лук. И сразу же опустил. Переполох поднял Серый. Он виновато покосился на хозяина умными глазами и чуть шевельнул косматым хвостом — чего, мол, ты, хозяин, ничего же не случилось, а пугать тебя я и вовсе не хотел. А испугать Серый мог и впрямь любого — здоровенные кривые клыки мало не в вершок длиной совладали бы не только с волком, лосём альбо медведем — одолели бы и жёсткую щетинистую шкуру кабана, которую и железом-то пробьёшь не вдруг. Иные из друзей Несмеяна его взаболь побаивались — выглядел Серый сущим волком, только кончики ушей чуть висли книзу.

— Ищи, Серый, — велел Несмеян шёпотом. Пёс понял, довольно фыркнул и нырнул в густой чапыжник у тропы. Скоро кметь услышал, как Серый негромко рявкнул где-то невдалеке — лаять пёс почти не умел, но по его рычанию Несмеян всегда умел угадать, какую дичь тот затравил.

Гридень так же негромко, но пронзительно свистнул — из густой, по колено, травы взвился с горловым звенящим вскриком пёстрый, с медным отливом перьев тетерев-косач. Звякнула тетива, тонко пропела стрела. Вопль прервался, и тетерев забился в кустах, разбрасывая кровяные бусины.

Ну вот. Всё же не с пустыми руками приедешь к любимой жене да дорогому тестю, — мелькнула вздорная мысль. Несмеян наклонился с седла и, ухватив стрелу за оперение, поднял сбитую птицу. Прикрыв глаза рукой, глянул на солнце — скоро уже и закат. Тёмные, полупрозрачные тени уже вытянулись сажен на десять. Следовало поспешить. Кривич в лесу хоть и дома — и леший давно прикормлен, и мавки все давно знакомы — но без лишней надобности ночевать здесь не стоило. Да ещё в купальскую-то ночь…

Несмеян подъехал к воротам починка, когда вечер уже подступал со стороны опушки синими сумерками. Из ворот выбежал сын — встречать, а навстречь ему ринулся пёс. Несмеян ещё только перекинул ногу через луку седла, а мальчишка уже обнимался с Серым. Потом быстро выпрямился, на миг припал к отцу и принял поводья. Невзор рос молчальником, ему, пожалуй, пошло бы иное назвище — Молчан.

Несмеян ещё в прошлом году, воротясь из похода на Плесков, собирался отдать сына в войский дом, да так и не сложилось — свалился Невзор с огневицей и до самых дожинок пролежал в жару. Да и потом до самой Царевны-Невесты два ходил.

И гридень решил — можно и ещё год потерпеть. Хотя сейчас иной раз думал — не напрасно ли?

Несмеян, улыбаясь, обнял сына, потрепал за льняной вихор:

— Здоров вымахал без батьки-то.

Вестимо, кметь шутил — семья гостила у тестя всего вторую седмицу, за это время сын сильно вырасти не мог. Невзор в ответ только молча улыбнулся и потянул коня в угол двора, к коновязи, не доверяя домочадцам, глазевшим на нового гостя со всех сторон двора.

Починок Калины — Моховая Борода — был невелик. Большая изба, строенная в брус, островерхий тын, разбросанные по двору клети и скотинные загородки. У Калины на дворе жило трое принятых слуг — парень-пастух да двое баб. Хозяйство было не сказать, чтобы бедное, но и не богатое.

— Повыше навяжи, да овса пока что не давай, — велел Несмеян ему вслед больше для порядка — мальчишка и сам хорошо знал, что надо делать.

Шутки шутками, а парень и впрямь уже большой — на днях четырнадцатый год пошёл. В этом возрасте Несмеяна отец отвёл в войский дом. Гридень чуть улыбнулся, вспомнив и отца, и войский дом, и Старых — двух наставников, про которых, казалось, позабыла и сама Морана. Отца, кметя Нечая, и в живых уж нет — умер два года тому, а вот Старые, слышно, невзирая, что каждому, небось, на двенадцатый десяток поворотило, до сей поры юнцов натаскивают на Нарочи.

Купава глядела на него с крыльца вприщур.

— И где же это тебя носило? — спросила она с ехидцей, когда муж подошёл ближе. — А?

— Ох, Пава, ты не поверишь, — вздохнул он с притворной усталостью. — После расскажу… может быть.

— Да ну тебя, — она замахнулась с такой же притворной злостью. — Расскажет он, как же. Иди вечерять лучше.

Перед тем, как ступить на крыльцо, Несмеян окинул взглядом двор починка. Высокий дом на подклете, узорная резьба на наличниках, подзорах и полотенцах, затянутые бычьим пузырём окна. За пять лет не изменилось ничего: только у самого репища появилось две грубовато рубленых клети.

А вот, кстати, про тестя…

— А где же батюшка-то? — вышло как-то не очень хорошо, словно и в насмешку даже. Но Купава не заметила ничего.

— В лесу где-то бродит, сказал, чтоб без него вечеряли. К ночи мол, только воротится.

Хозяйка тестя приказала долго жить два года тому, и старый, но могучий лесовик Калина жил один. Землю забросил, жил охотой… однако же клети для чего-то ставит, — подумал вдруг Несмеян с удивлением.

Стол был не особо богат, но и не беден. Коровай чёрного хлеба, крупная дорогая соль, жареная дичина, молодой зелёный лук и щавель, печёная репа, первые огурцы, пахнущие влажной свежестью и крепостью, красная, даже на вид горьковатая, редиска.

Несмеян ел весело и с охотой, хрустя редиской, луком и огурцами, резал ножом мясо, крупно глотал квас из берестяной кружки. За едой молчали — приучены были есть истово, чтоб ничто не отвлекало, чтоб ни крошки не пропало. Сам Несмеян, хоть и не землероб, а не понаслышке знал, откуда и каким трудом берётся хлеб. Так уж водилось в обоих домах — и у Калины, отца Купавы, и у Нечая, отца Несмеяна.

Купава уже подала взвар, когда отворилась дверь, и в жило, пригибая голову, пролез хозяин.

— Несмеяне! — радостно загудел он. — Прибыл, наконец-то!

Обнялись, хлопая друг друга по плечам — Калина был искренне привязан к зятю, хоть и кликал его порой с незлой насмешкой городским оборванцем. Несмеян не обижался — понимал, что тесть не со зла. Да так оно, по совести-то и было — когда Несмеян к Калининой дочери посватался, у него всего зажитка-то и было — только меч. Лесовик сперва было отказал, но кметь, сговорясь с Купавой, долго думать не стал — выкрал девку.

— Так где же всё-таки тебя носило-то? — тесть не отрывал взгляда от тонкой струйки пива, льющейся в чашу. — Паве-то ты можешь и не говорить, оно и понятно — баба же она, а у них язык на привязи не держится.

Тесть к женскому полу относился с явным предубеждением. Жена у него в доме в своё время слова ему поперёк не смела сказать, хоть он и не обижал её никогда.

— А, — беспечно махнул рукой Несмеян, на миг отставив жбан. — В Плесков ездил. Отай.

— В Плесков? — тесть удивлённо поднял брови. — Быстро обернулся.

Несмеян молча пожал плечами.

— Один бегал?

— Один, — подтвердил кметь, отпивая пиво и сдувая пену с усов.

— С чем ходил-то? — словно невзначай спросил Калина.

На сей раз Несмеян решился ответить не вдруг — хоть тесть и смолчит, а всё же княжьи-то слова иным ушам доверять не след. Но всё же рассказал.

Про то, как всю зиму мотался от Полоцка к Плескову и Новгороду. Про то, что целую сотню кметей из своей дружины Всеслав Брячиславич разослал по кривским землям. Про то, что когда Всеслав Брячиславич летом ринет на Новгород они тут же станут во главе новой рати, создавая ей боеспособность. Про то, что новогородское боярство подбирает людей, готовится в нужный миг на Всеславлю сторону стать. Не допустить, чтоб город перед ним ворота затворил.

— Вот так, — закончил Несмеян, глядя в пол — отчего-то глядеть в глаза тестю сейчас ему было трудно. Когда он говорил, Калина впивался в него взглядом всё сильнее, даже наклонился в сторону гридня, словно требуя глазами — ещё! ещё! И дерзкий взгляд Несмеяна, который не могли заставить опуститься ни строгие глаза полоцкого князя, ни стрелы и копья вражьей дружины, ни холодные взгляды лесной нечисти, поневоле клонились долу, хотя стыдиться гридню было нечего.

Вестимо, никому иному Несмеян бы и половины того, что сейчас так легко отмолвилось, не сказал бы. Но знал — дальше этого стола его слова не уйдут.

— А для чего тебя — в Плесков? — спросил Калина, прищурясь. — Всеслав же Брячиславич на Новгород целит.

— Если Новгород возьмём, так тут и Плесков не устоит, — Несмеян царапал ножом скатерть. — А только свои люди всё одно в городе нужны.

— Но тогда… — Калина чуть помедлил. — Тогда это что — война?

— Она, подлая, — Несмеян стремительно помрачнел.

— С Новгородом, стало быть, война… — задумчиво сказал тесть. Мирный ряд с плесковичами и новогородским князем Мстиславом Изяславичем, которому шла плесковская дань, так и не был заключён.

В последние годы, когда Всеслав своими стремительными походами обломал зубы самым беспокойным соседям, выдались в кривской земле тихие времена. И только шесть лет тому, когда ходили с Ярославичами в Степь гонять торков, Несмеян воротился со стрелой в боку. В прошлом году, даже на неудачной войне с Плесковом — гриднем стал. Нынче что?

— Нет. С Киевом, — Несмеян бросил на него быстрый взгляд. — И с Черниговом. И с Переяславлем. Со всей Русью, в общем.

— Тяжеловато станет, — поёжился Калина. — Со всей-то Русью… Да ещё и Ростислав волынский помер.

Когда-то, ещё во времена князя Владимира, Калине довелось ратиться за старую веру. До сих пор вспоминал те времена с дрожью в голосе.

— Сейчас меж Черниговом и Киевом нелады, — прищурился Несмеян.

— Чего Всеслав хочет-то? На киевский стол его всё одно не пустят.

— А ему того и не надо, — Несмеян снова долил пива в чаши. — Он хочет всё кривскую землю взять вкупе. Да за веру старую постоять.

— Это дело доброе, — кивнул тесть. — За старую-то веру… А кривскую землю… Это ведь и Новгород, и Плесков…

— Да и Смоленск! — на челюсти у кметя вспухли желваки.

— Жирноват кус, — с сомнением бросил Калина. — Если так, пожалуй, Ярославичи старые распри-то и позабудут.

— В Киеве много наших. Они на нашей стороне будут. Да и в иных городах тоже.

— Новую святую войну затевать? — всё так же с сомнением сказал тесть и повторил. — Тяжеловато станет… для кривской земли-то.

— Выдюжим — решительно отверг Несмеян. — Не за золото альбо серебро биться — за веру!

А и впрямь — как не выдюжить-то? Кривская земля — природная крепь. Стены непроходимых дебрей, до топи-болота непролазные. А тропинки считаны, а дороги — тем более. А в лесах-болотах — нечисть, что тоже сила немалая кривской земли. Здесь-то, в болотном-то краю.

— Выдюжим, — всё ещё с сомнением, хоть уже и твёрже сказал тесть, подымая чашу с пивом.

Солнце садилось, когда в лесу заголосили, потекли плавной рекой песни. В лесу стало шумно и людно.

Купальская ночь — особая. Праздник кресень — середина лета, межень, после которого день идёт на убыль. День, когда кончается русальский месяц изок.

Всего в версте от Калининого починка запылали костры, слышались песни и смех молодёжи.

Народу у костров было не сказать, чтоб много, но и не мало для лесной-то глуши. Поблизости в трёх весях да на починках жил богатый и большой кривский род Моховиков. Да и из княжьего острога с острова на Мядельском озере кмети пожаловали.

Текла под деревьями песня, девки плели венки из луговых цветов, гадая на суженых.

Едва Несмеян с Купавой подошли к крайним кострам, как на них налетела шумная и весёлая гурьба молодёжи.

— Дядька Несмеян! Дядька Несмеян! — галдели парни. — Тебе нынче колесо к реке катить!

Несмеян сам был полочанин, но у Мяделя его знали все — в гости к тестю в Моховую Бороду он наезжал часто.

— А что — достойнее меня некому?

— А кому же? — рассудительно отозвался кто-то из парней. — Ты — княжий кметь, тебе и честь.

Но до колеса было ещё далеко.

С песней потянулся меж кустами весёлый девичий танок — священная купальская пляска. А кому вести танок — самой уважаемой да славной девушке в роду. А то и меж иными родами славной. Первой невесте в округе.

Дотекли девушки до берега озера, рассыпался танок на отдельные весёлые пёстроцветные кучки нарядных девчонок.

А потом вышла та, которая вела танок — в длинном тёмно-синем летнике с цветами, в венке из ромашек да велес-травы. Поклонилась земно садящемуся за окоём солнцу, прижимая к груди коровай хлеба и ковш мёда. И ступила прямо в воду, раздвигая волны, пошла к середине реки.

Несмеян замер на мгновение, глядя ей вслед — девушка была прекрасна в реке. Казалось, вот сейчас вечно юный Дажьбог сам выйдет из своего ломающегося в волнах закатного пламени, возьмёт красавицу под руку…

— Неужто?.. — свистящим шёпотом сказала рядом Купава и не договорила. И понятно было без слов — неужто жертва человеческая?

Нет.

Девушка дошла до огневой закатной дорожки, новь поклонилась в пояс, коснулась волн челом — вода и так досягала ей почти до пояса. Опустила в огневеющую воду хлеб и вылила из ковша мёд.

Поклонилась ещё раз.

И пошла обратно к берегу.

Когда-то — невесть, правда то иль нет — говорят люди, будто каждый год лучшая девушка входила в реку до тех пор, пока не скрывалась с головой в воде, окрашенной закатом в огонь. Становилась навечно Дажьбоговой невестой.

Сейчас девок в невесты богам отдавали только когда всему роду-племени грозила гибель альбо всеконечное разорение. Альбо когда просили у богов чего-нибудь такого, ради чего и одной-то жизни человечьей не жаль.

Колесо было большое, в человечий рост. Несмеян взялся за продетую в ступицу жердь, за другой конец схватился молодой ещё, но уже попятнанный шрамами мужик — что именно мужик, а не кметь, было видно по бороде да остриженной в кружок голове. Несмеян мельком глянул на серебряные обереги на его рубахе, чуть качнул головой — мужик тоже был не из простых, да и рода известного — Моховик, войт! Ну да абы кого колесо праздничное катить не пошлют.

Купава застучала кремнем и огнивом, огонь весело вспыхнул, облизывая смолёные спицы и разгоняя сгустившиеся сумерки. Кметь и войт подождали, пока не займётся всё колесо.

— Ну? Взяли?!

Колесо покатилось по пологому берегу вниз, к тёмной воде озера. Пламя жгло, припекало, но Несмеян с мужиком докатили колесо до самой воды и только тогда бросили.

Переглянулись весело, утираясь.

— Зовут как? — отрывисто бросил Несмеян.

— Мурашом кликали, — мужик весело плеснул в распаренное лицо озёрной водой, пришлёпнул на шее комара. — А тебя — Несмеяном, я знаю. Пива выпьешь?

— А то, — весело отозвался кметь. — Если поднесёшь, чего же е выпить-то?

Мураш мигнул кому-то за спиной Несмеяна, кметь оборотился да так и замер.

Светловолосая девушка с высокой грудью подошла-подплыла, касаясь высокой травы краем длинного летника, чуть поклонилась, протягивая Несмеяну ковш. Пахнуло ядрёным густым запахом пива, Несмеян сделал несколько глотков, не отрывая взгляда от красавицы. Та самая, что вела танок, та самая, что дарила жертву Дажьбогу. И та самая, которую, по древнему обычаю пришлось бы в Дажьбоговы невесты отдать. Из-под низкого почёлка задорно блеснули на кметя зелёные колдовские глаза. Кметь протянул обратно ковш, коснулся губами готовно подставленных губ девушки, поклонился.

— Спаси боги за честь, славница.

Мураш за его спиной весело хохотнул.

— Что, кмете, понравилась девка?

— Кто такова? — тихо спросил Несмеян, глядя вслед Моховичке — коса тяжёлой золотой змеёй падала до самого пояса. — Ишь, краса писаная.

— Дочка моя, — довольно ответил Мураш. — Гордяна. Сватай, если по нраву.

— Женат я, — с неуловимым, едва заметным сожалением ответил Несмеян. — Да и не в моём возрасте женихаться, мне уж на четвёртый десяток поворотило, а ей, небось, пятнадцать?

— Семнадцать будет через месяц, — всё так же довольно ответил Мураш. — Женат он, глянь-ка… Ты же не христианин, и двух жён прокормишь. Эвон отец мой пятерых жён держал.

Старый обычай многожёнства отмирал средь кривичей медленно, теснило его христианство, толкало и отталкивало, да только вытеснить до конца не могло.

А когда стемнело совсем, по ручью вновь поплыл огонь. Плыли венки с горящими на них огоньками, а на берегу девушки сжимались от ожидания — тот ли парень выловит венок, которому обещалась. Альбо не тот.

Ловили венки с берега, кто рукой, а кто досягая палкой альбо жердью — загодя, верно, наготовили. А и то не всем везло. Иной парень, не сумев дотянуться до желанного венка, бросался в воду в чём был и настигал его в два-три взмаха рук. Девчонки бежали вдоль берега с весёлыми перекликами и насмешками над непроворыми парнями. Там трое схватили один венок да и разорвали его натрое — быть теперь потехе, кулачному бою быть, да и девке выбрать после — кто из троих ей мил покажется. А то и вовсе никто — вот позубоскалят над неудачниками после остальные невесты.

Несмеян и Купава стояли посторонь, у самого поворота реки, глядя на веселье молодёжи, вспоминая себя. И каждый, взглядывая друг на друга, словно молча говорил — а помнишь?

Помнили.

Волна плеснула, выбрасывая к ногам Несмеяна венок — уже почти потухли огоньки на нём, намокшем и мало не распавшимся от воды. Видно, никто не поймал…

С треском раздвинулись ракиты, выбежали три девушки и Несмеян онемел — впереди бежала Моховичка Гордяна, дочка Мураша. Уж не её ли венок?

Будь Несмеян молодым неженатым парнем, впору было бы схватить венок с торжеством — лучшая невеста округи. Он же чуть отступил на полшага под взглядом оторопелой жены.

Девушки остановились. Молчали, словно поражённые громом.

Гордяна сделала несколько шагов, подняла с воды венок, выпрямилась. Несколько мгновений смотрела Несмеяну в глаза. Потом чуть поклонилась и отошла обратно к подружкам. Что-то сказала, девчонки весело прыснули, и тут же порскнули посторонь сквозь ракитник — бежали парни. Начиналась новая потеха — поймать девушку да за венок с неё поцелуй стребовать.

А то и не только поцелуй.

Спать себе и мужу Купава постелила на сеновале. Когда Несмеян опустился на шубу рядом с женой, хрустя сеном, она молча поворотилась к нему и обняла нагой рукой. После двух месяцев разлуки была страстная и горячая, ластилась к Несмеяну, выгибалась, кусая губы и сдерживая стоны, царапала плечи. Кружилась вокруг колдовская купальская ночь, плыли в небе облака и звёзды, внизу, в конюшне хрустел сеном конь Несмеяна, шумно чесался под стеной конюшни Серый. А нагие тела в постели стонали, страстно вжимаясь друг в друга, жадно искали губы друг друга, бесстыдно шарили руками по телу.

После, когда они лежали усталые и счастливые, Купава довольно улыбалась в темноте, и Несмеян видел эту улыбку, когда луна на миг выглядывала из-за облаков, и бледный лучик падал на лицо жены через дыру в кровле.

— Хорошо, ладо?

Несмеян молча кивнул, зная, что жена поймёт.

— И мне, — она счастливо повозилась, умащиваясь на его плече головой, прикоснулась губами к ключице. Спросила лукаво. — Теперь Моховичку ту меньшицей не возьмёшь?

— Да ты что, Пава? — ошалело спросил Несмеян, чуть приподымаясь на локте. — И в мыслях не было.

— А венок-то к тебе подплыл.

— Ну и что же, — возразил кметь, пожимая плечами, и сам не особенно веря в свои слова. — Ну течением поднесло. Случайно.

— В купальскую-то ночь — случайно? — хмыкнула жена. — Так не бывает.

Несмеян смолчал.

— А ведь нравится она тебе, — проницательно сказала Купава. — А?

— И что? — не сдержался кметь — раздражение прорвалось разом.

Купава тихо засмеялась.

— Ладно, не буду больше… — и снова сказала о прежнем. — Хорошо здесь, Несмеяне. Так бы никуда и не уезжала отсюда.

— Надо, жаль моя, — Несмеян вздохнул. — Ничего не поделаешь, служба. Да и… времена приходят тревожные. Лучше вам в Полоцке быть…

— Что?! — Купава приподнялась на локтях, нагая и прекрасная, выдохнула ему в лицо. — Война, что ли?

— Война, лада моя.

— С кем?

— Да со всеми, — вновь не стал вдаваться в подробности Несмеян. — Ты только про то никому пока…

— Ладно, — Купава откинулась на спину, глядя вверх. — Звери вы, мужики, только бы вам воевать…

— Доля такая, — криво усмехнулся Несмеян. — Воин я…

— Но ведь неведомо ещё, где безопаснее-то будет, — она вновь прижалась к мужу. — Сюда-то, в глушь лесную, если что, вражья рать навряд ли заберётся.

— Как знать, — вздохнул кметь грустно. — Тут не угадаешь.

— Ну, тогда и гадать не будем, — тонкие пальцы Купавы почти неслышно прошлись по носу и губам Несмеяна. — Поцелуй меня, ладо…

Рассвет осторожно коснулся розовой дланью верхушек сосен, окрасил небо полупрозрачной лазурью.

Купава счастливо потянулась под длинным тулупом, поворотилась к мужу — и тут же проснулась окончательно. Несмеяна на сеновале уже не было. Женщина грустно усмехнулась — ну чего она ещё ждала от любимого мужа, навыкшего вставать с рассветом.

Несмеян нашёлся во дворе. Купава на миг даже замерла в дверях стаи, залюбовалась мужем.

Несмеян танцевал — иного слова не найдёшь. Гибкое поджарое тело стремительно металось по дворе, окутанное сияющим вихрем синей стали, гибельно свистел рассекаемый нагими клинками воздух. На миг Несмеян застывал в каком-то положении, неуловимо похожий на какого-то огромного паука с двумя жалами, потом вновь срывался с места — и страшный танец продолжался. Два стремительных клинка рубили, резали, кололи. Наконец, кметь остановился, тяжело переводя дыхание, кинул оба меча в ножны. И только тут Купава заметила стоящего на пороге избы сына — Невзор смотрел на отца с неприкрытым восхищением. Несмеян тоже заметил сына, улыбнулся и пошёл к колодцу, бросив Невзору:

— Слей мне.

Кметь довольно ухал, растирая по плотному загривку холодную воду.

— Понравилось? — весело спросил он сына.

— А то…

— Хочешь так же?

Невзор счастливо кивнул. Несмеян довольно хмыкнул, и ничего больше не сказал.

От крыльца Купава позвала к первой выти.

За столом, уже доедая яичницу с копчёной лосятиной, кметь негромко сказал сыну:

— Собирайся. Завтра отведу тебя в войский дом.

Купава ахнула, схватясь ладонями за щёки.

— Как? Уже?! — метнула встревоженный взгляд на сына, на мужа, на отца. Калина пожал плечами — дело, дескать, ваше. Семейное.

— Надо так, Купава, — каменно-твёрдо сказал Несмеян. — Надо, чтоб Невзор быстрее умелым воином стал.

— Да зачем?! — жена даже чуть приподнялась из-за стола.

— Купава! — зловеще повысил голос кметь. — Затем, чтоб тебя оборонить мог, если со мной что…

— Можно бы и вовсе без того дома войского обойтись, — потеряно сказала Купава. — Ты поглянь — кто на Руси туда теперь детей шлёт? Ведь никто почти!

— Не перечь мужу, дочка, — так же холодно и повелительно сказал отец. — От войской науки никому ещё вреда не было.

— Как сказал, так и будет, — непреклонно бросил Несмеян, вставая.

Купава вскочила из-за стола и выбежала прочь.

Несмеян поворотился к сыну — у того в глазах стояла жалость.

— Жалко мать? — спросил кметь. — И мне жалко. А только надо так. И ты сырость разводить мне тут не смей.

Невзор опустил глаза.

— В войский дом пойдёшь в тот же самый, где и я был, — голос Несмеяна смягчился, он опустил руку на плечо сына. — Он отсюда совсем недалеко. Сможешь к деду в гости ходить. Если Старые отпустят. Но гляди у меня: сбежишь — домой не пущу! Честь мою не запятнай!

4. Белая Русь. Озеро Нарочь. Лето 1066 года, червень

Собрались спозаранок: долгие проводы — лишние слёзы. Купава ещё спала, когда отец и сын вышли из дома и молчаливо, наступчиво зашагали в сторону леса, к опушке. И только старый Калина молча провожал их одобрительным прищуренным взглядом.

Отец и сын молча шли друг за другом по лесу, шелестя прошлогодней палой листвой в густой траве. Травостой в этом году выдался знатный, и сенокос обещал быть на славу. Впереди рыскал Серый — пёс любил обоих хозяев, и младшего, и старшего (и невесть ещё, которого больше!) и увязался за ними.

Сын первым нарушил тишину.

— Отче, — на ходу спросил он. — Я вот что спросить хочу… А зачем это надо-то?

— Чего? — не оборачиваясь, бросил Несмеян.

— Ну вот это… войский дом этот?

— Чего? — отец аж остановился.

— Да нет, — сморщился Невзор. — Я не про то… Мне-то для чего? Ты что ли меня научить войскому делу не сможешь?

— А… — протянул Несмеян понятливо и двинулся дальше. — Вот что, сынку. Так деды-прадеды наши делали. Так меня мой отец в своё время в войский дом отдал. Мы тогда в городе не жили ещё. Так я отцу моему за то до тех пор благодарен буду, поколе меч замогу таскать. А уж не замогу — так, знать, на сани пора да в вырий.

— Чего так? — несколько подавленно спросил мальчишка.

— Не объяснить мне, сыне, — всё так же не оборачиваясь, ответил кметь. — Там ведь не только войскому делу учат. Многому мне тебя и не научить.

И зашагал резче.

— А чего так далеко-то? — не унимался Невзор. Его голос невольно дрогнул — мальчишка впервой так далеко и надолго уходил из дому. Будь войский дом поближе к Полоцку — можно было бы хоть изредка дома бывать, а тут… когда ещё от Нарочи в Полоцк оказия будет. — Ведь от Полоцка до Нарочи вёрст, должно быть, двести будет…

— Всего-то сто с небольшим, — коротко отозвался Несмеян, и усталый мальчишка умолк.

И только когда отец и сын вновь остановились отдохнуть, Несмеян, тоже уже усталый, пояснил, глядя на яркое солнце над самыми верхушками леса:

— Ближе к Полоцку, сыне, войских домов просто нет, — он вздохнул. — И потом, меня как раз в этом доме учили, так что… тебе туда прямая дорога.

Он помолчал несколько времени, жуя копчёное сало с куском хлеба и запивая квасом, потом снова вздохнул:

— Ладно, сыне. Давай костёр разводи. Здесь и заночуем.

Костерок уютно потрескивал, разбрасывая искры и разгоняя темноту, подступающую со всех сторон. Мерещилось во тьме разное… Вот из-за дерева высунулась корявая лапа, вот из-за другого выглянули лешачьи глаза, мерцая зелёноватым огнём, мохнатые уши шевелятся, настороженно ловя каждый звук… А только Серый лежит недвижной мохнатой глыбой, спрятав меж лап морду — стало быть, никоторой опасности нет.

— Отче… — не выдержал, наконец, Невзор.

— Ну чего, — отозвался Несмеян, не шевелясь тёмной глыбой на свеженарубленном лапнике.

— А расскажи чего-нибудь…

— Про что?

— Ну… хоть вот по дом войский, что ли…

Отец недовольно хмыкнул — рассказывать особенно Несмеян не умел и не любил.

— Ладно. Про Испытание тебе расскажу.

От его слов вдруг дохнуло чем-то древним и могущественным, какой-то седой стариной. Невзор поёжился — казалось, его даже здесь, на этой укромной поляне, нашли чьи-то глаза. Альбо даже так — Глаза.

Издавна так повелось средь словенского языка — едва достигнет парень двенадцати лет, приходит ему пора первого взрослого испытания. И наречения взрослого имени.

И скоро после того приходит время отроку идти в лесной войский дом, в волчье братство вступать.

На целых три года уйдёшь ты, отрок, из рода. И будут тебя учить наставники всему, что умеют сами — скрадывать дичь и ворога, стрелять из лука и метать копьё, ходить в бой с мечом, топором и ножом, изучать зверьи и птичьи повадки. Жить одному в лесу. Распознавать следы. Бегать на лыжах, плавать нагому и в броне. Прятаться под водой, подолгу сидеть на речном дне с камышинкой во рту.

Будешь ты, отрок, сам по себе, будешь свободен от громоздкого свода родовых правил. Но и заступы тебе никоторой ни от кого не будет. Каким себя покажешь, таким и будешь после. Драчлив будешь, сговорятся против тебя и все вместе побьют. Смирён будешь — всегда на посылках тебе у вожаков быть.

А Старые смотрят. Примечают, кто крепок, кто слаб, кто нагл, кто тих, кто честен, кто подл.

И всё на будущее запоминают.

И не раз уже бывало так, что тот, кто был справедливым вожаком "молодых волков" в войском доме, тот становился впоследствии не только княжьим кметём, но и гридем. Знавал таких и Несмеян.

А потом настанет день Испытания.

Сначала, в первый день, тебя, несмышлёного (ан нет, уж смышлёного! а всё одно рядом со старыми кметями сопливого) отрока выведут на широкий двор войского дома, дадут в руки щит и меч и велят отбиваться от девятерых воев с копьями. И откуда только столько воев возьмётся, — дивился иной из отроков, — никогда в войском доме на Нарочи столько воев не бывало. Было два седоусых бритоголовых наставника, которые нещадно учили дюжину мальчишек войскому умению и войской чести. Ещё пять-шесть воев жило при войском доме постоянно. Они тоже учили мальчишек, хоть Старые и ворчали на них постоянно — всё, дескать, не то и не так делаете, косорукие. И всё. Сомнения продолжались до тех пор, пока кто-то из Старых не обронил мимоходом, что вои приедут нарочно для Испытания. И вот тогда-то и стало боязно даже досужим любителям почесать языки — Старые-то, свои наставники, они хоть и строги, а добры, а вот иные…

После, на другой день, а то и через несчитанное число дней, придёт время второго шага испытания. Побежишь ты, отрок, от опушки леса в глубину чащи, а через то время, чтобы как раз не торопясь, сосчитать до трёх сотен, побегут за тобой в лес те же девятеро с луками и тупыми стрелами. И беда тебе, отрок, если дозволишь хоть одной стреле тебя попятнать. А волосы тебе заплетут в четыре косицы, и если ни одной стрелы тебя не заденет, а хоть одна косица расплетётся — не прошёл ты, отрок, испытания.

А после того — третье испытание. Приведут тебя, отрока с завязанными глазами в лес, развяжут глаза и дадут в руки меч. Беги по лесу, куда хочешь, пока не наскочишь на матёрого оружного кметя. И уж тут — поединок. Не насмерть — до первой крови. Тут становилось и ещё страшнее — не навычны бывалые вои бить до первой крови, бьют сразу и насмерть: "богатырская рука дважды не сечёт". Да и вряд ли сможет кто из них, молодых, кому-то бывалому кровь отворить. Не совладать.

— А как тогда? — испуганно спросил притихший Невзор.

— Чего — как? — не понял отец, шелестя лапником.

— Ну… если не совладать…

Несмеян тихо засмеялся:

— Не бойся, сыне. Там тебя всему и научат…

— А… так только нас учат, мальчишек? — спросил вдруг Невзор задумчиво. — Альбо девчонок тоже?

Несмеян коротко хмыкнул — на сей раз довольно.

— Слышал я от Старых, будто были в прежние времена такие дома и у девчонок были. Только учили их там совсем иному, не охоте да войне…

— Да уж понятно, — Невзор, не отрываясь, глядел куда-то в глубину огня. — А теперь, что… нету?

— Да уж давно не слышно… и мужские-то братства бы давно сгинули, если бы не постоянные войны, — Несмеян поправил на плече накинутую свиту — ночь, хоть и летняя, в лесу всё одно холодна. — А так — где же князьям кметей-то в дружину к себе набирать… Да и то слышно, даже в нашей вот кривской земле хоть и больше всех иных старины держатся, а и то войских домов почти не стало. Тем выше для тебя честь, сыне.

— Целых три года, — тихо сказал Невзор.

— Не сумуй, Невзоре, — усмехнулся отец. — Не три. Давно это было. Сейчас в год-два управляются. Измельчал ныне народ, всё стараются скорее да быстрее. Будешь на добром счету у Старых… может, и на то лето уже тебе Испытание устроят.

— У Старых? — Корец приподнялся, и отблески костра отразились в его глазах. — А они — кто?

— Старые-то? — отец тоже приподнялся, задумался даже слегка. — Старые…

И впрямь, как сказать, кто они таковы? Как расскажешь, что без слова Старых ни одно дело в войском доме не сотворится? Что однажды наставник Ясь обронил в омут — нарочно ли, случайно ли, Велес то ведает — серебряную гривну с шеи, и сразу пятеро отроков ринули следом, и каждый чаял первым достать серебро со дна. Что наставник Хмель велел оплошавшему отроку уйти в лес даже без кремня, огнива и ножа, и тот жил в лесу три месяца, питаясь тем, что поймает лыковыми сильями да с земли подберёт. Что по одному только нахмуренному взгляду кого-нибудь из Старых отроки готовы были пустить сами себе кровь из руки, взять в ладонь раскалённый уголь и смеяться сквозь текущую кровь альбо запах палёного мяса?

Велика власть вожака над "молодыми волками", но любой вожак покорно должен выполнить даже не высказанную, а только ещё возникшую волю Старого.

— Они… главные наставники? — почти шёпотом спросил Невзор, затая дыхание.

— Ну… да, — сказал Несмеян. — Старые, в общем, они и есть… Старые.

— Понял, — поскучнелым голосом сказал Невзор, поняв, что внятного ответа ему не дождаться.

— Ну, а раз понятно, так спать давай, — отец звучно, с хрустом, зевнул и сказал уже другим голосом — недовольным. — Завтра спозаранок в путь.

Войский дом открылся неожиданно — в неярком свете закатного солнца распласталась по широкой лесной поляне небольшая усадьба — длинный приземистый дом столб дыма над дымоходом, крытый лемехом, три клети, невысокий — от зверья, не от ворога — тын, медвежий череп над воротами скалится зубами в сторону леса.

В воротах их уже встречали — вестимо, пока шли от опушки их заметили. Двое коренастых седоусых мужей, чем-то неуловимо похожих друг на друга, словно братья.

— Гой еси, Старые, — не чинясь, поклонился Несмеян, и сын тут же повторил поклон.

— И ты здравствуй, — отозвался тот, что слева, одноглазый, с чёрной повязкой. Помедлил мгновение. — Несмеян, верно? Сын Нечая? Двадцать лет тому?

Несмеян кивнул, довольно улыбаясь — Старый вспомнил его.

— Сын? — коротко спросил второй, с серьгой в правом ухе, стойно князю Святославу. И Невзор вдруг мгновенно поверил, что оба кметя (альбо даже гридня?) были в своё время близки если не к самому Святославу Игоричу, так хоть к князю Рогволоду.

— Сын, наставниче Ясь, — с лёгкой гордостью ответил Несмеян.

— К нам определить хочешь? — даже не спросил, а почти утвердил одноглазый.

— Хочу, наставниче Хмель.

Старые неуловимо-быстро переглянулись, потом одноглазый Хмель спросил уже у Невзора:

— Зовут как?

— Невзором отец с матерью кликали.

— Что умеешь?

Невзор несколько мгновений помолчал, словно собираясь с силами:

— Из лука стрелять могу хорошо. Нож и топор метать. Следы разбирать. На кулачках биться — и в стенке, и наособицу. На коне скакать — и в седле, и охлябь. На лыжах ходить и бегать. Седмицу без еды протерплю.

Не подумали бы, что хвастаю, — мелькнуло горячечно. Видно, не только у него мелькнуло — Старые вновь переглянулись, на сей раз с едва заметной улыбкой.

— А без воды сколько? — спросил Ясь, привычным жестом чуть тронув серьгу в ухе.

Невзор на миг озадаченно замолк, потом мотнул головой и выпалил:

— Дня четыре.

— А испытаем? — уже с ясной весёлостью в голосе сказал Хмель, но единственный глаз смотрел всё одно сурово.

Невзор сорвал шапку с головы и швырнул под ноги.

— Испытывай!

Тёплый летний ветерок шевелил стриженые в кружок волосы, отец и Старые смотрели одобрительно.

— А ну, — Ясь чуть шевельнул рукой и кто-то из отроков, невесть когда столпившихся за спиной у Старых, тут же подал ему лук и тул. Как же не поглазеть на забаву, не поскалить зубы на то, как осрамят пришлого.

Наставник Ясь взял зброю не глядя, тут же бросил на отроков косой взгляд — они мгновенно порскнули в ворота, разбегаясь кто куда — каждого ждало какое-нибудь войское занятие.

— Возьми, — Ясь протянул Невзору лук. Парень несколько мгновений колебался — а ну как это первой испытание и следует отказаться от чужого оружия. Собственный лук Невзора висел у него за спиной. Парень глянул на отца, но Несмеян смотрел в сторону, опасаясь подсказать сыну — Невзор должен был теперь научиться жить своим умом.

Но лук Невзора — охотничий. А тут — настоящий боевой, многослойный лук с роговыми и жильными накладками, с могучей жильной тетивой.

Рука протянулась за луком сама, и пальцы сами сомкнулись на держаке. Недолгое колебание Невзора тоже не ускользнуло от Старых, и они вновь коротко переглянулись — не понять, довольно альбо недовольно. Навыкли бывалые воины за долгие годы прятать от чужих глаз и радость, и горе, и иные чувства.

— Сшиби-ка шишку с той вон сосны, — Хмель чуть повёл головой. Сосна, на которую он указывал, была от него с незрячей стороны, но он ничуть не усомнился, что шишки на ней есть.

Невзор метнул на неё взгляд.

Шишек не было.

Он уже открыл было рот, чтоб об этом сказать, но уловил насмешливо-испытующий взгляд единственного взгляда Хмеля и понял. Впился взглядом в сосну.

Шишек не было.

И только уже когда напряг глаза до рези, различил у самой макушки несколько малюсеньких тёмно-зелёных пятнышек. Два альбо три.

Лук оказался намного туже охотничьего, но Невзор справился и быстро завязал тетиву. Наложил стрелу, вскинул лук, сметил лёгкий ветерок и выстрелил.

Дрогнула ветка, осыпалась пожелтелая прошлогодняя хвоя. Невзор сбегал до сосны и воротился, торжествующий, неся стрелу с насаженной на неё шишкой.

Старые вновь переглянулись, на сей раз даже не сумев скрыть одобрения.

— Ну, по крайней мере, в одном точно не соврал, — буркнул наставник Ясь.

— Лук отдай, — бросил наставник Хмель. — Ишь вцепился… силу почуял его?

Почуял.

Невзор не смог бы рассказать словами, что именно он почуял. Да, силу… странную силу, истекающую от настоящего боевого оружия, рождающую уверенность.

Парень с сожалением протянул лук отроку.

Отец глядел с одобрением.

— А когда мне такой дадут? — не сдержался Невзор.

— Не дадут, — качнул головой Ясь. — Сам сделаешь.

— Сам? — поразился парень.

— Сам.

— Ну что, наставниче Хмель? — спросил из-за спины отец, и его голос странно и неуверенно дрогнул.

— Ничего, — прогудел Хмель, и в его голосе послышалось что-то весёлое. — Этот мальчишка нам подойдёт. Хвастать только, похоже, любит… да это дело для воина не грех. Пообтешется, сталь окровавит… через года два, глядишь, и станет настоящим кметём.

— Спаси боги за милость вашу, — земно поклонился Несмеян. Невзор остался стоять с открытым ртом. Это отец-то, который никому, опричь волхвов, земно не кланялся, и князю-то только в пояс?

Спохватился и поклонился тоже.

— А ты чего тут стоишь? — тут же обратил на него внимание наставник Хмель. — А ну бегом к отрокам!

Всё верно — раз тебя взяли, так чего тут около мужей настоящих мух ноздрями ловить? Отроку место с отроками, речей не ведущими. Науку ратную постигать.

Невзор метнулся в ворота и, только уже нырнув под перекрытие, остановился около вереи и оборотился, словно кто-то шепнул ему. Нашёл взглядом отцово лицо, прикипел к нему глазами. Не на седмицу, не на месяц расстаётесь! И так вдруг стало жалко, что с матерью не простился.

И почти тут же к его ногам припал огромный скулящий косматый ком. Серый!

Пёс умоляюще глядел то на одного хозяина, то на другого. Отец чуть заметно кивнул. И почти так же едва заметно кивнул Наставник Хмель. И рука Невзора словно сама собой опустилась на косматый загривок Серого.

Отец снова ободряюще кивнул, и Невзор, заметив, что наставник Ясь как-то по-особенному неодобрительно оборачивается к нему, снова пустился во двор. Серый ринулся следом, весело крутя хвостом.

Глава вторая Два лика Перыни

1. Кривская земля. Окрестности Смоленска. Лето 1066 года, червень

Мстислав Изяславич спрыгнул с седла, сорвал и отбросил в сторону насквозь промокшее и безнадёжно испорченное корзно, бешено глянул по сторонам. Но сдержался — зло срывать было не на ком. Сам виноват — без разведки, без сметы ринул в бой очертя голову… А орать на невиновных — такого у молодого новогородского князя не водилось.

Рассвет занимался медленно — солнца не было видно из-за заволокших небо туч, только серел и светлел воздух, рассеивая тьму. Дождь перестал, но в воздухе ощутимо висела совсем не летняя сырость — невидимая, но тяжёлая. Рядом катил мутные воды вздувшийся от дождя Днепр.

— Присядь, княже, — гридень Тренята бросил на придорожный камень овчину, невесть как сбережённую сухой.

Кмети спешивались, проваживали коней, запалённо поводящих боками. Кто-то, устроясь на чудом отысканном сухом местечке, уже грыз сухарь с вяленым мясом, запивая из кожаной фляги, кто-то ослаблял подпругу.

— Тренята! — окликнул князь хрипло. Глотнул из фляги, пополоскал во рту, сплюнул, не глядя, что во фляге не вода, а вино — всё одно было сейчас (Мстислав Изяславич не пил хмельного, хоть дружине и не возбранял). — Сторожу вышли!

— Сделано, княже, — отозвался Тренята откуда-то из-за коней. И впрямь, с десяток всадников уже канули в рассветную полумглу. Тренята же снова возник рядом, протянул руки к разгорающимся язычкам костра.

— И кто это нас сегодня так приложил? — задумчиво бросил, глядя в пляшущее пламя.

Ему едва удалось спасти остатки рати — удар Всеславичей был силён. Кто-то с умом подобрал место для засады, выбрал способ… Ни гридень, ни князь Мстислав не верили, что замысел принадлежал самому полоцкому оборотню. Тренята прорычал ругательство сквозь зубы, одним незаметным движением руки переломил сухую ветку и швырнул её в костёр.

— А верно ты тогда сказал, Тренята, — князь откашлялся, сплюнул в траву, долго глядел на плевок, словно искал в нём что-то. — Плохо мы измену сыскивали. Предал нас кто-то…

— Я даже знаю — кто, — мрачно сказал гридень, глядя куда-то в сторону. — Басюра, не иначе. Боярин великий…

В словах гридня прозвучала сладострастная ненависть возвысившегося службой кметя к родовитому боярству.

Мстислав Изяславич молча кивнул — он сам думал так же.

— Буян Ядрейкович-то где? — спросил о другом.

— Ранен, — Тренята кивнул куда-то за спину. — В руку копьём уязвили…

Плесковский наместник, словно услышав князя, наконец, возник перед Мстиславом — в перемазанном кровью и грязью доспехе.

— Нельзя долго отдыхать, княже, — сумрачно сказал он, отпивая из протянутой Мстиславом фляги. — Всеславичи не отвяжутся, навалятся следом.

Князь кивнул — он и сам это прекрасно понимал.

— Сколько мы потеряли? — спросил нетерпеливо.

— Сотен пять, не менее.

Разгром был полный…

Про новое вторжение Всеслава на сей раз Мстислав узнал вовремя — донесла сторожа с полоцкой межи. Всеслав снова шёл на Плесков вдоль берегов Великой, когда Мстислав, собрав свою дружину и совокупив дружины новогородских бояр, ринул впереймы вдоль Шелони. Он крепко надеялся успеть к Плескову раньше Всеслава и стать так, чтоб отрезать полоцкую рать от кривской земли, когда Всеслав снова сядет в осаду Плескова.

И успел.

То, что это было ошибкой, стало ясно уже около Плескова, когда в стан Мстислава Изяславича прискакал гридень Буян.

Плесковский наместник вломился в княжий шатёр, не докладываясь, схватил со стола ендову с квасом — ненавистник пьяного питья Мстислав Изяславич и сам не пил на походе хмельного, и кметям своим не давал. Квас — и не более того.

— Буяне?! — только и выговорил изумлённый князь. — Ты откуда взялся?..

— А, — Буян Ядрейкович невежливо отмахнулся, сделал несколько крупных глотков. — Беда, господине, Мстислав Изяславич. В Плескове неспокойно, как бы к Всеславу не перекинулось городское вече.

Наместник снова припал к ендове, словно снаружи шатра стояла жара, невзирая на ночное время и проливной дождь.

— А чего же ты здесь тогда, наместниче? — вкрадчиво спросил Тренята. — Да ещё и с дружиной, наверное.

Буян утёрся и вскинул глаза на князя.

— Известно с дружиной, — хмыкнул он. — Да только не в том сейчас суть, княже. Всеслав совсем рядом.

— Где? — новогородский князь немедленно подобрался, словно рысь перед прыжком.

— До его рати с полверсты будет, не больше, — Буян растопыренной пятернёй отбросил со лба обвисший чупрун. — А то и меньше. Он идёт сюда.

На несколько мгновений в шатре пала полная тишина, князь и гридни оцепенело глядели друг на друга. Ни во что стала их хитрая задумка. Не собирался Всеслав осаждать Плесков.

— Побьём сегодня Всеслава — и Плесков удержим, — хрипло сказал Тренята. — Нет — не устоять бы и Буяну. Верно рассудил наместник.

Ещё с мгновение помолчали, потом Мстислав, крупно сглотнув, бросился к выходу, на ходу подхватывая со спинки стольца плащ.

И почти тут же ночь вне шатра взорвалась многоголосым воплем, в котором слышались и звяк железа, и бешеное конское ржание, и пронзительный ор людских глоток.

Стремительный — насколько позволяли дождь и раскисшая земля — удар Всеславлей дружины опрокинул передовую новогородскую сторожу. Ночь наполнилась криками и ржанием коней, суматошно метались факелы, где-то сбоку гнусаво ревел рог, созывая кметей. Дружным натиском полочане прижали рассыпанную новогородскую рать к берегам Черехи, мутная, вздувшаяся от ливня вода неслась быстрым потоком, отступать Мстиславу было некуда.

Ночной бой страшен. Страшен и тем, что не видно врага, и тем, что не знаешь, где свои. Страшен тем, что не можешь понять, кто сейчас перед тобой — ворог альбо друг. Страшен своей внезапностью.

Змеями свистели стрелы, проносились сквозь дождь всадники, скользя по грязи.

Всеслав и сам окровавил меч, свалил двоих заполошно мечущихся новогородских кметей. Бой вертелся опричь, темнота рычала, звенела, ржала, орала.

Сражение как-то вдруг рассыпалось на отдельные схватки, где побеждал быстрейший и тот, кто мог легче найти своих. Всеславли кмети, повязав перед боем руки белыми повязками, своих видели отлично. И одолевали, невзирая на двойное превосходство новогородской рати.

Совсем близко, сквозь коловерть кольчуг и нагих клинков, за отверстыми ртами и чубатыми бритыми головами мелькнуло в темноте, высвеченное полоцкими жаграми знамено Мстислава Изяславича, и тут же пропало, унесённое куда-то во тьму.

Рядом с ним вынесло из коловерти тысяцкого Бронибора. Невзирая на седьмой десяток, великий тысяцкий Полоцка сам кровавил меч в ночном бою.

Глянули с князем друг на друга и расхохотались. Старый отцов боярин был доволен — вновь, хоть и на склоне лет, довелось поратоборствовать.

— Любо, Брониборе Гюрятич! — крикнул Всеслав сквозь свист ветра и дождь.

— А предупредил их кто-то, княже, — возразил вдруг боярин, утирая с мечевого лёза кровь, багровую в свете жагр.

— Ничто! — отверг князь, озираясь и отыскивая своих. — Это их не спасёт.

Всеслав уже побеждал.

Мстислав Изяславич огляделся в отчаянии — дружина теснилась к нему, растеряв почти всех кметей, а полочане наседали со всех сторон. Буян Ядрейкович дрался где-то в ночи, медленно отходя к северу и огрызаясь короткими наскоками. Тренята бешено бился рядом с князем, стараясь сдержать неожиданно яростный напор Всеславичей.

Ан недооценили мы полоцкого оборотня, — подумалось Мстиславу вскользь, отстранённо как-то. — Ты, недооценил, ты!

Если бы не Буян Ядрейкович, неведомо, чем бы ещё и окончило, может, уже сейчас вязали бы руки полоцкие кмети и самому Мстиславу.

Погоди, свяжут ещё, — с просыпающейся яростью подумал новогородский князь, вновь устремляя в мечевую сшибку с невидимыми в ночи Всеславичами — только жагры метались да повязки на руках белели вблизи.

И тут возникла ещё одна рать.

— А-а-а! — с глухим рёвом из темноты вырвались свежие кмети.

Сквозь лязг и грохот боя из промозглой ночи рядом с князем возникли разом двое гридней — Тренята и Буян, отчаянно крестящие воздух нагими клинками. Новогородские кмети стремительно откатывались назад, растворяясь в темноте и теряя жагры. Темнота вдруг враз огустела народом — звенели кольчуги, хрипло дышали люди и кони, вздымая в мокрой темноте клубы пара, глухо лязгало железо.

— Не устоять, княже! — отчаянно прокричал Тренята. — С севера, от Плескова, рать прёт, сотен пять, не меньше. Найдён Смолятич с плесковскими городовыми кметями! Под Всеславлим знаменом! Не сдержать их!

Много друзей обрёл Всеслав за прошедшую зиму!

— Там же новогородцы! — крикнул князь, уже понимая, ЧТО случилось. — Городовой полк!

— Передались новогородцы, не иначе! — злобно гаркнул Буян Ядрейкович, проворотом пясти срубая ратовище рогатины у чересчур ретивого полоцкого кметя. Вогнал обратным движением пять вершков стали в окольчуженную грудь кривского витязя и отработанным жестом стряхнул бесчувственное тело с длинного клинка. — Прорываться надо, княже! Чего ждём?!

— Бежать? — бешено оскалился Тренята, потрясая нагим клинком. — И даже зубов не показать Всеславичам? Шалишь!

— А куда прорываться? — тут же отозвался Мстислав, и гридням в его голосе послышался — только послышался! нет! нет! — неприкрытый страх, почти ужас. — Не видно же ни хрена! Затянут в лес альбо в реку… Попробуй её переплыви… — он кивнул на серые волны угрожающе вздутой Черехи. — Половину коней перетопим.

Со стороны реки, меж тем, сквозь лязг железа и крики, отчётливо слышимая, надвигалась хриплая боевая песня плесковичей.

— Вот прорвёмся через полочан, — Буян усмехнулся, — тогда и бежать будем… до самого Новгорода.

— К Новгороду уже не прорваться, — мрачно возразил Тренята, разминая затёкшую шею. — Всеславичи наверняка дорогу перехватили…

— Новгород нам после такого и не удержать, — отверг Мстислав решительно. — К югу надо прорываться, а после — в Смоленск, к Ярополку…

Криками и звуками рога Мстислав и гридни собрали вокруг себя две сотни рассеянных кметей, довольно оглядел их.

— А ну, ребята… поможем нашим!

И — ринули!

В крик!

В конское ржание!

В ножевой просверк стали!

Врубились в нестройно столплённых полочан.

Прошли насквозь, сшибая заполошно мечущихся кметей.

Встречный удар в ночном бою ещё опаснее, чем сам бой.

Полочане дрогнули и вспятили, теряя людей, озираясь и отыскивая своих.

И новогородский князь прорвался.

Всеслав Брячиславич был весел и зол.

Хохотать хотелось от ощущения своей удачи. Да и было с чего — победу вырвали совсем малой кровью, всего-то сотни две положили кметей, не больше.

А злость — с того, что не удалось взять новогородского князя, сына князя великого. Добро хоть плесковичи вовремя ударили, если бы не они — ушёл бы к Новгороду Мстислав Изяславич. А так… где его теперь сыщешь… небось уже до Великих Лук добежал альбо до Орши.

Полоцкий князь вдруг осознал, что бой, несмотря на то, что показался ему немыслимо долгим, продолжался на деле меньше часа.

Бой ещё шёл, рядом добивали кого-то упрямого, а полоцкий князь уже сорвал с головы шелом, утёр взмокший лоб рукавом.

— Поберёгся бы, княже, — укоризненно бросил воевода Бронибор. Сам полоцкий тысяцкий не то что шелома снять — не подумал даже и стрелку на переносье поднять, пока бой не окончен.

— А! — Всеслав махнул рукой. — Теперь уже не страшно. Мы победили!

— Куда дальше мыслишь, княже? — Тренята привалился виском к камню, чуть прижмурил глаза от приятной прохлады. — Из Смоленска-то?

— В Киев после надо ехать… — сказал новогородский князь задумчиво и трезво. — К батюшке. Оборотня полоцкого надо всей землёй бить, всеми ратями совокупно…

— А не то будем на качелях качаться… — бросил, ни к кому не обращаясь, Буян Ядрейкович. Он сидел у костра с закрытыми глазами, пил блаженство тёплого разымчивого тепла, несравнимого, конечно с печным альбо банным, но благодатного после нескольких дней дождливой дороги без единого ночлега под кровлей.

— На каких ещё качелях? — удивился князь и глянул на плесковского наместника даже с опаской — не повредился ли гридень в уме от столь быстрого и сокрушительного разгрома.

— Известно, на каких, — проворчал Буян, не открывая глаз и даже чуть покачиваясь от удовольствия. — Мы к Плескову — Всеслав в Полоцк; великий князь в Киев — Всеслав обратно в Плесков альбо в Новгород… Как дядя твой, Святослав Ярославич с черниговской ратью в прошлом году по всему Лукоморью за волынским князем гонялся, Ростиславом Владимиричем… как на качелях… туда-сюда, туда-сюда…

Мстислав Изяславич покосился на Треняту — лив беззвучно смеялся, между прижмуренными веками текли едва заметные слезинки. Через мгновение он почувствовал, что и сам против собственноё воли улыбается. А ещё через пару мгновений хохотала вся дружина — кмети катались по земле, сами не зная, с чего смеются, выхлёстывая в этом смехе сквозь слёзы недавнее напряжение боя и бегства.

Война Ростислава с черниговскими и северскими князьями была ещё всем хорошо памятна. И впрямь — качели: Ростислав захватил Тьмуторокань, выгнал Глеба Святославича; Святослав к Тьмуторокани — Ростислав в кубанские плавни; Святослав в Чернигов — Ростислав обратно в Тьмуторокань, Глеба долой.

Качели, верно Буян Ядрейкович сказал.

— Вот кстати, о Ростиславе… — сказал вдруг Тренята, когда смех, наконец, смолк, а кмети, сипло отдуваясь, утирали слёз. — Мне показалось, что я там голос узнал, в бою…

— Чей?! — напрягся Мстислав мгновенно. Вся смешливость пропала, схлынула, как грязная вода в бане.

— Славяты, старшого дружины Ростиславлей, — чётко выговорил гридень.

Пала тишина.

Тьмутороканский князь Ростислав Владимирич умер от отравы в сечень-месяц, и что там с его дружиной сталось… — никто не знал толком. Ходили слухи, будто Вышата Остромирич, беглый новогородский боярин, который и подвигнул мятежного волынского князя на захват Тьмуторокани, после смерти Ростислава подался вместе с сыновьями на службу к переяславскому князю Всеволоду, младшему из трёх Ярославичей. А вот остальные…

— Н-да… эт-то, я вам скажу… — произнёс негромко Буян Ядрейкович. — Если дружина Ростиславля вся подалась на службу к полоцкому оборотню… тут он и средь "козар" донских да кубанских сыщет помощь, и в Тьмуторокани — тоже… да и в средь черниговской и киевской господы, если связи меж гриднями сохранились…

— Нет худа без добра, — процедил вдруг Мстислав Ярославич, сузив глаза. — Зато теперь батюшке будет чем дядю Святослава пугнуть, чтоб помог.

Его поняли без слов — когда Ростислав умер, Святослав Ярославич черниговский первым делом воротил на тьмутороканский стол своего сына Глеба, волынским князем выгнанного.

Промолчали.

Ещё и потому, что своими словами выгнанный Всеславом Брячиславичем новогородский князь сам коснулся того, о чём знали все, но предпочитали помалкивать. О том, что нет согласия меж старшим и средним Ярославичами, меж великим киевским князем Изяславом и черниговским князем Святославом.

И не оттого ли все иные беды Руси?

2. Словенская земля. Новгород Великий. Лето 1066 года, червень

— Отче! — торжествующе выкрикнул княжич Брячислав, привставая от волнения на стременах. — Они встречают тебя, отче!

Всеслав, не удивляясь, коротко кивнул, спохватился и улыбнулся сыну в ответ — не охладить сыновний восторг. Пусть. Так надо.

Княжич сиял, зримо ощущая возросшую силу отца и силу княжества. Окоротил рвущегося коня — вороного трёхлетка — заставил его идти вровень с отцовским.

Нет.

Не вровень.

Чуть позади — на какую-то ладонь.

Полоцкий князь покосился на сына, едва заметно усмехнулся. Брячислав соблюдал отцово княжье достоинство паче самого Всеслава.

Брячислав радуется удаче. Пусть. Со временем поймёт, что никакой удачи тут не было.

Был огромный труд.

Всю осень и зиму после прошлогодней плесковской неудачи Всеслав Брячиславич и Бронибор Гюрятич ткали паутину заговоров, мотались по кривской земле, наводя тропы и связи, встречались с кривскими боярами, литовскими князьями и даже бывало с деревенскими ведунами.

Один из этих ведунов, самый старый — и самый умный, как показалось Всеславу — долго и пристально глядел князю в глаза, словно искал там что-то ясное только ему. И молчал. Всеслав уже начал было тревожиться — поговорить надо было о многом, но начать говорить раньше убелённого сединами морщинистого старца с ледяным взглядом голубых глаз казалось непристойным даже князю. Он уже решил было начать первым, когда глаза ведуна вдруг вспыхнули, словно он, наконец, что-то в князе нашёл. Старик коротко кивнул, словно соглашаясь с несказанным, склонил голову и встал. Поднялся и князь, оторопело и всё ещё не понимая, но ведун был уже у двери. Истово, земно поклонился.

— Жди, господине.

И исчез за скрипнувшей дверью, закоторой вдруг мелькнул кусок ярко-синего зимнего неба над снеговым увалом и стоящие в этой сини частые дымы — дело было в большом погосте на самой меже Полоцка и Плескова в общинной избе-беседе.

Дверь со скрипом захлопнулась, князь несколько мгновений ошалело стоял посреди беседы, потом подскочил к порогу, отворил дверь… пусто.

Ведуна уже не было.

Исчез, растворился в зимних просторах кривских дебрей. Без следа пропал — даже стража не видела.

И чего ждать — было неясно. Ведь Всеслав не сказал ведуну ничего про задуманное им в разговорах с тысяцким Бронибором.

Чего ждать — стало ясно сейчас, летом, когда плесковская земля не дала Мстиславу Изяславичу ни одного копья в войско, ни единого охочего человека, опричь двух сотен крещёных посадских воев.

И теперь, когда после Черехи полоцкая рать, пожирая вёрсты, стремительно ринулась к Новгороду, она вдруг стала густеть многолюдством — выходили из дебрей небольшие ватажки хмурых кривичей, и одиночные оружные вои и вливались в рать Всеслава.

Альбо новогородский боярин Крамарь, друг убитого по дурости Мстиславичами Лютогостя Басюрича. Тогда, осенью, при первой встрече в Витебске, глаза его горели яростно и недоверчиво, он то отводил глаза от Всеславля взгляда, бормоча что-то под нос, то вскидывался яростно, перебивая не навыкшего к тому Всеслава. Однако князь, про нрав которого на Руси говорили — в ступе не утолчёшь — говорил с боярином терпеливо и спокойно, зная, что если уж кривский вятший за спиной которого в Новгороде стояла не одна сотня оружного люда, решился сам приехать к нему, полоцкому оборотню, то, стало быть, не срыву решал, не очертя голову. Да так-то сказать, и не было обратной дороги теперь, после той стычки на Плесковщине, у боярина, отбившего и уведшего у Мстиславлих карателей две сотни кривских сбегов.

И теперь, не его ли, Крамаря да великого боярина новогородского Басюры силами добыта победа в скоротечной ночной битве на Черехе, когда новогородские городовые полки не пошли в наступ за Мстиславом Изяславичем и Тренятой?

И вон он сам, Крамарь-то, скачет средь Всеславлей свиты в окружении кривских бояр, таких же молодых, как и он сам. А его люди в Новгороде обещали отворить полоцкому князю ворота без боя.

Всеслав невольно закусил губу.

Новгород!

Двухвековая мечта кривских государей — совокупить в единой руке все северные земли.

Невзирая, кто сидит на столе — желания земли управляют государями не в меньшей степени, что и желания государя — землёй. А то и в большей. Сто лет шло осторожное прощупывание, укрепление и усиление кривичей, словен, варягов и урман, а после полыхнуло — войны словенских и кривских государей сотрясли и Приладожье, и Плесков, и Полоцк, и Приильменье… и даже Варяжье Поморье и урманские земли.

Тогда, два века тому, не свезло — боги ворожили Рюриковым варягам. Сто лет тому варяжьи потомки поддались Киеву, отдавшись под руку Святослава Игорича. А его нравный сынок, опираясь на Новгород, погромил Полоцк, а после и новогородцев отблагодарил огневым крещением. Сорок лет тому отец сумел отыграть кривскую честь, взяв Новгород изгоном, а сейчас Всеслав Брячиславич разыгрывает новую игру.

Новгород.

Великий город, ещё долго будет камнем преткновения, ключом к Северу и костью в горле у многих государей.

Но сейчас Всеслава в Новгороде ждали.

В Новгороде Всеслава ждали.

Ждали и друзья, и враги.

Едва вчера примчался запалённый вестоноша на взмыленном коне, чудом проскочив сквозь Всеславли заслоны, город притих, словно оглушённый ослопом боец. Невзирая на то, что принявший в отсутствие князя власть над Новгородом епископ Стефан строго-настрого запретил распространяться о привезённой гонцом вести, шепотки и пересуды текли пот городу, расползались, словно весенний паводок. К ночи в концах и улицах забряцало железо, замелькали дрожащие неровные огни жагр. Кучки оружных градских копились в переулках Славенского конца, сдержанно перекликались. В Людином конце таких было мало, но и там нет-нет да и выхватит багровый пляшущий свет жагры из темноты слюдяно блестящий нагой клинок альбо копейный рожон, а то — шелом блеснёт альбо кольчуга. Тревога в городе нарастала, епископ заперся в палатах, надеяться было не на кого. Мстиславля дружина и новогородские полки полегли где-то на Черехе от полоцких мечей, альбо сейчас метались вместе с князем где-нибудь меж Смоленском, Плесковом и Ильменем, розно рассыпавшись на мелкие ватаги. Власти в городе не стало. Был бы в городе посадник, было бы кому одержать власть, но посадничье было отнято у Вышаты Остромирича, да так никому и не дано больше. Мог бы удержать город и бывший тысяцкий Басюра, но тот был в опале от князя Мстислава и сейчас тоже молча отсиживался в своём терему, хотя оружные люди и около его терема сновали постоянно.

А из утра грянуло.

Оружные толпы кривичей хлынули на Великий мост — в толпе сермяг и кожухов нет-нет да и мелькали кольчуги — верховодили в толпе бояре Славенского конца, те, что не вышли на Череху с Мстиславом Изяславичем.

В палаты епископа ворвался расхристанный служка, прижался к двери, глянул отчаянным взглядом, в котором таяли страх и, одновременно, надежда.

— Отче… владыко! — поправился он.

— Ну? — бросил Стефан в нетерпении. Служка на миг оторопел — духовный владыка Новгорода, Плескова, Ладоги и Руссы, мрачно сгорбясь, сидел на кресле для торжественных приёмов. Взгляд из-под седых косматых бровей был страшен — жёсток и холоден.

— Владыка… Славенский конец вышел на Великий мост. При оружии!

Епископ невольно вспомнил лицо вчерашнего гонца — так бросилось в глаза сходство с ним лица служки — то же отчаяние и страх. Только на лице гонца была ещё и всеконечная усталость — кметь, крещёный лив из Тренятиной родни, побил все конские и свои ноги, обходя через дебри Всеславли заслоны, выставленные даже не полочанами, а здешними, новогородскими да плесковскими кривичами.

— Тысяцкий где? — всё так же мрачно и спокойно спросил епископ. — И войт славенский?!

— Тысяцкий на Судоме остался… — служка то ли засмеялся, то ли всхлипнул — не поймёшь. — А войт со Славны… передался, с мятежниками идёт.

Всё верно — войт Славны тоже кривич. Да ещё и отец того боярина… Лютогостя, так глупо по осени погинувшего от мечей Мстиславлей дружины — этот самый кметь как раз и проявил тогда усердие не по разуму, за что мало не был выгнан из дружины Мстиславом Изяславичем, только Тренятино заступничество и спасло. Тогда тысяцкий сделал вид, что обиду проглотил, а теперь, понятно, мстить будет… взметень… Прямо по здешней северной поговорке — только раб мстит сразу, а трус — никогда.

Мысли заметались вспугнутыми белками, но внешне владыка Стефан сохранил невозмутимый вид и спокойствие. Воззвал к богу, чтобы успокоить и уравновесить свой неспокойный дух, мысленно прочёл "Богородице, дево, радуйся…" и "Верую…"

Дикая страна.

Дикий народ.

Язычники кругом. Даже те, кто крест на груди носит и в церковь ходит — христиане лишь внешне, лишь по имени. А по сути — язычники. Из церкви придя — домовому требу несут, овиннику да баннику кланяются, на игрища бесовские дважды в год, а то и чаще…

Епископ сжал зубы.

Недостаёт князьям земель здешних твёрдости в вере — с великого Юстиниана следует им брать пример в истреблении еретиков и язычников, в прославлении веры истинной.

— Гонец вчерашний… где?

— В палатах, владыко, — служка несколько успокоился, вдохновлённый спокойствием своего господина.

— Созови.

Глядя в утомлённые глаза гридня, владыка ронял каменно-тяжёлые слова.

— Верить нельзя никому. Кругом переветы и взметни…

— Так, владыко, — хрипло подтвердил лив. Словенскую молвь он ведал хорошо, почти так же, как и сам епископ-грек.

— Собери надёжных людей, если сможешь, — закончил Стефан. — Надо мост удержать… сможем, хоть свою сторону защитим от полочан, не пустим оборотня в Людин да Неревской концы…

— Сделаю, владыко!..

Этот не предаст — меж ним и Басюрой — кровь Басюриного родича. Сына. Такое не прощается.

Гридень выскочил за дверь, и епископ оборотил взгляд к служке, взиравшему на владыку со смесью восхищения и ужаса.

— Помолимся вместе, сыне…

А на мосту — толпа.

Видывал Великий мост и лучшие, и худшие времена, и не впервой ему было видеть, как Господин Великий Новгород сходился в диковечье конец на конец. Но хуже диковечья, чем восемьдесят лет тому — пока что не было.

Сошлись не конец на конец, столкнулись властная воля великого князя Владимира Святославича, ими же, новогородскими словенами на великий стол посаженного, и воля новогородского веча, мало не впервой едиными устами отвергшего великокняжью волю, а вместе с ней и чужого бога, распятого на кресте. Вывезли словене на мост пороки, оружные и окольчуженные дружины целили друг в друга из луков и острили копья. А с кривской стороны точно так же щетинились стальные рожны копия и стрел, щерились в усмешке лица киян из дружины Владимира Святославича. А кривская господа, которую погнобили сами же словене, собираясь под стягом того же Владимира на Полоцк, не смогла выстать против железной, подпёртой копьями и мечами воли великого князя, когда дружина его уже была в городе, уже на кривской стороне! Покусали тогда локти тысяцкий Угоняй, и верховный волхв Богомил Соловей… покорили себя за недальновидность…

Но кто же знал?!

Чем тогда окончило — знали все.

Теперь…

Теперь вновь сошлась на мосту — мало не впервой после тех лет! — совокупная воля. Запрудившая мост толпа кривского диковечья во главе с боярами Славенского конца. И немногочисленная, но сильная христианская господа всего Великого Новгорода — а где-то позади мелькают и бряцают мечи язычников, которых немеряно и в Людином, и в Неревском концах… и с того в невеликой — сотни две кметей — дружине гридня Кориата — тревога и неуверенность.

Тишина стояла такая, что на мосту, казалось, было слышно, как плещется в Мутной рыба.

Кориат тронул клоня каблуком расшитого бисером сапога, выехал вперёд, раздвигая кметей, ловя на себе неприязненные взгляды крещёной новогородской господы, той, что осталась верна епископу, Христу и Киеву. Мельком подумалось — ещё бы! Эти выкормыши Добрыни, Коснятина и Остромира навыкли мнить себя солью земли, а его и таких же гридней, что из кметей княжьей службой возросли — за грязь. Полову. А ведь Добрыня и сам гриднем когда-то был, пока в новогородскую господу не врос. А эти… они скорее признают власть полоцкого оборотня, чем ему, ливу, подчинятся… худородному…

— Эй, взметни! — позвал он громко, намеренно не выбирая слов. Мятежников презирал всегда, а наивысшей добродетелью воина всегда считал верность князю. Своему, понятно… И тот боярин тогда… осенью… родич славенского войта… доведись всё повторить, лив не изменил бы ни единого своего слова, ни единого жеста…

Кривичи ответили сдержанным гулом.

— Кто хоть у вас вожак-то? — Кориат остановил коня на середине моста, оторвавшись от своих, но и к кривской господе не приближаясь.

Кривичи разомкнулись, пропуская вперёд всадника на белом коне. Кориат в душе ахнул, внешне оставаясь спокойным. Славенский войт! Басюра! Сам!

— Ты! — задохнулся гридень. — Изменник князю своему!

— Кому?! — с лёгким презрением переспросил старый Басюра, приподнимая седую бровь. — Я Господину Великому Новгороду служу, а не тому, кого из Киева пришлют. И не тебе, пёс княжий, на меня гавкать! Убери своих с моста!

— А ты попробуй убери их сам, — неприятно усмехнулся Кориат в предчувствии крови. То, что без неё не обойдётся, он понял сразу же, как увидел Басюру. Не простит ему Басюра кровь своего сына…

За спиной войта раздались возмущённые крики — кривичи готовы были уже ринуть на слом, уставя копья. Кориат чуть побледнел — то ли сдержат его кмети натиск всей кривской силы, то ли нет… хотя в узости-то моста…

Но додумать помешали.

В глубине Славенского конца встал восторженный вопль. Он медленно катился по городу, приближаясь к мосту, и войт холодно усмехнулся, как человек, вдруг осознавший в себе дополнительную силу, а Кориат побледнело ещё больше. Оба прекрасно поняли, ЧТО означал этот крик.

На мост с кривской стороны въехал всадник. Вороной конь — ни единого белого волоска — алое корзно и величавая осанка, серебряные пластинчатые доспехи.

Князь Всеслав!

Полоцкий оборотень приближался, раздвигая кривских кметей конём, словно корабль — воду. Всеслав подъехал вплоть к войту и гридню. Басюра тут же отступил назад, чуть склонив голову перед прямым потомком Велеса.

Кориат встретился с князем взглядами. Пронзительный взгляд тёмно-зелёных глаз из-под густых бровей. Тёмно-русые волосы — длинные, вопреки войскому обычаю (Велесов потомок и не мог бы иначе). Короткая мягкая бородка не может скрыть по-волевому выпяченную каменно-твёрдую челюсть.

Гридень не выдержал первым. Отвёл глаза. Потупил взгляд.

— Слава! — грянули голоса кривских воев.

И тут же подхватили голоса сзади:

— Слава!

Кориат затравленно оборотился — из-за домов и заплотов, из дворов и переулков выходили оружные посадские.

Словене.

Кориат на миг от неожиданности даже дыхание потерял. Потом понял. Понял, отчего по городу всю зиму и весну то тут, то там видели вездесущих и неуловимых ведунов.

Крещёные, но не забывшие своих древних богов новогородцы шли встречать своего князя.

Гридень сглотнул, отчаянно глядя в холодные зелёные глаза полоцкого князя, и рванул из ножен меч.

А опричь князя рыжий гридень уже нацеливался впереймы Кориату, тоже бросая руку к рукояти меча.

Но их обоих опередил старый Басюра. Нагой клинок в его руке метнулся стремительной змеёй, и в горле Кориата возникла острая режущая боль, а ноги вдруг ослабели и уже не могли держать тело в седле.

Всеслав даже не шелохнулся, только мановением руки остановил рванувшегося к уже упавшему ливу рыжего Несмеяна.

— Покинь… тут уже ни добавить, ни прибавить…

На Софии заполошно бил колокол. Епископ стоял на паперти, разглядывая растекающуюся по городу кривскую рать. Шли мимо собора полочане и менчане, шли витебчане и плесковичи. Сильную рать собрал нынче полоцкий оборотень, сильную…

И хоть бы один, мимо собора проходя, шапку снял альбо перекрестился! Епископ бессильно сжимал кулаки, в злобе кусал губы. Верно, верно доносили из Полоцка слухачи про язычество Всеславле, истинную правду говорил и полоцкий епископ Мина… вспомнив про полоцкого епископа, Стефан улыбнулся уголками рта — верно сделал, что отправил его в Киев — пусть митрополит да великий князь послушают про полоцкое нечестие.

Города удержать не удалось. Когда хмурые, прячущие глаза кмети принесли на епископский двор окровавленное тело Кориата, Стефан понял, что это — конец. И тут же пошёл к Святой Софии, благо идти было недалеко — жизнь окончить хотелось около святыни.

Сзади — шорох. Тонкий слух ромея заслышал его даже сквозь гулкий набат колоколов. Стефан оборотился и столкнулся с тоскливым и кротким, словно обрезанным взглядом настоятеля собора.

— Чего тебе?..

— Что же делается-то, кир Стефане?.. — со сдавленным страхом спросил настоятель, крестясь. — Ведь это же — язычников нахождение!

— Оно, сыне, оно, — вздохнул епископ и тоже перекрестился, размашисто овевая лицо широкими рукавами саккоса. Подумал и сказал. — Ты б убрал звонаря-то со звонницы… неровён час — стрелой снимут.

Настоятель чуть приоткрыл рот от удивления, но ни сказать, ни сделать ничего не успел — у паперти остановились несколько богато одетых всадников, с любопытством разглядывающих собор. А епископ с не меньшим любопытство разглядывал их.

Передний, от которого так и тянет величием, княжьей статью и чем-то неописуемым и непонятным, присущим только владыкам, невидимым, но враз заметным (на Востоке это называют — фарр), зеленоглазый, в серебряной броне и алом корзне — это, несомненно, сам полоцкий оборотень, князь Всеслав Брячиславич.

А как интересно, его христианское имя? — вовсе уж не к месту подумалось епископу. У всех русских князей есть христианское имя из святцев, а опричь него — княжье имя, предписанное обычаями рода, имя, под которым князя обычно и знают все его подданные, имя, которое и ходит у всех на слуху. Ничего страшного, со временем этот обычай отомрёт, — говорил себе Стефан, — а сам отмирать не захочет — поможем. Но ему и в страшном сне не могло бы привидеться, что полоцкий князь, владыка восьмой части Руси, господин пятого по значению русского города, правнук святого Владимира Крестителя, прозванного в крещении Василием, может быть не только отвергшим крещение язычником, но и не крещённым вовсе.

Рядом с Всеславом — мальчишка лет тринадцати, сильно похожий на князя лицом, тоже в алом корзне и на таком же вороном коне — это, конечно, старший сын оборотня, княжич Брячислав. И опять же, не христианское имя, не из святцев! Его крестильного имени Стефан не знал тоже.

Ещё один варварский обычай в княжьем роду, вроде как от почтения к предкам — называть старшего сына именем деда по отцу… а потом второго — именем деда по матери, а третьего — именем отца…

Ничего, отомрёт и это…

Остальные всадники были епископу безразличны — должно быть, полоцкая родовая да войская господа какая-нибудь.

Всеслав покосился на звонницу, чуть шевельнул плечом — и тут же двое гридней, русый и рыжий, чем-то неуловимо друг на друга похожие, хоть и разные и лицом, и глазами — готовно выступили из кучки конных. Князь только указал им на звонницу глазами, не промолвив ни слова, но рыжий гридень тут же потянул из налучья лук.

Епископ задохнулся от возмущения, рванул душивший его ворот. Дорогая резная пуговица рыбьего зуба отлетела куда-то в сторону, сухо застучала по ступеням паперти.

Как?!!

Этот… этот язычник! нечестивец! посмеет осквернить Святую София кровью невинного человека, божьего служителя?! В его, епископа, присутствии?!

Гридень, меж тем, глянул на господина вопрошающе и, уловив едва заметное воспрещающее покачивание головы, потянул из тула срезень — стрелу с широколёзым наконечником, способную при попадании в шею и без головы оставить.

— Княже… — шагнул епископ, но опоздал.

Стрела глухо свистнула, и звон стал стихать — колокола Святой Софии были тяжелы и чтобы смолкнуть, им нужно было время — даже утеряв руку звонаря, они продолжали раскачиваться.

Все невольно вскинули головы, ожидая увидеть висящее на баляснике окровавленное тело звонаря, но увидели только его изумлённое лицо. Звонарь был жив — широкий срезень, способный с одного удара отворить из человека разом всю кровь, перерубил верёвку колоколов, и теперь звон стихал.

Епископ снова глянул на Всеслава, столкнулся с бездонным холодным взглядом полоцкого князя и ужаснулся неведомой силе, глядящей из этих зелёных глаз.

А Всеслав Брячиславич чуть покосился назад, на только что замеченного Стефаном старика в длинных одеждах, увешанного оберегами, с посохом в руке и в ритуальном шеломе из бычьего черепа с рогами.

Волхв!

Епископ вмиг отвердел. А князь, получив короткий согласный кивок волхва, спешился и уже подымался по ступеням на паперть. И следом за ним подымались гридни. И волхв!

Смиренный настоятель Софии вдруг загородил путь князю, вперив в волхва яростный взгляд. Епископ Стефан изумился — куда и девался кроткий и испуганный раб божий?!

— Не пущу! — хрипло выкрикнул настоятель, раскидывая руки крестом и цепляясь за дубовые косяки резных двустворчатых дверей. — Язычника!... в божий храм!... не пущу!

Полоцкий князь на мгновение замедлил шаг, глянул на настоятеля непонятно… усмехнулся. И тут же, словно откликаясь на шевеление брови Всеслава те же два гридня, русый и рыжий, два разных, но чем-то неуловимо похожих гридня мягко, но властно убрали священника с пути князя.

Далеко вглубь собора Всеслав не пошёл — остановился у самого порога. Несколько мгновений он разглядывал фрески, глядел на скорбные лики Спасителя и Святой Девы.

В душе епископа вдруг вспыхнула бешеная, сумасшедшая надежда на обращение язычника. Нужно было только чудо, хоть маленькое, но чудо! Жаркая страстная молитва опалила губы Стефана, рвалась с них молчаливыми словами — епископ молил Спасителя и Деву Марию о чуде! Ведь было же чудо в Суроже, когда те же словене-язычники громили город! Всего двести лет с небольшим тому! Святой Стефан, соимённик епископа новогородского, оборотил лицо князя Бравлина, и князь уверовал и крестился!

Всуе.

Да и то сказать-то — зря, что ли, Всеслав приволок с собой в Новгород волхва? Не для того же, чтоб креститься у него на глазах?!

Князь, меж тем, вновь покосился на помянутого волхва, тот согласно прикрыл глаза, и полоцкий оборотень поворотился к епископу и настоятелю.

— Когда ваши вои рубят наши капища и храмы, — сказал Всеслав, буравя своим страшным взглядом обоих священников, — они обыкновенно говорят: "Что это за боги, что сами себя защитить не могут"…

Епископ почувствовал, что вновь начинает задыхаться, а волосы на голове становятся дыбом. Он уже понимал, что сейчас последует что-то страшное…

— Посмотрим, как смогут защититься ваш бог и его святые, — с жёсткой усмешкой сказал князь и вдруг властно бросил. — Храм ваш велю ослепить и вырвать язык!

— Княже! — отчаянно закричал настоятель, вырываясь из рук держащих его кметей.

— Несмеян! Витко!

Вновь те же самые двое гридней, русый и рыжий, неуловимо чем-то схожие меж собой и такие разные, возникли перед князем.

— Снять колокола и паникадила!

— Княже! — опять закричал настоятель и прохрипел, бессильно обвисая. — Креста на тебе нет!

— А как же, — немедленно и охотно согласился Всеслав Брячиславич. — Вестимо, нет креста.

Епископ почувствовал, как мозаичный пол Святой Софии уходит из-под ног, и последнее, что он увидел — сурово-торжественное лицо волхва, и глаза — глаза! люди так не смотрят! — холодно и неумолимо глядящие на него из-под бычьего черепа.

3. Словенская земля. Перынь. Лето 1066 года, червень

Всеслав Брячиславич соскочил с седла, бросил поводья стремянному, хлопнул коня по горячему крупу, подмигнул насупленному Несмеяну:

— Чего, Несмеяне, глядишь, как сыч?

— Зуб болит, господине, — скривился гридень, но глаза его глядели в сторону. Князь только усмехнулся, но настаивать не стал — и так ведомо было, ЧТО не по нраву ближнему гридню.

Сразу же после взятия Новгорода в окружении полоцкого князя встал спор — что делать с новогородской Софией. Полоцкие бояре дружно настаивали — разрушить святыню новгородского христианства. Громче всех кричал боярин Родогой Славятич, чем немало удивил князя — о сю пору Всеслав знал боярина как тайного христианина. Оно и пусть его, лишь бы служил верно — рассуждал полоцкий князь стойно своему великому пращуру Святославу Игоричу.

Подумав, Всеслав понял, из чего исходил Родогой. Во-первых — угодить князю. То есть, ему, Всеславу Брячиславичу. А в другой након, и это даже важнее — утолить извечную вражду полочан с новогородцами, кривичей со словенами — тут и единство веры не помеха.

К кривским боярам примкнули и многие гридни и кмети. И Несмеян — тоже. Вот и глядит сейчас исподлобья — не по его вышло.

Против стали новогородские кривичи и словене. Против был волхв Славимир, у которого ныне в кривской земле было мало не столько же власти, сколько у самого князя. Против был и сам Всеслав Брячиславич.

Измысленная Всеславом и Славимиром, князем и волхвом месть Софии оказалась для новогородских христиан ещё страшнее разрушения собора. И пришлась по душе большей части полоцкого войска и новогородско-плесковской охочей рати.

Всеслав Брячиславич приказал снять с Софии кресты и сорвал колокола и паникадила — ослепил храм и вырвал ему язык. А потом прямо в Софии волхв Славимир принёс жертвы Пятерым — Сварогу, Дажьбогу, Перуну, Велесу и Макоши.

Удоволили всех — и рать, и бояр, и волхвов. И богов. И только несколько десятков твердолобых во Всеславлей рати было недовольно.

И Несмеян.

Сзади подъехал новогородский боярин Гюрята Викулич, друг покойного Лютогостя и двоюродник Крамаря, который прошлой осенью приезжал в Полоцк послом от Басюры. Конь Гюряты оглушительно фыркнул над ухом князя, но Всеслав даже не дрогнул — Велесов потомок отлично владел собой.

— Вот и Перынь наша, Всеславе Брячиславич.

Князь молча кивнул, разглядывая высокую бревенчатую ограду бывшего Перунова святилища, надкоторой ныне высились крытые лемехом маковки с крестами — теперь здесь стояла церковь какого-то христианского святого — Всеслав всё время забывал какого — срубленная ещё при Добрыне по приказу Иоакима Корсунянина.

Князь вдруг усмехнулся — взгляд его скользил по резным узорам ограды и ворот, легко выделяя ломаные солнечные кресты-коловраты и грозовые Перуновы огнецветы, Велесовы и Макошины резы. Русь жила и пробивалась сквозь тонкий наносный слой христианства, прорастала упрямыми ростками. Около церкви Всеслав постоял несколько времени, разглядывая тесовую кровлю и ажурную звонницу, крытую лемехом, покачался с пяток на носки и обратно. Священные резы Пятерых пестрели даже на самой церкви, на стенах, причелинах и полотенцах. Добро христианам, если хоть на кресте Перуновых да Дажьбожьих знаков нет, — весело подумал полоцкий князь, снова усмехаясь. Усмешка вышла холодной и недоброй.

— Спалить бы храмину-то, Всеславе Брячиславич? — мрачно сказал за спиной Несмеян — гридень всё никак не мог смириться с тем, что вышло не по его.

Князь перехватил перепуганный взгляд перынского попа и качнул головой:

— Не время, Несмеяне… лучше внимательнее погляди.

Гридень озадаченно смолк, а князь уже оборотился к боярину:

— А что, друже Гюрята Викулич, с этого ли пригорка жертву Волхову ранее метали?

— Это Змею-то? — весело уточнил Гюрята, спешиваясь и становясь рядом с князем. — Надо быть, так. Бахари про то не сказывают, а помнить никто уже и не помнит — три сотни лет прошло.

Кощуна про Змея Волхова, сына самого князя Славена была ведома и Всеславу Брячиславичу, а уж новогородскому-то боярину…

— А здесь вот, княже, — боярин указал на церковь, — хоромина Перунова стояла. Потому и место так прозывается.

Про то Всеслав тоже знал.

— По крещению, когда Добрыня половину Новгорода пожёг, епископ Иоаким велел хоромину разметать, — Гюрята разглядывал всё ещё бледного попа с нехорошим любопытством, прицельно глядел. Так глядят на ухваченного за крылья неосторожного овода, размышляя — раздавить его альбо только голову оторвать да летать пустить. — На её основании церковь и поставили. — Вон, погляди, княже, из земли камни торчат — великовато основание-то оказалось. Сейчас слух про Перынь ходит, Всеславе Брячиславич, будто в ясные и лунные ночи в реке вместо церкви христианской Перунова хоромина отражается. Та, древняя…

— А капы куда дели? — глаза Всеслава тоже прицельно сузились.

— В Волхово пометали, куда же ещё… — у губ Гюряты возникла на миг горькая складка. Но он тут же оживился. — Зато теперь кто с Ильменя к Новгороду по Мутной плывёт, так на это месте обязательно что-нибудь в жертву в воду кинет.

Всеслав понимающе кивнул.

— А Перунов капь, княже… — голос Гюряты торжественно зазвенел, — в Новгород приплыл! И палицу на Великий мост бросил. И было речено градским, что с этого дня не будет мира в Новом городе!

Князь слушал с любопытством — этой кощуны до сих пор слышать ему не доводилось.

— И нет в Новгороде согласия и по сей день, — сказал он жёстко как только боярин умолк, и Гюрята только согласно опустил глаза.

Помолчали несколько времени.

— Вели, Гюрята Викулич, мужикам со Славенского конца брёвна готовить, — процедил Всеслав, прищурясь. — По весне на этом месте будем снова Перунову хоромину отстраивать. А кресты снять велю теперь же.

— Нечестивцы, — прошипел поп, белый, как снег. — Епископ…

— Епископ Стефан бежал в Киев, — перебил его полоцкий князь, безотрывно и остро глядя на попа. Тот сник, не в силах долго выдержать страшного Всеславля взгляда.

А Несмеян бешено засопел за спиной — не нравилось верному гридню, что любимому князю, потомку самого Велеса и Дажьбога смел прекословить какой-то поп.

Священник глянул исподлобья, кротко озрел князя с головы до ног — от красноверхой медвежьей шапки до зелёных сафьянных сапог с высокими голенищами.

И снова опустил голову.

— Воля твоя, княже Всеслав, — прошептал он.

— Вот именно, — кивнул Всеслав Брячиславич, уже веселея. — Моя воля. И Перуна с Велесом.

— Смеешь ли ты упоминать имена демонов своих у святой церкви, княже? — сжал зубы священник.

— Смею, — подтвердил князь, бешено глянув на попа. — Смею я звать имена своих богов там, где веками была их святыня! Смею!

Крепок, — подумалось Всеславу про священника. — Крепок. Ишь, даже имя моё сквозь зубы давит — не по нраву, что не крестильное…

— Княже, — голос Несмеяна до сих пор был угрюм.

— Дуться покинь, — велел князь, не оборачиваясь. — Ишь, нашёлся поборник высшей правды.

Гридень неопределённо хмыкнул.

— Чего там ещё стряслось? — устало спросил князь, отводя глаза от речной глади — даже тут, в тихом закутке меж тенистыми ивами, где в небольшой просвет меж веток виднеются далёкие рубленые стены Новгорода, ему не было покоя. И тут же усмехнулся над своей досадой — если уж попал в князья, так про покой забудь. Попал пёс в колесо…

— Да тут… княже… ведаешь ли… — гридень явно не знал, с чего начать. Топтался на месте, вздыхал, отводил глаза.

— Ну, не мямли, — добродушно засмеялся Всеслав, любовно озирая гридня (считай, что и друга уже!) и ещё не подозревая, какую свинью ему подложила судьба. — Любушку, небось, себе завёл в Славенском конце, хочешь, чтоб Купаве твоей чего-нибудь соврал?

— Если бы так, — вздохнул Несмеян, не приняв шутки. Вскинул глаза на князя и вновь отвёл. Но по одному только короткому взгляду Всеслав Брячиславич понял — беда. И немалая.

— Что?! — спросил князь коротко и страшно. Навеянное спокойной водой Волхова вмиг куда-то сгинуло — утянуло скользкий хвост в сыпучий песок — не ухватишь.

— Купец тут… новогородец, — всё так же нехотя ответил гридень. — Словен. Жалуется купец.

— Так это же хорошо, что нам жалуется, — сказал Всеслав, всё ещё не понимая. — Не посаднику, а нам! Стало быть, защиту в нас видят! Словене-то…

Словене и верно признавали кривского князя своим неохотно. В Новгороде который день шла скрытая борьба меж словенами и кривичами, а опричь того мутили воду христиане, то тут, то там крича про резаных из дерева демонов.

— Так на гридня твоего жалуется, — пояснил Несмеян, упорно не глядя на князя.

Всеслав сжал зубы.

— Почесуха какая-нибудь альбо взаболь?

— Взаболь, княже.

— Та-ак, — протянул князь, вставая. Стало ясно, почему Несмеян прятал глаза — кому же охота доводить на своего — дружинного гридня! — на того, с кем щит к щиту… — А ну-ка, пошли.

По горбатой тропке поднялись на высокий берег.

Наверху уже ждали. Десятка четыре новогородцев-словен не из самых простых — средь них Всеслав привычно отметил нескольких христиан. И свои дружинные кмети, которых Всеслав в Перынь взял только три десятка. И двое гридней — Несмеянов друг Витко и Славята, только по весне перебежавший к Всеславу из Тьмуторокани после смерти князя-взметня Ростислава Владимирича.

Для суда собрались на яру — том самом, с которого, по словам Гюряты Викулича когда-то бросали в Мутную жертвы. Несмеян невольно поёжился — а не ждёт ли то же самое гридня-ослушника.

Суров, но справедлив суд Перуна и Велеса!

Несмеян стоял рядом с резным креслом князя, нарочно для того откуда-то принесённым — и откуда только взял?! — Несмеян с первого взгляда признал в кресле древнюю работу, не простым мастером выполненную, и не для всякого случая. Тех ещё мастеров, мало не самого Волхова времён. И где прятали-то по сей день?

С другой стороны, у левого подлокотника — Витко, друг неразлучный, почитай, что и побратим уже. И — глаза в глаза! — и страх, упрятанный за равнодушие, и горечь от позора, покрывшего всю дружину Всеслава Брячиславича, и недоумение — что же теперь будет-то?!

На красной ковровой дорожке, ручьём стекающей с подножья кресла по склону холма к самому яру — гридень. Гордо вскинул голову, ни на кого не глядит, и ветер шевелит длинный чупрун над правым ухом. Чуть напуганно блестят серые глаза да подрагивают пальцы на войском поясе. Только с того и ясно, что беспокоится о своей доле. Синий плащ свисает с плеч безвольной тряпкой, щенком ластится на ветерке к сафьяновым сапогам.

Купец — рядом, но глядит в сторону, только изредка бросает на гридня косые ненавидящие взгляды, стоит, поджав губы и обиженно шевеля тонкими вырезными ноздрями. Худой, жилистый, с ножом на златошитом поясе поверх синей свиты с золотым шитьём Если бы не гридневы плащ и чупрун да не борода купеческая, можно бы и попутать, кто здесь гридень, а кто — купец.

Средь новогородцев, глядящих на княжий суд, Несмеян заметил и давешнего попа с перынской церкви. Вот и пусть поглядит на суд именем Перуна и Велеса.

Да… суд нужен. Иначе словене станут косо глядеть на Всеславлих воев и кметей. И Новгород долго не удержать.

Заревел рог, распахнулись полы княжьего шатра. В первый миг Несмеяну показалось, что выходит волхв Славимир.

Нет.

Славимир вскоре после взятия города, после жертвоприношения в Софии куда-то исчез так же быстро и непостижимо, как и появился в рати между Черехой и Ильменем.

Всеслав Брячиславич был в длинном алом корзне, с серебряной цепью на шее, увешанной оберегами — змеевник, громовые колёса, солнечные кресты. Длинный меч — дар Славимира, выходец из небесной кузни Сварога — чуть оттягивал шитый золотой проволокой пояс.

Гридень при виде князя вздрогнул, подался было к нему, но тут же застыл, остановленный мрачным взглядом Всеслава. И в его глазах впервой отразилась неуверенность.

Князь сел в кресло — не упал, как он любил это делать, когда не видели лишние глаза, а степенно сел. Положил руки на причудливо изогнутые подлокотники и приготовился слушать.

Купец шагнул вперёд и заговорил, повинуясь движению княжьей руки.

Вечернее солнце светило прямо в глаза, и Несмеян невольно прищурился. Всё слегка расплылось в глазах, потом вновь обрело чёткость, и гридень вздрогнул.

За спиной князя, за спинкой Всеславля кресла мрачно высился волхв Славимир. В длинном буром плаще с видлогой, сшитом из шкур медвежат. Из-под низко опущенной видлоги и турьего черепа, увенчанного длинными золочёными рогами, багровыми огоньками угрюмо светились глаза.

Гридень мигнул, открыл глаза — никого за спиной князя не было.

Ни-ко-го.

Снова прищурился — и вновь возникла бурая тень, обрела плоть, позолоченные рога над видлогой бросили искры отражённого солнечного света.

Опять мигнул.

И тут же понял, что князь смотрит на него, своего гридня с недоумением.

Вздрогнул и сделал неприступный вид.

Стал слушать.

Купец обвинял гридня взаболь. Ограбленный рядок на торгу — убыток на двадцать гривен. Сила немалая — Несмеян за свою жизнь столько серебра и в руках-то за всю жизнь не держал. Ничего, авось и подержишь, — мелькнуло в голове. Мелькнуло и пропало. На миг позавидовал гридню — но только на миг, ибо знал своего князя.

А вот гридень, как видно, не очень знал. Потому что силой заставило купца привести его к себе домой. Там отнял узорочья и мягкой рухляди ещё на тридцать гривен. Мало того, так ещё и над дочкой купцовой надругался.

Купец договорил, и пала тишина.

Нехорошая тишина.

Злая.

Глядели исподлобья новогородцы. Сумрачно глядели на провинившегося гридня мужи княжьей дружины. Непонятно — то ли сочувственно, то ли осуждающе — и как-то вместе с тем вопросительно смотрел на ответчика гридень Славята из пришлых тьмутороканцев да волынян. И разгорающимся взглядом взбешённого зверя глядел на гридня князь Всеслав. И только сам ослушник глядел спокойно и уверенно — всё ещё не понимал.

Гридня этого Несмеян знал плохо — тот поступил к Всеславу Брячиславичу после торческого похода, ещё шесть лет тому, но всё время был при витебском воеводе, а в войско попал перед самой битвой на Черехе, несчастливой для новогородской рати. Знал только Несмеян, что гридень этот родом из Чернигова, когда-то отец его служил сначала Мстиславу Владимиричу Удалому, а после — самому Ярославу Владимиричу Хромому, а дед — Владимиру Святославичу. Помнил ещё, что Всеслав переездом гридня был очень доволен (как же звали гридня-то, дай Велес памяти?) — доволен, что гридень такого знатного рода перешёл к нему, к изгою.

Гордей.

Назвище вспомнилось внезапно. Христианское имя. Гридень был выкрестом — рождённый в христианстве, в кривской земле он воротился к почитанию родных богов. Но имя сохранил… благо и звучало понятно.

— Видоки альбо послухи есть? — глухо спросил Всеслав, не сводя глаз с Гордея.

— Как не быть, княже, — скорбно ответил купец.

— Так, — непонятно сказал князь, чуть опуская глаза. — А ты что же, Викула Гордятич, не сопротивлялся? Так и слушал его, как овца? Не ударил, не помешал? Помощи у сябров не просил? Я тебя знаю, ты ведь храбрец каких мало, саморучно как-то у Витебска двух татей зарубил…

А купец-то — хват! — подумал Несмеян почти весело.

Викула побагровел.

— Так он же… твой человек, княже!..

А всякая власть — от бога, — мысленно дополнил Несмеян со злобой.

— И потом… у него же оружие… меч…

— Храбрец, — всё так же непонятно сказал князь, но Несмеян понял — Всеслав говорит о гридне. С презрением говорит. Ещё бы — с мечом на купца.

— Да и кмети с ним были…

Всеслав на мгновение изменился в лице, взгляд его стал страшен. Купец поперхнулся.

— Много? — от голоса князя кровь стыла в жилах.

— Трое, — прошептал Викула, опустив глаза.

Князь повёл бровью, воевода Брень коротко кивнул, и кметей привели. Эти не были столь бесстрашны, как их господин. Кривичи, они знали норов своего государя.

Говорили видоки и послухи. Трое.

Плохо было дело Гордея.

Но и сейчас это мог быть оговор.

Но вот князь остановил третьего послуха коротким движением руки и поднял глаза на гридня:

— А ты что скажешь, Гордей Мальжич?

Гридень пожал плечами.

Молчал.

— Правду ли говорят эти люди? Альбо может, врут на тебя облыжно?

— Я в своём праве, княже, — холодно бросил Гордей. — Мы взяли для тебя этот город мечом! И, стало быть, добро его жителей — наше! Наша добыча!

Новогородцы ахнули. И все враз загомонили. А полоцкие кривичи молчали. И теперь уже никто из них даже ни на резану, ни на полногтя не завидовал черниговцу.

Всеслав шевельнул рукой. Гомон стих.

— Ты — гридень, — сказал князь медленно. — Добыча тебе — чем я, князь, тебя награжу!

— Альбо забыл ты, княже, как торческие становища зорили с киянами шесть лет тому! Как с литовских да ливских земель добычу брали?

— Ты торков да литву с кривичами и словенами не равняй! — Всеслав усмехнулся. — Там — чужие, тут — свои! И новогородцы сами на нашу сторону стали, никаким мечом ты города не добывал!

Гордей начал понимать. Он слегка съёжился, втягивая голову в плечи.

— Кметям, которые помогали в грабеже и насильстве — по десять батогов! — ледяным голосом сказал князь. — Из рати изгнать, вместе с семьями навечно переписать в смерды. Награбленное воротить. Девушку одарить из княжьей казны — двадцать гривен.

Толпа ахнула вновь — никто из новогородцев не ожидал, что князь велит взыскать с кметей и гридня, словно с простых людинов.

— Семью гридня, опозорившего князя и свой род также навечно переписать в мужики, — всё с таким же ледяным спокойствием продолжал князь. Несмеян вновь прищурился, и снова увидел за спиной недвижную фигуру Славимира. Ан нет, не недвижную. Тень медленно кивала косматой и рогатой головой в такт словам князя, рога бросали солнечные искры — утверждала приговор. — Самого же гридня… взять! — бросил Всеслав резко.

Несмеян, вздрогнув, открыл глаза. Гордей, уже поняв, что его дело плохо, рванулся к княжьему креслу, но двое кметей уже схватили его за руки, а третий ударил в спину подтоком копья, сбивая с ног.

Всеслав коротко мотнул головой в сторону обрыва. Руки Гордея захлестнула верёвка, шею стянула тяжестью удавка с камнем на конце.

— Княже! — хрипло-горловой вопль — отчаяние и изумление! Гордей так ничего и не понял.

Глухо бухнула под откосом яра вода — Волхов впервой за три сотни лет получил столь значимую жертву! Все вслушались.

Умеючи можно выплыть и в плаще и в сапогах, и даже со связанными руками. И даже с камнем на шее.

Но под яром раздался вдруг глухой короткий рёв, с которым смешался отчаянный животный вопль — уж не сам Змей Волхов принял жертву?

Величественная фигура за спиной Всеслава Брячиславича удовлетворённо склонила голову.

В ночи звучно многоголосо гремели цикады. Несмеян швырнул в Волхов камешек, несколько мгновений глядел на разбегающиеся круги. Взял второй.

— Покинь, — негромко сказал Витко, не подымая головы.

Друг сидел на большом камне у самой воды.

— Чего? — переспросил Несмеян.

— Не надо, — тихо сказал Витко. — Смотри, как хорошо.

Ночь и впрямь стояла хорошая — тишина, ни ветринки, и вода в Мутной-Волхове — не шелохнётся.

— Знал его? — Несмеян не уточнил — кого. И так было ясно.

Витко шевельнул плечом.

— Ну… да. Доводилось одним щитом голову укрывать. Не худой был воин.

Замолчали.

— И часто у вас… вот так? — не сдержался Славята. Бывший старшой Ростиславлей дружины сидел поблизости на горбатой коряге, в задумчивости кусая длинный ус. Жилистый и длинноногий, с висящим над правым плечом седым чупруном, он был чем-то похож сейчас на огромного кузнечика.

Несмеян метнул на него неприязненный взгляд, шевельнул усом:

— У нас, Славята, у нас…

— Ну у нас, — поправился гридень. — Не про то я…

— До сих пор не доводилось против русичей воевать… — нехотя выдавил Несмеян. — Но наказ был строгий дан…

Замолчали снова.

— А ты видел, Витко?.. — спросил вдруг Несмеян и осёкся.

— Что — видел?.. — не понял Витко. Несмеян коротко рассказал про тень Славимира в медвежьем плаще и рогатом шеломе.

— Не видел, — мотнул головой друг.

— И я не видел, — подтвердил Славята, глядя на Несмеяна с любопытством.

А ты — видел ли? — спросил Несмеян сам у себя. — Славимира-то?

Альбо — не Славимира?

Может, то сам Велес явил сегодня свою волю через князя?

— Ты так в ведуны альбо в волхвы скоро подашься, Несмеяне, — раздался сзади знакомый голос.

Гридни вскочили — на тропке, облитый с ног до головы лунным светом, стоял Всеслав Брячиславич, а за его спиной — новогородский боярин, Гюрята Викулич.

— Видишь то, чего не видят другие, — князь устало улыбнулся, и Несмеян тоже дозволил себе улыбку.

— Мы же в святилище, княже Всеслав, — возразил он. — Может, потому…

— Может, может… — рассеянно сказал князь. Подошёл вплоть, задумчиво коснулся камня, на котором только что сидел Витко, кончиками пальцев.

— Святилища-то… нет давно, — осторожно заметил за спиной Славята.

— Место осталось, — сказал Всеслав, глядя на реку. — Священное место, Велесом да Перуном отмеченное. И не зря отмеченное. Глянь, как красиво…

Было красиво.

Светила полная луна, и в её неверном свете, в тихой воде Волхова стояли отражения сумрачных ельников, светлых боров и радостных бело-зелёных березняков на правом берегу, дрожало в едва заметной ряби вместе с лунной дорожкой отражение церкви.

Церкви?!

Все четверо замерли, изумлённо глядя на реку. То, что отражалось в воде, не было церковью. Отражённый в Волхове храм был гораздо выше перынской церкви, над шатровыми кровлями не было крестов и куполов, над главным входом грозно вздымал длинные клыки огромный череп невиданного зверя — не самого ли индрика?

Наваждение?

Нет!

Несколько мгновений князь, боярин и три гридня смотрели на отражение, затаив дыхание, охваченные каким-то молчаливым трепетом, дыханием седой древности. Тревожно пахнуло дикими травами, горьковатым тонким запахом гари…

Налетел лёгкий ветерок, унёс запахи, сморщил рябью воду реки. Отражение пропало.

Глава третья Эхо войны

1. Росьская земля. Киев. Лето 1066 года, червень

— Мальчишка! — великий князь хлопнул ладонью по столу, ушиб руку, поморщился. Гонец косо глянул на него от двери, но смолчал — нечасто приходилось видеть кметям Изяслава Ярославича в гневе.

Великий князь вскочил с места, прошёлся по горнице туда-сюда, резко поворотился к гонцу.

— Рассказывай! — бросил он.

— Чего — рассказывать? — не понял кметь. Снова глянул на князя с опаской. Неуж Мстислав Изяславич в письме своём не всё написал?

— Князь твой пишет, его Всеслав разбил! И что он, Мстислав, сюда бежит! И всё! Ты сам был в том бою?!

— Был, — выдавил кметь, глядя в сторону.

— Ну вот про всё и рассказывай!

А что расскажешь-то?

Про то, как лазутчики вовремя проведали — идёт из Полоцка Всеслав с ратью, конно и пеше, снова на Плесков? Альбо про то, как рать Всеславля, к Плескову идучи, мало не вдвое увеличилась? К полоцкому оборотню толпами стекались кривичи — обозлённые на крестителей и священников язычники, обиженные прошлогодним разорением плесковичи. А во главе отрядов стояли Всеславли кмети, загодя полочанином разосланные — немало потрудился за прошедшую зиму Всеслав Брячиславич.

Альбо про то, как ринул Мстислав Изяславич с дружиной и городовой ратью впереймы полоцкому князю к Плескову, а поход Всеслава оказался обманкой — совсем не собирался полоцкий оборотень повторять прошлогоднюю ошибку и ломать зубы о каменные стены Плескова? Зачем? Можно взять чуть к восходу и перехватить новогородскую рать на пути.

Альбо про битву на Черехе, где к Всеславу переметнулся новогородский боярин Басюра, а плесковичи, дождав, когда наместник Буян Ядрейкович уйдёт на помощь к князю Мстиславу, подняли в городе диковечье и стали на сторону Полоцка?

Альбо про то, как разбитый Мстислав Изяславич не смог даже и к Новгороду пробиться — все дороги были перехвачены восставшими кривичами и Всеславлими конными дозорами, и пришлось бежать к Смоленску?

А уж про то, что Новгород спелым яблоком сам упал в руки Всеслава, про то, небось, великий князь и сам уже знает?

Изяслав слушал, постепенно мрачнея ликом, а рука, сжатая в кулак, комкала узорную бранную скатерть. Опрокинулся серебряный кубок, вино разлилось кроваво-красной лужей, безнадёжно портя выбеленный лён, упал на пол и воткнулся в натёртые воском доски нож, а великий князь впился взглядом в гонца, словно требуя — говори! говори!

Наконец, вестоноша смолк, и Изяслав опустил голову. Увидел сотворённое на скатерти безлепие, брезгливо отряхнул руки от вина, повёл бровью и долго с отвращением смотрел, как холоп убирает со стола испорченную скатерть, словно это сейчас было самым важным делом. Снова поворотился к гонцу.

— Где сейчас Мстислав?

— Князь Мстислав Изяславич сейчас в Смоленске. Хотя, может, и выехал уже. В Киев.

— И то добро, — пробурчал Изяслав себе под нос, так, чтобы вестоноша не слышал.

— Мы, великий княже, как до Смоленска добрались, так он меня к тебе и послал, — частил гонец.

Князь молчал. Дождался, пока холоп постелет новую скатерть и поставит новые чаши — из травлёного капа. Налил полную чашу, кивнул гонцу — пей, мол. Дождался, пока вестоноша выпьет, кивком отпустил его отдыхать — уж что-что, а отдых гонец заслужил.

Дверь затворилась за гонцом, чуть скрипнув, а князь уронил голову на скрещённые на столе руки. Застонал, перекатывая голову по кулакам.

Десять лет!

Всего десять лет выдалось ему прокняжить спокойно!

Альбо же — целых десять лет?

Изяслав невольно вспомнил, как начиналось отцово княжение — война со Святополком, потом с Брячиславом и Мстиславом Удалым… И только потом — мир и спокойствие на четверть века.

У него — наоборот.

Великий князь почувствовал, как в его душу вновь закрадывается страх — тот же, что бросил его в своё время против Ростислава, нарушителя порядка.

Закона.

Страх этот после смерти Ростислава потишел, почти исчез, а Всеслав… что может этот полудикарь, этот язычник, прицепившийся к своему столу на далёкой лесной окраине?

Забыл ты, княже Изяслав, что Ростислав тоже долго по окраинам скитался!

И ещё одно забыл ты, Изяславе Ярославич — то что Всеслав и впрямь язычник! И то, что большинство людей на Руси пока что — тоже язычники!

И в этом сила Всеславля!

И потому Всеслав — втрое, впятеро, вдесятеро опаснее Ростислава! Стократ опаснее!

Великий князь выпрямился, ударил по столу кулаком, отгоняя страх.

Нет!

Нет, княже Всеслав, не будет твой сегодня верх!

Оборотень!

Тука глядел на великого князя чуть вприщур, понимающе.

— Ты понял, Тука? — князь поднял на дружинного старшого тяжёлый взгляд.

— Понял, княже Изяслав, — с чуть заметным чужеземным выговором ответил Тука. Чудин этот служил великому князю ещё с новогородских времён, сумел и в старшие дружинные выбиться. — Чего прикажешь?

— Во-первых совета у тебя хочу спросить, Тука.

Чудин прищурился, глянул на великого князя — в глазах блеснуло что-то свирепое.

— Конечно, и Всеслава Брячиславича и всю землю полоцкую за такое наказать стоит, — жёстко и с расстановкой произнёс Тука. — Да тут и не только в наказании дело… не остановится Всеслав на достигнутом.

Голос чудина звучал как-то недобро и многообещающе. Воображение великого князя вмиг услужливо нарисовало ему что-то невероятное: битва, ножевой просверк отполированных острожалых клинков, лязг стали, треск ломающихся копий, визг и ржание коней, чья-то косматая окровавленная харя, обескровленное лицо Всеслава Брячиславича на розовом от крови снегу, и над ним — Тука с окровавленным нагим клинком в руке, скособоченный, бледный от кровопотери, но довольный.

— Но не сейчас, княже Изяслав, — закончил Тука твёрдо, словно бы и не замечая смятения великого князя.

Великий князь вздрогнул и опомнился.

Конечно, не сейчас.

Когда — сейчас-то? Зарев-месяц на носу, жатва да сенокос, ни боярских дружин не ополчить, ни ратей городовых, а с одной своей дружиной против Всеслава и всей кривской земли воевать… пупок развяжется. Вернее случая голову сломить у великого князя и быть не может.

Пока с боярами сговоришь, пока братьев подымешь в поход… сколько времени пройдёт. Да и полную-то рать вести — от Степи тоже отгородиться надо… ни Святослав, ни Всеволод не согласятся. А там и ревун придёт, дожди, распута, и в кривскую дебрь и вовсе не сунешься…

Весны ждать?! Изока-месяца?!

Ну уж нет!

С Ростиславом дотянули до весны! Если до весны ждать, так Всеслав в Новгороде остатки христианства искоренит, повоюй с ним потом — от Новгорода, Плескова, Полоцка, Витебска и Менска он такую рать выставит — все трое Ярославичей не одолеют.

И тогда весной уже не они, Ярославичи, на Полоцк да Новгород наступать станут, а Всеслав на Смоленск ударит. А от Смоленска до Киева — всего-то вёрст четыреста. По воде, по течению…

Изяслав Ярославич вновь почувствовал страх.

Ждать до весны было ни в коем случае нельзя.

— Весны ждать ни в коем случае нельзя, княже, — сказал дружинный старшой, словно читая княжеские мысли.

Ни в коем случае.

— Немедленно отошлёшь двух вестонош к моим братьям, — отрывисто говорил великий князь. Тука удовлетворённо кивнул — таким Изяслав Ярославич нравился ему больше. Одолел великий князь свой страх, незаметный иному, но сразу же видный ему, Туке — навык чудин к господину за десять-то лет. — Грамоты я напишу сейчас же.

— Сделаю, господине.

— Бояр оповестишь всех, гридней. Как только братья приедут, созывай большую думу.

— Да, господине.

Чудин был доволен — великий князь не стал пороть горячку, великий князь всё делал правильно.

Второй гонец примчался в Киев к вечеру. Вошёл, пошатываясь в горницу, где сидел великий князь. Всё в ту же горницу.

Изяслав Ярославич поднял голову. Всё время от первого гонца до второго, с полудня и до заката, он просидел тут, в горнице, мучительно раздумывая, что же делать, как решить больной вопрос. Вестоноша взглянул великому князю в лицо и даже чуть вспятил — Изяслав побледнел и осунулся, щёки запали, вокруг глаз возникли голубоватые круги, нос заострился.

— Что? — голос великого князя внезапно сел, он осип.

— Князь Мстислав Изяславич… — гонец смолк на мгновение, переводя дух, но великий князь встревоженно приподнялся:

— Что?! Ранен?!

— Н-нет, — протянул вестоноша недоумённо. — Князь Мстислав Вышгород миновал, к Киеву подплывает. Как солнце сядет, будет в городе.

— Добро, — хмуро протянул Изяслав, кивнул Туке — гридень стоял за спиной гонца, глядел выжидательно. — Тука, пошли вестоношу, пусть на Подоле ворота не замыкают.

Братья приехали на другой день: что от Переяславля, что от Чернигова до Киева рукой подать — все трое Ярославичей держали столы невдалеке друг от друга.

— До весны ждать никак не можно! — черниговский князь Святослав Ярославич мыслил точно так же, как и великий князь. — До весны Всеслав невесть какую рать наберёт средь кривичей плесковских да новогородских, средь словен!

Всеволод молчал, только изредка вскидывал голову, взглядывая то на великого князя, сжавшего в кулак полуседую бородку (на пятом-то десятке немудрено и поседеть в делах государских!), то на Святослава, теребящего длинный ус и то и дело потряхивающего чупруном на бритой голове.

— Ты-то что скажешь? — великий князь зыркнул на своего первенца так, словно это Мстислав был виновен в том, что есть у них такая заноза, как кривский оборотень Всеслав.

— Плохи наши дела, отче, — впервой за всё время разомкнул губы бывший новогородский князь, а сейчас изгой паче Ростислава Владимирича. — Бить Всеслава надо как можно быстрее… на его сторону даже великие бояре новогородские стали, сам Басюра, староста со Славны!

— В зиму бить надо! — отрубил черниговский князь, и Изяслав поморщился — перебивать-то, мол, зачем. Но смолчал.

— В зиму? — задумчиво переспросил Всеволод, щурясь на пляшущий огонёк свечи. — В зиму никогда пока что никто не воевал… даже пращур наш, Святослав Игорич, и тот…

Переяславский князь не договорил, но его все поняли и так — если бы Святослав в своё время не остался зимовать на Белобережье, а пошёл через зимнюю степь к Киеву — глядишь, и жив остался бы.

Великий князь с лёгким содроганьем представил бы, что тогда было бы. Когда после такого Русь крестилась бы? И было ли бы вообще это крещение?

Изяслав мотнул головой, отгоняя непрошенные мысли, заставил себя вслушаться в то, что говорил средний брат.

Совокупить силы!

Ударить всем разом, как только станут от мороза лесные болотины, одолеть кривскую крепь!

Тогда Всеслав станет досягаем!

— А ведь верно, — процедил Всеволод Ярославич. — А силы-то наши и приумножить было бы нехудо.

Все вмиг поняли, ЧТО имеет в виду переяславский князь — наделить ещё кого-нибудь из княжичей столом! Чтобы появилась ещё одна княжья дружина!

Кого?!

Вмиг напряглись и великий князь, и Святослав, глядел вприщур с ожиданием Всеволод.

Кого?

Из сыновей великого князя двое при столах — Мстислав и Ярополк. Ну пусть один — Ярополк. Но и Мстислав… ради кого война-то? Конечно, война против Всеслава вообще, но и стол для Мстислава обратно отбить — цель не последняя. Третий же Изяславич, Святополк, молод ещё (хотя уже и семнадцатый год молодцу!), и стол ему пока что не в черёд — и без того у старшей ветви Ярославлей силы многовато. Навряд ли новый стол достанется кому-то из Изяславичей.

Как ни суди, черёд теперь Роману Святославичу — второму сыну черниговского князя. Из его братьев стол только у Глеба в Тьмуторокани, а возрастом Роман как раз подходит — старше Святополка. Да вот только вряд ли согласится великий князь настолько усилить среднего брата. Вестимо, на людях меж братьями родство да любовь, а вот… а вот меж собой и Ярославичи, и их дети знали — никакой любви меж старшим и средним братьями нет! Сотню, тысячу отговорок найдёт великий князь, а стола Роману Святославичу не даст!

Но тогда Святослав затаит обиду, а это опасно!

Верно.

И потому стол достанется Мономаху — удоволить младшего брата в пику среднему, заручиться (не приведи боже, конечно!) помощью переяславских оторвиголов и их князя, вроде как спокойного и рассудительного книжника Всеволода.

Тука и сам не заметил, как сам всё решил за князя.

И когда так и вышло, как он думал, не удивился ничуть. Слишком уж хорошо он знал своего господина.

Стол достался Владимиру Мономаху — ростовский стол. Мальчишке тринадцати лет.

Тука заметил, как вспухли у Святослава на челюсти крупные желваки и понял, что черниговский князь обижен до глубины души. Но дело есть дело, и Святослав затаил обиду, словно сказал себе — разберёмся после, когда исчезнет назола: кривский оборотень.

Тука заметил, и про себя осудил господина.

С одной стороны великий князь прав — разделяй и властвуй! Наука ромейских базилевсов уже вошла в плоть и кровь русских князей — divide et impera!

А с другой — нет, не то время выбрал великий князь, чтобы разделять. Сейчас… сейчас надо было удоволить Святослава! стратилата! в преддверии-то ратной грозы. Да что там в преддверии — на пороге! Ну если уж так приспичило создавать противовес, так надо было и Мономаху стол тоже дать, но обижать сильнейшего союзника перед большой войной…

А Всеволод умён — удачно выбрал время, чтобы вырвать для своего пока что единственного сына стол.

Самостоятельный стол! В тринадцать лет!

Тука готов был поклясться, что переяславский князь рассуждал так же, как и он. Дело Всеволода было беспроигрышным — стол Мономах получил бы в любом случае, хоть бы и решил великий князь удоволить Святослава. Ну дали бы Роману ростовский стол, так Мономах бы на Волынь поехал. Альбо в Туров — тоже достойный стол, там Святополк Ярополчич когда-то княжил. Да и сам Изяслав Ярославич, ныне князь великий, до Новгорода на туровском столе сидел.

Умён Всеволод Ярославич, умён переяславский князь!

На миг у Туки возникло резкое сожаление о том, что он выбрал себе НЕ ТОГО князя. А и кого иного было выбрать-то, если самый ближний князь был тогда в Новгороде? Изяслав Ярославич. А Всеволоду об ту пору всего-то и было только двадцать два года, он и стола-то своего не имел до самой отцовой смерти.

Возникло и ушло. И не впервой уже. А капля камень точит…

Святослав не простит.

Князь Изяслав Ярославич сам рыл себе могилу…

Тука незаметно сделал рожки указательным пальцем и мизинцем, отгоняя нечистого — не накликать бы.

2. Белая Русь. Нарочь. Лето 1066 года, зарев

Широкое, до блеска заточенное лёзо, скошенное и вытянутое вниз, прочно сидело на тяжёлом семипядном топорище держаной берёзы.

Невзор вздохнул и поднял топор. Прицелился — и точным ударом рассёк берёзовую чурку на две ровненьких половины.

Нельзя сказать, чтобы топор был особенно тяжёл. Но за день намахаешься так, что к вечеру руки не только ноют — стонут мало не в голос.

Невзор колол дрова уже второй день — в наказание за опоздание. Не утерпелось, мальчишке, выпросился на двое суток к деду в Звонкий Ручей. С родными побыл. Отдохнул от каждодневных войских упражнений. Только вот обратно — опоздал к первой заре.

Но, помня отцовы слова: "имени моего не опозорь", едва вымолил, чтоб отцу не сообщили. Теперь три дня дрова колоть для поварни.

Нельзя сказать, что в войском доме Невзору не нравилось альбо было слишком тяжело.

Нравилось.

И давалось всё сразу же, без лишних повторений.

Да только ведь дома, у родных, всегда лучше.

Хотя здесь тоже уже дом и почти родня…

Невзор невольно улыбнулся, вспоминая, как всё начиналось.

В первый день, как отец оставил его в войском доме, Невзор только присматривался. Бродил по двору и по дому, получил место в общей молодечной, подзатыльник от Наставника Яся — не путайся под ногами, займись делом! Присматриваясь к оружию, ловил на себе любопытные, насмешливые а то и вовсе неприязненные взгляды — средь полутора десятков мальчишек двенадцати-пятнадцати лет были разные люди. Вечером сходил в баню — обряд, обязательный для каждого новика — очищение от нажитой за воротами войского дома внешней грязи и скверны необходимо, хоть ты три раза вымойся в бане перед приходом сюда. И только тогда ты — настоящий новик.

А наутро — началось.

После трёхвёрстной утренней пробежки — через лес, без дороги, по тропкам, перепрыгивая через камни, кочки и корни деревьев — после заплыва в холодной по-утреннему воде Наставник Хмель подозвал Невзора и сказал, холодно глядя единственным глазом:

— Ты из лука вчера добре стрелял, — и с чуть заметной усмешкой, — вот в первую очередь с луком упражняться и будешь.

Невзор только молча кивнул — знал уже от отца, что многословие воину не приличествует. А новику — тем более!

— Лук себе сделаешь сам, — Хмель чуть заметно усмехнулся. — Нынешний день тебе на то.

И ушёл.

А Невзор задумался.

Казалось бы, невелика премудрость — лук сотворить. Лес опричь войского дома, там найдётся любое дерево… ан нет!

Лук надо сделать непростой. Не такой, которые мастерят ребятишки для своих игр.

Но отцова и дедова наука Невзору пошла впрок.

Вечером Наставник Хмель сумрачно оглядел новика и коротко спросил:

— Ну?

— Чего — ну? — дерзко спросил мальчишка.

— Лук где?

— Разве настоящий лук за один день сделаешь? — возразил Невзор. — Берёзу, ясень и клён я срубил, сейчас сушатся. Через седмицу доспеют, тогда и делать буду. Жилы я добыл, роговину тоже…

— Хм… — неопределённо обронил Наставник. — А ну, покажи.

Берёзовые, кленовые и ясеневые стволики Невзор подвесил под самую кровлю в молодечной, туда, где висели бесчисленные мочальные обрывки, уже закопчённые дымом до черноты — не первое и даже не пятое поколение мальчишек-новиков сушило здесь лучные и копейные заготовки.

— А клён для чего? Он на лук не идёт, — Наставник Хмель смотрел с любопытством.

— На копьё пойдёт… всё одно ведь его делать придётся.

Жилы Невзор добыл, поймав в лесу в ловушку молодого годовалого лося — после добил ножом. Дело для мальчишки-лесовика хоть и не плёвое, но всё же и не диковинка.

— Нож покажи, — велел Наставник Хмель, словно досадуя на себя за что-то. Невзор понял — поглядеть на нож новика Наставник должен был ещё в первый же день.

Нож был хорош — отцов подарок, добытый им в бою с литвой. Отличное стальное лёзо в шесть вершков длиной, обоюдоострое, чуть изогнутое жало, желобок дола на половину клинка, резная медная крестовина. Набранная из бересты рукоять сидела в ладони как влитая.

Наставник молча покивал, воротил нож мальчишке.

— Мясо куда дел? — Хмель смотрел непонятно, словно не зная, плакать ему альбо смеяться.

— В общий котёл пустил.

Роговые накладки для лука у Невзора были с собой — резаные из рогов могучего лесного тура. Тоже подарок, только не отцов, а дедов.

— Сам додумался? — Хмель смотрел всё так же непонятно, хотя теперь в его взгляде уже было больше одобрения. Новик в ответ пожал плечами — чего было додумываться-то. Взял с собой — мало ли чего… в войском-то деле.

— Хм, — опять сказал Наставник, слегка хлопнул Невзора по плечу и ушёл. Мальчишка остался посреди молодечной, растерянный и озадаченный, ещё не зная, что Старый выразил ему сейчас одну из высших похвал.

Позже он узнал, что и роговые, и жильные накладки, и сушёные заготовки к лукам и копьям в войском доме были запасены про всех, и новику о них надо было всего лишь спросить. Но наставникам по душе пришлась задумка Невзора, не пожелавшего полагаться на дяденьку.

Через седмицу стволики доспели. К тому времени Корец сварил клей из лосиных копыт, надрезал и засушил длинные полосы бересты и утром, после того, как закончились упражнения, засел за дело. Полдня резал из берёзового и ясеневого стволиков заготовки, мазал их невыразимо вонючим клеем, склеивал меж собой и прилаживал жильные и роговые накладки. Потом, пока почти готовый лук сох в тенёчке, крутил из жил и конского волоса тетиву, строгал стрелы.

Когда лук был готов, Старые несколько времени разглядывали вышедшее из рук Невзора чудовище. Лук был длиннее двух локтей, а весил не меньше семи гривен — немалая тяжесть для руки стрельца. А уж тем более для руки тринадцатилетнего мальчишки. А Невзор переминался с ноги на ногу, не зная, похвалят его альбо обругают.

— А завяжешь? — с лёгким любопытством спросил Наставник Ясь.

Невзор схватил лук с расстеленной на траве холстины, переступил через нижнюю кибить левой ногой, уцепился за верхнюю кибить и потянул. Натянуть лук оказалось неожиданно трудно, среди мальчишек послышались смешки. Невзор покраснел — не хватало ещё опозориться перед всеми. Наставник Ясь повёл бровью, и смешки смолкли. А Невзор рванул сильнее, согнул лук и накинул тетиву на зацеп.

Лук упруго и звонко загудел, словно говоря — я готов, господине!

— Куда стрелять, Наставниче Ясь?! — дрожащим голосом звонко спросил мальчишка.

— Всё туда же, — буркнул Старый, переводя взгляд на верхушку сосны — туда, куда стрелял Невзор седмицу тому. Там всё ещё болталась одинокая шишка.

В порыве светлой злости новик кинул стрелу на тетиву, вскинул лук, одновременно натягивая, коснулся костяным наконечником едва видной в хвое шишки, затаил дыхание и выстрелил.

Шишку сшибло сразу — видно было, как она кувыркалась над озёрным берегом, падая в воду. Невзор не видел — он зализывал рассечённое тетивой левое запястье.

Наставник Ясь отыскал взглядом парня, смеявшегося громче всех — Невзор уже знал, что парня звали Урюпа — и велел негромко:

— Принеси стрелу.

Невзор понял, что заслужил похвалу — иначе за стрелой послали бы его самого.

— Добре, сынку, — сказал негромко наставник Хмель, и новик опять покраснел, теперь уже от удовольствия — это тоже была высшая похвала, и это в войском доме знали все. — Чего же рукавичку-то не вздел, дурило?

— Поспешил, — Невзор покраснел ещё сильнее и засопел.

— Поспешил, — передразнил его наставник, и ребята засмеялись, поняв, что вот теперь — можно.

Урюпа принёс стрелу. Наставник Ясь поглядел на резаный из пустой, накосо расколотой кости, наконечник и поднял бровь:

— Сам делал?

Невзор кивнул, всё ещё зализывая ранку. Потом, когда всё закончится, ему дадут листок болотной сушеницы. Но это потом.

— А чего же не железный?

— Отец железных насадок с собой не дал, — сумрачно ответил Невзор. — Сказал — дорогие. А сам делать пока что не умею…

— Сам… сам… — опять передразнил Хмель. — Самило… в зброярне спросить — язык отсохнет?

Новик повёл плечом.

— Я думал… я сам должен…

— Н-да… давно такого не было, — пробормотал Хмель.

Наставник Ясь покивал, разглядывая насадку, примотанную к стреле суровыми нитками, потом бросил притихшим мальчишкам.

— Учитесь. А хохотать за спиной каждый может… да только пускай сначала сам такой лук сделает да натянет.

И тогда Невзор ощутил на себе неприязненный взгляд Урюпы.

Руки сами делали привычную работу, оставляя голову свободной.

Чурки разлетались в стороны одна за другой. Жарко будет зимой париться "волчатам" в бане.

Невзор вспоминал.

В войских домах были свои обычаи. И вожаки там тоже были свои — кто покажет себя сильнее и храбрее иных. Старые не мешали мальчишкам устанавливать меж себя свои порядки, справедливо полагая, что даже если и станет вожаком никчёмный человечишка, то долго его власти полтора десятка "волчат" не стерпят. А если стерпят — ломаная пенязь цена таким будущим воям.

Так оно обычно и выходило.

В войском доме над Нарочью вожаком был Урюпа.

Долгое время после случая со стрелой он словно не замечал Невзора, хотя — мальчишка это чувствовал — исподволь за ним наблюдал. И через две седмицы случилась первая стычка.

Невзор тогда не успел воротиться с охоты до вечера и остался ночевать в лесу, в самодельном шалаше из пихтовых веток. Дело тоже было привычное. Жёг костерок, жарил мясо, срезанное с туши косматого подсвинка.

А ночью на лес упала буря.

Ветер выл за пределами шалаша, нёсся над вершинами леса сплошным стремительным потоком, рвал пихтач, хлестал крупным дождём. А в глубине пихтача, где ночевал Невзор, было тихо — только осыпались дождевые капли, стекая по плащу мальчишки и зхаставляя смешно фыркать Серого.

Невзора нашли после окончания бури, когда он волок за собой по раскисшей от воды тропинке косматую рыжую тушу.

Наставник Хмель отвесил мальчишке здоровенную затрещину, но этим всё и обошлось — Старым понравилось, что новик не сплоховал в лесу в бурю.

Но вечером, когда Старые уже легли спать, на плечо устало засыпающего Невзора легла чья-то рука.

В очаге ещё тускло тлели уголья, бросая багровый отсвет на лицо Урюпы со сжатыми губами и упрямо сведёнными бровями.

— Вставай, — холодно велел вожак "волчат".

Невзор послушно вылез из-под медвежьей шкуры, чувствуя подымающуюся внутри злость.

Урюпа был старше него на целых два года — отец привёл его в войский дом с опозданием на год, а Невзора отец — на год раньше обычного. Хотя — Невзор слышал от Старых — в прежние времена, лет сто-двести тому, как раз в двенадцать лет в войский дом и отдавали ребят. Всех. Теперь — иное. Теперь Урюпа был старше Невзора и рассчитывал на лёгкую победу над новиком.

— Чего надо? — спросил он, набычась.

— Наказание тебе причитается, Невзоре, — весело сказал Урюпа. Его так и распирало предвкушение — теперь-то он помстит своенравному новику за тот случай со стрелой, поставит его на место.

Он не злопамятный, — подумал Невзор про Урюпу тоже почти весело, — он просто злой и память хорошая.

Хотя за то время, которое они прожили в войском доме, вожак совсем не показался Невзору плохим альбо несправедливым человеком. Он был бы не против считать Урюпу и своим вожаком тоже. Больше того — он Урюпу им и считал.

Просто вожак хотел поквитаться за давнюю обиду, может и мнимую…

Отомстить.

— За что это? — хрипло спросил Невзор.

— А нас по твоей милости нынче по лесу гоняли, — быстро и внятно объяснил Милюта, шустрый и разбитной мальчишка, всё время крутивший около Урюпы.

— И чего? — всё так же хмуро сказал Невзор. — Ноженьки натрудил?

Милюту он тоже уже понял — мальчишка совсем не был подхалимом. В любой мальчишечьей ватаге есть такой — маленький, настырный и задиристый, с острым языком. Обычно он всегда и крутится около вожака, он обычно и начинает драку.

Так и тут.

Милюта резко посунулся вперёд, целя ударить в челюсть, но Невзор чуть отстранился назад, а Милюту тут же схватили сзади за локти и за рубаху. Удержали.

За спиной Милюты и Урюпы уже стояли трое. Альбо четверо. Невзору было плохо видно.

— Многовато берёшь на себя, Невзоре, — с лёгкой угрозой сказал вожак.

— Хочешь отбавить? — с поднимающейся весёлой злостью возразил Невзор. — Давай. Только один, без помощников.

— Добро, — после недолгого молчания ответил Урюпа. — Давай. Освободите место, други.

"Други" расступились, давая место для драки.

Но драки не случилось.

Урюпа был здоровее Невзора, но медлительнее. И с первого же удара стало ясно, что лёгкой победы вожаку "волчат" не видать.

От первого удара Невзор увернулся так же легко, как и от Милютиного — просто отступил на полшага назад. И тут же смазал по уху посунувшегося вперёд Урюпу — легонько, ладонью.

И тут же сам получил в грудь так, что перехватило дыхание, а ноги сами подогнулись, роняя его на пол.

Но Невзор устоял.

И подумал — хорошо, что Серый ночует снаружи — он бы Урюпе вмиг руку оторвал, прежде чем Невзор успел бы его остановить.

Трудно прогнал воздух в лёгкие. Чуть пригнулся, готовясь бить навстречь Урюпиным кулакам.

Но Урюпа бить не спешил. Он разглядывал Невзора с любопытством, хотя и по-прежнему недоброжелательным.

— А ты и впрямь хваткий парень, — сказал он непонятным голосом. — Ладно… будем считать, что наказание состоялось… Но помни — если вожаком стать мечтаешь…

— Сдалось оно мне… — сипло буркнул Невзор, сжимая кулаки.

Товарищи Урюпы глядели на них с лёгким удивлением — похоже, такого они не ждали.

Кучка чурок заканчивалась, и Невзор отставил топор, переводя дыхание и утирая со лба липкий пот. От озера тянул лёгкий ветерок, сдувая слепней и оводов, которых и так было немного после Перунова-то дня, овевал мокрый лоб свежестью. Сейчас бы бултыхнуться в воду, смыть липкий, вонючий и едкий пот… нельзя. Пока не окончен дневной урок — нельзя.

Невзор неприязненно покосился на ещё одну кучу нерасколотых дров и тут же устыдился.

Ненавидеть свою работу — нельзя. Стыдно. Достойно раба, которому его работу навязывают силой, у которого нет иного выбора. У воина выбор есть. А работу, данную в наказание за бесчестье, надлежит любить тем более.

Сзади послышались лёгкие шаги, и почти сразу же — глухо, настороженное рычание Серого. Невзор оборотился прежде, чем раздался голос, угадав подходившего по звуку шагов.

Вернее, подходивших.

Урюпа.

И Милюта, конечно же.

— И кто это у нас тут дрова колет? — сказал протяжно и вроде как с удивлением Милюта. — Маменькин сынок колет?

Невзор сжал кулаки, отодвигая ногой топор — не было бы соблазна схватить, когда НАЧНЁТСЯ. По неписанным мальчишечьим правилам за оскорбление маменькиным сынком полагалась немедленная драка до первой крови.

Серый приподнял голову с лап, оставив свою излюбленную позу.

После той достопамятной стычки Урюпа обходил Невзора и словом и взглядом, хотя Милюта, бывало, иногда колко, но необидно цеплял новика. Невзор и Урюпа словно жили отдельно друг от друга, но все — и они сами в первый након понимали, что долго так продолжаться не может. Однако же вот тянулось.

И дотянулось.

Теперь — Невзор понимал — наступал решающий миг.

— А как же, — чуть насмешливо и снисходительно бросил Урюпа. — У мамочки под крылышком заспался…

Невзор шагнул навстречь, целясь ударить первым, но в этот миг от крыльца вдруг звонко взревел рог — звал кто-то из Старых.

Звал всех.

Такое случалось нечасто, и на такой зов обычно мчались все, бросив любые дела — хоть работу, хоть учебный бой, хоть наказание, как вот сейчас Невзор.

Урюпа и Милюта быстро переглянулись, и вожак бросил Невзору:

— Перед закатом здесь же…

Невзор коротко кивнул, и все трое разом сорвались с места, выбегая с заднего двора к крыльцу. За ними, помедлив миг, бросился и пёс.

На зов Старого.

Старых.

На крыльце стояли сразу оба Старых. Ждали.

Когда собрались все — и новики, и вои — наставник Хмель окинул "волчат" хмурым взглядом, в котором, однако светилось откровенное торжество.

— Собрались, — сказал он хмуро, хотя это и так было ясно.

— Мальчишки! — сказал наставник Ясь громко и звонко и умолк, словно собирался с духом.

— "Волчата"! — сказал наставник Хмель и тоже смолк.

— Десять дней тому наша полоцкая рать разбила новогородского князя Мстислава Изяславича на реке Черехе около Плескова, — в глазах Яся вновь сверкнуло торжество.

— А седмицу тому князь Всеслав Брячиславич взял Новгород, — закончил наставник Хмель.

Над двором взлетел торжествующий вопль полутора десятков мальчишечьих голосов — более чем у половины "волчат" отцы и старшие братья были в рати князя Всеслава.

— Опричь того, князь Всеслав Брячиславич и волхв Славимир ослепили христианский храм Софии и вырвали ему язык, — наставник Хмель откровенно сиял. Он долго ждал этого. Почти всю жизнь. — Сняли колокола и паника… паникадила и принесли в жертвенный дар храму Пятерых!

Новый вопль вышел не тише прежнего. С пронзительными криками взвились в воздух птицы на окрестных деревьях.

— Это большая победа князя Всеслава, — сказал наставник Хмель. — Это и наша с вами победа — думаю, никому не надо объяснять, почему.

— Но есть и иное, — наставник Ясь глянул на "волчат" хмуро, и крики смолкли. — Такого нам не простят. Ни Всеславу Брячиславичу, ни всей кривской земле, ни… ни людям родной веры вообще.

— Грядёт большая война, "волчата", — сказал наставник Хмель взаболь. — И вы должны быть к ней готовы. И потому мы должны ускорить обучение.

Теперь на дворе было тихо, как на жальнике.

Они пришли. Всего двое, хотя Невзор невольно ждал большего. Никогда ещё про Урюпу не говорили, будто он может привести против одного человека ватагу. Но где-то внутри у человека всё равно сидит маленькое, гаденькое ожидание подлости от других, даже самых благородных людей… и только он сам может выпустить его наружу и дать (альбо не дать!) ему перерасти в злобу.

Их было всего двое.

Урюпа.

И, конечно, Милюта.

Подошли.

Остановились, непонятно глядя на Невзора.

Сын Несмеяна шагнул навстречь, сжимая кулаки. А вот Серый даже головы не поднял. Странно.

— Погоди, — сказал негромко Урюпа, и Невзор остановился, озадаченно глядя на вожака "волчат". — Я хочу помириться, Невзоре…

Невзор удивлённо распахнул глаза — мириться в таких случаях средь мальчишек, а уж тем более среди "волчат" было просто не принято.

— Я прошу у тебя прощения, Невзор, сын Несмеяна, за свои слова, — торжественно сказал Урюпа. Оборотился, смахнул с нерасколотой берёзовой чурки мелкие щепочки и сел и присел. Милюта остался стоять.

— Я тоже прошу у тебя прощения, — сказал он, подчиняясь властному взгляду Урюпы. — Ты можешь ударить меня, сын гридня Несмеяна. Я не стану защищаться.

Невелика честь ударить того, кто не защищается.

— Зачем? — спросил Невзор тихо.

Урюпа понял, задумался на несколько мгновений, озадаченно почесал согнутым пальцем покрытый юношеским пушком подбородок:

— Ты мне нравишься, Невзоре. Ты сильный. Умный. Ты прирождённый воин.

Невзор молчал.

— Я хочу быть твоим другом, — закончил Урюпа.

— И я хочу быть твоим другом, — весело улыбнулся Милюта.

— То, что сегодня сказали Старые, — Урюпа несколько мгновений помолчал. — Грядёт большая война…

— Мой отец тоже так говорит, — сказал Невзор сумрачно. — Потому он меня так рано в войский дом и привёл…

— Грядёт большая война, — повторил Урюпа, согласно наклонив голову. — Я хочу, чтобы у меня за спиной было больше друзей…

Невзор помолчал несколько мгновений. Потом шагнул навстречь и решительно протянул руку.

3. Залесье. Окрестности Ростова. Озеро Неро. Осень 1066 года, ревун

Пять всадников остановились у опушки леса. Из леса тянуло смолой, от озера — сыростью и прохладой. Кони фыркали, косились в чащу, туда, где в сумраке, прячется неведомая опасность — шептала им многовековая память. Всадники тоже озирались: кто — с любопытством, кто — настороженно, а кто и со страхом. Про эти места ходили странные и страшные слухи не только в Ростове альбо Суздале — по всему Залесью: передавали с оглядкой рассказы про оборотней, про заблудные поляны, про леших и диких, заросших шерстью людей. И про человеческие требы, промеж того…

Наконец, передний, совсем молодой парень (и пятнадцати не дашь, со стороны-то глядя!) богато, но не роскошно одетый, решительно разомкнул губы:

— Всё. Дальше я один.

— Не нравится мне это, княже, — процедил коренастый гридень с серебряной гривной на шее, а дружина поддержала его нестройным гулом.

— Но-но! — одёрнул князь кметей, а к гридню подъехал вплоть. — Ну чего ты, Ставко Гордятич? Всё будет хорошо. Просто им нужно, чтоб я был один.

— Да для чего тебе вообще к ним ехать, Владимире Всеволодич?!

Князь отвёл глаза.

— Надо, наставниче…

— Ну хоть кого-нибудь одного возьми… — пестун стукнул по седельной раме рукоятью плети.

Князь на мгновение вскинул и снова опустил глаза. Ни единого кметя с собой брать было не для чего, разве только для того, чтоб пестуна послушать. Если случится чего, так один кметь не спасёт.

— Нет, Ставко, — решительно отверг. — Никому ехать со мной не надо.

Лес, всё ещё зелёный, невзирая на осень — конец ревуна-месяца, листопад на носу! — ответил согласным шумом листвы.

Князь решительно ступил в лодку и оттолкнулся от берега веслом, держа к каменистому острову в двух перестрелах от берега.

Владимир привыкал к Залесью.

Когда отец сообщил ему, что он поедет князем в Ростов, Владимир опешил. Сначала — радость! Не ждал такого, совсем не ждал. Большая честь, в тринадцать лет стол получить. А после пришло понимание — Ростов?! Этот же дальше, чем Тьмуторокань даже, где-то у лешего на рогах (если они у него есть)! И разочарование — сколько там русичей-то живёт, в той ростовской земле, сколько силы у него будет? Чудь да меря, мордва да весь!

А отец говорил, изредка умно взглядывая своими острыми синими глазами — в мать пошёл Всеволод князь, в княгиню Ингигерду.

— Большая то удача для нашего дома, Владимире. Мы сейчас у великого князя в чести будем… да и по силе уже будем равны Святославу… если не сильнее даже.

И верно ведь… Святослав ненамного сильнее отца ратным числом, а переяславские вои черниговским не уступят… если не превзойдут их. У Святослава один сын на столе, на тьмутороканском — Глеб, и у Всеволода Владимир на столе ростовском будет… Только вот Тьмуторокань к Чернигову ближе, чем Ростов к Переяславлю…

— Отче?! — воскликнул вдруг Владимир, поняв, о ЧЁМ он думает. — Мы что, с дядей Святославом ратиться будем?!

— Тс-с-с! — Всеволод Ярославич вскинул палец к губам. — Нет, Владимире, ратиться со Святославом мы, конечно, не будем… но они с великим князем оч-чень немирно живут! И потому нам надо быть не слабее их! Мало ли чего?

На мгновение у Мономаха возникло и выросло чувство неприязни к отцу, только на миг! Такое же, как тогда, когда к ним перебежал после смерти Ростислава Владимирича гридень Вышата. Он рассказал про задумки Всеслава и про то, что нынче ратное нахождение от полочан будет грозить Новгороду. Владимир тогда сказал, что надо сообщить дяде, но отец, несколько мгновений подумав, решительно отверг:

— Нет!

— Но почему?

— Потому, Владимире, — задумчиво сказал отец. — Всеслав не будет знать, что нам известно, да и нету у него иного пути. Пусть он Мстиславу Изяславичу рога посшибает… да и великого князя окоротит заодно. А там и от наших мечей никогда не денется…

И кто знает, что теперь прорастёт из того отцова поступка? Однако же ко благу переяславского дома Всеслав уже сыграл — не возьми он Новгорода, не был бы великий князь столь сговорчив. Умён Всеволод Ярославич!

Только что же, отец иного стола не мог у дяди Изяслава для него выпросить? Хоть Волынь бы, что ли, альбо Туров… а то Ростов… край земли, дебрь мерянская!

Пока до Залесья добирались, Мономах и совсем приуныл — ехать пришлось через непролазную дебрь, без малого четыреста вёрст через вятицкую крепь лесную — несколько раз бывало, что и плутали, а то и под стрелами доводилось стоять. Там, в вятицкой земле не все и про киевских великих князей слыхали, не то, чтобы там дань Киеву платить, альбо креститься…

— Вот хоть ты мне поясни, Ставко! — возмущённо говорил князь, сдирая с лица налипшую паутину и оглядываясь в поисках тропы, которая куда-то вдруг пропала. Ну ведь не первый же я князь в Ростове?! Были там и Борис, и Ярослав Владимиричи! Как же они-то туда раньше ездили, если тут такая крепь непроходная?!

— Через Смоленск, княже, — отвечал всезнающий Ставко, почёсывая искусанную комарами щёку. — Там дорога добрая, торная — вверх по Днепру, а после — на Суздаль.

— Ну и чего же тогда нас понесло здесь?! — возмутился Мономах.

— Да ты что, княже, не слыхал, что ли, что на верхнем Днепре творится? — удивился гридень, тоже отыскивая взглядом тропу. — Там от Всеславлих загонов бродячих не продохнуть! Ярополк-князь без трёх-пяти сотен кметей из города выйти боится… не пройти бы нам было, Владимире Всеволодич. Тут — и то безопаснее, хоть и дружины всего десяток.

Дружина Мономаха и впрямь была невелика — всего-то с десяток бывалых отцовых кметей пожелали уехать в Залесье с переяславским княжичем. И двое гридней — Ставко Гордятич, пестун княжий да Порей Остромирич, брат Вышаты, беглый новогородский боярин. А средь кметей и сын Вышатин обретался, Ян.

Дружину Мономаху предстояло создать на месте, из здешних словен и кривичей.

Впрочем, кривичей Владимир в дружину брать опасался — слишком уж силён средь них Всеслав, а он теперь Ярославлему племени — главный ворог. И — чувствовал Мономах! — не только теперь, но и в грядущем.

Из вятицкого леса выбрались в конце зарева-месяца. Потные, грязные (в бане в последний раз были в ещё Северской земле, во владениях Святослава Ярославича), изъеденные мошкой и комарьём (хоть и зарев-месяц на дворе, а на болотах карамора до морозов хороводится). За Окой ровной полосой вздымались стройные боры, а средь них большие ополья, свободные от леса. Владимир вдохнул полной грудью напоённый смолой воздух и вдруг засмеялся. Земля начинала ему нравиться.

А после оказалось, что и про мерян да мордву он себе тоже напрасно напридумывал — словен в Залесье было много. Многочисленные, разбросанные по лесам многолюдные веси и починки, однодворные деревни — там жили именно словене, новогородские выходцы, и кривичи со смоленской стороны. И только чего-то не хватало — чего-то привычного по киевской да переяславской стороне. А вот чего — понять не мог.

Суздаль встретил князя гудением била и звоном клепал — градские уже откуда-то знали про приезд нового князя — слухом земля полнится, даже такая лесная крепь, как вятицкая. И уже въезжая в городские ворота, Владимир вдруг понял, чего именно ему не хватало — крестов на куполах! Городов было мало в Залесье — всего-то четыре! Суздаль, Ростов, Ярославль да Белоозеро — а где ещё церкви-то увидишь? Не в деревнях же, которые и в Росьской-то земле крещены не все! А уж тут…

Вот и здесь, в Суздале всего сорок лет тому, при Ярославе-князе, при деде рубили мужики дверь в церкви, а волхвы наущали бить христиан. Всего сорок лет тому! Одно поколение! Как раз тогда, когда дед резался и рубился с полоцким Брячиславом да тьмутороканским Мстиславом, в одно время с битвами при Листвене и Судоме!

После Суздаля двинулись дальше на север, к Ростову.

— Ты глянь, Ставко Гордятич, — поражённо говорил своему пестуну Мономах. — Глянь, сколько земля богата… вот отец… вот подгадал.

— Умён князь Всеволод Ярославич, — задумчиво соглашался Ставко, щурясь на очередной словенский починок — чем дальше к Ростову они продвигались, тем они чаще встречались.

Особенно удивляли серебряные серьги, обручья и колты на деревенских бабах.

— Откуда?! — изумлялся Владимир. — Вот скажи мне, наставниче, откуда такое богатство тут, на окраине лешачьей?!

Для Ставки ничего удивительного не было.

— Откуда-откуда… — вмиг нашёл он разгадку. — Волга, княже Владимир.

И впрямь!

Волга. Булгарская торговля. Торный торговый путь от Варяжского моря через Ладогу, Нево и Онего, через Белоозеро по Шехсне и Волге, через Булгар — к Хвалынскому морю, в Ширван, в Персию!

Торги тут будут побогаче тьмутороканских — куда Глебу Святославичу!

Сила была тут, прямо под руками, вот она, сила! Немалую дружину тут можно набрать, если с умом дело повести!

Но и тут, в Ростове властно царил языческий дух. Истинными хозяевами Залесья были отнюдь не князья — то тут, то там видели волхвов, то тут, то там возникали в весях, деревнях, починках ведуны и ведуньи. Власть их была несравнима с княжьей — по единому слову ведуна, волхва альбо ведуньи срывались с места и переселялись целые округи, весяне сотнями резали скот и забрасывали плодородные поля, невзирая на княжьи и боярские прещения.

Хоть и говорили в Киеве, что мол тут, в Залесье, язычники — только меряне да весь… ан нет, шалишь! И словене тоже! В Ростове гордо высила главы рубленая дубовая церковь, да! Но в первый же день по приезду прослышал князь про святилище Городового острова на озере Неро. Рядом со стольным городом!

С плоской, поросшей лесом вершины пологого холма видно было далеко посторонь. Широкими коврами стелились леса, перемежаемые редкими полосками росчистей. На юге широко расстелилось спокойно-величавое зеркало озера Неро, а где-то на берегу слабо виднелись рубленые стены Ростова.

Князю даже показалось на миг, что он различает в медленно густеющих вечерних сумерках тоненькую струйку дыма от разведённого Ставкой и кметями костра на озёрном берегу. На закате у самого окоёма серебрилась и багровела в закатных солнечных лучах узкая ленточка реки — Пижерма.

В душе помимо изумления вмиг проросло злорадство, недостойное христианина — ан не смогли попы да монахи добраться до сердца древней веры!

Волхв был — седой, могучий старик с длинными волосами, косматыми бровями и окладистой длинной бородой. Ни с кем не спутаешь! Эвон, у этих двоих, что отворили ворота подбородки и головы выбриты наголо, только на темени длинная прядь волос, как у языческих кметей водится. Да и у христианских — до сих пор! Вои, да ещё и непростого рода! А старик — с длинными волосами и бородат. Волхв.

Обереги на одежде волхва то и дело сталкивались друг с другом, так густо висели. Сначала Владимир решил было, что они нацеплены абы как, но почти тут же он понял — нет! Нигде обереги не закрывали собой вышивку на рубахе — стало, каждый имеет какое-то особое назначение.

Князь невольно опустил глаза под насмешливым взглядом волхва — показалось вдруг, что тот видит его насквозь, и мысли его все — тоже.

— Владыко… — начал было один из воев, но волхв остановил его одним движением ладони:

— Я его ждал, — сказал он всё тем же властным голосом. Движением руки позвал за собой князя и молча поворотился, прошёл в ворота капища. Владимир прошёл следом, чуть похолодев — он впервой был в языческом святилище.

Главный капь стоял прямо под открытым небом, благо не деревянный, а каменный. Мономах, проходя мимо, невольно задержал шаг, глянул заворожённо.

Камень был похож на вставшего на дыбы… слона, да! Длинные, загнутые бивни, свёрнутый в кольцо поднятый вверх хобот… Но откуда язычники Залесья про зверей, живущих только в Индии да Африке ведают?

Чуть пригляделся и понял — нет, то не слон!

Зверь (альбо бог?) — был космат. Длинная шерсть покрывала всё тело — искусная резьба по камню отображала мало не каждую шерстинку. Слон же, Мономах знал по рассказам сведущих людей, гол — ни шерстинки.

— Кто это? — полушёпотом спросил Владимир.

— Велес, — коротко бросил волхв, тоже задержавших перед идолом. Владимир покосился — волхв глядел на чудовищный камень с плохо скрытым благоговением. Не страхом, нет!

— Вестимо, — процедил Мономах сквозь зубы, досадуя в душе сам на себя — можно было бы и догадаться.

— Великий бог, — всё с тем же трепетом в голосе сказал тихо волхв. — И сейчас воля его с нами… ворог ваш, князь полоцкий Всеслав Брячиславич Велесовым знаменом отмечен, ведаешь ли, княже?

Владимир быстро глянул на волхва. Недоверчиво глянул.

— С ним воля Велеса, — подтвердил волхв. — Во всём.

Тоже посмотрел в ответ, бедово посмотрел и холодно, словно мысли прочитал. Мономах вдруг на миг ужаснулся — а ну как!... один средь язычников!.. Ведь что может быть угоднее в жертву, чем князь иной, враждебной, веры? Заодно и полоцкому князю поможет!

— Не пугайся, князь, — вновь словно угадал его мысли волхв и вдругорядь испугал князя. — Жертву мы ныне приносить не будем. И уж тем более не человечью.

— А почему? — дерзко спросил князь, осмелев.

— Человека в жертву приносят только при большой беде, — волхв снова глянул всё так же холодно и даже с лёгким презрением. — Альбо в чаянии большой победы.

— И не жалко?

— Чего — не жалко? — не понял волхв. — Человека-то? Так он же сам! Добровольно! Чего же жалеть-то — он же враз в вырий попадёт, средь лучших охотников у Велеса будет альбо у Перуна возлюбленным воином. Альбо там на войне — так то и вовсе ворог, чего его жалеть?

— А в чьём он обличье? — спросил князь, чтобы скрыть вновь охватившее его смятение. — Что за зверь?

О том, что Владыка Зверья может принимать облик любого зверя, князь знал. И о том, что любимый облик кого — медведь, ведал тоже. А вот это…

— Индрик это, — негромко пояснил волхв.

Владимир смотрел, охваченный странным чувством — тут, около этого идола, ему даже и в голову не приходило усомниться в истинности слов волхва (потому и говорил с ним взаболь, без обычной насмешки!), закричать, что мол, только наш бог истинный, а ваши же — бесы, деревяшки бессмысленные.

Вот бы показать это епископу, — мелькнула шалая и неуместная мысль. — Ведь православные-то попы как рекут — язычники-де живут в лесу, молятся колесу, какие там храмы…

В очаге горел, приплясывая, огонь, жадно лизал огромные толстые поленья. Шипели и вспыхивали капельки жира, стекая в огонь с кусков мяса, насаженных на вертел. Рваные клочья огня разгоняли пугливую темноту, вылетали в дымник, уносясь к звёздному небу. В полумраке покоя отблески огня недобро вспыхивали в багровом вине, в разноцветных кусках оконной слюды и в сощуренных глазах волхва, когда тот пронзительно взглядывал в сторону князя, подбрасывал в огонь полено и снова замирал.

— Зови меня Велигоем, — проговорил, наконец, волхв негромко, разливая по чашам вино. Князь отхлебнул глоток и подивился — откуда они, язычники, в чаще сущие, могут такое вино доставать? Вслух же спросил:

— А по отчеству?

— Зачем тебе? — в точности как Мороз спросил волхв, и точно так же ответил, не дожидаясь княжьих слов. — Кариславичем кличут.

— Княжье отчество, — не сдержался Владимир.

— И что с того? — насмешливо бросил волхв, приподымая косматую бровь. — Альбо зазорно? Князю-то?

— Уж не хочешь ли ты сказать, что ты княжьего роду? — высокомерно спросил ростовский князь, надменно приподымая голову.

— А ты что, Владимир Всеволодич, всех старых князей счёл? — вкрадчиво процедил волхв, сжимая в руке чашу — казалось, узорное серебро сейчас не выдержит и скомкается в тонких пальцах. В его словах ясно послышалось — мальчишка ты ещё.

Князь прикусил губу.

Мальчишка и есть.

А ведь и верно — кто же их считал, старых-то князей? Кто их теперь помнит? Всё может быть. Чтобы отрешиться, спросил всё же про вино — откуда, мол? Волхв вновь криво усмехнулся, и здесь найдя повод для издевки.

— Мыслишь, мы люди дикие, раз не христиане? Живём в лесу, молимся колесу?

Мономах смолчал. А волхв не стал:

— Ты как дорогу сюда нашёл, княже?

— Нашлись в Ростове люди, указали… — князь осёкся, а Велигой довольно расхмылил:

— Вот именно, княже, вот именно, — он помолчал несколько мгновений. — Вас, христиан, горсть на Руси и до сих пор. Истинных-то христиан. А такие, как ты, как бояре твои, купцы там, посадский люд… какие вы христиане? В церкви Христу помолясь, в угол домовому чашку с молоком ставите, рядом с крестами коловраты да громовые колёса носите. Нет?

Князь молчал. Возразить было нечего — у самого на пальце перстень с коловратом, а на груди рядом с крестом — змеевник.

— А в весях христианством вашим и совсем не пахнет, — довершил волхв торжествующе. — До сих пор капы на жальниках стоят за каждой околицей.

Князь молчал. На Руси и впрямь за неполных восемьдесят лет христианство сумело продвинуться не дальше городских посадов, да и там было непрочно. Пора ратных сшибок меж язычниками и христианами и кровавых одолений неуклонно уходила в прошлое, но и у той, и у другой стороны ещё хватало сил, чтобы одолеть открыто.

— Молчишь? — вновь сузил глаза волхв.

— Я не про то пришёл говорить, — бросил князь.

— А чего же ты пришёл, Владимир Всеволодич? — горько усмехнулся Велигой. — Помощи моей просить тебе невместно, бог твой христианский зазрит! Да и не стану я тебе помогать, понеже воевать ты будешь против единоверцев моих! А потом, после войны, всю кровь на нас свалишь — язычники, мол, кровавые убивали, режь их и жги, святая церковь. Нет?!

Велигой почти кричал.

Владимир дёрнулся, как от удара, побледнел, желваки на скулах чуть не прорвали кожу, рука сама собой метнулась к рукояти меча. Сзади лязгнуло железо, шея князя ощутила холод копейного рожна, хотя он мог бы поклясться, что в покое помимо него и волхва никого нет.

Велигой щёлкнул пальцами, рогатина от княжьей шеи исчезла. Волхв пытливо глянул князю в глаза и вновь подлил вина.

— Так для чего же ты пришёл сюда, княже? — сказал он, щурясь на огонь. Волхв снова искоса глянул на князя — теперь в его глазах читалось неложное любопытство.

Мономах с трудом разжал закаменевшие на рукояти меча пальцы. Он не знал, что отвечать. Они и сам не знал, для чего приехал сюда.

Владимир воротился к дружине на рассвете.

Лодка мягко ткнулась носом в песок под соснами, Мономах легко спрыгнул берег, и почти тут же над станом его дружины раздался возглас:

— Князь воротился!

— Князь!

— Владимир Всеволодич!

Подошёл Ставко, глянул неласково и хмуро.

— Мы уже собирались туда за тобой плыть.

— Ну и не нашли бы ничего, — ответил Владимир сквозь зубы. — Туда, если тебя видеть не хотят, не дойдёшь.

— Нашёл чего хотел?

— Нашёл, наставниче, — ответил князь, хотя спроси его сейчас пестун "а что нашёл?" — не смог бы ответить внятно.

Но Ставко не спросил. Да и не до того было — надо было скакать в Ростов, надо было набирать дружину, соблазняя здешних словен добычей и войской славой, надо было сыскивать Всеславлих засылов, которых просто не может не быть — это-то Мономах понимал отлично.

Его ждала большая работа.

Глава четвёртая Корочун

1. Белая Русь. Мядель. Зима 1066 года, студень, канун солнцеворота

В кривской земле — зима. Трещат от мороза деревья, спят под сугробами и тонким льдом гиблые болота, дремлют под снеговыми шапками деревья — зима.

Звонкой переливчатой трелью разливается по лесу перезвон бубенцов на конской сбруе. Быстро бегут по лесу пароконные сани-розвальни, а в них — четверо богато одетых кривских весян. Хоть и близко Мядель от Нарочи, а всё одно — ради такого дела пешком идти невместно. Надо, чтобы все видели и слышали — кто едет да куда. И чтобы поняли — зачем.

А едет войт Ока из Нарочи с сыном Корнилой и двумя друзьями. Едет сватать за сына Гордяну, дочку Мураша, войта мядельского.

Жмёт недовольно губы Ока да ничего не поделать — сыну вожжа под хвост попала. Скажи на милость, ровно околдовал его кто — после вешнего Ярилы сын про своих, нарочских девчат и слышать не хочет, ни на одну не глядит, у наречённой своей прежней обручье дареное обратно стребовал, помолвку разорвал, позор девичий презрев, сразу целому роду в душу плюнул. А за родом тем в погосте сила немалая. Сверх того, ни Гордяна, ни отец её, Мураш, ни весь Мядель — не крещены до сих пор. Ни во что стали ни отцовы прещения, ни материны уговоры. Въяве помнит войт слова жены:

— Не дозволю! На язычнице жениться, мало не на ведьме! Нет на то моего добра! Бог не попустит!

Бог, однако же, попустил.

— Едут, едут!! — пронеслось по Мяделю. Мальчишки бежали вдоль улицы, вопя изо всех сил. А кто едет, и куда едет — про то и без них ведомо.

Гордяна глядела на выходное платье, лежащее на лавке, как на живую змею. Мать бросила поверх платья праздничную головку, шитую речным новогородским жемчугом — не бедно жили в Мяделе, совсем не бедно. Мураш, отец Гордяны, мало не в первых охотниках в округе ходил, было на что и жемчуг наменять, и серебро киевское, немское альбо агарянское.

— Надевай, — материным голосом можно было заморозить всю Нарочь, если бы озеро уже не замёрзло по осени.

Гордяна молчала, закусив губу, теребила рукава платья, терзала твёрдыми похолоделыми пальцами плетёный пояс.

— Надевай, — повторила мать, вытягивая из сундука шитый серебром тонкий кожаный поясок с пристёгнутыми кожаными ножнами — и к праздничному, и к выходному, и к обыдённому платью русские женщины, славянские женщины, стойно мужчинам, вослед мужчинам, носили с собой ножи. Не ради выхвалы войской, ради чести человека вольного. Да и так-то сказать — нож ведь в любом деле первая подмога.

Зарежусь, если силой нудить станут, — как-то безучастно, отрешённо подумала Гордяна, глядя на ножны остановившимися глазами. Мать, верно, что-то поняв, ахнула и прижала пояс к груди.

— Дитятко, — только и вымолвить смогла пожилая Милава, враз как-то осунувшись.

— Сговорили уже, мамо? — безжизненно белыми губами почти неслышно спросила девушка.

Милава молчала. Потупилась. Да и что тут говорить — и так всё ясно.

— И меня не спросили?.. — в голосе дочери звякнули слёзы.

— Честь-то какова, доченька, — чуть слышно сказала мать.

— Честь, — горько прошептала девушка, опуская глаза. — Честь…

— Род знатный, Гордянушка, — сказала мать совсем уж потерянным голосом. — И богатый…

— Да жить-то не с родом! — перебила Гордяна. — И не с пенязями да мягкой рухлядью!

— Не с родом, доченька, но в роду, — строго выпрямилась мать. — А чем же тебе Корнило плох?

Плох? Альбо хорош?

Гордяна и сама не могла сказать, чем ей Корнило не по нраву.

— За христианина идти, мамо? — дочь пустила в ход последнее своё оружие. — Креститься? В церкви венчаться? Богов родных да чуров отринуть и позабыть?

Милава топнула ногой.

— Всё у тебя отговорки! — крикнула запальчиво. — Знаю я, кто у тебя на уме!

Гордяна едва заметно усмехнулась. А чего же и не знать-то? Всем ведомо, кто у неё на уме — всему Мяделю и всей Нарочи, после Купалы-то…

— Да ведь старый он, дочка! — хрипло и с отчаянием сказала мать. — Он же меня всего на восемь лет младше!

— Нету лучше него, — сказала Гордяна тихо.

— Так ведь женатый он, Гордянушка! — совсем уже упавшим голосом сказала Милава.

— Меньшицей за него согласна, — упрямо сказала дочь, глядя куда-то себе под ноги.

— Бесстыдница! — мать едва удержалась, чтобы не плюнуть на пол.

— Так Лада велела, мамо, — всё так же тихо сказала девушка. — И кто же мы, чтоб спорить с волей богини?

Мать гневно поджала губы. Тут мерялись враз две силы — силы родовой старшины, воплощённая в многовековом укладе, в передаваемых через сотни и тысячи поколений заветах и заповедях, и сила любви, воля богини, ломающая все препоны и преграды. И неведомо было, кто одолеет, ибо и богам не всегда подвластны законы.

— Надевай, — всё так же тихо, но твёрдо велела мать, бросая пояс поверх платья и головки. — Не позорь рода своего.

И тогда Гордяна поняла, что она ничего не сможет изменить.

Ничего.

В ворота, как водится, пропустили только сватов — Оку со товарищами, а наладившийся следом Корнило натолкнулся на груди четверых молодцов — друзья и родичи Мураша не сплоховали, не допустили бесчестья. Войтов сын собрался было обидеться, но раздумал — вовремя вспомнил обычаи.

Сваты входили в горницу, степенно обивая в сенях снег с сапог — ради такого случая надели лучшую сряду. И сапоги — мало не боярские, зелёного сафьяна, шитые цветной ниткой. Шубы — медвежьего, лисьего и волчьего меха. Шапки, крытые цветным сукном.

Отец Гордяны, Мураш, уже ждал в красном углу. Праздничная рудо-жёлтая рубаха, штаны синего сукна, сапоги — хоть и не такие богатые, как у Оки и его друзей, но тоже не последней выделки. Борода гладко, волосок к волоску, причёсана, шитый серебром кожаный ремешок плотно прижал стриженые в кружок волосы. Понятно, и Мураш тоже знал, для чего пожаловали знатные гости, и только притворялся, будто не понимает — так того требовал обычай, надо было соблюдать лицо.

Гордяна, трое подружек и мать укрылись в бабьем куте, поблёскивая оттуда любопытными глазами.

— Пожалуйте, гости дорогие, — широко повёл рукой Мураш, указывая на укрытые медвежьей шкурой лавки.

— А не с простом мы к тебе, Мураше, — отдуваясь, выговорил Ока. Сел на лавку, расставив ноги в расписных сапогах, утёр красное с мороза лицо. Остальные гости уселись рядом — скидывать шубы пока что никто не спешил.

Мураш повёл бровью в сторону бабьего кута — из-за печи вышла-выплыла Гордяна с деревянной тарелью в руках. На тарели — четыре дорогих чарки синего стекла. По горнице пахнуло мёдом и мятными травами. Мураш и сам невольно залюбовался дочерью — в праздничном наряде, в дорогой головке жемчуга и серебра, в сканых серьгах, колтах и обручьях синего стекла Гордяна, казалось, плыла над полом — чарки на тарели даже не дрогнули. "Перед старыми людьми пройдусь белыми грудьми". Ока и его друзья загляделись, невольно завидуя Корниле. Невольно как-то забылось и то, что и род незнатен, и то, что и сама невеста — а мысленно они уже называли её только так! — и вся её родня не крещена.

Только бледна была очень, краше в домовину кладут.

Девушка плавно поклонилась гостям, поднесла угощение. Дождалась, пока угостились все четверо, вновь поклонилась, ещё раз прошлась по горнице и скрылась за печью, напоследях одарив отца взглядом, исполненным такой горечи, что у Мураша невольно заныло сердце, и он усомнился — а верно ли делает?

Гости утирали усы и бороды, довольно крякая — мёд в доме Мураша был крепок и заборист. Скинули на лавку дорогие шубы.

— Тут, друже Мураш, дело такое, — шумно вздыхая, сказал Ока. — Слышал я, что у тебя товар дорогой имеется… ну а у меня на тот товар купец сыщется — купец знатный, богатый да тороватый…

Слово было сказано.

Выждав несколько времени, Корнило решительно стукнул в ворота кулаком.

— Кого Велес принёс? — послышалось из-за воротного полотна. Корнило невольно вздрогнул, чувствуя, как холодит на груди кожу серебряный крестик. Усомнился на миг — то ли делает. А голос за воротами продолжал. — Чего надо?

— Впусти! — потребовал Корнило, уже чуть подрагивающим от обиды голосом.

— Выкуп! — нагло заявили из-за ворот.

— Будет вам выкуп, — посулил Корнило.

Не зря припас тороватый Ока с собой мешок с печевом да укладку с серебром — пригодилось на угощение да дары. Не дожидая свадьбы, ещё на сговоре изрядно подоят сватов дружки да подружки семьи невестиной. Ступая через сыплющиеся под ноги горячие угли — запасли заранее! — Корнило дошёл по двору до крыльца, ступил на нижнюю ступень — считай, что в дом вошёл.

Вошёл в тот самый миг, когда было сказано про купца и товар — словно подгадал. А может, и подгадал, кто его ведает.

Гостя провели к сватам, усадили ближе к красному углу.

Словно сквозь сон Корнило слышал, как одаривал отец пряниками девушек, подружек невесты, что вцепились в рубаху и косу Гордяны — не пустим-де. Любовался, как метёт веником скатный жемчуг по полу его ненаглядная любовь.

И словно в тумане вспоминался ему тот вечер вешнего Ярилы, когда ему словно впервой бросилась в глаза до сих пор как-то не особенно заметная краса Мурашовой дочери.

Парни тогда мало не силой сговорили его пойти на игрища к Мяделю — Корнило верой отговаривался, бесовские-де игрища, так сам епископ Мина сказал в Полоцке. На деле же ему просто было лень ноги бить по лесным тропам.

Но друзья его всё же сговорили, и он не пожалел…

А потом случился Купала, и Гордяна вдруг отдала венок чужаку, мало того — на семнадцать лет старше себя. Околдовал её кто-то, что ли?

Очнулся Корнило оттого, что отец чуть толкнул его локтем в бок. Не вдруг и осознал, что сейчас не лето, и не изок-месяц, а самое начало студня, и за стенами избы — зима, сугробы и мороз.

Пришло время дарить подарки.

Отцу Гордяны, Мурашу, Корнило вложил в руки знатной работы зверобойный лук и тул, полный белопёрых стрел — знал, чем угодить первому охотнику округи. Клееные из нескольких слоёв разного дерева кибити лука с жильными и роговыми накладками, неразрывная тетива из лосиных жил, украшенные бисером налучье и тул. Дорогой подарок, кто понимает — у Мураша враз загорелись глаза.

Хозяйка дома, Милава, приняла от жениха — теперь и Корнила всяк про себя уже именовал женихом! — серебряные колты с узором из солнечных крестов. И запах дорогих духов тонкой струйкой тянулся из хитрых горловин.

И, наконец, Корнило подошёл к самой Гордяне, роняя на пол опустелый мешок. И на свет явились витые обручья — скрученные пучки тонкой серебряной и золотой проволоки с едва заметными смарагдовыми глазками застёжек.

Девушки-подружки завистливо затаили дыхание. Корнило застегнул обручья на запястьях невесты, глянул ей в глаза. И поразился — в глазах Гордяны стоял туман — не понять было, что там. То ли радость, то ли печаль.

Теперь был черёд невестиного отдарка.

Нетвёрдо ступая, точно пьяная, девушка ушла в бабий кут, скрылась за печью, провожаемая жадными взглядами сватов. Прижалась спиной к печи — матушка, не выдай!

Вот и всё! — сказал кто-то внутри неё. Вот и кончается твоё девичество. И прощай тот миг в купальскую ночь, когда воля Лады, казалось, посулила ей что-то иное.

Взгляд Гордяны прикипел к брошенной на лавку дорого вышитой рудой рубахе. А при рубахе — плетёный из золочёных шнурков пояс с кистями. Рубаху купила мать на менском торгу. Летом купила, сразу после Купалы.

Знала уже тогда?!

Сейчас она, Гордяна, возьмёт эту рубаху и этот пояс.

Выйдет к гостям.

Поднесёт и подаст рубаху Корнилу.

И это будет означать согласие.

Через месяц будет свадьба.

Грубая рука Корнила срежет её косу и принесёт выкупом в дом Мураша.

А голова Гордяны навсегда спрячется под рогатой кикой — наверное, тоже недешёвой.

Корнило ей даже нравился когда-то. И тогда, на Ярилу, она и не думала им играть… Но потом пришёл Купала — и встретился Несмеян.

Девушка беззвучно плакала — слёзы крупными горошинами катились по щекам. В горнице хмыкали и покашливали гости — невеста задерживалась уже сверх приличий. Озабоченная, заглянула в бабий кут мать.

— Девонька…

Гордяна злобно мотнула головой — метнулась над плечом толстая золотистая коса.

— Скажи, сейчас выйду!

Милава быстро-быстро закивала, исчезла — в горнице послышался её певучий голос, и недовольное ворчание смолкло: невестины слёзы — дело святое.

Гордяна перевела дух, плеснула в лицо водой с рукомоя, стряхнула капли с кончиков ресниц. Замерла на миг, глядя на своё дрожащее отражение в лохани, мотнула головой, решаясь, перевела дух. Рывком содрала с запястий обручья, шмыгнула носом, утишая последние слёзы, и шагнула в горницу, обрывая голоса. Уронила обручья на пол и сказала безжизненным голосом, видя уже, как пропадает улыбка с помертвелого лица Корнила:

— Замуж не иду!

Сваты уезжали, как оплёванные.

Никто не скалил над ними зубов, никто не потешался и не показывал пальцем, но ощущения у них были именно такие. А особливо — у Корнилы.

Опустив голову, бледный как смерть, несостоявшийся жених неотрывно глядел в меховую медвежью полсть саней, словно хотел там увидеть что-то важно для себя, словно резы какие тайные от Велеса самого разглядеть пытался альбо послание от самой Лады.

Впрочем, он был христианин, и никакие языческие демоны помочь ему не могли, пусть даже Гордяна и её родичи и звали тех демонов богами.

А не отвергнуться ли от веры христианской? — возникла вдруг крамольная мысль. — Может, язычником-то Гордяна его скорее полюбит?

Подумал — и сам испугался.

Бесовское наваждение эта любовь!

Рука сама вздёрнулась, кладя крёстное знамение, Корнило поднял голову и встретился глазами с НЕЙ — Гордяна стояла на крыльце отцовского дома и глядела на него. Ни торжества, ни насмешки, как ожидал Корнило, не было в её глазах. Девушка смотрела так, словно просила прощения, и это для Корнила было больнее всего. Он скрипнул зубами, словно обещая себе что-то важное, и снова уронил голову, отводя взгляд.

— Вы уж простите, гости дорогие, — неуклюже сказал, стоя в воротах, отец Гордяны, Мураш. И впрямь, станешь тут неуклюжим, будь ты хоть первым охотником в округе, хоть распервым, хоть вовсе единственным — не враз и поймёшь, как говорить со сватами, которым твоя дочка отказала уже после того, как ты сам согласился на всё и даже дары принял. Клял себя Мураш за поспешное согласие — понадеялся на послушание дочкино.

Поклонился, снова прося прощения.

Ока гордо задрал голову, не удостоив Мураша даже и взглядом, (сейчас он уже не помнил, как сам ругал сына за то, что тот хочет жениться на язычнице!) хлестнул коня кнутом. Розвальни сорвались с места, конь вспахал крутой грудью в расписной сбруе сугроб и вынес на дорогу.

Мураш несколько мгновений смотрел им вслед. Нехорошо уехали сваты, не было бы беды какой. Но постепенно возмущённая гордость взяла в нём верх над досадой и опаской.

Его род ничуть не ниже рода нарочского Оки! А предок Мурашов в здешних лесах даже раньше поселился! Так чего же тот Ока чванится — ишь даже слова сказать на прощанье не возжелал! Эка невидаль — девка отказала!

Лёгкая, почти невесомая рука легла на плечо Мураша. Не оборачиваясь, он угадал Гордяну. Дочь подошла вплоть, уткнулась носом в плечо отцу.

— Да… заварила ты кашу, дочка…

— Прости, батюшка, — в голосе девушки звенели слёзы. — Не могла я иначе.

2. Белая Русь. Озеро Нарочь. Сбегова весь. Зима 1066 года, студень, канун солнцеворота

Снег весело свистел под лыжами.

Невзор скользил по зимнему лесу, топча новую лыжню и не забывая то и дело сторожко оглядываться по сторонам — как же без того. Хотя, впрочем, озирался он больше по въевшейся в кровь привычке — шнырявший опричь по кустам Серый никого не подпустил бы к своему хозяину и другу.

Вот и сейчас пёс вынырнул из-за густого чапыжника, весело глянул на хозяина, глухо гавкнул — лаять Серый почти не умел. Невзор подкатился к псу, присел, запустил пальцы в густую тёплую шерсть.

И что бы я без тебя делал? — подумал с прихлынувшей вдруг благодарностью. Трудный и долгий путь показался бы ему ещё труднее и дольше без Серого, который охранял и грел его на ночёвках.

— Что там, Серый? — пёс беспокоился, то и дело оглядываясь. — Что там, пёсик?

Серый чуть взвизгнул, радостный от того, что хозяин его понял. Вырвался из рук Невзора, отскочил в сторону, вильнул косматым хвостом, словно приглашая его за собой.

— Нашёл что-то? — Невзор усмехнулся. — Ну пошли посмотрим.

Идти пришлось недолго — Серый выскочил на опушку бора и остановился, приподняв лапу и беззвучно показывая белые клыки, способные одним махом перекусить руку взрослого мужика. Остановился и Незвор, разглядывая пустую поляну.

Странная это была поляна — что-то тут было не так… Невзор даже не мог понять — что именно. Из высоких сугробов подымались столбы дыма — казалось, тут живут люди. Не в домах, а в каких-то норах…

— И куда это меня занесло? — ворчал Невзор недовольно себе под нос, завязывая ремешок на лыже и исподлобья поглядывая на дымящиеся сугробы.

И впрямь — за весь год обучения в войском доме так далеко ему забираться ещё не доводилось, и если бы не испытание, то вряд ли он набрёл бы и на эту весь.

Да и откуда она вообще взялась? Невзор готов был поклясться, что ещё в прошлом году, когда они с отцом где-то в этих местах охотились, в листопад-месяц здесь не стояло ни одного дома, не подымалось ни одного дыма…

А может это и не дома?

И не весь совсем?

Может, нечисть какая живёт?

Невзора невольно пронзило страхом — всё же таки Корочун на носу, нечисти самый разгул, да и нежити — тоже… хотя… дымы ведь, а дыма без огня, известно не бывает… а нечисть и нежить от огня бежит…

Да и Серый бы тогда сюда не сунулся ни в коем разе!

Невзор с досадой плюнул в снег, так ничего и не решив, выпрямился и вгляделся пристальнее — напрямик альбо обойти?

Три дня тому Наставник Ясь сказал четверым новикам — Невзору и ещё троим, таким же как он:

— Возьмёте лыжи и пойдёте на четыре стороны. У каждого будет бересто, на котором показано, как найти оставленные мной ухоронки. Что в ухоронках — не скажу, поймёте сами, как найдёте. Возьмёте то, что спрятано и принесёте сюда, в войский дом. Сроку вам — до Корочуна успеть. Кто прибежит первым — того на седмицу домой отпущу.

— А… — заикнулся кто-то.

— А кто не поспеет — понял Старый, — тому после две седмицы на поварне репу чистить да котлы отмывать…

— А… — не унимался любопытный новик.

— А кто вовсе ухоронку не сыщет, — отрубил Наставник Ясь, — так тот лучше пусть сразу домой ворочается, таким раззявам здесь делать нечего!

Новики поняли урок и повесили носы.

Кому куда идти — конались по ратовищу копья. Невзору выпало идти на север. Бересто привело его к самой литовской меже, где в дубовом дупле он и сыскал Ясеву ухоронку — подвеску для меча в форме наконечника стрелы. Но искал слишком долго, и теперь время поджимало — боялся не поспеть до Корочуна. Потому и срезал крюк через болота и неведомый дотоле лес.

Срезал, называется…

Решась, наконец, Невзор снова сплюнул на снег, для чего-то внимательно проследил, как замерзает свернувшаяся шариком слюна, сильно оттолкнулся ратовищем короткого копья и заскользил по пологому длинному склону к дымящимся сугробам.

И уже на ходу понял, ЧТО странного в этой веси.

Тишина.

Не лаяли псы, не мычали коровы, не ржали кони.

Тихо было среди этих сугробов.

Невзор выкатился к крайнему сугробу и остановился, упираясь ратовищем в снег. Ожидал непонятно чего.

Серый вдруг насторожился и снова беззвучно оскалился. Чуть скрипнула дверь и из-за ближнего сугроба возникла — не вышла, а именно возникла, словно блазень-призрак — молоденькая девушка, почти девчонка. Увидела Невзора и замерла, не отрывая глаз.

Мальчишка замер тоже. А Серый вдруг улёгся на снег и спрятал морду меж лап — стало быть, и беспокоиться нечего.

Девчонка была хороша. Узорная бледно-зелёная рубаха, крашеная плауном, с красно-золотистой вышивкой, клетчатая понёва, овчинный полушубок нараспашку, шапка с бобровой опушкой… Круто выгнутые густые брови, пронзительные серые глаза, тонкий прямой нос и — длинная коса из-под шапки.

Несколько мгновений они глядели друг на друга, потом девчонка спросила:

— А ты кто такой?

— А ты? — не остался в долгу Невзор.

— Я первая спросила! — девчонка топнула ногой, хмуря брови — видно было, что она не в духе. — Отвечай, блазень!

— Я - блазень? — Невзор не знал, смеяться ему альбо злиться.

— А кто же?! — ворчливо бросила девчонка. — Может быть, я?!

— А чего же? — новик усмехнулся. — Я в прошлом году здесь с отцом проходил, никакой веси не было…

Казалось, она готова засмеяться… но тут же это предчувствие куда-то сгинуло — девчонка нахмурилась ещё больше, теперь казалось, что она вот-вот заплачет, словно слова Невзора что-то ей напомнили. Что-то страшное.

— А ты за оберег подержись, — враждебно посоветовала девчонка. — Глядишь, глаза-то и разуются, тогда и увидишь кое-что…

Невзор невольно взялся за серебряный оберег на груди — громовой цветок в круге.

— И выматериться не забудь, — бросила девчонка.

Да она же просто смеётся над ним! Невзор грозно засопел и двинулся вперёд, она отскочила мало не на сажень назад, но убегать не стала — прыжок её плавно перелился в какое-то более грозное движение — и вот она уже как дикая кошка ждёт его нападения, чтобы вцепиться ему в глаза…

И ведь вцепится, пожалуй… и неведомо, за кем тут будет верх…

Серый открыл глаза и насторожил уши, но голову с лап не поднял, словно говоря — чего на пустом месте беспокоиться?

Невзор озадаченно остановился — хорош он будет, если увидят, как он дерётся с девчонкой…

— Да брось ты, — сказал он неуверенно…

Она, наконец, улыбнулась, но как-то неуверенно, словно её много и жестоко обижали… и теперь она боится верить людям… возможно, так оно и было.

— Меня Невзором зовут, — сказал он, всё ещё колеблясь, говорить ли правду иль всё же поостеречься. — Говорят ещё, будто я — сын гридня Несмеяна…

— А здесь чего делаешь? — всё ещё недоверчиво спросила девчонка. Она опустила руки, и тут только Невзор заметил, что из её кулака торчит длинное лёзо чуть изогнутого ножа.

Ого! А пчёлка-то с жалом!

Зато уж точно не нежить — куда нежити стальное оружие в руках удержать?

— Иду, — фыркнул он. — Мне к Нарочи надо добраться до Корочуна.

Несколько мгновений девчонка разглядывала Невзора, потом решительным движением спрятала нож. Видимо, поверила. Серый опять закрыл глаза, уши пса снова обвисли.

— Меня Красой звать… говорят, я была дочкой Неклюда-огнищанина…

Невзор вмиг ухватил главное.

— Была?! — вырвалось у него. В следующий миг мальчишка прикусил язык, но было поздно — лицо девчонки скривилось. Но миг — и она справилась с собой.

— Была — кивнула она почти спокойно, и голос её почти не дрожал… — Потому как нет его больше…

Новик закусил губу.

— Сбеги мы, — добавила девчонка. — От Плескова…

Невзор молчал.

— Ладно, — бросила Краса, опустив голову… — Ты на меня не сердись, Невзоре? Есть хочешь, небось?

И когда это кметь отказывался от еды? И Невзор, хоть и не кметь ещё, а тут же ощутил, как у него бурчит и тянет в животе, и вспомнил, что в заплечном мешке осталась только горбушка зачерствелого хлеба и ломоть копчёного сала, а бежать ещё весь день.

Но просить еду у сбегов, которые сами с хлеба на квас перебиваются… небось даже коров у них нет. Совесть не дозволяла…

— Погоди немножко, — кивнула Краса, правильно всё поняв. Крутнулась на месте, взметнув подолом понёвы и полами полушубка, и снова скрылась за сугробом.

Ждать пришлось недолго. Не успел бы Невзор сосчитать до двадцати, как она снова появилась:

— Вот, держи, — в руках у новика вдруг оказался ещё горячий пирог, вкусно пахнущий печёной рыбой. — А то может, зайдёшь… передохнёшь мал час?

Несколько мгновений он и вправду думал — а то зайти? Но время поджимало…

— Нет, — мотнул он головой, жуя пирог. — Спешить надо…

Разломил пирог пополам, протянул половину Серому. Пёс оскалил страшные клыки, Краса ойкнула и попятилась. Но Серый только весело ухмыльнулся широко раскрытой пастью и осторожно взял пирог из руки хозяина.

Невзор глотнул. Краса торопливо протянула ему глиняную чашу с дымящимся горячим сбитнем… Глотнул… сбитень дымящейся волной прокатился по жилам, заставил каждый сустав заиграть и напрячься… теперь и бежать будет легче.

— А вы где тут живёте-то? — спросил он, чтобы не молчать, и снова откусил кусок. — Я сначала думал — в норах, что ли?

— В землянках, — грустно ответила девчонка. — Человек по двадцать в каждой…

— Хм, — сказал новик, чуть было не подавясь. Вообще-то они в войском доме тоже спали все вповалку в одной горнице, и только Старые жили в отдельном доме в два яруса. Да ещё в другом доме, длинном, по самый князёк засыпанном землёй — шептались, что первый наставник здесь был из урманских земель, вот он построил такой дом, на свой, северный, лад — жили семеро воев, помогающих Старым в наставлениях. Только одно дело — два десятка молодых парней, почти что и мальчишек ещё… а другое — несколько взрослых семей… хоть даже и родня друг другу… родовичи.

Поспешно дожевал остатки пирога, допил сбитень.

— Воля богов да будет над этой кровлей, — сказал он, кланяясь. — И тебе благо дарю, дева Краса…

Она невольно покраснела — такими словами с ней ещё никто и никогда не говорил. Сварливость и неприязнь в её взгляде таяли на глазах.

— Уходишь? — спросила она чуть ли не с грустью.

— Надо, — коротко ответил Невзор. — Но я ещё ворочусь, будь уверена…

— Да уж, верю! — бросила она вдруг всё тем же сварливым голосом. Словно скурату ласковую сбросила. Словно он её обидел чем…

Новик коротко усмехнулся…

— Будь здорова, славница! — бросил он, уже не обращая внимание на сварливость девчонки — теперь-то он знал, что это всё — не настоящее. Оттолкнулся ратовищем и заскользил по снегу. На бегу оборотился — Краса всё ещё смотрела ему вслед — махнул рукой, и скрылся за стеной закуржавелого чапыжника.

Краса долго ещё смотрела вслед насмешливому и немногословному мальчишке. И только когда он пропал за чапыжником, когда он уже не мог её видеть, махнула ему вслед рукой.

Повесть вторая Буесть

Глава первая Пепел

1. Чёрная Русь. Нов Городец. Предзимье 1066 года, грудень

Тысяцкий Нова Городца, Неизмир разглядывал пыльную, побитую редким первым снегом дорогу, морщась от невесть откуда взявшегося колотья в боку. Что-то было тяжеловато на душе. Вроде как и тревожиться-то не с чего, и дозоры высланы, и стража на стенах и вежах выставлена, скоро и ворота уже затворять. И всё одно, что-то непонятное и смутное тянуло за душу и мешало спокойно идти к вечерней выти со своими домочадцами.

Неизмир тряхнул головой. Тьфу ты, пропасть, — с сердцем подумалось ему, — привяжется же назола. Опасности для Нова Городца взяться сейчас совсем неоткуда — литву полоцкий князь замирил ещё два года тому, а больше к городу и подступить-то некому! Разве что… разве что сам Всеслав и осмелится. Неизмир поёжился — беспокойный полоцкий князь ему нравился своим справедливым и дерзким норовом, хотя его летнее взятие Новгорода Великого не давало покоя и Неизмиру. От полоцкой земли и Белой Руси до Руси Чёрной — рукой подать. И куда теперь кинет полоцкого оборотня — несмотря на отношение к Всеславу Неизмир привычно именовал его оборотнем — бог весть.

— Воевода, — негромкий голос сзади настиг внезапно, Неизмир даже вздрогнул. Оборотился — на ступенях всхода, наполовину скрываясь в отверстом зеве лаза, стоял вестоноша, мальчишка из дозора, недавно отосланного им за стены города.

— Чего стряслось, Прилуче? — встревожился тысяцкий.

— Да там люди какие-то, — Прилук пожал плечами. — Вроде как купцы, что ли… Старшой меня к тебе и послал…

— Что ещё за люди? — ну мало ли какие люди могут быть около Нова Городца. Но Неизмир вдруг почуял, как внутри у него что-то напряглось, словно натянутая тетива. Предчувствиям своим он привык доверять, тем более, что жил на самой меже Руси. — Сколько их там?

— С десяток будет, — Прилук уже отдышался и говорил ровно и спокойно.

Десятеро купцов… что за угроза? Но Неизмир всё никак не мог успокоиться…

Бросил быстрый взгляд за тын — ольховые заросли не подступали к острым палям вплотную, вырубленные мало не на два перестрела. Но всё одно надо быть осторожнее, тем более, что и солнце уже клонится за зубчатую стену сплошного леса, а из распадков и урочищ ползут голубовато-туманные сумерки.

— Л-ладно… — протянул Неизмир задумчиво. — Встретим тех купцов.

Крупную рыбу ловят на живца. Так же, на живца, Всеславль гридень Несмеян поймал и новогородецкий дозор на Менской дороге, а после — и сам Нов Городец.

Дозорных было двое. Конные, в стегачах и коярах, в кожаных шеломах с чупрунами из конского хвоста на темени, с короткими копьями, лёгкими щитами, топориками и луками, они ожидали ряженый обоз на изгибе дороги у взлобка, с которого уже должен был быть виден и сам Нов Городец.

Старшой, молодой ещё вой, хоть уже и с матёрыми усами, оглядел обоз глубоко посажеными глазами и поднял руку:

— Стой! — и когда телеги остановились, прибавил. — Кто таковы?

Сблизились. Там, засадные, небось, уже и тетивы потянули, ловя на кончики стрел обозников — эвон и дозорные стараются стать так, чтоб не попасть меж опушкой ольховника и обозом — вестимо, там, в ольховнике, засада и есть.

Старшой разглядывал их с сомнением, и сомнения эти у Несмеяна были как на ладони — самый обычный купеческий обоз, которых по просторам Руси бродит невесть сколько. Купец мелкого пошиба, двое слуг, три стражника, шесть коней под седлом, да три гружёных телеги.

— Кто таковы? — властно переспросил старшой, подъезжая ближе.

— Купец я, — ответил независимо Витко, ряженый под купца — нарочно и бороду отрастил для того и шапку по самые уши натянул, чтоб чупрун войский не заметили. — Из Владимира, с Волыни. Ядреем кличут.

А вот это верно придумал, — мысленно похвалил Несмеян, косо поглядывая на дозорных. Назовись-ка настоящим-то назвищем — где это видано купца звали Витко? Витко ж войское имя! Раньше по то как-то и не подумали даже, а вот Витко-то сам сообразил, молодец…

А рука Виткова уже около самой ножевой рукояти на поясе лежит, и вои то видят… Пусть видят, — возразил сам себе Несмеян, — у них на лбу ведь не написано, КТО они таковы — то ли стража городовая новогородецкая, а то ли и вовсе тати шатучие…

— А в Городец к нам за какой нуждой? — не отставал старшой. Вот же назола! — со злостью подумал Несмеян, двигая коня чуть ближе.

— Ну за какой нуждой в Нов Городец ездят? — пожал плечами Витко-Ядрей. — С литвой торговать известно, с ятвягами.

— Да чем с ними торговать-то? — старшой усмехнулся. Видно, поверил, наконец. Расслабился.

— Ну как чем? — развёл руками "купец". — Янтарь у них торговать буду — здесь ведь самые янтарные места-то?

— И то верно, — кивнул, соглашаясь, старшой. — А везёшь чего?

— Зерно, да муку, — "Ядрей" бросил вопрошающий взгляд на Несмеяна. Тот чуть склонил голову и подъехал ещё ближе. — Этот товар у них в цене, у самих-то в болотах рожь даже плохо родит… на ячмене сидят на одном…

— А чего припозднился-то так? — городовой кметь спрашивал уже не взаболь, а просто от любопытства.

— Конь расковался, — нашёлся Витко и тут.

Старшой окончательно поверил и отворотился, махнул рукой, давая своим знамено. Не свезло тебе сегодня, вой, — с лёгким сожалением даже сказал про себя Несмеян, видя, как выходят из кустов ещё двое с тяжёлыми составными луками в руках. — Чересчур ты доверчив, пусть даже мы и были бы обычные купцы.

В кустах захрипел ворон — Всеславли кмети готовы были к делу, значит, дозорные вышли на дорогу все. Витко метнул руку к кистеню, новогородецкий старшой изумлёно округлил глаза — ведь успел уже поверить этим "купцам"! Рука его метнулась к чекану, но Несмеян опередил — кованый медный комок кистеня врезался старшому в висок, с хрустом ломая кость. Остальные трое дозорных пали тут же — один насмерть, а двоих других Всеславичи скрутили и связали. Князь не велел проливать слишком много крови.

С ржанием метнулись по полю кони, Несмеяновы вои ловили их за волочащиеся поводья.

Конь Несмеяна переступил через поверженного новогородецкого старшого, гридень придирчиво оглядел одежду — не попала ли хоть капля крови? Перевёл взгляд на связанных кметей, вздрогнул — один глядел такой ненавистью, что стало как-то не по себе.

— Сколько вас было? — спросил он внезапно.

— Пятеро, — ответил вой, прикусил язык, да только слово — не воробей.

— Где пятый? — вмиг похолодев, крикнул Всеславль гридень — весь замысел стремительно погибал, рушился куда-то в пропасть. — Говори, ну?!

Кметь смолчал. Ответил второй — он-то как раз глядел на Несмеяна спокойно:

— Мальчишка. Его старшой в город отослал, как вас завидел.

Гридень облегчённо вздохнул, а тот, ненавидящий, прохрипел своему товарищу:

— Паскуда! Татям!..

Несмеян двинул коня дальше, велев своим через плечо: "Прибрать!", и уже не слышал, как второй кметь ответил, а слышал бы — погордился:

— Это не тати, — помолчал и добавил. — Это Всеслава-князя гридень, я его знаю. Они не грабить идут.

— И что? — яростно возразил первый, но ответа уже не получил — Всеславичи заткнули обоим рты и поволокли.

Через несколько мгновений на дороге не осталось ни единого следа — только едва различимые в вечерних сумерках пятна крови в пыльном снегу. А убитых дозорных кмети Несмеяна оттащили в кусты и придавили валежником.

Подходя к воротам, Неизмир уже слышал громкий голос воротного стража — тот с кем-то препирался в проёме, а за обеими створками всё ещё отворённых ворот стояли вои и весело прислушивались — похоже, заезжий купец перечислял такие привычки и наклонности, о которых городовые вои и не слыхали.

Краем глаза тысяцкий успел заметить, что наверху ворот, на веже, всего один дозорный, над воротами на переходе никого нет, успел отметить про себя какую-то несообразность происходящего, но не успел понять — какую именно. Всё внезапно пришло в движение.

На кровле надвратного перехода возникла стремительная человеческая тень, что-то мелькнуло, и дозорный, хрипя, завалился назад. А тот, с кровли, уже сиганул через балясник внутрь вежи. Ругань в подворотни вдруг оборвалась, раздался всхлипывающий вскрик. Неизмир перешёл на бег, всё ещё не до конца понимая, ЧТО случилось, но уже ловя на бегу рукоять меча, когда из ворот, распахнутых на всю ширину, навстречь прянули с оружием в руках — тускло блестели в закатном солнце мечи, свистели, крутясь, кистени. Да какие же это купцы? — поразился Неизмир при виде мечей.

Но думать было некогда.

Нападавшие были бездоспешны, в лучшем случае — в коярах да стегачах, а воротная стража и сам Неизмир — в бронях.

С лязгом скрестилось, высекая искры, нагое железо, и тысяцкий Новгородка ещё раз убедился, что нападали никакие не купцы: носить меч могут только кмети да гридни, да и никогда купцу оружием ТАК не научиться владеть!

Сзади уже ревели рога, глухо бухало било, Неизмир слышал топот бегущих воев и кметей из собственной дружины. Он мельком подивился, на что же рассчитывали эти десятеро, хоть и добрых бойцов — город вдесятером всё одно не захватить. И тут же кто-то рассудительный внутри него возразил: а с чего ты, Неизмире, взял, что их всего десятеро? Только потому, что Прилук тебе так сказал?

И верно — в крепость уже вливались конные, окольчуженные кмети, лезли через тын, цепляясь за островерхие пали арканами. Беда, — понял Неизмир, отмахиваясь мечом от наседающих находников.

Терема оказались отрезаны от тысяцкого и его дружины в мгновение ока — кто-то умный направлял врагов. Неизмир понял, что к своему терему ему уже не пробиться, и даже семью не спасти, окинул взглядом площадь и ужаснулся быстрой гибели своих воев. Крепость было уже не удержать, остаться сейчас внутри было смерти подобно, надо было спасать тех, кого ещё можно, уходить через вторые ворота.

Криками тысяцкий собрал вокруг себя три десятка воев, ринул к Лесным воротам, обрастая людьми и теряя их в скоротечных схватках. Находники бросились было впереймы, но не сдержали — настолько смертоубийственным был порыв Неизмировых ратных. Огрызаясь оружием, отбрасывая врага короткими наскоками, новогородецкая городовая рать всё же прорвалась к воротам. Здесь пришлось выдержать новый суступ, самый отчаянный — пока отваливали в стороны тяжёлые створы. Словно ком снега, скатились с Красной горы, прорвались к дороге, успев попутно запалить за собой два стога — дали своим знать, тем, что в дозорах бродят опричь города.

Неизмир не отчаивался — врагов в городе немного, сотня едва наберётся с небольшим, и город для них чужой. А он сам, его вои и кмети, которых с полсотни уже сейчас есть, в Нове Городце — дома. К ночи соберётся ещё полусотня распущенная им в дозоры, и тысяцкий отвоюет город обратно.

С Неизмиром за город вырвалось не больше половины городовых воев, остальные ещё бились, но когда завидели, что тысяцкий ушёл, всё как-то само собой остановилось — новогородецкие кмети жались друг к другу, щетинясь в стороны стальными жалами копий и понимая, что если сейчас неведомые находники ринут разом — им не устоять.

Несмеян, уже в кольчуге и клёпаном стальном шеломе, подъехал ближе — в сумерках и мечущемся свете факелов были видны потные и грязные лица, настороженно глядящие глаза.

— Гой еси, господа новогородецкие! — сказал он негромко, перекинул ногу чрез высокую, выгнутую луку седла и спешился.

Вои нестройно, вразброд, отозвались.

— Не знаем тебя! — задорно крикнул кто-то из-за спин старших. Несмеян не спеша стянул с головы шелом.

И почти сразу же кто-то его узнал — верно, из бывавших в Полоцке, альбо в походе на половцев шесть лет тому.

— Несмеян!

— Всеславль гридень! — прошёлся по толпе шёпоток.

— Сдавались бы, господа кмети, — дружелюбно предложил гридень, покручивая ус.

— Чего ради? — хмуро спросил ближний воин, уже немолодой, отсвечивавший не первой сединой в короткой бороде и усах.

— А чего ради вам гибнуть-то? — спросил Несмеян. — Город ваш князь Всеслав Брячиславич под себя забирает, грабить не будут никого, на службе все остаетесь — в вечевые дела князю не мешаться же. Неуж мыслите, что под полоцким князем городу вашему будет хуже, чем под киевским? А, удальство кривское?

Толпа одобрительно загудела. Передний воин хмуро оборотился, огляделся посторонь, потом сплюнул.

— А если нет, тогда что?

Несмеян несколько мгновений разглядывал плевок — тот своротился в снегу чёрным пыльным шариком — потом сказал:

— А кто сдаваться не хочет, тем из города путь чист.

Каждый раз, отправляя сторожу за стены города, Неизмир давал воям наказ — будет знамено, что город враг взял — не ломиться дуром, а собраться всем на Каменной поляне, попутно вызнав о враге как можно больше. А знамено сейчас тысяцкий дал сам, запалив стога у дороги. Они там для того нарочно и стояли.

Каменная поляна, ккоторой вывел своё невеликое войство и Неизмир от Нова Городца всего верстах в десяти — небольшой пятачок бугристо-каменистой земли, тесно окружённый лесом и усеянный валунами-останцами. Плохое место, — говорят иногда новогородчане, хоть ничего нечистого за Каменной поляной до сих пор замечено не было. Однако же дыма без огня не бывает.

Темнело быстро. Как только луна скрылась в густеющих облаках, тысяцкий Нова Городца велел выступать к городу. Выброшенные вперёд конные дозоры пока что не подавали ни вести, ни навести, но и то было хорошо — молчат, стало быть, всё идёт как надо.

И всё же опоздал.

До Лесных ворот оставалось всего-то с полтора перестрела, когда тысяцкий остановил коня людей на самой опушке ольховых зарослей.

Город не спал. Ярким, высоким пламенем пылали факелы, освещая ворота и дорогу словно днём, гомонили у ворот находники, которые захватили Нов Городец. А на дороге…

У Неизмира захватило дух.

Разбрызгивая блики пластинами доспехов и рассыпая искры мелкозвенчатым кольчужным плетением, длинной змеёй растянувшись по дороге, к крепости подходила рать. Не меньше четырёх сотен конных, все при доспехах и с нагими клинками, готовые, если что, сразу же и в бой.

Стучали по изрядно уже оснеженной дороге подковы, звенело железо, слышались сдержанные голоса кметей. Лязгая доспехами шла конная дружина какого-то князя, ибо кмети все были русичами, уж это-то Неизмир понял враз. И тут же понял, КОМУ из князей могло прийти в голову взять Новгородок у великого князя.

А в следующий миг тысяцкий увидел и старинный кривский стяг — алое полотнище с белыми ломаными крестами у древка и Белым Волком Белополем — и едущего под ним на вороном — хоть бы шерстинка светлая! — коне рослого всадника. Алое корзно, начищенная до блеска кольчуга.

Всеслав Брячиславич.

Полоцкий князь, проклятый оборотень.

Изгой.

Неизмир сглотнул, согнав комок из горла вниз. Вот сейчас бы… Нет. Не сдюжить. У него сотня воев всего, вчерашних городских ремесленников, из них половина — пешие. А там — не меньше пяти сотен конных кметей, людей, которые сделали войну своей жизнью. Не дадут даже от опушки отойти, развернутся, стопчут конницей и поедут пировать в город.

Однако же, великому князю Изяславу Ярославичу доложить про то было надо, и Неизмир поворотился, отыскивая взглядом Прилука.

2. Белая Русь. Река Березина. Зима 1066 года, просинец

Горели вёски.

Горький и тошнотворный запах гари, особенно ясно слышный в морозном воздухе, полз длинными языками в лесах и распадках, разгонял сторожкое зверьё по берлогам и логовам. Дымы стояли столбами опричь всего стана великокняжьей рати, ополонившиеся кмети продавали угрюмых кривских мужиков, зарёванных баб и пугливо притихших детей рахдонитам тут же, прямо на стану. Вездесущие торговцы живым товаром раскинули шатры невдалеке от стана самого великого князя, день и ночь звенело серебро, и лились мёды и вина, невзирая на строжайшее прещение великого князя Изяслава Ярославича и главного походного воеводы черниговского князя Святослава.

Тут же распродавали по дешёвке награбленный в кривских вёсках скот.

Полона было много, купцы настоящей цены не давали — мало кто надеялся догнать всю эту ораву живьём хотя бы до Киева. Морозы стояли такие, что плевок замерзал на лету. Обогреться полону негде — путь рати Ярославичей распростёрся по кривской земле полосой выжженных деревень. Мало кто успел спрятаться в лесах. Да и не ждали кривичи такого от великого князя и его братьев.

Кмети же распродавали полон охотно, даже бранясь — куда его и девать-то…

На кривскую землю навалилась зима — от мороза трещали леса. Синими вечерами ложились на дороги и сугробы длинные тени, блестели в сумеречных чащах волчьи глаза, стыли в морозном воздухе снеговые шапки на разлапистых елях и обволочённые густым куржаком березняки и осинники.

Время вторжения было выбрано с умом — сразу после Корочуна, по-христиански же — после рождества. Города и вёски кривичей, охваченные колядовским весельем, не ждали прихода вражьей рати.

Три рати трёх братьев шли раздельно по всей ширине Березины, утаптывая снег конскими копытами, растекаясь неудержимым половодьем вдоль реки. Киевская рать Изяслава Ярославича с сыновьями — Святополком и особо обиженным полочанами Мстиславом — и смоленская рать Ярополка Изяславича. Черниговская рать Святослава Ярославича с сыновьями — Романом, Давыдом и Ольгом — и тьмутороканский полк Глеба Святославича. И переяславская рать Всеволода Ярославича с сыном — Владимиром Мономахом.

К концу коляд рать великого князя и его братьев достигла устья Свислочи, остановилась, растекаясь длинными густыми окольчуженными щупальцами, щетинясь сталью копий и мечей, поджигая вёски, зорили одиночные починки.

День ярости настал.

День гнева настал.

Сто лет копилась вражда меж Северной Русью и Южной. Восемьдесят лет копилась и тянулась ненависть меж христианами и язычниками, изредка прорываясь внезапными походами и одолениями на враги.

И вот — полыхнуло.

Владимир Всеволодич Мономах поморщился от доносящегося запаха гари — ишь, даже и сюда дотянет, в стан прямо.

Юный ростовский князь впервой видел войну в её неприглядном обличье. Русская рать зорила русское же княжество, обходясь с ним, словно с вражьей землёй — в Степи альбо где-нибудь на Угорщине, у ромеев ли. Мономаху претило то, что доводилось видеть ежедён — и вереницы понуро-угрюмых кривских мужиков и баб со связанными руками, набитые портами и узорочьем вьюки киевских, черниговских и переяславских кметей, маслено-довольные лица купцов-рахдонитов, сотнями скупающих у кметей живой товар.

Будут теперь эти мужики где-нибудь в Арране альбо Хузистане ковырять кетменём землю, а то в православной Империи ворочать весло на галерах базилевса, стяжая славу Святой Софии Константинопольской, альбо ломать камень где-нибудь в каменоломнях Феррарских для папы римского. И только немногим из них достанется судьба славная и горькая, если решит восточный покупатель крепкого да дерзкого парня сделать гулямом-воином. Но и им будут сниться ночами кривские корбы, сосняки и берёзовые перелески, да морозные лунные ночи с синими тенями на сугробах… Сначала каждую ночь, потом всё реже и реже… а потом и вовсе — никогда… Останется только тяжёлая тоска на сердце.

Мономах мотнул головой — не хотелось думать о тягостном. А как и не подумать, если вот оно, тягостное, само в очи лезет. И по четырнадцатой зиме тошно думать, что вот это и есть война, окоторой грезил до сих пор, слушая рассказы бывалых воев да песни и старины бахарей. Эта — а не подвиги Ильи Муравленина да Яня Кожемяки.

Владимир закусил губу. Невольно вспомнился ответ отца, когда Мономах несколько дней тому затеребил отца в тоске — а надо ли столь жестоко с кривской землёй?! Ведь свои же, русичи?!

И тогда отец, незнакомо сжав губы и сузив глаза, долго глядел на сына, а после негромко сказал:

— Ведаешь ли, сыне, про разгул язычества в земле кривской?

— Но… — попытался было возразить Мономах, — и в наших землях, и даже у дяди Изяслава…

— То — смерды, пусть их! — отверг Всеволод. — Бояре, гридни и князья — христиане, а со временем и к смердам то придёт! В Кривской земле иное — гридни и бояре от христианства отверглись, а и сам князь полоцкий не крещён вовсе!

Владимир молчал. Слушать отца было странно — одновременно было ясно, что отец прав, и хотелось хоть что-нибудь возразить.

— Откуда ведомо-то? — спросил он всё же.

— Верные люди рассказали, — хмуро ответил переяславский князь. — Языческие обряды сам справлял, святой Софии новогородской язык вырвал и ослепил — ни крестов, ни колоколов, ни паникадил! В Софии языческие требы жрали — жертвы на кострах жгли прямо в храме, и добро, если не человечьи!

— Пусть его наказывает господь! — возразил запальчиво Владимир. — Попадёт в пекло, туда ему и дорога!

Несколько мгновений Всеволод смотрел на сына с сочувствием и даже с сожалением.

— Не понял ты меня, сыне, — сказал он тихо. — Ну что же, поясню…

Он помолчал ещё, отыскивая нужные слова.

— Смерды — это, конечно, сила, — произнёс младший Ярославич с расстановкой. — Да только сила эта — мясо без костей. А кости — это вятшие. Это гридни, это бояре, это кмети… А голова всему — князь.

Мономах вскинул голову, начиная понимать.

— Лет тридцать тому в ляшских и мазовецких землях было восстание, — продолжал Всеволод всё так же тихо. — Язычники поднялись — против короля Казимира, против шляхты и можновладцев… против христианства. Головой — некий Маслав…

— Княжье имя, — задумчиво сказал сын.

— Вот именно, — усмехнулся отец. — Он княжьего рода и был… мазовецкий князь. К нему ещё поморяне примкнули, ятвяги, пруссы… И если бы не помощь немцев, угров и Руси… неведомо, удержался ли бы престол Пястов да и сама вера христианская в мазовецких и ляшских землях.

— Всеслав не имеет прав на великий стол! — запальчиво возразил Мономах, вмиг поняв недосказанное отцом.

— Сколь много значат эти наши придуманные права? — усмехнулся Всеволод. — Ты слыхал, я чаю, что нынешней осенью в земле англянской сотворилось?

Конечно, Владимир слышал.

— Король Эдуард Исповедник всё никак не мог разобраться, кому вослед него королём-то быть, — говорил Всеволод, невзирая на кивок сына. — И нормандскому герцогу Вильгельму королевский стол посулил, и Гаральд, зять наш, княжны Елизаветы муж, сестры моей — тот тоже права на королевский стол имел.

Владимир подавленно молчал.

— И что же? Только умер Исповедник, как знать саксонская королём мужа его сестры объявила, Гарольда. А после…

Мономах знал, ЧТО — после. После была война Гаральда с Гарольдом и битва при Стамфорд-Бридже, где погиб незадачливый урманский родственник, и вторжение нормандцев, и битва при Гастингсе…

— Так вот — там всё решило оружие. Победил Вильгельм — и стал королём! А победил бы Гарольд — и он бы королём остался! А победил бы наш зять Гаральд — королём стал бы он!

Мономах молчал.

— Понял теперь? — устало спросил Всеволод. — Всеслав-князь, готовый вождь для язычников, которых в наших землях — уйма! Они верят, что полоцкий оборотень — прямой потомок этого рогатого демона Велеса, рождённый от волшбы некой! И оборотень-то он, и чародей! И — родич наш, а то, что отец его на великом столе не был — то пустяком станет, если он до того стола великого доберётся.

— Да тут и многие христиане-двоеверы отвергнутся, — пробормотал Мономах, напуганный открывшейся перед ним бездной.

— Вот! — Всеволод поднял вверх палец в тонкой шагреневой перчатке, окинул грустным взглядом морозный лес. — В корень зришь! А уж с гриднями да боярами полоцкими… Потому Всеслав должен получить предметный урок! И кривская земля — тоже!

Мономах молчал. А Всеволод, остро глядя на сына из-под насупленных бровей — суженные глаза кололи не хуже стальных стрелочных насадок — продолжал:

— И не нами сказано — когда же введёт тебя господь, бог твой, в ту землю, с большими и хорошими городами, которые не ты строил, и с домами, наполненными всяким добром, которые ты не наполнял, с виноградниками и маслинами, которые ты не садил, и будешь есть и насыщаться — голос отца возвысился, почти гремел. — А в городах сих народов, которые господь, бог твой, даёт тебе во владение, не оставляй в живых ни одной души!

Мономах опустил голову, не в силах вынести взгляда наполненных болью глаз отца — было видно, что и сам переяславский князь не очень верит в искренность своих слов, повторённых из Библии.

Больше Владимир об этом с отцом не говорил.

За стенами шатра гудел ветер, вздрагивало плотное и толстое полотно, уже кое-где провисшее от наметённого снега.

Изяслав Ярославич чуть поёжился, представляя себе, ЧТО сейчас творится снаружи. Метель разгулялась не на шутку, вои укрывались под попонами и плащами, грелись у шипящих и чадящих костров, ворчали сквозь зубы на князей, невесть для чего затеявших поход зимой да ещё в такие морозы да метели.

Великий князь подошёл к небольшому походному столику, плеснул в глубокую чашу подогретого вина. Покосился в угол — младший брат сидел, сгорбясь над какой-то берестяной книжицей, щуря глаза в тусклом свете лучин. Изяслав недовольно поморщился:

— Ослепнешь раньше времени, Всеволоде.

Но переяславский князь только недовольно повёл плечом — не мешай, мол.

— Вина хочешь? — спросил великий князь неожиданно.

Теперь младший оторвался от книги:

— Чего? — переспросил непонятливо.

— Вина, говорю, — Изяслав глотнул из каповой, оправленной в серебро чаши.

Всеволод только вздохнул и снова склонился над книгой.

Книгочей ты наш, — с неожиданным раздражением подумал великий князь и снова глотнул вина.

Откинулась полость шатра, пахнуло холодным и сырым воздухом, влетели хлопья снега, метнулись огоньки лучин, заплясали на ветру. Внутрь шатра легко и невесомо, почти бесшумно нырнуло огромное тело, и почти тут же полость закрылась вновь. Вошедший, не разгибаясь, глянул на братьев весёлым взглядом.

— Святославе, ну нельзя же так, — с едва заметным упрёком бросил Всеволод, прикрывая книгу локтем от шальных снежинок. — Светцы загасишь!

— А как можно?! — хохотнул черниговский князь, выпрямляясь во весь немалый рост и стряхивая снег с чупруна и длинных усов. Провёл ладонью по мокрой бритой голове — и под метелью ходил без шапки. Легко и стремительно шагнул к столику — вновь закачались огоньки на лучинах — глотнул вина прямо из ендовы. С удовольствием поёжился, огляделся, ища куда бы сесть. Осторожно — не сломать бы — примостился на складной походный столец, закинул ногу на ногу.

— Чего там, снаружи? — хмуро спросил Изяслав, косо поглядев на посудину с вином в руках среднего брата.

— А! — Святослав махнул свободной рукой, дотянулся до стола, сцапал с него пустую чашу, нацедил себе вина и поставил ендову обратно. — Несёт вовсю, света белого не видать. Сторожа в распадках прячется да меж деревьев, все в снегу. В такую непогодь подобраться к нам — раз плюнуть.

— Оставь, брате, — поморщился старший брат. — Всеславичи сейчас тоже сидят в тепле и хмельное пьют, чтоб не замёрзнуть… В Полоцке где-нибудь…

— Ну-ну, — неопределённо бросил черниговский князь, глядя на играющие в чаше багряные блики.

Пола шатра чуть приподнялась, внутрь просунулась голова в кожаном шеломе с чупруном из чёрного конского хвоста на темени. Из-под низкого козыря шелома глянули внимательные серые глаза, выбирая, к кому из князей обратиться первым.

Великий князь коротко кивнул в сторону Святослава. Кметь черниговский, так пусть перед своим князем и пляшет, — подумалось Изяславу с неожиданной неприязнью.

Вообще, в этом нелепом походе, как и войне с торками шесть лет тому, Святослав как-то незаметно оттеснил великого князя от управления ратью, невзирая на то, что сам привёл войска в полтора раза меньше.

— Княже, — негромко позвал дозорный. — Святослав Ярославич.

— Чего? — отозвался черниговский князь, не отрывая взгляда от огоньков в вине.

— Там боярин приехал…

— Чего? — удивился Святослав, подымая глаза. — Ты чего мелешь? Какой ещё боярин?

— Неизмир, — полость качнулась — кметь пожал плечами. — Тысяцкий Нова Городца, говорит.

— Чего?! — одновременно переспросили все трое князей. — Откуда он взялся?

Всеволод оторвался от книги, Изяслав вскочил на ноги. И только Святослав не шевельнулся, буравя своего кметя глазами.

— Да откуда ты взялся-то?! — удивлённый черниговский князь толкнул Неизмира в плечо. Новогородецкого тысяцкого он знал лично, ещё по тем временам, когда сам княжил на Волыни. Десяти лет ещё не минуло. — Я думал, тебя Всеслав полонил альбо убил.

— Какой там, — отмахнулся тысяцкий, принимая из рук Святослава чашу с вином. — Молод ещё Всеслав Брячиславич для такого. Хоть и ловок воевать… да…

— Да где же ты всё это время пропадал-то? — всё не мог опомниться Святослав Ярославич.

— А, — отмахнулся тысяцкий. — По лесным починкам скитался с дружиной.

— А велика ли дружина-то твоя? — спросил чуть насмешливо черниговский князь.

— Да с сотню кметей будет, — Неизмир горделиво подбоченился, словно бы и не заметив насмешки, и средний Ярославич умолк.

Огонь в очаге весело плясал, хитро подмигивал, щедро напаивая разымчивым теплом. И всё одно в шатре было холодно — трескучий мороз снаружи заставлял князей и гридней ёжиться и кутаться в тёплые опашни и охабни.

— А где сейчас Всеслав-то сам? — поднял голову Всеволод, до сих пор упорно глядевший в пол — в цветистый ковёр персидского дела. Любит брат Изяслав в роскоши жить… и воевать-то в роскоши норовит.

— Сторожа доносит, нет его в Полоцке, — качнул головой Святослав — длинный чупрун на темени тоже качнулся туда-сюда, пощекотал черниговскому князю ухо. — Где-то на Чёрной Руси будто бы он…

— В Нове Городце, что ли? — удивился Всеволод. — До сей поры-то?

— Стороже-то откуда такое ведомо? — чуть сморщился великий князь. — Небось отсюда что до Полоцка, что до Чёрной Руси — вёрст по триста напрямик через пущу, если не больше.

— Да, где-то около того, — усмехнулся черниговский князь. — От купцов ведомо — сам ведь знаешь, купцу и зима не в зиму и война не в войну…

— Как вот подойдёт лесами… скрытно… — поёжился Всеволод Ярославич. Глаза его смеялись, но говорил он взаболь, тем более у всех на памяти ещё был летний разгром Мстислава Изяславича на Черехе, когда полоцкий оборотень вырвал победу, вот так же подкравшись в непогоду. — Рать свою оборотит волками… да напрямик через пущу… звериными-то тропами… да волков себе в рать позовёт…

От слов переяславского князя повеяло какой-то древней жутью, бояре запереглядывались, смущённо ухмыляясь.

— Н-да, — обронил непонятно великий князь.

Святослав в досаде стукнул кулаком по колену.

— Надо сделать что-то такое, — задумчиво сказал Всеволод, — чтобы Всеслав проявил себя…

— И примерно наказать кривскую землю! — не сдержась, рыкнул Мстислав Изяславич. Не простил старший сын великого князя полочанам своего летнего разгрома и потери стола. И не простил уже никогда, как прояснело впоследствии…

Мстислав, спохватясь, смолк, но приободрился, видя, как согласно кивает головой отец и непонятно — грустно и вместе с тем одобрительно — смотрит дядя Всеволод.

— Менск, — обронил вдруг переяславский князь. Остальные вскинули головы. Средний Ярославич сузил глаза, словно целясь из лука, и тогда младший брат пояснил. — Надо взять Менск на щит. Тогда Всеслав придёт сам.

Все смолкли, обдумывая услышанное. Да, верно. Не сможет Всеслав тогда не прийти, не простит ему того кривская земля. Да и не только земля…

Только вот… на щит…

До сих пор средь русских князей не принято было брать на щит города своей земли. Только Владимир Святославич девяносто лет тому разорил Полоцк, да и то сказать, Полоцк-то тогда своим городом не был!

— Быть посему! — отвердев лицом, кивнул великий князь.

Слово было сказано.

3. Белая Русь. Менск. Зима 1066 года, сечень

Первый укол тревоги Калина ощутил, когда завидел на дороге сбегов. До Менска оставалось ещё вёрст пять, а на дороге всё чаще попадались сани, одиночные всадники и пешие путники. Калина ошалело остановился на вершине сугроба, разглядывая сбегов — а они тянулись, тянулись…

Семья смердов — розвальни с навязанной за ними тощей коровой, съёженной от холода, запряжённые мохнатым от инея конём, двое ребятишек под медвежьей шкурой, молодая понурая баба в полушубке и ражий мужик в полушубке.

Молодой парень на гнедом коне — высокое седло, изузоренные медью обруди, короткое копьё поперёк седла и лёгкий топорик за кушаком.

Закутанный в тулуп старик, одиноко бредущий по краю дороги и в любой миг готовый отойти, отступить в снег, пропуская кого-нибудь поспешного…

Оборванный, жмущийся от холода мальчишка — по этому видно, что он уже хлебнул, почём золотник лиха.

Калина несколько мгновений разглядывал идущих по дороге, уставя бороду и задумчиво выпятив губу (а не зря ли он в Менск-то навострился нынче, будет ли торг-то меховой?), потом всё же шевельнулся, отрывая лыжи от снега, и заскользил по склону вниз, к дороге. Выскочил на утоптанную конскими копытами, санными полозьями и людскими ногами дорогу, остановился — как раз в тот миг, когда исхудалая баба в тонкой суконной свите, совсем не зимней, со стоном остановилась, роняя на снег закутанного в шерстяной плат и какие-то невообразимые тряпки ребёнка — девочку не старше двух лет.

Калина стремительно подкатился к ней и подхватил девочку, не дав ей упасть на снег, поддержал за локти и женщину. С худого измученного лица на Калину глянули пронзительные синие глаза.

— Спаси боги, отец, — прошелестел едва слышный голос. Девочка даже не заплакала, мало того — даже не проснулась. Да жива ли? — испугался невольно Калина, сдёрнул рукавицу и просунул руку под лохмотья. Ощутил тепло детского тела, ровные удары сердца. Жива!

— Не на чем, — запоздало ответил он бабе. Хотя какая же она баба — молодуха! Лицо исхудалое и усталое — но молодое. И глаза молодые — без морщин. — Откуда сама-то?

Молодуха только махнула рукой куда-то меж югом и восходом, туда, где над пущей частыми столбами стояли в синем морозном воздухе густые чёрные дымы.

— Зовут-то как? — спросил Калина, скидывая мешок и полушубок — на нём под полушубком была ещё и суконная безрукавка поверх рубахи.

— Забавой кликали, — неохотно отозвалась молодуха. — Тебе-то что?

— Да ничего, — Калина снова вскинул на спину мешок со шкурами, подхватил на руки девчонку, набросил Забаве на плечи полушубок. — Надевай-ка!

И вот тут её, наконец, проняло, и она заколотилась в рыданиях, прижалась к плечу лесовика. А Калина полуобнял её за плечи, поглаживая по рваному шерстяному плату.

— Вёска-то ваша… — начал было Калина, когда Забава перестала плакать, и только утирала покраснелые глаза.

— Сожгли наше Крутогорье черниговцы, — оборвала его Забава, шмыгая носом и сморкаясь.

— Ты-то как спаслась? — глупо спросил лесовик.

— А, — Забава только махнула рукой.

— В Менск идёшь?

— Туда, — тихо ответила молодуха, глядя под ноги.

— Ну так пошли, — Калина слегка подтолкнул её в спину. — В Менске-то есть свои хоть кто-нибудь?

— Есть, — вздохнула Забава на ходу, стараясь не отстать от быстрого на ногу лесовика. — Вуй мой там живёт, на посаде…

— Ну и добро, — кивнул Калина, прибавляя шагу и рассекая сугробы у дороги длинными зигзагами — мороз забирался под свиту, заставлял ёжиться и двигаться быстрее.

В воротах Менска Калина окончательно понял, что приехал зря — по хмурому взгляду старшого воротной стражи. Взяв с лесовика невеликое мыто, старшой смерил его взглядом и буркнул:

— Нашёл времечко…

— А что такое? — обеспокоился Калина ещё больше.

— Война, — всё так же хмуро уронил старшой. — Не будет нынче никакого торга…

Лесовик помолчал, кусая губы, потом всё же качнул головой:

— Мыслишь, Ярославичи и сюда дойдут?

— Дойдут альбо нет, Дажьбог-весть, а только не будет торга нынче, — лениво повторил старшой.

Калина только хмыкнул в ответ и шагнул в воротный проём. Лыжи он нёс за спиной, а девчонку, дочку Забавы — на руках.

Молодуха прошла следом, всё ещё ёжась под Калининым полушубком. Воротные сторожи проводили её взглядом — кто равнодушным, а кто — любопытным. Но остановить не подумал никто — какое же может быть мыто со сбега?

Дядька Забавы Дубор оказался неразговорчивым мужиком со страхолютыми чёрными бровями и такой же чёрной густой бородой. Поджав губы, он пристально и словно бы осуждающе разглядывал хлебающего жирные огненные щи Калину. Лесовику было смешно, но он сдерживался.

В доме остро пахло дублёными кожами — менчанин был усмарём. Саму Забаву Дуборова жена тут же уволокла куда-то в бабий кут, и теперь только ахала да вполголоса причитала, слушая рассказ родственницы.

— Ты чего, друже Дубор, на меня так смотришь? — хмыкнул он, наконец, докончив миску. — Боишься, что много съем альбо вовсе злишься, что сестричада твоя меня сюда привела?

Дубор нахмурился ещё сильнее, но в глазах метнулось что-то насмешливо-ехидное — шутку дядька Забавы понял.

Он уже открыл было рот, чтобы ответить ехидному гостю, но тут за окнами вдруг встал многоголосый крик, в котором можно было различить только многократно повторяемое "Ярославичи!".

Калина вскочил, опрокинув со стола на пол пустую чашку, покатилась по лавке ложка. Дубор поворотился к окну, слушая крики. Забава зажалась в угол, прижав ладони к щекам и беспомощно открыв рот. Сквозь доносящийся с улицы крик послышался детский плач — дочка Забавы, наконец, проснулась и теперь плакала, искала мать.

Калина метнулся к двери, нахлобучил шапку, накинул полушубок и выскочил на крыльцо. Следом бухали шаги Дубора.

Улица была полна народу. А от детинца к воротам вскачь неслись несколько всадников в богатом узорочье и серебряных доспехах.

— Тысяцкий? — спросил Калина, не оборачиваясь.

— Он, — глухо подтвердил из-за спину Дубор. — На стену поскакал, не иначе.

— На стену, — задумчиво протянул Калина, глядя тысяцкому вслед. — На стену…

Всадники скакали вдоль лесной опушки, огибая менскую стену. Изредка кто-нибудь из киян останавливался, целился и пускал стрелу. И тут же снова срывался вскачь, сберегаясь от ответного гостинца — со стен Менска тоже били охочие стрельцы — так же редко.

Калина ещё раз хмуро взглянул вниз и тут же укрылся за простенком. И вовремя — в стрельню тут же влетела стрела, ушла куда-то назад, в сторону города, в посад. Не зацепило бы кого, — мельком подумал Калина. Гораздо больше этого беспокойства его грызла злость на себя — нечистый занёс в Менск средь зимы! Прохожий охотник пустил слух, что в Менске меха дороже, чем в Полоцке, будто бы туда не только из Киева да Чернигова купцы наезжают, но и тьмутороканские, а то и царьградские… Про царьградских-то охотник, вестимо, загнул, но на него и досадовать нечего. На себя Калина злился — и впрямь, нашёл время… в войну-то… сидел бы у себя в Звонком Ручье, горя не зная.

Пропали меха — и соболь, и горностай, и чернобурка…

— Скачут, — сдавленно сказал кто-то рядом. — Пришли-таки.

Калина оборотился — Дубор.

— Чего же теперь будет-то? — спросил менчанин растерянно.

— Чего-чего, — раздражённо бросил лесовик, бывший хранитель меча. Драться будем… если тысяцкий ваш так решит.

Драться Калине было не впервой. Совсем ещё мальчишкой, лет в пятнадцать, довелось ему и повоевать.

Невольно вспомнилось — захваченный Нов город, угрюмые взгляды бояр-христиан, весёлое лицо молодого полоцкого князя Брячислава Изяславича, раззадоренного войной, посвист стрел с новогородских заборол, и сжатые в железном упрямстве губы князя… И битва на Судоме, когда Ярославля конница в бешеном порыве прорвала строй пеших кметей Брячислава. И невступный холодный взгляд перед мечами кривичей и варягов Ярославлей княгини Ингигерды, дочери свейских конунгов…

Лесовик невольно вздрогнул, отходя от давних воспоминаний. Тогда, на Судоме, ранили отца — смертельно, как прояснело уже ввечеру. Калина примчался на лыжах в Мядель, когда было уже поздно, отец умирал. И тогда жизнь самого Калины бесповоротно изменилась — раз и навсегда.

И снова вспомнилось наяву — полутёмная горница, душный чад сгоревших лучин и хриплый голос отца в страшной полутьме:

— Нашему роду было доверено от богов…

Роду от богов было доверено хранение меча. И меча непростого — из небесной нержавеющей стали, из кузни самого Небесного Коваля, Сварожича.

— Только хранить, слышишь, сыне…

Меч сам должен был решить, кому он должен служить. А вернее, решали боги. А меч передавал хранителю их волю.

Ощущение мощи, исходящее от меча… тёплого и живого, струящегося в переплетении стали, ломающегося искорками на гранях стальной ковани…

Бом-м-м-м!

Гулкий удар била раскатился над городом, заставив вздрогнуть не только Калину, охваченного воспоминаниями, но и Дубора, замершего рядом, но и иных градских на стене.

Бом-м-м-м!

— Это что? — снова вздрогнул Калина.

— Вече! — Дубор был уже около всхода, ухватился за перила. — Пошли!

— Я же не менский, — возразил Калина.

— Кого это волнует… сейчас-то! — махнул рукой Дубор и — тра-та-та-та! — ссыпался вниз, пересчитывая сапогами ступени.

И верно! не время считать, кто здешний, а кто пришлый.

Уже на бегу, старясь не отстать от Дубора, лесовик заметил на воротах нескольких домов вычерченные мелом кресты. Не просто так, крест-накрест, а со старанием выписанные православные восьмиконечные кресты с косой перекладиной наверху.

Остановился.

Ошалело помотал головой.

— Дуборе!

Усмарь тоже остановился.

— Чего?!

— Глянь-ка, — непонятно почему кресты Калину обеспокоили. — Крест.

— Ну и что? — не понял Дубор.

— Откуда?!

Дубор подошёл, глянул на ворота.

— Так тут христиане живут, — он нетерпеливо дёрнул плечом.

— И что… это что, вече решило на ворота им крест поставить? — удивился Калина.

— Нет, — протянул усмарь тоже с удивлением. И ещё вчера не было креста этого…

Лесовик бросил взгляд вдоль улицы — крестов было много.

— На этой улице что, одни только христиане живут? — спросил он, начиная понимать.

— Да почти что, — Дубор уже начал нетерпеливо притопывать ногой. — Ну пошли уже!

— Ладно, пошли!

Они снова рванули вдоль улицы, навстречь текущему над городом гулу вечевого била.

Бом-м-м-м!

Ощущение какой-то неосознанной догадки ушло, затерялось, оставив поганый привкус, предчувствие чего-то страшного…

Бом-м-м-м!

Выбежали на вечевую площадь — народу уже было много. Менск — город немаленький, торговый, богатый. Над головами людей высилась прочно срубленная вечевая степень, а на ней — огромная дубовая бадья, обтянутая бычьей кожей. Молодой парень с упоением размеренно бил по коже деревянной колотушкой.

Бом-м-м-м! — раскатилось над стиснутой заплотами боярских домов толпой.

Рядом с билом стояли двое — тысяцкий в серебряных доспехах и коренастый крепыш в длинной шубе и бобровой шапке. Посадник?

Бом-м-м-м!

Тысяцкий вскинул руку, и парень около била послушно отложил колотушку. Толпа стихла, и только затихающий гул била ещё несколько мгновений раскатывался над площадью.

Смолк и он.

— Господин Менск, слушай! — гулко прокатилось над площадью.

Калина невольно восхитился — роста посадник небольшого, а вот голосом Велес не обделил.

— Пришла беда, отворяй ворота! — посадник шарил по притихшей площади острыми глазами, выхватывая из толпы то одно, то другое лицо. — Рать Ярославичей разорила всю округу, а теперь пришла и под наши стены! Спрашиваю у тебя, господин Менск — что делать?! Воля твоя!

— Драться! — гаркнул кто-то у самой степени.

— Да! — гулко прошлось по толпе.

Около степени возникла короткая сумятица — на доски выбирался молодой мужик, по короткой, опалённой бороде да по покусанному искрами кожаному переднику судя — коваль.

— Только драться! — гаркнул он, поворотясь к толпе. — Вон сбеги могут порассказать, как оно под Ярославичей-то попасть! По мне, так лучше уж враз — в землю альбо в огонь!

— А-а-а-а!!! — поддержали коваля менчане глухим неразборчивым гулом.

— Оружие буду раздавать со своего двора! — грозно посулил тысяцкий.

— Бей Ярославичей! — вскинул обе руки к небу молодой коваль.

— Бей! — отозвались менчане дружно.

Калине досталось короткое копьё, кояр и кожаный шелом. От чекана он, повертев его в руках, отказался.

— Мой топор лучше, — сказал лесовик, одним движением выхватил из-за кушака топор на удобном изогнутом топорище, крутанул его вокруг себя так, что посторонь засвистел рассекаемый воздух и тут же заткнул обратно.

Менчане вокруг одобрительно засмеялись. А тысяцкий только кивнул.

— Откуда такой вояка? — спросил он, щурясь от яркого зимнего солнца.

— С Мяделя, — коротко ответил Калина, оборотясь уже от ворот.

— Сюда-то как занесло? — слюбопытничал кто-то из дворни тысяцкого.

Калина в ответ только махнул рукой.

Вечером в избу Дубора набился народ — сябры да друзья. Усмарь был войтом городовой сотни, друзей и знакомцев у него хватало.

Металось пламя лучин, чуть испуганно глядела на судящих и рядящих мужиков Забава.

— Вот ты скажи, Калина, — не отступал Дубор от гостя, вцепясь в него хмуро-нелюдимым, как всегда, взглядом. — Зачем мы воюем-то с Ярославичами? Оно, известно, князю Всеславу Брячиславичу виднее, на то он и Велесов внук…

— Вот именно, — холодно перебил Калина, а бритоголовый кметь на дальнем конце стола полупьяно кивнул чупруном. — Всеславу Брячиславичу виднее.

— Воля Князева, — значительно сказал кметь. Калина припомнил, что звать его вроде как Горяем. И тут же вспомнил — где его видел. Тот самый парень, который ехал по лесной дороге с копьём наперевес.

— Ладно пусть так! — не отступал Дубор. Он на миг смолк, глотая из чаши бережёный для весенних праздников ягодный мёд. Сейчас было не до береженья — завтра в бой небось. Хотя и голову спьяну тоже терять не след.

Он и не терял.

— Пусть так! — сказал усмарь, стукнув точёной чашей по столу. — А ты мне скажи, нам-то градским, как?!

— А ты в полон к Ярославичам хочешь? — прищурился Горяй.

Дубор чуть опустил голову, зыркнул взглядом в сторону Забавы — видно, вспомнил, ЧТО она рассказывала про то, как черниговцы да кияне её родную вёску (да и его, Дубора — тоже!) зорили. Как дома и дворы жгли, как скотину резали, как баб да девок насильничали…

— А выстоим? — глухо спросил Дубор. — Против трёх-то ратей враз?

— А и не выстоим, так что же? — сказал Калина, чувствуя, как растёт где-то внутри что-то могучее, что-то, что досталось от богов. Воля Меча по-прежнему пребывала со своим бывшим хранителем. — Погинем с честью. А Всеслав Брячиславич за нас отомстит.

Горяй одобрительно кивнул. Остальные потупились — умирать даже и с честью, не очень хотелось. Но под Ярославичей хотелось ещё меньше того. А в полон — тем более.

— Чего же они люто-то так? — спросил кто-то, отводя глаза. — Наши-то кмети, я слышал, в Нове городе никого не тронули.

— А чего им с нами нежности-то разводить? — отрубил Горяй, у которого сквозь хмель вдруг прорезался трезвый голос. — Им надо нашу веру искоренить! Язычество поганое! — передразнил он с бережно выпестованной ненавистью.

— Это нас-то? — ахнул кто-то.

— Так у нас в Менске и христиане живут, — развёл руками Дубор. — Почти целая улица. И церковь есть, ещё с Ярославлих времён.

Смутная догадка опять мелькнула у Калины и тут же снова ускользнула. Он в досаде щёлкнул пальцами.

— Так их небось как раз и пощадят, — сказал кто-то насмешливо.

— В бою-то разве поймёшь? — усмехнулся Горяй. — Там не спросишь — кто таков, не будешь кричать — перекрестись, мол.

Калина вздрогнул.

— А зачем — кричать? — сказал он свистящим шёпотом, подняв голову — взгляд его был так страшен, что содрогнулись все за столом. — А кресты на воротах — не для того ли?

На короткое время пало молчание.

— Ладно, — сказал, наконец, Дубор всё так же глухо. — Велес им судья. Давайте-ка спать, братие. Завтра день тяжёлый… а то и смертный… негоже смерть хмельным делом пачкать.

Калине не спалось.

Поворочавшись несколько времени, лесовик поднялся. Долго пил ледяной шипучий квас с хреном и орехами. Дуборовы домочадцы спали, тонко сопела, то и дело испуганно ахая во сне, Забавина дочка. Калина, стараясь не нашуметь, натянул тёплые порты и полушубок, надел лапти, прихватил топор и вышел за дверь.

Лесовику всё время казалось, что он что-то упустил из виду, о чём-то забыл.

От избы Дубора до городовой стены было рукой подать — меньше перестрела. Калина дошёл до стены, несколько мгновений разглядывал могучие рубленые клети, вздохнул и решительно полез по всходу наверх.

— Кто идёт?! — окликнули настороженно. Лязгнула сталь, метнулись огни жагр.

— Я иду, — сварливо ответил Калина, выныривая со всхода на забороло.

— Что ещё за я? — уже злобно откликнулись из темноты — совсем близко. — А ну, стоять!

— Да стою я, стою! — Калина поморщился. Подошли трое с жаграми и нагими мечами — кмети тысяцкого. А следом — и он сам.

— О-о-о, — он засмеялся. — Витязь из Мяделя. Кличут-то как, кмете?

— Калиной отец с матерью прозвали, — лесовик встретился глазами со взглядом тысяцкого. — И не кметь я, не витязь… охотник из пущи…

— Да уж вижу, что не кметь, — тысяцкий скользнул взглядом по Калининой бороде. Кивнул дружинным, они отступили назад. — Но воевать-то доводилось, Калино?

— Доводилось, господине, — лесовик чуть склонил голову. — Ещё при Брячиславе Изяславиче, на Судоме-реке… мальчишкой совсем.

Помолчали.

— Не спится, Калино? — спросил тысяцкий о другом.

— Заснёшь разве? — Калина пожал плечами и кивнул в сторону стрельни. — Эвон… тоже утра ждут…

— Да, — неопределённо протянул воевода, тоже глядя в стрельню.

Там, в ночи, охватывая Менск полукольцом, горели многочисленные костры, слышались голоса людей, конский фырк и ржание, скрип снега под сапогами, лаптями и копытами.

А за огнями костров, в чаще десятками светились волчьи глаза — зверьё ждало поживы, чуяло большую кровь.

— Переживёт ли Менск завтрашний день, не ведаю, — вздохнул тысяцкий, отводя глаза от костров. — К князю послано, да только разве же успеть ему… с Чёрной-то Руси?

Калина смолчал. Его снова охватила какая-то смутная тревога, предчувствие чего-то страшного…

— Что молчишь, Калино? — взгляд воеводы прямо-таки сверлил.

— Страшно мне чего-то, господине, — признался Калина. — Христиане для чего-то дома свои крестами пометили…

Он не договорил — в глазах тысяцкого вдруг вспыхнули огни.

— Дома?! Крестами?!

— Ну да, — лесовик кивнул. — Я думаю, они так от разорения уберечься хотят, да только что-то мне неспокойно…

— А я вот мыслю, — зловеще процедил воевода, — не затеяли ли чего ещё эти богобоязненные…

Он поворотился к стоящим за спиной кметям.

— Гудой!

— Я здесь, господине!

— Возьми пять кметей да пройди по улицам. Проверь дома с крестами на воротах! Если что не занравится, кобениться там будут, альбо, не приведи Перун, за мечи да топоры хвататься — руби без разговоров!

— А чего искать-то? — непонимающе спросил Гудой.

— Да ничего не искать! — стукнул тысяцкий по рукояти меча кулаком в тёплой перчатке. — Просто погляди — всё ли в порядке, всё ли спокойно?!

— Понял, господине! — Гудой выпрямился. — Сделаю, Велегосте Добрынич!

На восходе небо начало медленно светлеть.

Упруго и смачно скрипел под ногами снег, потрескивали жагры. Калина шагал рядом с Гудоем, силясь отделаться разом от двух чувств — нарастающей тревоги и ощущения, что напрасно ввязался в дело. Ощущения зряшности затеянного воеводой.

Кмети Гудоя поглядывали на Калину косо, и он их вполне понимал — припёрся чужак, возмутил воеводу какими-то странными мутными слухами, и теперь они, вместо того, чтобы оборонять город, бродят по улицам, ищут незнамо чего…

— Ну… где это? — хрипловатым на морозе голосом спросил Гудой, оборотясь к Калине.

Тот даже остановился.

— Кто из нас местный? — ядовито спросил он. — Откуда я знаю, где та улица находится? Мы с Дубором по ней пробежали заполошно… и всё.

Гудой в ответ только коротко хмыкнул и зашагал дальше, не обращая внимания на возмущённый ропот дружинных за спиной — никто ещё на их памяти не насмеливался разговаривать с их вожаком, старшим дружины самого тысяцкого Менска, ТАК.

Но Гудой смолчал, и кмети тоже постепенно умолкли.

Прошли ещё несколько сот шагов, старшой остановился вновь.

— Вот она, — сдавленно сказал Калина, озирая улицу.

— Да, — усмехнулся Гудой. — Здесь христиане у нас и живут.

Про кресты он не спросил, а Калина не сказал. Зачем? Их теперь видели все — старательно прорисованные осьмиконечные православные кресты на воротах каждого дома.

— Н-да… — процедил кто-то за спиной Калины. Он не стал оборачиваться, чтобы посмотреть — кто. — И к чему бы это?..

— Чтоб Ярославичи не тронули, если в город ворвутся, — пояснил Гудой спокойно, кладя руку на мечевое навершие. — Мы, мол, свои…

Он вдруг оборвал свои слова и оборотился к кметям.

— А ну-ка, братие… — старшой был бледен, как смерть, не то от мороза, не то ещё от чего. — Кто сегодня видел, чтоб эти богобоязненные оружие получали?

Выяснилось, что видели многие.

— А на стенах… видели кого-нибудь?

Кмети только переглядывались и пожимали плечами…

Калина, кажется, начинал понимать.

Не помогут никакие кресты, если прознают, что ты на стенах дрался против войска великого князя.

— Плохо, — процедил старшой. Несколько мгновений думал, потом решительно кивнул в сторону ближнего дома. — А ну, пошли!

Ночь медленно рассеивалась, растекалась по яругам, чапыжникам и перелескам, в предутренних сумерках бродили тенями стреножённые кони, стояли над Менском дымные столбы — градские топили печи. Война там, альбо не война, выстоит Менск, не выстоит… а печь топить надо, хлеб печь надо… мужика своего кормить надо.

— Гудой воротился? — отрывисто бросил тысяцкий Велегость медленно густеющим на стенах кметям.

— Ещё нет, господине, — почтительно доложил кто-то.

— И ждать-то его никак нельзя! — досадливо сказал боярин, не отрывая взгляда от стана Ярославичей.

Там уже зашевелились, перетекали туда-сюда тёмные ручейки воев, хрустя снегом и бряцая сталью.

Пропел в стане Ярославичей рог. Кто-то из князей звал своих кметей. Скоро и бой.

Прошли уже четыре двора — нигде ничего подозрительного не обнаружили. Ни оружия, ни оружных людей. Мужиков во дворах не было, хозяйки угрюмо низили глаза, отмалчивались. Когда Гудой альбо Калина спрашивали, где мужики, неопределённо махали руками в сторону стен.

Спрашивали про кресты на воротах — зачем, де?

— Авось не тронут, — пожимала плечами хозяйка. — Крещёные всё же. Мужик так велел.

Гудой постепенно успокаивался.

Ничего подозрительного так и не нашли. А может и правда, подняли они тревогу на пустом месте, зря ушли со стен?

Взгляд лесовика натолкнулся на церковь. Он удивлённо поднял брови — вече разрешило?

Длинный четверик под шатровой кровлей, островерхая звонница с осьмиконечным крестом наверху.

— Давно поставили? — спросил Калину кого-то из кметей.

— Да лет пять, — отмахнулся тот на ходу.

У ворот пятого дома, около самой церкви, Гудой остановился, несколько мгновений разглядывал резьбу на вереях.

— Чего стоим? — не выдержал Калина — его душу тоже грызло нетерпение. — Стучи!

— Погоди, — процедил сквозь зубы Гудой, словно думая о чём-то своём. Калина пожал плечами, и тут старшой оборотился. Глянул на лесовика одновременно весело и злобно. — Знаешь, кто здесь живёт?

Калина поднял бровь — похоже, тут была какая-то семейная тайна.

— Мы с хозяином этого дома когда-то к одной и той же девчонке вместе сватались… — старшой посмеивался, а в глазах его плавилась какая-то странная тоска.

— И?.. — Калина начал понимать.

— Она за него вышла, — бросил Гудой, вдруг охмурев. — Он богаче был, а у меня всего достояния было — только меч да кольчуга… да…

Он решительно шагнул к воротам и стукнул в них кулаком — прямо в середину нарисованного на досках креста.

Стучать пришлось недолго — уже после пятого удара из-за ворот донёсся недовольный голос.

— Ну кто там ещё?

— Отворяй, Борята, — усмехнулся Гудой. — По слову тысяцкого!

— Гудой? Ты, что ли? — калитка, чуть скрипнув, отворилась. В проёме стоял косматый мужик в длинной рубахе — видно, только что из-под одеяла. Калина вздохнул про себя — и вот за это пугало вышла бывшая невеста Гудоя? — Чего надо-то?

Гудой молча оттеснил Боряту с дороги, прошёл во двор. Кмети один за другим стремительно просочились следом. Калина остановился в проёме калитки.

— Да что такое-то?! — Борята хотел грозно взреветь, но его голос неожиданно сорвался на визг. Страшно было Боряте, но держал Борята лицо. — Неуж тысяцкий прислал тебя мой двор разорить?! Альбо ты своим почином пришёл?!

Гудой шагнул к нему вплоть, приблизил своё жёсткое лицо к самой бороде Боряты.

— Страшно? — спросил он жутковато-доверительным шёпотом.

Калина досадливо дёрнул щекой — сейчас они будут препираться, спорить, друг друга пугать… а время-то уходит… Его не оставляло ощущение, будто они все — и тысяцкий, и Гудой, и он сам, лесовик Калина — что-то упустили из виду… Что-то важное.

Лесовик отвёл глаза, нетерпеливо окинул быстрым взглядом небедный двор христианина — пять добротно срубленных клетей, крытая стая с двумя стогами сена за ней, добротный дом в два яруса, мощёная плахами дорожка от ворот к крыльцу, высокий заплот из островерхих палей. Небось, и работников держит человек пять-шесть, подумал Калина про себя.

Он поднял глаза выше заплота, глянул на медленно сереющее небо, зацепил взглядом невысокую звонницу стоящей неподалёку небольшой церкви, и вздрогнул. На верху звонницы виднелся человек, едва различимый в полумраке зимнего утра.

Несколько мгновений Калина молча смотрел на него, потом оборотился к Гудою, собираясь спросить, но старшой уже шагнул к широким воротам стаи.

— Отворяй!

— Да что ты там искать будешь?! — пожал плечами хозяин. Глянул воровато на кметей и потянул засов.

Что-то уж больно много пара идёт из щелей, — запоздало удивился Калина, протискиваясь ближе к старшому.

Ворота отворились, Гудой шагнул внутрь, светя жагрой. Пламя отразилось многочисленными огнями в стальных жалах нагих клинков, и они тут же ринулись навстречь.

Яркой вспышкой ударил в лицо широкий рожон рогатины.

Гулко ударил на звоннице колокол.

И почти тут же от южных городовых ворот восстал многоголосый вопль.

Ярославичи пошли на приступ — с рассветом.

Калина устало прислонился к заплоту, опустив окровавленный топорик. Дымящиеся капли крови падали с лёза на снег, протаивая в нём глубокие дорожки, замерзали на оружии. Лесовик тяжело дышал, жадно глотая морозный воздух с привкусом гари.

Менск горел, запалённый Ярославичами от южных ворот, багровое пламя плясало над городом, бросая густо-чёрные клубы дыма.

Из невеликой дружинки Гудоя опричь Калины не спасся никто — в большой стае пряталось не меньше трёх десятков оружного народу. Как только рухнул под ударом рогатины Гудой, они рванули наружу, и во дворе завязалась свалка. Калина, отбиваясь, выскочил на улицу (он стоял к калитке ближе всех) и остолбенел — с обеих сторон по улице к дому Боряты бежали оружные и окольчуженные люди — явно не на помощь к кметям тысяцкого. Вмиг поняв, что от его помощи уже ничего не зависит, а вот тысяцкого предупредить надо, Калина ринул в ближайший переулок. Но до стены он не добежал — уходя от погони, запутался в причудливом переплетении улиц и переулков чужого, хоть и небольшого города. Дважды отбивался, кровавя оружие, и отбился-таки. Но теперь понимал, что и на стену бежать поздно — Ярославичи ворвались в город, Менск горел, шум боя медленно смещался по Замковой горе от ворот к вечевой площади.

Калина перевёл дыхание и оттолкнулся спиной от стены. И тут из-за угла вылетел всадник. Конь шатался, роняя на грязный снег розовые клочья пены. Около Калины силы коня изменили, он рухнул в перемешанный с кровью и сажей снег, всадник откатился в сторону и распластался ничком, пачкая богатый зипун голубого сукна, надетый поверх кольчуги. По зипуну и серебрёной кольчуге Калина и признал тысяцкого.

Лесовик в три шага преодолел расстояние до лежащего, за плечо опрокинул тысяцкого на спину и понял, что уже ничего не сделать — сломанная стрела глубоко сидела в груди, пробив и зипун и кольчугу — с близи били. Изо рта протянулась кровавая пузырящаяся дорожка, но воевода уже не дышал.

Кончено.

Теперь осталось только уходить.

Калина выпрямился, встретился взглядом с конём. Конь хрипел, роняя розовую пену, косил налитыми кровью яблоками глаз, пытался встать — и не мог. Добрый зверь просил, прямо-таки умолял — не бросай так, помоги!

— Да что же я могу сделать для тебя, лошадка? — прошептал Калина. — Разве что…

Короткий взмах топорика — горловой всхрап коня — и лесовик побежал прочь, утирая слёзы рукавом. Конь больше не бился — душа его скакала по заоблачным лугам вырия навстречь Старому Коню.

Калина вломился в избу, выдохнул с порога, роняя на пол топорик:

— Собирайся, живее!

Дубор оцепенело замер у стола:

— Куда?!

— На… на Кудыкину гору! — едва сдержал Калина солёное словечко. — Ярославичи в городе, дура, тысяцкий убит! Живее!!!

На скорую руку похватали, что ближе лежало. Забава, второй раз за седмицу попавшая сбеги, даже не плакала, только мертвела лицом да прижимала дочку к груди. Дуборова жена, назвище которой Калина так и не удосужился запомнить, кусала губы и кривила лицо, но слёз на глазах не было…

— Ходу, Дуборе, ходу!

С хрипом вдыхая морозный воздух, бежали к северным воротам — была ещё надежда, что через них можно вырваться. Над городом стоял стон и плач, воинственные крики и звон железа, по улицам носились группки всадников и пеших воев, гоняясь за градскими и схлёстываясь с немногочисленными уцелевшими защитниками в бешеных кровавых сшибках.

Менск погибал.

На пути до ворот Калине ещё дважды пришлось кровавить оружие, отбиваясь от случайных кметей, видевших в маленькой кучке сбегов свою законную добычу.

По пути к сбегам прибился раненый менский кметь, тот самый, что вчера пил пиво у Дубора вместе с Калиной. Кметь едва стоял на ногах, на его лице засохла длинная полоса крови с рассечённого лба, прорубленная в двух местах кольчуга свисала с него как рубище.

Северные ворота — ворота на Свислочь! — были распахнуты настежь и пусты. За воротами лежала заснеженная гладь Свислочи — десять сажен. А на том берегу — густая стена леса.

Сбеги были уже в воротах, когда позади раздался конский топот и озорной разбойный посвист. Калина оборотился — десяток конных кметей догоняли. По знамену на щитах Калина признал — Всеволодичи. Переяславская конница.

Лесовик глубоко вздохнул — так хотелось ещё пожить… внучонка понянчить… он быстро переглянулся с пришедшей по нраву Забавой… не судьба, видно. Глянул на Дубора — на непроницаемом, словно и впрямь из дуба резаном лице усмаря сейчас было то же чувство обречённости. Дубор понял без слов, коротко кивнул.

— Уходите! — бросил Калина хрипло и страшно. — Ну!

— Я… останусь… — процедил кметь, цепляясь за рукоять меча скрюченными и помертвелыми от мороза пальцами.

— На ногах-то едва стоя, — безжалостно бросил ему через плечо Калина. — Ну!

Кметь сник и скрылся в воротах, влекомый женщинами.

— Идите через Свислочь! — крикнул вслед Калина. — К Нарочи идите, к Мяделю, на мой починок — в Моховую Бороду!

Калина и Дубор переглянулись, словно прощаясь, и дружно шагнули навстречь налетающим переяславцам — один с топориком, другой с рогатиной — в визг и крик, в конский храп, в стремительный пляс нагой острожалой стали.

4. Чёрная Русь. Дудичи. Зима 1066 года, сечень

В морозном стылом воздухе столбами — пар из тысяч человеческих и конских глоток. Дымы от костров подпирали тёмно-синее звездчатое небо, начинающее медленно синеть и светлеть на восходе. А впереди, с юга, из леса медленно вытекали пешие и конные полки, расступаясь в стороны по заснеженному полю и охватывая высокие глинистые валы с рублеными городнями. Тускло блестело нагое, жадное до крови железо, хрустел снег, храпели и ржали кони.

Звонко затрубил рог в стане осаждающих, полки ринулись к стенам — в гуще людей то тут, то там мелькали длинные лестницы. Засвистели стрелы — били на выбор и валом, наобум, чтобы только успеть бросить стрелу.

Мир вдруг дёрнулся и перекосился, исчез, словно смятая занавесь.

Бой шёл уже прямо на стенах. Звенело железо, слышались хриплые разъярённые крики, мелькали какие-то раскосмаченные, залитые кровью рожи. На какой-то краткий миг отчётливо выплыло знакомое лицо — плотный бородатый боярин в дорогой броне ожесточённо рубился длинным мечом, отбиваясь от наседающих на него кметей в стегачах, коярах и кольчугах.

Сверкнула сталь перед самым лицом…

И вновь всё изменилось — словно кто-то вновь отдёрнул занавесь. Бой продолжался, но что-то изменилось… Что?!

Теперь на защитников нападали уже с двух сторон — снаружи, от леса, и изнутри, прямо из города. Защитники падали один за другим… и опять! опять то же самое лицо!

Всеслав Брячиславич вздрогнул и открыл глаза. За маленьким волоковым окошком терема едва заметно серел рассвет.

Сон.

Всего лишь сон.

Альбо — не всего лишь…

Сны на пустом месте не бывают — потомок Велеса, воспитанный волхвами, Всеслав Брячиславич знал об этом слишком хорошо.

Над ратью знамёна были. И знамёна южных князей, всех троих Ярославичей. Всех. Троих.

Вспомнился упрямо-отчаянный взгляд тьмутороканского старшого, Славяты, прибившегося к его дружине с четырьмя сотнями конных кметей из новогородцев, волынян и донских "козар". Этот Ярославичам своего князя не простит… хоть Ростислава Владимирича и не кияне отравили, а корсуняне, хоть самого отравителя уже и побил камнями народ в Херсонесе…

А вот теперь Ярославичи пришли… пришли внезапно, не стали ждать до лета.

Да и глупостью с его, Всеславлей, стороны, было ждать лета. И город за его глупость уже поплатился.

Город…

Менск, — вспомнил Всеслав. Это — Менск. Извилистое русло Свислочи, поросшее густолесьем, устье Немиги — и густые цепи киевских, черниговских и переяславских кметей.

Менск.

И ведь то лицо… менский тысяцкий Велегость.

Менск.

Всеслав рывком выкинул из постели жилистое тело, оделся, не дожидаясь появления слуги — терпеть не мог услужливой помощи чужих рук — предупредительных, услужливых, но чужих.

К полудню дружина собралась и выступила. Всеслав и так понимал, что подзадержался в Дудичах, да и вообще в Чёрной Руси, пора было полоцкому князю, потомку знатных кривских родов и родных словенских богов выступить на сторону своей земли.

Всеслав спешил — неясно было, случилось ли уже то, что он видел во сне, альбо только должно было ещё случиться. И если случилось, то когда…

А от Дудичей до Менска — без малого сотня вёрст. Три суточных перехода. Напрямик через леса, по сугробам. В мороз.

Гонец встретился чуть ближе к вечеру.

— Приведите, — от княжьего голоса мороз казался вовсе уж невыносимым, и кмети невольно пятили, низили взгляды, а кое у кого рука невольно тянулась к оберегу.

Рать уже раскидывала походный зимний стан, и дымки костров тянулись к низкому зимнему небу.

Гонец крупно дрожал на морозе — и не в диво, на его лохмотья-то глядя. Но стоял гордо, и глядел прямо — кметь! — из-под шапки на правое ухо падал длинный чупрун, грязный и побитый сединой, но видно было, что когда-то щегольский.

Навряд ли и позволил бы себе кто-нибудь из кривских кметей в таком вот отвратном виде перед князем появиться, да только видно вести были такие, что и на вежество наплевать. Да и не и из тех князей был Всеслав Брячиславич полоцкий, которые по одёжке воина встречают. Тем более, своего воина.

— Откуда?! — отрывисто спросил Всеслав, впиваясь в кметя своим знаменитым взглядом, от которого приходили в дрожь иные бояре, не то что простые людины.

— С Мен…ска, — в два приёма выговорил кметь — его всё ещё била дрожь. Князь чуть повёл бровью, незаметной тенью кто-то из дружинных кметей (Несмеян?) подал гонцу чашу с горячим сбитнем — уже и согреть успели. Гонец единым духом опружил чашу, заколотился, согреваясь.

— И что в Менске? — спросил Всеслав, нетерпеливо, всё ещё на что-то надеясь.

— Нет Менска, — неожиданно ясным голосом просто ответил гонец, подымая на князя отчаянный взгляд. — Кончился.

— Ярославичи? — спросил Всеслав Брячиславич только для того, чтобы хоть что-то сказать.

— Они, — кивнул кметь. Сжал губы — обозначилась под усами жёсткая горькая складка.

— Велегость? Тысяцкий? — требовательно бросил князь.

Кметь только отрицательно качнул головой. Всеслав снова вспомнил свой жуткий сон и понял — нет тысяцкого в живых… да и навряд ли могло быть иначе — знал Всеслав бояр своей земли.

— Так кто же тебя послал-то? — удивился он.

— Калина, — кметь усмехнулся. Краем глаза князь заметил, как невольно вздрогнул Несмеян, но не придал значения. Ну Калина и Калина… мало ли Калин на белом свете… да и в кривской земле небось тоже не один десяток сыщется. И не стал допытывать — какой Калина.

— Зовут тебя как?

— Горяем отец с матерью прозывали, — гонец снова чуть усмехнулся. Истинно что Горяй… только мать-то с отцом, верно, так звали за то что рыжий… а сегодня — погорелец ты, Горяй…

Да и не только ты.

— Ладно, ступай, — велел Всеслав, не подымая глаз. — Несмеяне, распорядись, пусть накормят молодца. Да и сряду ему подобрее дать надо, а то помёрзнет.

Шевельнув плечом, сбросил тёплый плащ, подбитый мехом.

— Тебе.

Перстень с резаным по литому серебру чернёным узором тесно сидел на замшевой перчатке, князь сорвал его мало не со злостью. Злостью на себя, тугодумного, не понявшего угрозы любимой кривской земле, злости на Ярославичей, наказавших за его вину целый город.

— Я не за награду, княже… — возразил бледный гонец. — Я…

— Молчи! — глухо прорычал князь и непонятно добавил. — В том не только тебе честь!

Награждать за верную службу Всеслав Брячиславич не забывал никогда. И непонятные для гонца слова для него самого были понятны — в награде честь не только и не столько для того, кого награждают, сколько для того, кто награждает! Так и иные многие почтут за честь послужить кривскому князю.

Несмеян уже увёл Горяя, по-дружески укрыв его княжьим дареным плащом, а Всеслав всё сидел, молча и бездумно глядя в пляшущий огонь, не чувствуя крадущегося вороватого мороза.

Холод, наконец, отпустил отогнанный большой кружкой доброго сбитня. Дрожь, крупная и назойливая, тоже отпускала, и Горяй, наконец, смог оглядеться — трещали костры, деловито суетились кмети, скупо перебрасываясь словами. Откуда-то из темноты, от соседнего костра альбо дальше, не понять, доносился чей-то смех. Гонец невольно подивился — и как они могут смеяться… и тут же укорил сам себя — про то, что с Менском стряслось, пока что никто, опричь князя Всеслава да его самого не знает. Да вот ещё гридень этот знает, который его ведёт к костру. Несмеян.

Гридень толкнул его на призывно раскинувшееся седло:

— Садись, Горяе.

Гонец безвольно упал на седло, мельком подивился тому, что сидеть удобно, бездумно закутался в плащ. Мороз отступал. В руке снова оказалась кружка с дымящимся сбитнем. Горяй глотнул — горячая волна опять прокатилась по телу, приятно защекотала, заполняя теплом до кончиков пальцев.

Кусочки мяса насаженные на ивовую ветку, шипели и пузырились кипящим жиром, сушёные ягоды заманчиво грудились в деревянной чашке.

Несмеян несколько мгновений без насмешки, но и без сочувствия глядел, как ест гонец, стараясь не уронить ни единой ягодки, ни крошки хлеба.

— Оголодал ты, друже…

— Есть немного, — кивнул Горяй, снова отпивая из кружки. — Спаси тебя боги за доброту, друже Несмеян.

— Да и замёрз ты изрядно, — почти не слушая его, всё так же задумчиво сказал гридень, ковыряя сугроб прутиком и глядя куда-то в сторону. — Пешим шёл, что ли?

— Отчего? — возразил гонец. — Верхом. Пал у меня конь… загнал я его… да и раненый он был…

Помолчал и добавил:

— Добрый конь был, жалко… переяславский… половецких кровей атказ…

— С бою взял, стало быть, — почти утвердительно сказал гридень, в голосе его гонцу послышалось одобрение.

Подошёл и подсел ещё один, чем-то неуловимо похожий — не лицом, нет! — на Несмеяна. Тоже с гривной на шее. Тоже гридень.

— А какой это Калина тебя послал? — вдруг спросил Несмеян жадно, и Горяй нутром понял, что ЭТО Несмеяну важно. Очень важно.

— Лесовик… с севера откуда-то… с Мяделя…

Несмеян застыл, каменея лицом. Новый, только что вынутый с угольев прут с кусками мяса выпал из руки, шипел и брызгал жиром в глубоком снегу.

— От… куда? — голос гридня внезапно сел. Второй гридень, Витко, тоже встревоженно приподнялся с заснеженной коряги.

— С Мяделя, — пожал плечами Горяй, поднимая из снега обронённое Несмеяном мясо. — Какой-то починок Моховая Борода…

Бледность Несмеяна стала такой, что ясно проступили невидимые обычно веснушки. Гридень был рыжим, как и Горяй. Витко с лязгом закрыл рот, сжал зубы — на бритой челюсти вспухли желваки. Быстро глянул на Несмеяна, тот коротко кивнул:

— Моховая Борода только одна… больше в нашей земле нет… — поворотился к гонцу. — Жив он?!

Гонец опустил голову. Гридни понятливо молчали. Краем глаза Горяй видел, как с хрустом сжалась в кулак правая рука Несмеяна. Начал что-то понимать.

— Родич твой? — спросил, не подымая глаз.

— Тесть, — бросил Несмеян сквозь зубы. — Леший его в Менск понёс… когда война на носу была… Как хоть это было-то, расскажешь?

Горяй рассказал.

Он рассказывал и видел, как на его негромкие слова от соседних костров тянутся по одному окольчуженные оружные люди — седоусые мужики и совсем юные парни. Подсаживаются, стоят за спиной и за плечами и молча слушают.

О том, как сплошным потоком шли в Менск разорённые и оборванные сбеги и погорельцы — те, кто смог спасти от южных находников свой невеликий скарб и те, кто смог унести только собственные ноги.

О том, как горели опричь города веси и починки, упираясь чёрными дымными столбами в низкое зимнее небо, как несло по всей менской округе гарью, горьковатым дымом пожаров.

О том, как подступили к Менску рати Ярославичей, про набатный гул городового била, про вече на Замковой горе и тысяцкого Велегостя, про то, как пошёл своей волей защищать Менск лесовик с Мяделя.

Про утренний приступ Ярославичей, о том, как ринули на рассвете киевские, черниговские и переяславские кмети на приступ, как лезли на городовые валы под потоком стрел, под струями расплавленной смолы и кипятка.

Про то, как ударили защитникам в спину менские христиане, возжелавшие жить под властью князя-единоверца, как рухнула крепь и ворвались в город Ярославичи.

Про то, как в северных воротах, смерив взглядом сперва расстояние до ближнего леса — а ближний был в Заречье, за Свислочью! — а потом — до налетающей переяславской конницы, Калина и Дубор прогнали всех остальных к лесу, а сами стали в воротах, надеясь вдвоём если не остановить, так хоть придержать натиск конных южных кметей.

— Тогда он нам и сказал, что, мол, кто спасётся, уходите на север, к Мяделю, в починок Моховая Борода…

— Ты… видел, как он… — у Несмеяна явно не поворачивался язык сказать слово "погиб".

Горяй вздохнул и поднял, наконец, глаза:

— Мнишь ли ты, Несмеяне, что там кто-то мог в живых остаться? — сказал он печально. — Из переяславцев-то нас только один и догнал… у которого я коня забрал…

Средь кметей послышалось одобрительное хмыканье — слово "забрал" им понравилось. Понимали кмети, как именно коней у врага забирают.

Рёв рога подбросил кметей с места. Стан Всеславичей загудел, вои сбегались к середине, где на косой коряге, наскоро обметённой от снега, стоял Всеслав Брячиславич. И каждый, глянув на холодное, с поджатыми губами лицо князя, невольно опускал глаза — сейчас перед ними стоял не князь, сейчас в его душе на кметей глядел сам Великий Хозяин, Исток Дорог, Отец Зверья, Господин Охоты, Велес.

— Собираемся! — велел князь голосом, от которого кровь стыла в жилах. — Идём к Менску.

Никто и не подумал возразить — только кто-то удивился вполголоса, что ночью-де, но тут же смолк, оборванный источающим мороз взглядом Всеслава.

На то, чтоб затушить костры, ушло мало времени, и дружина Всеслава вновь собралась около князя.

— Коней не седлать, — велел князь, и в его голосе вновь послышалось кметям что-то жутковато-надмирное. — Десятеро останутся… — он помедлил мгновение и кивнул одному из кметей. — Вот ты, Ждане… воев сам отберёшь, кого хочешь… коней гони за нами вслед.

Никто и не подумал удивиться — известно, на коне в кривской дебри не везде проедешь, что зимой, что летом. Зимой — лес да сугробы, летом — тот же лес да болота… Посчитали, что князь хочет рать пешим ходом провести по лесным тропам ему одному ведомым… недаром ведь он потомок Велеса, который Исток Дорог.

Дружина уходила — один десяток за другим скрывались среди ветвей — быстро и споро. Князь и в самом деле вёл кметей по какой-то неведомой тропинке, невесть откуда взявшейся — видно, жертва Истоку Дорог не впустую пришла.

Оставленные с конями кмети с завистью глядели вслед исчезающим среди еловых лам и снеговых шапок друзей, на стоящего на опушке мрачно-решительного Всеслава Брячиславича, так и не снявшего волчьей шкуры.

Привели вороного коня — без единого пятнышка иной масти… Белые кони Дажьбогу, рыжие да вороные — Перуну. Велесу — вороные же. Конь храпел и рвался, словно чуя свою участь… а может, напуганный волчьим запахом, идущим от князя — спину Всеслава прикрывала шкура матёрого волка, хвост волокся по земле, а искусно выделанная голова с пастью и клыками венчала княжий шелом. Даже и гридней, не впервой видевших своего господина в таком наряде, невольно пробирала дрожь.

Князь подошёл вплоть к коню, поднял голову — оскаленные волчьи клыки почти коснулись конской морды, серый захрапел и встал на дыбы, стряхивая с поводьев держащих его кметей. Коню казалось, что он уже вырвался, вот она воля — и прочь, прочь от этого страшного человека, в котором за три перестрела чувствуется какая-то запредельная сила. Не человеческая. И не звериная.

В этот миг князь сделал какое-то резкое движение — даже Витко и Несмеян не успели заметить, какое именно — у коня подкосились ноги и он рухнул в снег, поливая кровью единственный оставшийся костёр.

— Тебе, господине Велес! — гулко и страшно сказал князь, выливая из пригоршни в огонь невесть когда набранную кровь. — Да будет с нами воля твоя!

По лесу прокатился рокочущий гул, до дрожи в коленях похожий на довольный рык огромного зверя. Качнулись деревья, сбрасывая снеговые шапки с верхних ветвей; храпели, приседая, кони. Всех на миг охватило ощущения присутствия огромной надмирной силы.

Говорят, когда-то боги спускались на землю, говорили с людьми… и даже оставляли средь них своё потомство. Те времена давно миновали — не в последнюю очередь, по вине самих людей, забывших о своих покровителях и переметнувшихся в чужую веру. Теперь боги выражают свою волю иначе…

Князь оборотился к дружине, оглядел кметей горящими глазами. И лес снова дрогнул от восторженного вопля семи сотен крепких мужских глоток.

Дохнуло лёгким дуновением тепла, согласно качнулись ёлки, неодолимая сила охватила князя со всех сторон, незаметными нитями проникла в его руки и ноги, заставила крепче сжать рукоять меча и щитовой поручень.

Рывком вскинул Всеслав Брячиславич край волчьей шкуры, багряная пелена застелила заснеженную поляну и толпящихся на ней кметей…

Скрылся последний десяток, нырнул в ельник князь, и Ждан, старшой десятка коноводов, с досадой сплюнул в снег:

— Ну и на кой нас тут оставили целых десятерых? Тут и семи-восьми табунщиков хватило бы…

И почти тут же получил ответ — на кой…

В лесу, там, где скрылась дружина, за густой невысокой стеной ельника встал многоголосый — многосотголосый! — волчий вой и рык. Выла огромная стая, идущая по следу, травящая добычу. Кони словно взбесились — семисотенный табун метнулся вдоль опушки, взбивая ногами высокие снеговые буруны, кони бились в сугробах, словно в высокой воде, иные уже и окрашивали снег кровью — мало ли чего там под снегом — сухие ветки, сучья, камни…

Это какая же стая должна быть, — оторопело подумал Ждан, усмиряя вставшего на дыбы жеребца, и уже понимая в глубине души — какая. Видно, не зря говорили про князя — Чародей! — видно не напрасно болтали, будто может он свою дружину волками оборотить да по скрытым лесным тропам провести.

Кони, наконец, успокоились, остановленные кметями, волчий вой удалялся, уходил к восходу, успокаивалось и потревоженное лесное зверьё.

Глава вторая Немига

1. Белая Русь. Окрестности Менска, река Немига. Весна 1067 года, сухый, день третий

В рассветном полумраке заревел рог. Трубил, звал, подымал на ноги.

Несмеян вскочил, отбросив стёганую попону. Ночью в неплотно прикрытый вход прокрался мороз, тонкой струйкой тянул наружу тепло, в шатре было холодно, хотя на кострище ещё тлели уголья.

Утро начиналось обыкновенно. Даже и не верилось, что сегодня, наконец, решится затянувшийся войский спор, который уже стоил множества жизней.

Кмети подымали головы, заполошно ворочали глазами.

— Какой сволок полсть не закрыл?! — рычал Витко, натягивая стегач. Чем хороши стёганые доспехи, так тем, что зимой греют хорошо.

Рог не смолкал.

— Никак в бой нынче? — пробормотал Несмеян, вздувая огонь в кострище. Кмети уже тащили к огню котёл с кашей — особо спешить было нечего — битва всё одно не начнётся раньше, чем полностью рассветёт, а зимой светает поздно.

— Да уж пора бы! — процедил Витко. — Застоялись мы тут!

Полоцкая рать и впрямь чересчур застоялась у Немиги — как, впрочем, и киевская. Семь суток стояли друг против друга в двадцати верстах, ожидая битвы. Ни та, ни другая рать на открытый бой не решалась.

Оно и понятно — у Всеслава и было-то всего двенадцать сотен кметей, против всей-то рати Ярославичей. Там — шесть князей с дружинами, иди-ка повоюй!

Рог всё звал, кмети на скорую руку хватали холодную, чуть подогретую нарезанную кусками кашу, жевали черный зачерствелый хлеб, солёное сало и ветряную рыбу, выскакивали из шатров наружу. Стан Всеслава оживился, загалдел голосами, кмети спешно оружались, надевали брони, скатывали войлочные шатры, сновали взад-вперёд, внезапно охваченные всеобщим нетерпением — долгое ожидание измучило полочан.

— Усталыми в бой идти… — ворчливо бросил кто-то рядом с Несмеяном. — Да и замёрзли вдосыть…

— Покинь ворчать, — ответил Несмеян, не оборачиваясь. — Изяславля рать так же замёрзла да оголодала, им ещё хуже… нас хоть свои кривичи да дрягва подкармливают.

И впрямь — Ярославичи стоят тут ещё дольше — после менского пожога уж дней десять-двенадцать прошло.

— Несмеяне? Ты? — удивился тот, ворчливый.

Несмеян поворотился — не ждал никого знакомого встретить.

— Мураш? Ты-то тут откуда?!

Неуж полоцкая подмога пришла? Городовая рать?!

— А, — Мураш отмахнулся. — Понесла нелёгкая в Полоцк, к родне в гости, а тут воевода Брень рать собирает князю в помощь! Как остаться-то?!

И впрямь — как в стороне останешься?

Князья воюют меж собой дружинами своими да боярскими, ополчений друг на друга не водили. Да только тут не простая усобица, не столы князья делят.

Кривская земля — земля последней надежды.

Рог созывал кметей к выходу из стана.

Мураш весело топотал лаптями рядом с Несмеяном.

— Вместе что ли, биться будем, кмете?

— Вместе, — Несмеян качнул головой. — В разных полках, стоять будем, сябер. Я в коннице буду.

У выхода со стана столпились кмети — ворота в наскоро выставленном плетне оказались узковаты.

— А Гордяну мою помнишь ли, Несмеяне? — спросил вдруг Мураш, вглядываясь в медленно сереющие сумерки. — Дочку-то мою?

— Вестимо, — разжал Несмеян стынущие на морозе губы и почему-то вдруг смутился, без нужды стал поправлять подбородный ремень шелома.

— Околдовал ты дочку, кметь, — усмехнулся Мураш.

— Гридень, — поправил Несмеян.

— Ну, гридень, — согласился Мураш, щурясь на окрасившийся багрянцем окоём — над дальним лесом вставало солнце. — Приворожил.

— С чего это? — не понял гридень, уже нетерпеливо притопывая ногой.

— Ну как — с чего? — пожал плечами Мураш. — Её той осенью за сына войта сватали из соседней веси — отказала.

— Ну и что? Не по нраву пришёл.

— И на беседы перестала ходить, ровно сглазили.

— Я, что ли, сглазил? — Несмеян перестал слушать, махнул рукой и вскочил в седло. Глянул сверху на Мураша, смешного в длиннополом стегаче, лаптях и кожаном тёплом шеломе. Мядельский войт держал наперевес тяжёлую зверобойную рогатину.

— Да нет, — вздохнул Мураш печально. — Не сглазил, конечно. Любит она тебя, гриде…

Но Несмеян уже поддал коня под бока каблуками и птицей рванулся к полощущемуся неподалёку княжьему стягу. А Мураш глядел ему вслед, улыбаясь — впервой почему-то не чувствовал на гридня злости.

Тысячи лет тому полз по равнинам огромный ледник.

Кривичи про то помнили смутно. Слышали от пращуров, что была Великая Зима… и была Битва Богов. Светлые боги победили тёмных, солнце воротилось на небо, заново народился Дажьбог пресветлый, растопил ползучие льды.

Остались от той Великой Зимы у реки Немига принесённые ледником с гор валуны — морена.

Теперь у той морены, на той Немиге и предстояло разыграться битве меж Всеславом и Ярославичами.

Всеслав и рад бы выбрать иное место для битвы, да вот беда — не было поблизости иного удобного места. А уйти Всеслав не мог — его рать перехватывала единственный в этих дебрях торный путь от разорённого Менска к Полоцку и Витебску.

Рога трубили в обоих станах — и у великого князя, и у полоцкого оборотня.

Рать великого князя зашевелилась, вытягиваясь на открытое место.

Неведомо, кто первым решил биться именно в этот день. За спиной Буян Ядрейкович слышал, как перебрасывались словами кмети, подтягивая оружие и снаряжение:

— Как оно враз-то…

— А где первыми-то затрубили, у нас альбо у полочан?

— Да вот тебе не всё равно…

— Может, договорились меж собой князья, когда биться…

И впрямь, подумалось Буяну, может и договорились князья, как это встарь водилось — назначат место и время битвы, сойдутся и режутся до ума потери. Так и тут — семь дней стояли друг напротив друга две рати, было время, чтоб гонцов туда-сюда послать, да уговориться в который день биться.

На миг Буяну даже показалось, что он видел нескольких стремительных едва заметных гонцов, которые сновали по полю за время стояния.

И тут же отверг, мотнув головой.

Ни Изяслава, ни Святослава, ни Всеволода дураками не назовёшь. Должны понимать князья, что такая отсрочка Всеславу только на руку — время играет на него. С каждым днём рать его прибывает… эвон, как только примчались Всеславичи с Чёрной Руси, так сколько их было? Сотен восемь, не более того. А теперь, с Бреневой-то помощью? Не меньше двух с половиной тысяч! Втрое приросла Всеславля рать!

Буян Ядрейкович мотнул головой, отгоняя навязчивое видение — вспомнилось, КАК именно примчались Всеславичи.

Тогда, седмицу тому, Буян испытал самое жестокое чувство страха за всю свою жизнь. До сих пор ни бога, ни чёрта не боялся бывший полоцкий наместник, а вот тогда — испугался.

Да и немудрено.

В морозном воздухе, затянутом лёгкой дымкой, внезапно восстал многоголосый волчий вой. Он тянулся издалека, заставлял душу дрожать, трепетать, будил древний человеческий ужас перед серым лесным хищником.

И не только человеческий.

В стане великого князя вмиг взбесились кони — ржали, бились, рвали привязку. Несколько десятков оборвали. Метнулись чрез огорожу, смяли плетень, вырвались на волю, заметались, ломая ноги об огромные валуны, там и сям разбросанные по полю.

Из леса вынырнула туманно-серая пелена, рассыпалась сотнями волчьих тел. Звери ринули коням впереймы, два-три трёхлетка с жалобным ржанием покатились, пятная кровью снег, остальные прянули к лесу — туда волки их и гнали.

— Ты видел когда-нибудь столько волков? — с лёгким страхом спросил Буяна Серомаха, до боли сжимая рукоять меча побелелыми пальцами.

Над полем стоял визг — волки рвали глотки коням, щедро поливая снег кровью.

— Это не волки, Серомаше, — прошептал еле слышно Буян Ядрейкович и тут же поправился. — Не просто волки…

Он понял.

Не зря ходили про Всеслава Брячиславича слухи, будто он колдун альбо оборотень.

Не пустыми были слухи, будто не всё чисто с Всеславлим рождением.

Кто-то кинул в сторону волков стрелу, кто-то подавленно скулил, зажавшись в угол от непереносного страха. Буян и сам, уж на что был не робкого десятка, а понимал, КАК трудно будет теперь вывести великому князю дружину в бой.

А уж про то, чтобы сейчас выехать (альбо выйти!) в поле, отбить у волков коней, даже и речи быть не могло.

Одолевая слабость в руках и коленях, Буян медленно потянул из налучья лук, наложил стрелу. Выбрал волка покрупнее, прицелился… и тут волк вдруг оборотился и глянул Буяну прямо в глаза.

До него было чуть меньше перестрела, но гридень ясно ощущал взгляд волка, совершенно не звериный. Тёмно-зелёные глаза глянули куда-то в глубину души, колени наместника вновь ослабли. Он несколько мгновений ещё целился, но руки уже дрожали, наконечник стрелы ходил из стороны в сторону, и Буян медленно, словно против воли, опустил лук и снял стрелу с тетивы.

Волки, меж тем, рассеялись по поляне и один за другим скрылись в лесу.

А через какой-то час из лесу вышли первые дозоры Всеславлей рати.

Оцепенев, кмети великого князя смотрели на десятки и сотни полоцких кметей. Всеслав разом перехватил дорогу, по которой рать Ярославичей могла бы пройти от Витебска к Полоцку. Если кто из воев великого князя и сомневался, то теперь все разом поняли, что Всеслав привёл войско оборотней.

Так скоро Всеславичей не ждал никто — ни великий князь, ни Святослав-стратилат, никто из князей, воевод и гридней. Пока весть о менском пожоге докатится до Всеслава, про которого достоверно знали, что он на Чёрной Руси, пока он рать подымет, пока эта рать придёт — седмицу клали воеводы на приход Всеслава.

У волков по лесу свои пути. Там, где пешцу понадобится дней десять, а всаднику — пять… волк сквозь чащу домчится за день.

— Немало сегодня крови прольётся, — бросил Серомаха, обрывая воспоминания Буяна Ядрейковича.

— Что? — не враз понял гридень, но тут же спохватился. — А… да.

Так оно, Буяне, — подумал он, сжимая зубы. — Не смог ты тогда… под Плесковом покончить с полоцким оборотнем. Не смог и в прошлом году, на Черехе, там ты его даже и не видел. Да только кто знает, не выйдет ли сегодня твоему мечу оборвать жизнь Всеславлю?

Полоцкая рать строилась для боя.

В середине стеной, по старинному обычаю, от Святослава Игорича, от Князя-Барса, от дедов-прадедов, от стенки кулачного боя, которой на льду мужики да парни тешатся, стала полоцкая пехота — двенадцать сотен пеших кметей и сторонников.

С правого крыла — княжья дружина. Сам Всеслав Брячиславич, ближние гридни, воевода Вадим Якунич — всего не меньше пяти сотен конных кметей.

С левого крыла — ещё одна конная рать во главе с Бренем-воеводой. Пестун великого князя сам отобрал себе в рать семь сотен конных кметей.

Всеслав Брячиславич опустил руку, которой прикрывало глаза от навязчивого снега. Снег падал хлопьями, но пока что редкими. Хотя что-то подсказывало полоцкому князю, что на том дело не закончится.

— Что скажешь, наставниче?

— А что сказать? — Брень пожал окованными сталью могучими плечами. — Такой же боевой порядок как и у нас. Все полки в линию, конница на крыльях. Да тут по-иному и нельзя, поглянь сам.

А чего глядеть. Всеслав и сам видел, что иначе тут нельзя.

Большая поляна, стиснутая меж двумя борами, обнесённая по краю густыми корбами и пресечённая посередине нешироким руслом Немиги, была вся усеяна корявыми угловатыми валунами — которые и мало не в рост человека. Конницу в наступ не бросишь, разве только лёгкую, пехота бегом напасть не сможет, только шагом. По-другому рать тут и не поставишь, по-другому и не повоюешь.

Всеслав не знал того, что думал про него и про Ярославичей бывший плесковский наместник, а знал бы — только бы посмеялся. Уж если выбирать место для битвы, так он, Всеслав где-нибудь поудобнее выбрал бы.

Да вот только не станут Ярославичи с ним договариваться.

Впрочем, и он, Всеслав, не станет.

Теперь, после менского разорения — не станет.

Князь шевельнул рукой на луке седла, чуть качнул поводьями, и умный конь сам стронулся с места. Следом тронулась и ближняя дружина. Гридни — Брень, Радко, Вадим Якунич, Несмеян и Витко.

Хлопал и бился за спиной Всеслава старинный кривский стяг, который стал ныне стягом полоцкого княжьего дома — алое полотнище с белыми ломаными крестами у древка. Старинные кривские (да и вообще словенские!) цвета — алый и белый. И древлий знак Великого Солнца — четырёхконечный крест с изломанными посолонь лучами. И Белый Волк Белополь — древлий прапредок Всеслава Брячиславича и всех кривских князей.

Скакали мимо неровного волнующегося строя пешцев. Вздымались зверобойные и боевые рогатины, мелькали луки и топоры, редкие крестовины мечей. Стегачи и кояры, кожаные и набивные шеломы. И только в первом ряду в кольчугах и железной чешуе стояли кмети — те, кто сделал войну своей жизнью.

Несмеян, заметив в третьем ряду знакомое лицо, махнул Мурашу рукой. Авось после боя свидимся и договорим, — подумалось гридню вдруг невесть с чего.

— Радко! — позвал Всеслав, останавливая коня. — Тебе здесь старшим стоять. Гляди мне, не посрами Полоцка!

— Не бывать позору! — весело откликнулся Радко, довольно скаля зубы. Бой в пехоте сегодня обещал быть жарким. Да и давно уже полоцкая рать не стояла в больших сражениях.

С самой Судомы.

Всеслав незаметно сделал пальцами жест, отгоняя сглаз — не накликать бы поражения — на Судоме Ярослав отца разбил-таки… хотя войну после и проиграл.

И потому — нужна жертва!

Жертву приносят волхвы. Но в рати Всеслава — так уж сложилось — не было ни одного волхва. Все они были где-то там, около Полоцка, Витебска. А здешние волхвы все погинули на защите Менска, когда киевские, черниговские и переяславские кмети рубили, не жалея, всех, кто мужского пола да выше чеки тележной.

Но жертву может принести и князь — не зря в урманских землях нет никаких волхвов, а жертвы всегда приносят вожди, они же и гадают. Да и может ли быть более угодна богам жертва, чем принесённая князем, ИХ прямым потомком?! Князем, отмеченным Велесовым знаменом?

Пеший строй расступился, открывая путь к уложенной меж двух валунов краде из коротких сухих брёвен. Двое кметей уже вели от стана рыжего быка. Самая угодная для Перуна жертва! Опричь иной, конечно…

— Не надо, княже!

Кто осмелился подать голос и остановить князя?

На вершине валуна стоял кметь в рваной и наскоро зачинённой кольчуге, с перевязанной головой, на которой набивной шелом сидел чуть косо и оттого смотрелся как-то залихватски. В опущенной руке тусклым блеском отдавал недурной стали меч, вынесенный им из горящего Менска.

Горяй.

Гонец поневоле, недобрый вестник, принесший Всеславу в Дудичи весть о сожжении Ярославичами Менска. Гонец самочинного воеводы остатков менской рати, Калины лесовика.

— Не надо быка, княже, — повторил Горяй, пристраивая меч меж брёвен. В первый миг Всеслав решил было, что кметь хочет принести в жертву меч — тоже нехудая жертва… но тут строй пехоты дружно ахнул — Горяй выпрямился, распустил завязки, сбросил шелом и кольчугу. И Всеслав понял.

Лучше рыжего быка Перуну может быть только одна жертва.

Знать, жизнь не в жизнь стала Горяю-кметю после гибели родного города, после того, как близкие его если не сгибли невестимо, так в полон угодили — а с того полона навряд ли кого теперь уже вызволишь — угонят менский полон купцы-рахдониты в Гурган да Мазандеран, а кого — и до самой Палестины альбо Египта.

Вот и нашёл себе Горяй лучшую долю.

Ибо какая доля может быть лучше, чем служение самому Перуну, Владыке Молний, в его светлом чертоге?

— Да будет с тобой благословение богов, воин, — сказал князь пересохшими губами. И рыкнул через плечо. — Возжигайте огонь!

Мелькнуло бледное от долгой зимы тело — Горяй с хохотом бросился на меч, хлынула кровь. И почти тут же взвилось пламя, добытое прадедовским способом — меж двумя ровными полешками.

Где-то в стороне, с севера, где клубились свинцово-сизые тучи, донёсся сдавленный рокот грома, закончившийся звонким трескучим ударом! Гром — зимой! Дым от разгоревшегося костра пахнул запахом горелой крови, собрался над крадой в большое облако, которо вдруг приняло виде человеческой головы — Горяевой головы. Иные кмети после клялись, держась за обереги и рукояти мечей, будто он довольно кивнул бритой чубатой головой, сверкнул тёмно-багровый огонь в глазницах.

Перун принял жертву!

Дружный рёв двадцати трёх сотен глоток взвился вверх не хуже дыма — да будет слышно богам в вырии!

— Слава!

— Тебе, господине Перун, — побелелыми губами шептал Всеслав Брячиславич, глядя на пылающий костёр. — И тебе, отче Велес, не возревнуй к брату!

Дунул ветер, и облако дыма рассеялось, потянулось вверх неровным клубящимся столбом.

Снова заревел рог, и строй полоцкой рати сомкнулся, выстраиваясь для боя, а Всеславли ближники поскакали дальше, к правому крылу войска.

А напротив, в полуверсте, строилась для боя иная рать. Рать Ярославичей.

Правы были Брень и Всеслав, верно рассудили полоцкие вожди — тем же самым строем строились вои Киева, Чернигова и Переяславля, Смоленска, Ростова и Тьмуторокани. Потому что не знали строя лучше. Да и ни к чему было знать.

Вчера все вдруг отчего-то поняли, что ждать больше нельзя, что вот оно, подошло. Странно было, что и в полоцкой рати все вдруг исполнились уверенности в том, что вот он, решающий день, пришёл!

Словно боги требовали крови от своих дальних потомков.

Словно хотели наказать большой кровью тех, кто отрёкся от них и поворотился лицом к чужому богу.

Словно хотели укрепиться кровью тех, кто остался им верен, и останется верен в грядущем.

И князья, не сговариваясь, решили — завтра!

— Как мыслишь, Ставко, побьём Всеслава? — Владимир Всеволодич потёр лицо рукавицей, протянул руку за шеломом. Он прекрасно понимал, что впрямую в бой ввязаться ему, скорее всего, не дадут — не для того ли Ставко Гордятич отрядил троих дюжих кметей, чтобы берегли юного ростовского князя? Понимал, что так и надо — для своих лет обладал Мономах необычно трезвым рассудком — навряд ли ему в прямом бою одолеть кого-нибудь из полоцких кметей. И понимал, что случись с ним что-то нехорошее — за единственного наследника переяславского княжьего дома Всеволод Ярославич Ставко не пощадит. Да не особо и стремился Владимир Всеволодич сам рубить обыкновенных русских мужиков. Таких же, какие несут дань его отцу под Переяславлем и ему самому — в Залесье, а доведётся — под его альбо отцовыми знамёнами падут в бою со степняками.

Не дело.

— Помни, сыне, княжья честь совсем не в том, чтобы самому как можно больше ворогов убить, — говорил отец вчера, накануне битвы. — Тем более, в самом первом бою!

— А дядя Святослав! — обидчиво возразил Мономах. Умом он понимал, что отец прав, но всё равно возразил — очень уж хотелось мальчишеской душе подвигов, поверженных ворогов…

— А что Святослав? — пожал плечами переяславский князь. — Святослав будет всей ратью руководить. И сам в бой пойдёт только тогда, когда решающий миг настанет. И потом — Святослав — боец не тебе чета, мало не первый меч Руси! А то и вовсе первый! А ты пока что ни в одном бою не бывал! Потому и говорю — упаси тебя боже в бой в первых рядах рваться. Придёт ещё твоё время!

Мономах молча проглотил обиду.

Но за ночь обдумал сказанное отцом и признал его правоту.

Знал, что будет терпеть. Скрипеть зубами и ждать.

Но шелом надеть надо сразу — стрелы не шутят. Хоть до полоцкой рати почти два перестрела, мало не полверсты, а только дойдёт дело и до стрел.

Ставко Гордятич не ответил своему князю.

— Пора мне, княже! — бросил он, трогая коня с места. Впрочем, на коне ему ехать только до самого строя пешцев, в котором он и будет биться в пешем строю вместе с суздальским пешим полком. Две альбо две с половиной тысячи пехоты в середине строя — Мономах точно не знал сколько. Знал, что старшими там будут стоять сыновья великого князя, Мстислав и Ярополк Изяславичи, потому что основное число пехоты привёл тоже великий князь — овручский, берестейский, туровский и трипольский полки, четыре из семи пеших — от великого князя. Пятый, торопецкий от Ярополка Изяславича, шестой — от Святослава, северский полк, и седьмой, его суздальский. Даже отец не привёл с Переяславля пешего полка, а он, Мономах привёл!

Не заносись! — одёрнул себя, разглядывая рать, Мономах. Зато у отца конная дружина мало не в тысячу воев, а у тебя — две сотни всего!

Самого Мономаха с его ростовской дружиной, новонабранной и ещё ни в одном бою не участвовавшей, Всеволод взял с собой на левое крыло, туда же, где стояли и его переяславские оторвиголовы, заматерелые в боях с половцами и торками.

На правом крыле с киевской конницей стоял сам великий князь. Там и трепетал сейчас на ветру червлёный великокняжий стяг с ярым белым соколом-рарогом и златошитым ликом Спасителя, ведущего свою паству на бой.

Сейчас, оглядывая строй рати великого князя и Всеславлего войска, Мономах мог оценить их только на глаз. Но и на глаз выходило, что у великого князя рать вдвое больше, чем у полоцкого оборотня — почти шесть тысяч!

А главой всей рати опять стал Святослав Ярославич — так отчего-то сложилось.

То есть, главным-то был, известно, великий князь, а только почему-то любо ратное дело соотносили в первый након с тем, что скажет черниговский князь.

Дивно!

Ни в каких больших одолениях на враги Святослав Ярославич до сих пор и замечен-то не был, никаких великих побед и не одерживал. Только и было на веку-то Святославлем войн, что поход на торков шесть лет тому, где степняков огромным превосходством численным задавили, да ещё на Тьмуторокань прошлогодний поход, когда Ростислав Владимирич без боя город уступил! А только поди-ка спроси любого кметя альбо гридня на Руси — кто лучший воевода из братьев Ярославичей? Всяк тебе ответит — Святослав черниговский!

И отчего так — неведомо.

А только была у Владимира догадка, которую он — достало ума! — держал при себе.

Светила на Святослава Ярославича слава и доблесть его пращура, другого князя с тем же именем — Святослава Игорича, Князя-Барса, видели люди нового Князя-Барса в черниговском князе!

Да и сам Святослав тут не без греха — небось летописей начитавшись, голову бреет, а чупрун оставляет, да и дружину свою к простоте приучил, к тому, чтоб без обозов ходить, да печёное на углях мясо есть.

Да только таким путём новым Князем-Барсом не станешь!

Утренний сумрак рассеялся окончательно, солнце оторвалось от тёмно-зелёного окоёма корбы, но ярко-синее небо медленно заплывало светло-серой мутью, а с севера наплывали тяжёлые тучи.

— Ох, быть ненастью, — прошептал Мураш, натягивая потуже набивной шелом. Поверх надел ещё один из турьего черепа. С рогами для пущего устрашения врага — стального, даже и клёпаного шелома не досталось мядельскому войту, а домой за добрым доспехом скакать времени не было — полк, наспех набранный отправлялся из Полоцка немедленно. И так-то едва поспели к битве. На Мураше и доспех был — прадедовский, копытный. Кожаная безрукавка с наборной чешуёй из блях, точёных из кости, лосиного рога и конских копыт.

Ничего, — подумал мядельский войт, разминая плечи и перехватывая поудобнее щит и рогатину. — От скользящего удара и такой доспех сбережёт. Ну а если будет Перунова воля… так и смерть принять не страшно! Лишь бы не зазря!

Вои топтались, уминая снег — не увязнуть бы в сугробе во время боя.

Зря старались.

От строя великокняжьей рати, с правого крыла, отделилось несколько всадников — десятка полтора — понеслось наискось петляя меж валунами на поляне. Впереди выделялся нарядно-расписной всадник в алом княжьем корзне. Чуть откинувшись назад, он держал наотлёт тяжёлое копьё с длинной втулкой, с перевитым алой лентой ратовищем, остриё рожна тускло мерцало в неярком свете зимнего солнца.

— Князь! — зашептали сзади.

— Великий князь!

— Изяслав Ярославич!

Мураш не стал оглядываться, чтобы посмотреть, кто это там такой сведущий. Тут и сведущим не надо быть — кому и начинать с ТОЙ стороны битву, как не великому князю киевскому?!

Навстречь киевской дружине неслось столь же невеликая кучка всадников-полочан — развевались за плечами волчьи и медвежьи шкуры, блестел золочёный шелом Всеслава Брячиславича.

Не доскакав друг до друга, князья, словно почувствовав какую-то непреодолимую межу альбо повинуясь чьей-то непреклонной воле, одновременно вздыбили коней. Откинувшись назад, великий князь всем телом метнул тяжёлое, совсем к тому не предназначенное копьё. Яркая молния прорезала воздух, гулко ударила в щит полоцкого князя, лопнула багряная кожаная обивка щита, полетела щепа. И почти тут же Всеслав перехватил древко копья, крутанул его вокруг себя, откачнулся назад в размахе и швырнул копьё обратно.

Изяслав успел уклониться, прикрывая голову щитом, но копьё, скользнув по щиту, ударило в другой щит — одному из кметей, сгрудившихся за спиной великого князя. Щит лопнул пополам, окрасился кровью, и сразу же строй полоцкой рати взорвался приветственными ликующими криками:

— Слава!

— Слава князю Всеславу!

— Слава Всеславу Вещему!

Князья поворотились и поскакали каждый к своему строю. На великокняжьей стороне тоже что-то кричали, но Мураш не слышал — вместе со всеми окружающими воями он топал ногами и кричал:

— Всеслав! Всеслав! Всеслав!

Всеслав Брячиславич промчался мимо строя пешей рати, скрылся среди кметей своей конной дружины.

Ну, пора?!

Нет.

Из рядов киевской рати вымчался ещё всадник.

Один.

Ярун и на войне выглядел хоть куда — хоть сейчас на свадьбу. Даже в походе он был щёголем — синяя ферязь со стоячим воротником, шагреневые перчатки, сапоги зелёного сафьяна, серебряная кольчуга поверх роскошной одежды, крытый зелёным аксамитом бобровый полушубок поверх кольчуги. Вои во все глаза таращились на гридя, когда он поносился мимо вскачь, бывало, что кое-кто крутил вслед пальцем у виска. Но вслух никто сказать ничего.

В нахвальщики-поединщики Ярун тоже напросился сам — вопреки тому, что князь его, Мстислав, стоял пешим в строю пешей рати, и дружину всю спешил. Ради такого случая кметь даже коня велел держать неподалёку, и как только князья после обмена копьями разъехались посторонь друг друга, Ярун прыгнул в седло.

— Куда это ты? — схватил его за поводья Тренята.

— Пусти, Тренята, — разукрашенный кметь легко выдернул из рук гридня повод. Да Тренята особо-то и не держал. — Поеду-ка покажу полочанам, дрягве болотной, с какого конца меч держать надо.

Тренята только молча покачал головой, глядя кметю вслед.

— Куда это он? — недоумённо спросил у старшого Мстислав, не оборачиваясь. Но хороший князь и без того отлично знает, что происходит за его спиной.

— В поединщики подался Ярун, — процедил сквозь зубы Тренята.

— Ну и пусть, — всё так же не оборачиваясь, бросил Мстислав. — Глядишь и привезёт какую-нибудь полоцкую голову.

Вздрогнул гридень, глянул на господина — бывший новогородский князь глядел на строй полочан, безотрывно глядел, мало не с ненавистью, сжав губы в тонкую нитку. Да, будет кому нынче поискать для своего меча жизни полоцкого оборотня, — подумалось невольно Треняте и чуть жутковато стало на душе. А впрочем, так и надо — кровь так кровь, и лучшей наградой за ратный труд должна стать смерть враждебного владыки. Плохим ещё христианином был ливин, крестившийся-то всего десять лет тому.

Ярун меж тем вымахнул на коне на пригород, обогнул строй пешей киевской рати и выскочил на усеянное валунами поле Немиги. Пронёсся вдоль строя, заливисто и задорно трубя в рог — тут и дурак поймёт, что зовут на поединок.

Полочане поняли его правильно — пятеро кметей вылетели из строя конной полоцкой рати, помчались навстречь. Четверо отставали, замедляя ход, а передний вырвался вперёд, приближаясь к Яруну.

Наконец, полочане остановились в стороне, весело скалились, глядя на киевского храбреца.

— Ну чего, дивий лесной? — хрипло и насмешливо бросил Ярун. — К смерти изготовился?

— К твоей, что ли? — хладнокровно возразил полочанин. — Звать-то тебя как, кмете?

— Товарищи да родные Яруном кличут, — отозвался кметь, сдвигая на лицо стальную стрелку на шеломе и без нужды поправляя чешуйчатую бармицу. — Мстиславу Изяславичу служу!

А вздрогнул полочанин, — отметил про себя Ярун.

— А тебя-то как звать, полочанин? — новогородец больше не бросался оскорблениями.

— Стонегом зови, — полоцкий кметь укротил коня и замер, склонив копьё. Снаряжен он был ничуть не хуже Яруна, только серебра да золота на нём было чуть меньше.

— А по отчеству?

— Говорят, будто я сын Бронибора Гюрятича, — ростовчанин опустил на лицо кованую скурату, скрывая молодое, почти ещё безусое лицо.

Ого, — мысленно восхитился Ярун. — Сын самого полоцкого тысяцкого, честь-то какова. Хотя и он, Ярун, не помойке найденный и род его в словенской земле не из последних.

— Ну что, начнём?

— Со ста сажен, — кивнул Стонег, поворачивая коня.

Разъехались.

Стронулись, набирая разгон.

Наставили копья.

Полочанин налетал стремительно. Ярун уже видел каждую чешуйку на его броне, даже различал колечки на рукавах и бармице, видел даже косую заточку на рожне копья, которое хищно целилось в лицо новогородского кметя. Видел злобный оскал молодого полочанина, хлопья пены, падающие с удил.

Промороженная до железного звона земля ходила под копытами ходуном.

Ярун чуть приподнял копьё, целясь полоцкому витязю в ямку меж ключицами, одновременно повернул левую руку, прикрываясь щитом. Копьё грянуло в щит, гулко отдалось в ушах ударом колокола Святой Софии, соскользнуло с серединной пластины и улетело куда-то в сторону.

А вот Яруну свезло!

Погордился полоцкий витязь, побрезговал щитом прикрыться! Но в последний миг тело всё же отклонилось, спасаясь от неминуемой гибели, поворотилось, пропуская копьё плашмя. Широкий рожон порвал кольчужный ворот доспеха, разорвал оплечье и тоже ушёл мимо. Но, заворотя коня, Ярун довольно отметил, что Стонег захватился рукой, стараясь унять кровь. Стало быть, зацепило и живое тело.

Развернулся и полочанин. Глянул на Яруна гневно и мало не с ненавистью, прожёг взглядом.

— Сдавайся, боярич! — крикнул новогородец.

Стонег в ответ только сплюнул, перекинул ногу через луку седла и соскользнул наземь.

— А ну-ка пеше схватимся, Яруне, — процедил он, отбросив копьё.

— А давай, — легко согласился Мстиславль кметь, тоже спешиваясь. Подумал миг, сбросил с левой руки щит и повесил его на луку седла. Правой обнажил меч, левой — длинный нож. Оскалился довольно — любил пеший обоерукий бой. Стонег щита не бросил — видно так ему было удобнее. Ярун не спорил — видывал он и бойцов, которые со щитом были ловчее иных обоеруких. Расчёт у него был не на то.

Схлестнулись.

Прошлись по заснеженному берегу, кружа многоногим и многоруким лязгающим чудищем, вышибая искры клинками. Расцепились и отскочили в стороны друг от друга.

Стонег мазнул себя левой рукой по груди, тяжело дыша, глянул на ладонь — кровь не остановилась. И текла, пожалуй, даже ещё щедрее — видно, глубоко зацепил его Ярун.

— А всё одно не сдамся, — процедил он злобно, перехватил поудобней скользкой от крови перчаткой поручень щита и бросился к Яруну. Спесь боярскую кажет, — понял новогородец, тоже начиная закипать злобой. Ну ладно, боярич, поглядим, кто в коленках крепче.

Схлестнулись вдругорядь, звеня и лязгая железом, крутясь и полосуя воздух клинками, но достать друг друга так и смогли. И опять отскочили. Стонег дышал всё тяжелее, по его лбу обильно тёк пот, глаза, разъеденные солью, покраснели.

— Сдавайся, боярич, — снова предложил Ярун. — В последний раз говорю!

Полочанин в ответ только хищно ощерился и прыгнул диким лесным котом, налетел ломаным стальным вихрем. Ого! Спешил боярич расправиться с бешеным ворогом, пока потеря крови не заставит выронить меч. А Ярун того и ждал — меч на меч, плечом ударил в щит и просунул под него нож. Ощутил тугой укол, услышал треск рвущегося кольчужного плетения. Есть! И тут же отскочил.

Стонег упал на колени, роняя меч, вмиг ослабев. Кровь рванулась широким потоком.

Печень.

Смертельное ранение.

Полоцкие вои вмиг рванулись к своему. Ярун вскочил в седло, успел ухватить повод боярского коня. Надо было спасаться — из полоцкого стана скакало ещё с десяток всадников — отбивать если не живого боярича, так хоть его тело и доспехи. Кияне тоже гомонили и волновались, бросая стрелы в сторону полочан, которые, впрочем, не особо стремились схватить удачливого поединщика.

Ярун проскакал через брод, торжествующе захохотал, таща за собой в поводу добычу. Знатную добычу — боярского коня с дорогой сбруей и седлом.

— Эгей! Полочане! — вновь донёсся крик с того конца поляны. — Медведи лесные! Кто отважится копьё преломить!

Вдоль вражьего строя вновь гарцевал всё тот же блестящий сталью и серебром яркий, как Жар-птица, всадник.

— Дивии! — надрывался он. — Копья-то умеете держать альбо нет?

Кто-то из воев в пешем полку, недобро сощурясь, начал подымать самострел.

— Оставь! — остудил его Несмеян, выплюнул всю изжёванную сухую сосновую щепочку, которую до того гонял из одного уголка рта в другой, и толкнул коня каблуками.

— Ты куда? — стоящий рядом Витко удивлённо поднял брови.

— Надоело стоять, — отмахнулся гридень. — Целую седмицу воду в ступе толчём, хоть подраться как следует.

И новым толчком заставил своего коня двинуться вперёд.

Сблизились около двух больших камней, остановили приплясывающих от нетерпения скакунов.

Несмеян потянул из ножен меч — не любил копий. Глядя на него, киянин тоже отбросил копьё — меч так меч.

— Зовут-то тебя как, полочанин? — задиристо бросил он, играя добрым серовато-бурым клинком — витая сталь так и поблёскивала, отражая быстро тускнеющее солнце. Тучи всё наплывали.

— Несмеяном зови, — проворчал полочанин, разминая шею и поправляя подбородный ремень шелома и бармицу. — Говорят, что я — сын Нечая, сам из Полоцка.

— А меня Яруном кличут, — весело отозвался расписной, как Жар-птица, всадник. — Из Новгорода я, сын Петряя! А ты и впрямь — Несмеян!

Полоцкий гридень не ответил. Негоже шутить над именами.

Имя альбо назвище — не просто слово. Зная имя, можно навести на человека порчу, зная имя, можно отогнать нежить, пришедшую помстить за свою смерть.

И неспроста перед поединком спрашивают назвище — после можно отогнать неупокоенную душу, если она сочтёт, что убита неправо да придёт на третью ночь помстить убийце.

Разъехались на сто шагов, поворотили коней.

Кони резко взяли с места, набирая разбег.

Сшиблись снова на том же месте, где и встретились.

С лязгом скрестились мечи, высекая искры, и Несмеян едва успел спасти голову от удара длинным ножом — щитом заслонился. Острая восьмивершковая сталь пробила медную заклёпку, рассекла кожу щита многократно дублёную кровью Несмеяна и увязла в толстой доске. Кони заплясали на месте, Ярун рванул нож — не осилил, и сам едва увернулся от Несмеянова меча.

Разъехались снова, теперь уже не так далеко.

Несмеян сбросил с руки щит — после подберу, коли что.

— Честь блюдёшь, дивий?! — бросил новогородец со злобой. Крутанул меч и ринул коня вперёд.

Звон.

Лязг.

Ярун вздыбил коня, рубанул сверху вниз — промахнулся. Умный конь Несмеяна взял чуть в сторону. Сам же полочанин в последний миг перекинул меч из правой руки в левую, ухватил правой рукой Яруна за богато вышитую полу ферязи и рывком стащил его с седла.

— А-а-а-а! — торжествующий вопль полоцкой рати прокатился по полю. Прокатился и стих — Ярун уже вскочил на ноги, крутанул мечом, выписав в воздухе "бабочку".

— Кулачник! — бросил он в сторону Несмеяна. — Медведь!

А хотя бы и медведь! Тоже нехудой зверь — сам Велес его лик себе избрал, чтоб средь зверья появиться!

Несмеян вздыбил коня, развернул его на задних ногах и заставил сделать несколько шагов на дыбах в сторону невольно вспятившего Яруна.

Из строя киевской рати выскочило несколько всадников, но полоцкий гридень уже сам оставил седло, перехватил меч двумя руками и шагнул к Яруну.

Всадники воротились назад, но в строй не стали — крутились на месте, готовые вновь метнуться к поединщикам.

— Потешимся, Яруне Петряич, — сказал Несмеян, скалясь недобро.

И заплясало меж двух камней — каждый мало не в рост человека! — четвероногое двухголовое чудовище с железной чешуёй и стальными бивнями, словно только что в какой-нибудь древней басни рождённое, из Великой Зимы вышедшее детище Мораны.

Кружились, рубились, но не могли досягнуть друг друга ни тот, ни другой.

Оставил Несмеянов меч отметину на рукаве Ярунова полушубка, сукно распорол и рубаху, а до живого тела не досягнул. И почти тут же Ярун погладил Несмеяна мечом по шелому — лопнул подбородный ремень, улетела островерхая железная шапка в сторону вместе с набивным подшеломником, затрепетал на холодном зимнем ветру рыжий Несмеянов чупрун.

Меч в руке словно сам рвался выпить чужой крови — слышал Несмеян про такие мечи. В кощунах да баснях слышал. А мы не в кощуне и не в басни живём — в жизни, на земле, средь людей, а не средь богов!

Ярун рванул застёжки полушубка на груди — жарко было кметю, бился нараспашку.

От удара ногой в грудь задохнулся Несмеян, ударился спиной о камень — тяжёлый валун не двинулся с места — разве только велет смог бы сдвинуть такую тяжесть. Свистнул хищной змеёй Ярунов меч, целя в глаза полочанину, ноги Несмеяна словно сами собой подкосились, он осел, и клинок новогородца срубил конец длинного рыжего чупруна Несмеянова, врезался в камень и со стонущим звоном разлетелся на несколько кусков. Хреновая сталь у вас, новогородцы, — скривил губы Несмеян, выбрасывая на всю длину меч. Рубящий удар полумесяцем прошёлся по груди Яруна, лопнула, разбрасывая кольца, броня, вспухла кровью распоротая ферязь, заалела белая полотняная рубаха, затрещали рёбра.

Повалился Ярун, щедро поливая кровью снег, роняя обломок меча. Задрожала земля от конского топота — мчались к поединщикам враз с двух сторон — и полочане, которые, проспав прошлый поединок, теперь ни за что не хотели уступить в нынешнем, и кияне мчались — хоть тело отбить кметя своего отважного.

Полочане успели первыми. Окружили Несмеяна, отогнали киян стрелами, помогли поймать обоих коней — и своего, и Яруна.

Витко довольно хохотал, ловя повод Ярунова коня:

— Знай наших, кияне!

Несмеян поднял обломки Ярунова меча и невольно залюбовался на рукоять, выточенную из меди и снабжённую щёчками рыбьего зуба с травлёным по кости рисунком. Сломанного клинка было жаль, тем более, что зря Несмеян хулил новогородскую сталь — меч был бесскверный, а почему он там сломался — коваль скажет. В Полоцке, когда воротимся, — пообещал сам себе гридень, заворачивая обломки в содранный с тела Яруна полушубок — и одёжка дорогая победителю тоже пригодится, его право!

Несколько мгновений Несмеян непонятно разглядывал поверженного им новогородского щёголя, потом вдруг резким взмахом меча рубанул по шее. Откатилась забубённая Ярунова голова.

— Копьё!

Витко одобрительно крякнул и подал Яруново же копьё. Гридень-победитель насадил голову на копьё, вспрыгнул в седло и вздел отсечённую голову над собой:

— Тебе, господине Перун!

— Слава Перуну! — дружно рявкнули кмети, несясь с обеих сторон от Несмеяна — ухватить бы хоть долю Перунова благоволения от удачливого кметя. Кони храпели, чуя кровь, взрывали копытами снег. Безголовое тело Яруна волоклось по снегу следом за конём Несмеяна, ухваченное арканом за ноги.

— Как мыслишь, к добру ли нам то?! — подавленно спросил кто-то рядом с Мурашом.

Мураш не стал переспрашивать — что. И так ясно. Поединки перед битвой показывают, с кем воля богов, кто победит в битве.

— Воля богов с нами, в том и сомневаться не думай даже, — процедил мядельский войт, следя за скачущим по полю отважным гриднем, которого полюбила его строптивая и своенравная дочка. — А что до победы, так вот что мыслю: крови будет пролито немало, но разбить нас Ярославичи не смогут. А вот то, что сейчас нам — в бой, так то уж точно!

И впрямь — снова заревел рог, позвал вперёд, заорали воеводы:

— На слом, на слом!

Качнулся неровный, неустойчивый строй полоцкой рати и двинулся вперёд, под размеренное уханье била, под свист сопелей, двинулся, наставив копья.

Пришло.

Наступило.

Но Святослав Ярославич не хотел уступать полочанам честь первого наступа.

И навстречь пешей полоцкой рати хлынула лёгкая конница — тьмутороканский князь Глеб Святославич!

При вести о том, что князь Глеб Святославич зовёт донских и кубанских "козар" с собой на Русь — воевать полоцкого князя Всеслава — разнеслась по Дону стремительно, как весенняя ласточка, и от той вести в Звонком Ручье восстала настоящая пря. До крика, до ругани спорили братья Керкуничи.

— Куда поход?! — кричал сам Керкун, мало не топая ногами. — На Русь поход?! Своих бить?! Ополоумел ты, что ли, Неустрое?!

— Сам же ты, отче, ходил со Мстиславом Владимиричем походом к Листвену! — вскочил Неустрой. — Шепель уже и честь себе заслужил в княжьей дружине, а мне так и повелишь около материного подола всю жизнь просидеть?!

Шепель отмалчивался. Обе семьи — Керкун с женой и Неустроем и Шепель с беременной Нелюбой, которую Шепель упрямо звал Любавой — жили пока что под одной кровлей. Шепель молчал, возился со сбруей.

Ремень был толстый, и никак не хотел прокалываться. Шепель уколол палец шилом и зашипел сквозь зубы. Как всегда после такого водится, дело сразу пошло на лад, но теперь Шепель старался жать осторожнее — берёг пораненный палец.

— Шепеле! Ну хоть ты скажи! — воззвал Неустрой отчаянно.

От неожиданности Шепель надавил на шило слишком сильно, проткнул ремень и всадил шило теперь уже не в палец, а в ногу. Потекла кровь.

— Уй-я! — сберёг палец, называется. — Твою мать!..

Выпрямился в бешенстве.

— Ты чего от меня хочешь?! — зашипел он. — Чтобы я с тобой пошёл? Там, у Всеслава Брячиславича мои товарищи боевые, Славята с дружиной, а ты меня против Всеслава воевать зовёшь?!

Грохнув дверью так, что едва не вылетели косяки, Неустрой выскочил на двор. Следом вышел и отец. Шепель вздохнул и уронил руки на колени.

Бесшумно вошла Нелюба, подошла сзади, положила руки на плечи. Прижалась щекой к волосам.

— Что думаешь делать? — спросила вдруг.

Шепель вздрогнул.

— Ты про что?

Нелюба мягко обошла стол, села напротив, глянула мужу в глаза. Сказала резко:

— Ты хоть мне-то зубы не заговаривай. С ним собрался, с Неустроем, ведь так?

— Ну так, — нехотя ответил Шепель, низя взгляд.

— А как же?..

— Что — "как же"? — рассвирепел парень внезапно. — Что — "как же?", двенадцать упырей?! Ты помнишь ли — кто он мне есть? Это же брат мой! Близняк! Я и так его покинул, когда в дружину уходил к Ростиславу Владимиричу! Понимаешь, нет ли?

— Не ори, — тихо сказала Нелюба. — Не ори — не в поле. И в поле не ори. Всё я понимаю. И кто ты ему. И кто он тебе. Всё.

Шепель молчал, до крови закусив губу.

— Ты про меня-то подумал? — в тоске спросила Нелюба, уже понимая, что всё — всуе, что муж уже решил и не послушает её.

— Подумал, — Шепель опять дёрнул щекой. — Отец с матерью в обиду не дадут, коли что.

— Ишь ты, — прищурилась Нелюба. — Отец с матерью…

— Да не зуди ты, Нелюбо! — вскипел, наконец Шепель. — Всё я понимаю! Но не могу я его бросить! Брат он мне!

— Решил, так делай, — всё так же тихо сказала Нелюба. — Что же… видно, судьба такая.

Не сумел Шепель Неустроя удержать. И сам дома не остался, пошёл. И всё время молился — Перуну, Велесу и Христу, чтоб не привели биться против прежних товарищей своих.

Пока не привели.

А всего у Глеба Святославича таких степных удальцов с Дона да с Кубани было пять сотен.

Гикая и свистя, степная конница хлынула впереймы размеренно идущим полоцким пешцам, крутя мечами и копьями, кто-то уже и аркан над головой раскручивал. Скакали россыпью, оставляя друг другу свободу действия — от одного всадника до другого — сажени три. Только так и можно было сейчас коннице идти в бой, на усыпанном-то валунами поле.

Подскакали, сыпанули стрелами, царапнули край пешей стенки мечами, копьями и арканами. Но полочане не смутились, не попятились — полоцкий строй вмиг съёжился, укрылся за щитами, ощетинился стальным ежом боевых и зверовых рогатин, из-за которых густо сыпались стрелы и короткие самострельные болты. Шепель едва успел отвернуть коня перед самыми рожнами полоцких копий, вырвался, хотя не меньше сотни донских и кубанских "козар" налетело на копья.

Над полем встал тяжёлый, стонущий визг погибающих коней. "Козары" отхлынули назад, рассыпались по полю, уходя от стрел.

Но князь Глеб Святославич рвался в бой — княжья дружина описала по полю круг, снова сбив "козар" в плотную кучу, и дружинный старшой Жлоба, проорал, воздев к небу меч:

— Не посрамим чести дедов-прадедов наших!

Какая там честь дедов-прадедов?!

Но "козары" послушали вновь. Опять хлынули навстречь полочанам.

Ударили крепче.

Метнулось навстречь заснеженное поле, мелькнули, пропадая сзади корявые валуны — и вот он снова, строй полочан!

Взметнулась смертоносная сталь.

— Не пора ли, отче?! — нетерпеливо спросил, горяча коня, княжич Брячислав.

Лёгкая конница великого князя, сыпя стрелами и сулицами, прихлынула к медленно ползущей стене полоцкой пешей рати, отхлынула, рассыпалась по полю, снова собралась воедино, опять покатилась навстречь пехоте. На сей раз увязла основательно. Всеслав привычным взглядом выделил среди всадников золочёный шелом под алым стягом. Никак кто-то из князей?

Привычный взгляд различил на стяге знамено.

— Глеб Святославич. Тьмутороканцы.

Всеслав усмехнулся — всех собрали на него Ярославичи, всё гнездо Ярославле, только что Ростиславичей малолетних не хватает.

— Отче! — снова окликнул княжич уже с обидой.

— Да. Брячиславе, пора! — кивнул князь. Оборотился к сыну, весело оглядел его с головы до ног. — Гляди у меня…

— …воеводу Бреня слушай, — закончил княжич за отца так же весело. — Буду слушать, отче!

— Если сейчас совладаешь с ворогами — в следующий раз и одного повоевать пущу, — посулил князь. — Ну, Перун да Велес тебе в помощь!

Со свистом и гиканьем сорвалась конная Брячиславля дружина. Княжич мчался в голове, прикрываемый с обеих сторон двумя кметями.

— Левее, Брячиславе! — проорал гридень Несмеян сквозь дробный топот копыт и лязг железа. — Левее возьми!

Княжич потянул повод, забирая чуть влево, за ним следом покатилась влево и вся его двухсотенная дружина, на скаку раздаваясь вширь.

Сшиблись, лязгая сталью. Княжич Брячислав и сам впервой (на Шелони в прошлом году не дали!) окровавил клинок, свалив длинноусого тёмно-русого молодца. Тот даже и меча вздеть не успел — Брячиславля дружина ударила сбоку.

Конница должна удар встречать ударом, иначе победы не видать! Глеб Святославич времени на то не получил и рать свою поворотить ему было не успеть.

Сквозь гром и звон рядом вдруг очутились чужие кмети, воздух наполнился мельканьем клинков, пением стали.

— Уходи, княже! — гаркнул Жлоба, отбиваясь от двоих жилистых полочан.

Ну уж нет! Достанет и того, что в запрошлом годе он как заяц два раза бегал от Ростислава из Тьмуторокани! Без боя, без сопротивления!

Вынесло на Глеба Святославича мальчишку совсем — лет шестнадцати, не больше, а в золочёном княжьем шеломе и алом плаще, совсем как и у него, Глеба. Неуж княжич полоцкий?

Меч Глеба метнулся к мальчишечьему лицу, которое едва только успело исказиться страхом за длинной, защищающей переносье стрелкой. Но тут же на него с боков навалились полоцкие кмети, на них — тьмутороканские, возникла кровавая, лязгающая железом свалка, князей друг от друга оттеснили.

"И правильно", — думал Глеб после, уже вырвавшись из боя. Не дело русским князьям, — родичам! — убивать друг друга. Тем более — собственными руками. Запал прошёл, и злоба остыла.

Дружина Брячислава пронеслась перед всем строем полоцкой пехоты и втекла в мельтешащий строй конницы на левом крыле. Княжич попал в медвежьи объятья воеводы Бреня.

— Ну, Брячиславе Всеславич! — прогудел отцов пестун, гулко хлопая княжича латными рукавицами по окольчуженной спине. — Молодцом!

— Храбро бился княжич, — подтвердил из-за спины гридень Несмеян. — Против самого Глеба Святославича устоял.

О том, что для спасения княжича от тьмутороканского княжьего меча ему самому пришлось срубить двоих "козар", которых он признал по конским хвостам на кожаных шеломах, Несмеян умолчал — ни к чему.

Меж тем, смятые Брячиславичами тьмутороканцы и "козары" отхлынули вновь, и ободрившаяся полоцкая "стена" опять двинулась вперёд. Опять заревел рог, опять засвистели сопели, захрустел снег под мерно ступающими лаптями и сапогами.

Зима дохнула сырым и холодным ветром, солнце медленно меркло, затянутое тучами. Снег повалил хлопьями, густыми и крупными.

— Отче, — сбрасывая с шелома и лица снег, подъехал Глеб. — Глянь, какая коловерть начинается. А ну как за бураном-то к Всеславу новые полки подойдут? Не отозвать ли рать?

— Поздно, — отверг Святослав, глядя из-под руки на надвигающуюся пешую рать. — Всеслав уже не угомонится. Придётся воевать так.

Он взглянул на расстроенное лицо сына и чуть усмехнулся.

— Не огорчайся, сыне… Мнил одним ударом битву выиграть?

— Потрепали меня, — Глеб вздохнул.

— Ничего, — Святослав толкнул сына в плечо. — Не всегда побеждать, сыне. Ты и не мог сейчас победить…

Глеб молча кивнул — он понимал это и сам.

Самая жуть на войне — прямая сшибка двух пеших ратей.

Вломились — наставив копья, сошлись, сшиблись.

Кололи, резали, рубили.

Кмети первого ряда, окольчуженные, прикрывали щитами и себя и задних, рубили мечами и топорами чужие копейные ратовища. И сами не замечали, как пятились, падали, погибали, вливались во второй ряд, с копьями рогатинами, совнями.

Давили, жали друг на друга — кто кого пересилит.

Радко уже давно сам рубил мечом, хоть и стоял изначала в третьем ряду — первые два невесть куда и делись. Строй медленно, но неуклонно рушился, исчезая меж валунов морены. Пехота Ярославичей была многочисленнее, жала и давила согласнее.

Но в челе полоцкого строя стояли остатки менчан, которые отлично помнили свой разорённый город — и сломить того чела кияне не могли.

— Держись! — хрипло Радко, отбивая мечом чужую секиру и разваливая косым ударом грудь киевского удальца.

— Не отступать! — валится под мечом полоцкого гридня лихой туровский кметь, и Радко стряхивает в снег считанные кровавые капли.

Менчане зацепились за валун, и напор пехоты Ярославичей несколько замедлился.

— Бей, руби! — Мстислав Изяславич с рёвом прорвался к Радко, вмиг угадав в гридне старшого над пешим строем.

Сшиблись, крестя воздух клинками.

Силён оказался Мстислав, силён!

Удар — отбив!

Удар — отбив!

Однако же и Мстиславу Изяславичу полоцкий гридень не по зубам!

Да вот только пеший бой строй на строй — не поединок!

Сверкнула у самого лица Радко тяжёлая совня — длинный и широкий обоюдоострый клинок на коротком копейном древке. Сизым отблеском мелькнула перед глазами, болью рвануло плечо, сам собой опустился меч.

От брошенного в угол отцовского кафтана пахло потом, грязью и застаревшей кровью. Радко уселся на лавке, подальше от вонючего кафтана, зато рядом с брошенным на лавку длинным мечом. Украдкой провёл пальцем по зелёным сафьяновым ножнам. Вздохнул.

Всякий, кто хоть чуть смыслит в войском деле, знает — меч даётся не каждому. Мечами бьются кмети, что служат князю, мечами бьются наёмники, что всё оружие носят с собой и не зависят от вождя. А из воев городовой и сельской рати, что за службу имеют только долю в добыче, да маленький клочок земли, меч, цена которого порой равна цене этого самого клочка земли, имеет не всякий. Только старшие да особо доблестные вои. А отец Радка старшим не был. Стало быть, бился храбро.

Радко вновь погладил ножны и украдкой взглянул на отца. Худой и мосластый, отощавший в походе, отец сидел за столом и бережно, стараясь не уронить с ложки ни крупинки, ел сваренную матерью кашу. Ел истово и со вкусом, — видно, соскучился по домашней стряпне. И осторожно придерживал раненую стрелой руку.

— Батя, — решился, наконец, Радко.

— М-м? — промычал отец, жуя полным ртом.

— Батя, а новогородцы плохие?

— Всякие есть, сынок, — хмуро ответил отец.

— И хорошие есть? — удивлённо спросил Радко, морща лоб и стараясь постигнуть своим детским умом, как это враги могут быть хорошими.

— Есть, — тяжело вздохнул отец. — Хороших людей везде больше, чем плохих. А вои новогородские… такие же мужики. Такие же русичи, как и мы…

Радко удивлённо и чуть испуганно приоткрыл рот. Как это? Хороших больше, чем плохих; такие же мужики, да ещё и русичи? Чего же тогда воевали-то с ними?

Он не удержался и спросил у отца.

Отец хмуро посмотрел на него долгим взглядом.

— Подрастёшь — поймёшь, — обронил он, наконец. — Надо видно так. Князьям виднее.

Сорок с лишним лет прошло с тех пор. Теперь Радко знал ответ — за веру воевали!

Горячей, рвущей болью ударило в лицо. Лопнула прикрывающая переносье стрелка на шеломе, жадная до крови сталь врезалась в лицо, круша кости, свет померк.

Повалился Радко в перемешанный лаптями, сапогами и конскими копытами снег.

Мстислав Изяславич стряхнул с меча безвольно опавшее тело полоцкого гридня и шагнул к новому кметю, благодарно кивнув Треняте — вовремя тот доспел со своей совней.

После гибели старшого полоцкая "стена", на которую давила мало не вдвое превосходящая киевская пешая рать, постепенно вспятила, отходя безвольными струйками успокоившегося потопа меж валунов морены.

Из снежной коловерти вынырнул всадник, остановил коня около князей, спрыгнул с седла. Несколько мгновений поколебался, выбирая, к кому обратиться — на него глядели в четыре глаза оба старших Ярославича — и Изяслав, и Святослав.

— Чего там? — на мгновение опередив старшего брата, бросил черниговский князь.

— Одолеваем, княже! — отплёвываясь от снега, крикнул вестоноша. Не обошёл и великого князя. — Одолеваем, Изяславе Ярославич!

Но радоваться было ещё рано.

Снова заревел рог в стане полоцкого князя, ринули с двух сторон, взрывая пухлый снег копытами, две конные толпы. Полторы тысячи конных кметей двумя потоками покатились сквозь валящийся хлопьями снег.

Мураш отбросил в сторону весь изрубленный щит — толку от него всё равно уже не было — одна щепа торчала из-под лопнувшей и изорванной в клочья кожи. Перехватил рогатину двумя руками, наставил окровавленный рожон.

Впереди него уже никого не оставалось — частый строй полоцкой рати распадался, щетинясь редкими кучками кметей, огрызался стрелами и сулицами, кусался стальными рожнами копий. Но тонул в снегу и вражьей толпе, рассыпался.

Киевская пехота наседала.

— Не пора ли ударить, княже?! — бросил гридень Витко, сжимая меч и подавшись вперёд, напряжённым взглядом вцепясь в происходящее на поле.

— Пора, друже, пора! — Всеслав кивнул трубачу, тот весело улыбнулся и вскинул к губам рог. Битва тешила его юную душу, заставляла играть кровь.

Гулкий и звонкий рёв разнёсся над полем, будоража кровь в жилах.

С глухим звоном вылетел из ножен и пронзил воздух древний Рарог.

Полоцкая конница дрогнула, заволновалась и двумя потоками покатилась на широкое поле.

— А-а-а-а-а! — семисотенная конная орава текла, растягиваясь в ширину и охватывая правое крыло киевской рати.

— А-а-а-а-а! — гридень Несмеян крутил над головой меч, который вдруг стал легче пушинки. Дивиться тому было некогда — они с врагом стремительно сближались.

— А-а-а-а-а! — княжич Брячислав орал вместе со всеми, преодолевая лёгкую оторопь в душе. Хоть и ведомо, что не меньше четверых кметей прикрывают его с двух сторон, а только всё одно сидит в душе какая-то подлая трусливинка. Одолевая себя, княжич рванул из ножен меч, вскинул его к пасмурному небу. — Бей!

— А-а-а-а-а! — воевода Брень, тоже как мальчишка захваченный общим ратным порывом, орал, крутя на скаку тяжёлую острожалую однолёзую совню.

— А-а-а-а-а! — неслась вторая полоцкая конная рать, рассекая густую снежную коловерть, ощетинясь рожнами копий и мечевыми клинками — восемь сотен конных кметей.

Врезались.

С лязгом ломились сквозь вражий строй, рубя и сокрушая врага рогатинами и совнями, прорубаясь мечами.

Киевская рать остановила натиск.

Вспятила.

Поползла в стороны, растекаясь перед полоцким конным клином правого крыла — его вёл сам князь Всеслав, буйный и стремительный, словно сам Велес в гневе, блистая стремительным Рароговым жалом, расплёскивая в стороны длинные стремительные полотнища крови. Киевские кмети поневоле бросали копья и совни, разбегались, не в силах совладать с древним ужасом, враз восставшим в их крови перед потомком Дажьбога и Велеса и перед мечом из Кузни Богов.

Ярополк Изяславич бился расчётливо, скупо отвечая ударом на удар, валя одного полочанина за другим. Смоленская дружина, окольчуженная и ободрённая тем, что их князь с ними, стала главной опорой левого крыла киевской рати. Под ударом полоцкой конницы сбились в плотный кулак, ощетиненный стальными жалами и лёзами, свирепо огрызались, и об их щиты запнулся разбег самого полоцкого оборотня. Замялась конная рать, увязла в густой кровавой толчее.

Смоленский князь, хоть и совсем юноша, не намного старше своего двоюродника Мономаха, не был новичком в ратном деле — доводилось ему уже схлёстываться в стремительных стычках со степными воями — торками и половцами — сшибаться с быстрыми лодейными и конными загонами булгар в бытность ростовским князем.

Ходил он и в шестилетней давности поход на торков, который до сих пор помнили на Руси.

Теперь помнить не будут, подумалось ему в самом начале сегодняшней битвы. И то сказать — тот поход почти что без крови обошёлся, а сегодня бескровно дело не решить. Без своей крови, русской!

До сих пор в таком жарком и большом деле смоленскому князю бывать не доводилось.

Однако вёл себя Ярополк на удивление хорошо — спокойно и хладнокровно, словно и не в бою был, а на работе какой — на сенокосе, скажем, альбо там на жатве. Уже несколько раз ловил на себе молодой князь одобрительные взгляды своего дружинного старшого, ростовского словена, гридня Удачи.

На него-то и вынесло голову кривской конницы. Ярополк мечтал встретиться в бою с самим Всеславом. Убить новоявленного языческого мессию! Избавить отца от назойливого изгоя, всю Русь от головной боли, помстить за братнее бегство из Новгорода!

Не свезло в том Ярополку. Всеслав мелькнул где-то вдалеке и пропал, унесённый от него стремительным конным боем, а на князя выскочил какой-то полоцкий юнец с восторгом в глазах, и с вьющимся по зимнему ветру тёмно-русым чупруном — даже и шелом где-то потерял в пылу-то боя!

Смоленский князь легко отбил летящий ему в голову клинок, ударил в открывшийся бок. Меч скрежетнул по кольчуге, упруго вздрогнул, погружаясь в тело — есть! Ярополк легко перехватил поводья шарахнувшегося было коня, вскочил в освободившееся седло. Большого значения в том, чтобы биться именно в пешем строю, теперь не было — битва всё больше рассыпалась на отдельный схватки, распадалась мелкими очагами, в которых бой обретал тем большее ожесточение — уже и ножами резались!

Чего и иного было ожидать, когда поединок новогородского кметя и полоцкого гридня закончился кровавой жертвой Перуну? Большую жатву пожнёт ныне грозный бог войны, — мелькнула невольная мысль, недостойная христианского князя.

Ярополк мотнул головой, отбил разом два устремлённых на него копейных рожна и встретился с иным полочанином. Это уже был не юноша, не мальчишка младше самого Ярополка, это вояка бывалый. Должно быть и у Плескова в прошлом году ратился, и на Черехе бился!

Сшиблись мечи, пропели песню славы Перуну.

И понял Ярополк Изяславич, что сильна будет его удача, если сумеет он вырваться из этого боя живым.

Витко вначале даже поморщился, видя, как молод парень, которого ему принесло под меч. Но тут же заметил золочёный шелом и княжье алое корзно — никак на кого-то из княжичей Ярославля рода вывела его Перунова воля!

Изяславичи ли — Мстислав альбо Ярополк?

Глеб ли Святославич?!

Альбо Всеволодич Владимир, по назвищу Мономах?

Давно уже не было в словенских воинах старинного суеверного страха перед княжьей кровью, что сродни крови богов, страха, смешанного с почтением, страха, который мог бы даже в разгар битвы бросить воспалённых жаждой чужой крови воинов на колени перед вражьим князем, даже если они были вооружены до зубов, а он почти безоружен!

Даже у тех не было, кто не изменил родной вере в родных богов, не ломал поклоны перед иконами греческого альбо уже и своего, русского письма.

Хотя князей и до сих пор убивали крайне редко.

Теперь вражий князь был достойной добычей, честью для пленившего!

Воспрял гридень.

Но бился княжич хорошо, сильно бился!

Завертелся бой, завертелись опричь друг друга полоцкий гридень и княжич, звеня сталью.

Тот и другой — с малолетства в седле, тот и другой — в четыре лета прошли подстягу, тот и другой — прошли суровую школу войского воспитания. И если Витко был старше, а стало быть — опытнее, то Ярополк — умелее, с ним, как с княжичем, больше занимались!

Не мог опыт осилить умение, не могло и умение одолеть опыт.

Им помешали.

Несколько кметей из Ярополчей дружины, видя грозящую князю опасность, влезли в бой, окружая Витко и наседая на него со всех сторон. Гридень завертелся, отбивая клинки.

— Не трогать! — крикнул задорно Ярополк Изяславич, закусив губу и подгоняя коня небольшими остро отточенными острогами на каблуках сапог. — Не троньте его, он мой!

Надо же было князю победить в поединке, хоть и неоднократно окровавил сталь за время боя Ярополк.

Куда там! Кмети насели на Витко так, что к нему на помощь уже мчались его товарищи полочане.

Ну уж нет!

Ярополк Изяславич наддал и налетел на полоцкого гридня, проскочив через собственных кметей, меч жадно метнулся к горлу Витко. Гридень отбил удар краем щита, а вот Ярополк не поберёгся, не успел вздёрнуть левую руку и щитом прикрыться. Полоцкий меч рванул кольчужное плетение на левом плече, руку рвануло болью, пальцы разжались сами собой, роняя щит. На короткий, равный едва только взмаху ресниц, миг Ярополк пожалел о собственной горячности, приведшей его под полоцкую сталь. Но кмети насели снова и Витко, рыча сквозь зубы, словно отведавший крови зверь, которому не дали догрызть его драгоценную добычу, вырвался, отбиваясь мечом направо и налево, отлетел под защиту своих полочан.

Ярополка же свои собственные кмети оттеснили назад, без всяких церемоний схватив под уздцы княжьего коня — уж они-то отлично знали, какая кара им грозит, если по их недосмотру Ярополка Изяславича срубит какой-нибудь чрезмерно удалой полоцкий гридень. Стащили с коня с увещеваниями и уговорами. Смоленский князь в ответ только шипел от боли и мотал головой, зажимая рану на левом плече. Хоть и неглубоко вспорол его плоть меч полоцкого гридня, а только рана была длинной, и крови натекло немало, пачкая крытый рытым голубым бархатом стегач смоленского князя.

— Пора, Святославе!

Черниговский князь молча мотнул головой.

Битва гремела, звенела, грохотала, ворочаясь на усеянном валунами поле, ржала тысячами конских глоток, орала тысячами человеческих горл, рвала плоть клыками и когтями харалужной стали. Никакого строя уже нигде не было, теперь всё мог решить только новый удар.

Но Святослав медлил.

Великий князь метнул на среднего брата бешеный взгляд, и, ткнув коня острогами, умчался к своей дружине.

— И впрямь, не пора ли, отче?! — отрывисто спросил Глеб — он тоже следил за боем безотрывно, то и дело теребя рукоять меча.

На сей раз Святослав даже головой мотнуть не удосужился — просто смолчал.

Когда справа внезапно заревел рог — к бою! — Святослав Ярославич от неожиданности даже подпрыгнул на месте.

Киевская конная рать — младшая дружина киевского князя, дружины киевских бояр и великокняжьих гридней, конные полки Росьской земли — тронулась с места, сотрясая землю копытами, отряхивая куржак и снег с кустов.

Следом двинулась и конница левого крыла — переяславский князь Всеволод Ярославич и ростовский князь Владимир Мономах.

Две с половиной тысячи конных кметей, сила почти равная по числу всей Всеславлей рати.

Не дождался великий князь знамена от Святослава, сам решил за себя и за своих кметей тоже!

— Куда?! — зашипел Святослав сквозь зубы, так, чтобы не слышали окружающие кмети — негоже, чтобы слышали они как младший брат перечит старшему, как черниговский князь, подколенник, прекословит киевскому, великому князю. Соперничество соперничеством, а честь — честью!

Стремительно разгоняясь, неслись по полю конные сотни Росьской земли, от дробного топота копыт дрожала земля.

Удар конных киевских полков всеконечно смешал и без того смешанные ряды кривской рати, опрокидывая пеших и конных, сминая один полоцкий отряд за другим.

Мураш был неглупым человеком и давно уже понял, чем должна закончиться вся эта свистопляска — Плесков, Новгород, Менск… И смирился с мыслью о том, что уже достаточно пожил, хотя новая война ему, как и большинству смердов, была нужна, как псу — пятая нога. Главным сегодня было, раз уж вся кривская земля так упорно пёрла навстречь своей гибели, спасти семью — жену, дочку и сына. Потому и пошёл драться на Немигу, потому и не стал ворочаться домой за оружием — пошёл в первом же полку, напялив копытный доспех да стегач. До мысли бросить своего князя и свою землю и спрятаться с семьёй в непролазной дебри Мураш не додумался — такие мысли начнут приходить в голову русским людям только лет через двести, когда князья сами своими усобицами до зела разорят и озлобят землю.

И сегодня мядельский войт спокойно и отрешённо бился с ратью Ярославичей. Расчётливо бился, уворачиваясь от одних ударов и отбивая другие.

Давно уже остался где-то под ногами изрубленный в щепу щит, потерялась где-то обломанная по самой втулке рогатина, и Мураш орудовал обронённой кем-то совней. Любо было драться незнакомым оружием — зазевавшегося родненского кметя Мураш одним ударом развалил наполы, не дав ему даже приблизиться и поднять оружие. Опричь мядельского войта образовалась пустота — и без того поределый строй кривской пешей рати распадался и расползался как истлелая холстина.

— Не подходи! — хрипит бешено Мураш, и сверкающее лёзо совни чертит стремительный круг, срубая чёрный чупрун из конского хвоста с шелома зарвавшегося переяславского кметя.

— Покинь! — и быстрый выпад совни пробил остриём кожаный кояр, выползая из спины в ошмётках плоти и бычьей кожи.

Мураш вдруг оказался лицом к лицу со здоровенным, затянутым с ног до головы в кольчугу витязем со знаменом киевского князя на щите. Очертя голову, войт ударил… совня зацепилась за бляху на щите, соскользнула вниз и, врубившись в раму седла, засела там намертво, сжатая чудовищной силой согнутого дерева. Смерть! — успел подумать Мураш, видя взлетающий над головой диковинный, расширяющийся к концу клинок меча. Успел защититься ратовищем совни, но меч перерубил древко одним ударом.

Большое, грузное тело отца, прибитое к тыну тремя сулицами, бессильно обвисало на их древках, грозя их сломать, и струящаяся кровь пропитала рубаху. Дымно горящий Перунов капь бросал багровые блики, застилая дымом луну. Выли бабы, плакали ребятишки. И несокрушимо, словно дуб, стоял священник в чёрной рясе.

Пятнадцатилетний Мураш стоял молча, словно каменный. Слёзы текли по щекам, но он молчал.

Над строем княжьих воев, пластаясь на ветру, хлопал багряный стяг с золотым ликом Спаса Ярое Око и серебряным крестом. Стяг врезался в память мядельского войта на всю жизнь.

Хищно улыбнулась гнилыми зубами Морана-смерть. В багровом пожаре, застелившем весь мир, вдруг раскрылись кованые ворота, дева на крылатом вороном коне вскинула над головой серебряный меч…

Ноги мядельского войта подкосились, но чья-то сильная рука подхватила его за пояс.

— Несмеяне!.. — узнал Мураш сквозь застилающий глаза кровавый туман. Крупные хлопья снега падали на лицо, но войт уже не чуял их холода. — Несмеяне, ты… семью мою не оставь… особо дочку… Гордяну, любит… она тебя…

Тело Мураша поникло в перемешанный тысячами ног и щедро напитанный кровью снег, а душа рванулась вверх, к златокованому престолу Перуна, в вечнозелёные сады вырия.

— Слава! — громовым звоном грянул нечеловеческий голос.

— Всё пропало, княже Всеслав! — бешено крикнул кто-то из дружинных кметей и тут же осёкся остановленный бешеным взглядом князя.

— Ничего ещё не пропало!

Был у Всеслава Брячиславича и ещё один полк, не всем сейчас видимый: как только отзвучал рог, как только вышли из стана пешцы, отворились сзади стана ещё одни ворота, пропуская три сотни конных кметей — тьмутороканскую дружину гридня Славяты. Засадный полк Всеслава Брячиславича.

Сейчас полк этот дожидался своего часа в заснеженном чапыжнике слева от поля битвы. И как только увязли конные дружины Изяслава и Всеволода Ярославичей в смешанном строю полоцкой рати, воевода Славята вспрыгнул в седло и вырвал из ножен меч.

— На слом, други!

Спасая от всеконечного разгрома полоцкую рать, Славятина дружина ударила с разгону на растянувшуюся и увязшую переяславскую конницу.

Так и привелось встретиться в прямом бою былым соратникам по оружию.

Каждый человек, оторвавшись от привычного уклада жизни, старается искать кого-то, кто будет ему близок, кто его поймёт. Потому и стремимся мы в тяжёлые мгновения к родным и друзьям. Так и Заруба, уйдя из в прошлом году Менска, пустился искать своих — тех, кого знал, тех, с кем вместе воевал когда-то.

И нашёл.

В Переяславле, при дворе Всеволода Ярославича.

И первым, кого встретил в Переяславле Заруба, был Вышата Остромирич, беглый новогородский боярин, снова возродивший в своём роду обычай служить князьям, а не земле. Первым после прадеда Добрыни, славного пестуна Владимира Святославича.

— Ха-ха-ха! — загоготал громогласно Вышата, завидев въезжающих на княжий двор Зарубу и его кметей и неложно им радуясь. — Да кто пожаловал-то! Заруба!

— Заруба, Заруба, — пробормотал гридень, на миг вдруг остро пожалев, что не остался в кривской земле. Теперь насмешек не оберёшься.

Но насмешек не было. Всеволод-князь был только рад, что его дружина приросла бывалыми кметями — на степной меже каждый воин на вес золота, лета не проходило, чтобы не скрестить меча со степняками. А летом Заруба и его люди показали князю, что кое-чего стоят в степной войне…

В поход на кривскую землю Заруба собрался без особых волнений — князь сказал надо, стало быть, надо, и не их, гридней и кметей, дело, обсуждать князевы приказы.

И только на очередном привале, когда, греясь у костра, кто-то из кметей помянул какую-то любимую шутку Славяты, гридня вдруг словно огнём пробрало.

Да что же это такое?! Ты что творишь, Зарубе? Тебе ведь сегодня придёт со Славятой и его людьми оружие скрестить!

И помрачнел гридень, потупился, глядя в неяркое по-зимнему пламя костра, и шёл мрачным весь поход.

Всеволожа дружина шла в наступ с левого крыла, и скакал средь переяславских кметей сквозь густой снегопад Заруба. Скакал и молился в душе — не дай, господи, не дай! Не попусти, господи!

Господь попустил.

Когда раздвинулись заснеженные и окуржавелые ветки чапыжника, пропуская Славятичей, понял Заруба, что не сможет.

Не поднять ему меча на своих былых товарищей по оружию.

Забрал повод влево, откатился к густому кустарнику, а мимо него, взрывая густые снеговые волны, сметая с пути всё живое, лязгая удилами и стременами, пронеслась конница.

Шальная стрела ужалила в бок коня Зарубы, гридень откатился под нависающие над сугробом ветки и замер, оцепенело глядя, как бьётся, окрашивая пухлый снег алой кровью, конь. Смотрел так, словно ничего важнее не было.

Услышал скрип снега под копытами, необычно хорошо слышный сквозь звон, грохот и стон боя, и поднял голову.

Мальга всё ещё неважно держался в седле.

И неудивительно — два десятка лет он прожил в Империи, из них десять — в Херсонесе, и пять — прослужил в акритах. Хорошей конницы в Климатах не было никогда, была всего одна дозорная сотня, и чтобы попасть в неё, надо было принадлежать к числу местных динатов. И только попав в дружину Славяты, беглый акрит впервой сел на коня.

На Черехе Мальга дрался в пешем строю, что было привычнее, и только тут, у Немиги для чего-то напросился в конный полк. Должно быть, понадеялся, что его искусство верховой езды возросло.

Зря надеялся.

Как только полк вылетел из чапыжника, рассыпаясь по полю, как гнедой вдруг выказал норов — пошёл боком, взбрыкивая, и когда Мальга его усмирил, товарищи его усвистали уже далеко, надо было нагонять.

И тут на глаза ему попалась метнувшийся в сторону всадник. Конь под беглецом вдруг споткнулся и повалился в сугроб, и Мальга радостно наддал.

"Вот тёпленьким его и возьму!"

Подскакал вплоть, уже готовя аркан — хорошо бросать его беглый акрит выучился у мальчишки Шепеля, прирождённого степняка.

Спешенный воин не спешил удирать — как оцепенелый он смотрел на своего погибающего коня, потом, видно услыхав, как подъезжает Мальга, вскинул голову.

И Мальга остолбенел.

— Заруба?!

— Мальга?!

Конный клин тьмутороканцев пробил скопление великокняжьей рати, и теперь теснил её к оврагу, сгребая, словно лопатой.

— Вышата! — бывший старшой Ростислава тьмутороканского, отшвырнув с дороги двоих переяславских кметей, рванулся к беглому боярину. — Добрынино отродье!

— Ах-ха! Славята! — удивился и обрадовался новогородец и властно движением руки отмёл с дороги воев. — Посчитаемся, безродный!

Сам-то больно родовит, Добрынино отродье!

Клинки с лязгом скрестились.

Силён был в рубке Вышата Остромирич! Да только и Славята не лыком шит!

Два русских меча против длинной персидской сабли (и оружен-то на восточный навычай! — подумал Славята мало не с ненавистью). Но у Вышаты ещё и щит, — небольшой, круглый, в локоть шириной. Плетёный из индийского тростника и обтянутый слоновой кожей, которую и топор-то возьмёт не вдруг. Где и добыл-то такой?! Небось от ромеев подарен за измену князю своему! — в нерассуждающей ненависти своей Славята уже и Остромирича причислил к убийцам своего любимого князя. Забыл даже, что Вышата — пестун Ростиславль.

Клёпаные шеломы с литыми острыми бронзовыми навершиями; стальные скураты, нащёчники и назатыльники; добротные кольчуги; наручи и поножи; налокотники и наколенники; боевые кожаные перчатки со стальными лепестками-накладками — оба гридня закованы в одинаковые доспехи.

Схлестнулись — и принялись кружить один вокруг другого.

Лязгало железо, храпели кони.

Оба — кмети, оба — с малых лет в седле. Оба прошли не одну войну, дрались с греками, чудью, половцами, булгарами, аланами, уграми, ляхами, свеями, урманами… ну и со своими русичами, вестимо.

Кто кого?

И слаб оказался военный опыт перед жаждой мести. Плюнул Славята на опасность. Сабля Вышаты разорвала пазушное кольчужное плетение, резанула вдоль рёбер, сорвалась с железной пластины пояса и упала коню на шею.

Короткий меч Славяты, Росомаха, метнулся к голове беглого новогородского боярина. Щит Вышаты, наткнувшись на лезвие Волколака, другого, длинного меча Ростиславля и Всеславля гридня, остановился, не успел. И Росомаха с хрустом ударила бывшего боярина в лицо, вбивая кольчужное плетение бармицы в месиво из мяса и костей.

Славята вовремя выпростал ноги из стремян, отскочил от упавшего коня. Вокруг него уже не было ни одного воина из его дружины — весь засадный полк рассыпался по полю, рубясь с попятившимися переяславцами, смятыми его ударом.

Конь Вышаты шарахнулся, да и не было времени его ловить, — двое Вышатичей были уже рядом и рвались отомстить за вожака. Кровь хлестала из раны. Славята понял, что скоро свалится. Но пока…

Они налетели с небольшим отставанием друг от друга. Первого Славята свалил одним ударом, даже не уклоняясь. Росомаха прикрыла голову от удара сабли, а Волколак ударил поперёк туловища. Второй промахнулся и пролетел мимо. Крутнувшись, Славята ждал его возвращения, но Вышатин кметь вдруг безвольно взмахнул руками и свалился с коня.

В груди у него торчала стрела.

И только тут Славята заметил приближающегося вскачь Мальгу — беглый херсонесский акрит бросил лук в налучье и легко подхватил повод коня, оставшегося без всадника.

— Садись, воевода!

Полоцкий князь давно уже вырвался из боя, снова разглядывая поле с небольшого плоского пригорка в прогал меж кустов. Только вот видно было всё меньше и меньше — снег валил так густо, что другого края поляны почти не было видно — поди угадай, что там ещё Ярославич замыслили.

А только и гадать тут нечего.

Сейчас, только сейчас, когда Славятичи остановили переяславский полк Всеволода Ярославича и изрядно обломали ему клыки, конная рать Всеслава и остатки пешего полка сумели вырваться из стальных клещей и, огрызаясь на киевский полк, медленно отходили вдоль берега Немиги обратно к опушке, скоторой всё и началось, сейчас самое время и напасть последнему оставленному в запасе полку Святослава — не верил полоцкий князь, что средний Ярославич (а в том, что боем правил именно он, Всеслав не сомневался ни на резану!) не оставил воинского запаса на последний рывок.

И правильно думал!

Был у Святослава Ярославича запасной полк, был! Черниговская дружина и остатки разбитой Всеславом тьмутороканской дружины Глеба — семь сотен кованой рати. Сейчас они могли решить всё дело, могли опрокинуть смятённую и рассеянную пешую рать полочан, могли в прах разметать Всеславлю конницу, не оставив от неё даже остатков. Могли даже взять живым самого Всеслава, полоцкого оборотня.

Но Святослав медлил.

То, что сейчас случилось на поле у Немиги, для Всеслава совсем не поражение, хотя отнюдь и не победа. Неумеренную охоту Всеслава до чужих земель эта битва окоротит, хоть на время да остановит ненасытного полоцкого оборотня. А вот окончательно вырывать этот шип из зада Изяславля вовсе не следовало!

То, как распределили столы великий князь при вести о том, что Всеслав взял Новгород, хорошо показал Святославу — кто теперь его главный ворог на Руси! Ростислава уже нет, с юга черниговскому князю ничего не грозит, опричь половцев, а Изяслав снова усилил если не себя, так Всеволода — только бы не среднего брата. А когда (если!) исчезнет северная назола — Всеслав?! Года не пройдёт, как Изяслав возьмётся за среднего брата, а Всеволод в Переяславле промолчит. Его и так удоволили столом для Мономаха — мальчишки! неполнолетнего! — а тут, если пря меж старшими Ярославичами восстанет, так ему ущемление Святославле только на руку. Себе на уме переяславский князь и Святослав Ярославич про то хорошо знает!

Потому и медлил с завершающим ударом средний Ярославич!

Зато Всеслав не медлил!

Понеже был и у полоцкого князя ещё один полк, уже и совсем никому неведомый, только ему самому!

В кольце кустов чапыжника Всеслав спешился, сбросил на руки подоспевшим отрокам медвежий полушубок, освободился от доспехов, бросил в руки зброеноше кудес.

— Зачем это, княже? — не понял тот, глядя на кудес, как на змею.

— Будешь стучать! — ответил князь нетерпеливо, обнажая меч.

— Да не умею я! — зброеноша попятился, широко раскрытыми глазами глядя, как князь сбрасывает рубаху и сапоги.

— Тряси как хочешь, лишь бы бренчал! — бросил князь, не оборачиваясь.

Что он будет делать, князь и сам плохо представлял, как плохо помнил и то, ЧТО он делал в прошлый раз, когда оборотил всё своё войско в волков. Помнит, что призывал к Велесу — помоги, отче! И Велес помог! Само собой получилось без чьих-то подсказок. Волком себя Всеслав, когда бежал через чащу — не ощущал. Бежал — и всё тут. Помнит невероятную лёгкость в теле, помнит жажду куда-то бежать… разум словно отступил куда-то на время. Краем глаза видел, что рядом бегут волки, много волков — и не дивился. Бегут — стало быть, надо так! Кметей про то, что было, он после не расспрашивал — ни к чему. Да и они не болтали — кому любо!

Так же и сейчас — Всеславом словно овладела какая-то сила, он откуда-то знал, ЧТО надо делать.

Ступив босиком в снег, нагой по пояс князь чуть поёжился, но тут же забыл о холоде. Всеслав выдернул меч из ножен, пал на колени. Резанул мечевым лёзом нагую руку, сцедил в снег кровяную струйку.

— Отче Велес, помоги! — сухой шёпот князя эхом отдался меж заледенелых деревьев. Мороз щипал щёки, забирался по одежду, бегал мурашками по коже.

— Отче Велес, к тебе взываю!

Пали вдруг вокруг него сумерки, мерцающие искрами звёзд… ан нет, не только звёзд! Волчьи глаза светились в сумерках.

Отроки попятились — опричь князя вдруг возникло какое-то воздушное движение, взвихрился падающий снег, густо-густо закружились хлопья, пряча князя от людских глаз. Не то показалось отрокам, не то не показалось — а только мелькала в снежной синеватой мгле вместо князя серая волчья шкура!

Гремела где-то далеко битва, свистели стрелы, ржали кони и звенела сталь. Но князь уже ничего не слышал — Всеслав вдруг понял, что звуки замедлились, куда-то отдалились. Слышал только назойливый стук кудеса в неумелых руках.

Туманные сумерки раздвинулись, вышел из них кто-то, тоже полунагой, завёрнутый в серую волчью шкуру, глянул глазами зеленоватыми, немигающими. Волчьими! Взял за локти холодными шершавыми пальцами.

— Здравствуй, брат, — сказал Всеслав хрипло.

— Здравствуй, брат! — улыбнулся тот, с волчьими глазами — блеснули во рту могучие клыки и спрятались. — Помощь нужна?

— Нужна, брате, — Всеслав закусил губу.

С волчьими глазами прислушался, словно на слух пытаясь понять, ЧТО сейчас происходит на поле битвы. Удовлетворённо кивнул.

— Что можем, сделаем, брате. Под мечи уж не полезем, не обессудь…

Не щедр на слова лесной народ. Сказал волчьеглазый — и тут же шагнул назад, растаял в сумерках.

Смолк кудес, распался вокруг князя вихрь. Отроки невольно вытянули головы, ожидая увидеть матёрого волчару, но в истоптанный ногами и копытами снег упало полунагое человечье тело — Всеслав Брячиславич. Бросились отроки оттирать князя от холода, но он вдруг открыл глаза, поднял голову, и отроки попятились — показалось на миг, что глядел на них из зелёных княжьих глаз кто-то другой.

И всё-таки не таков был Святослав Ярославич, чтобы предать, бросить родных братьев под мечами!

Медлить больше было нельзя — тут уж альбо бить, альбо на иную сторону перейти.

Кони вдруг захрапели, забеспокоились. Святослав встревожился было, но то, что происходило на поле, тревожило его гораздо сильнее. Черниговский князь потянул из ножен меч, собираясь бросить дружину в наступ… и в этот миг хлынула из ближней корбы серая смерть!

Волки стремительно метались средь всадников, рвали глотки храпящим и бесящимся коням. С полсотни коней, сбросив вершников, вырвались на поле.

Самому черниговскому князю в лицо бросился прямо с земли здоровенный матёрый волчара, но князь встретил его ударом клинка. Брызнула кровь, серая туша, скорчась, упала на снег.

— Бей серых, витязи!

И впрямь — кто из кметей не охотник?!

Засвистели стрелы — десятка два воев вырвались из волчьих клыков, отъехали в сторону и взялись за луки.

Припадая к земле, прячась от стрел в сугробах, волчья рать опять скрылась в корбе, оставив в снегу с десяток оплывающих в крови серых тел, да полторы сотни бьющихся коней. Да и средь самих кметей было не меньше сотни попятнанных волчьими зубами — и легко, и взаболь.

Криками Святослав Ярославич всё же сумел собрать дружину снова в единый кулак, ощетинил копьями и повёл в бой.

Поздно!

Всеслав успел сделать то же самое, и теперь о полной победе надо было забыть!

Да и не было уже у кметей Святославлих той силы и уверенности, что в начале боя…

Керкуновы близнецы сумели уцелеть в первой сшибке с полочанами, и Неустрой вмиг исполнился гордости:

— А ты в поход идти не хотел, Шепеле! — смеялся он. — Глянь, побили нас — а с нами ничего и не случилось!

— Цыплят по осени считают, — цедил Шепель, сумрачно глядя, как полоцкая пехота рубится с киевской. Не нравилось ему, как идёт бой. С самого начала не нравилось, с того мига, как срубил голову Яруну полоцкий поединщик, как проволок новогородца за своим конём.

Нападение волков и вовсе опрокинуло Шепеля в лёгкую оторопь, которая — он чувствовал — готова перейти в откровенный страх.

И теперь, когда неслись на ощетиненный копьями полоцкий строй, Шепель не мог отделаться от всё той же оторопи.

Плохо было.

Всё было плохо!

Сшиблись в лязге железа — и почудился вдруг Святославу Ярославичу стон — словно сама земля устала, столько крови пролилось в этот день.

И увязли, словно топор в рассечённом чурбаке.

А засадный полк полоцкой рати уже пробился сквозь расстроенных переяславцев и ударил черниговской рати в бок.

В бою Шепель с Неустроем держались вкупе. Вкупе со всеми и чуть наособицу от остальных. Они и попали под удар.

Дрались "козары" расчётливо и мастерски. Воевать они умели в любом строю — и в конном, и в пешем. И в одиночном бою, и стенкой, и в рассыпном строю. Тот, кто живёт среди степи, в самом её сердце, кто каждое лето стережёт степные табуны, должен уметь биться.

Поворот — меч вязнет в упругом месиве из разбитых костей и порванной кольчуги.

Какого хрена я в это дело ввязался?

Неустрой дотянулся мечом до горла очередного врага, не замечая занесённого над головой клинка.

Зачем мне эта головная боль?

И ещё один валится под копыта коней.

Летняя степь пахнет полынью. Летом над степью идёт широкой волной сильный и ровный ветер, раскачивая в рощах и колках деревья, перекатывая волны по травам опричь Звонкого Ручья.

— Неустрой! Сынок! — это мать зовёт его в вечереющей степи, прикрывая глаза ладонью от слепящего закатного солнца.

А он, мальчишка, затаился в высоких камышах у реки с самодельным слабеньким луком, зачарованно глядя на заходящую от солнца семью лебедей. И не слышит зова матери.

Шею сзади рвануло дикой болью.

Зачем я во всё это ввязался?

Выпустив меч, Неустрой свесился с седла, пачкая рыжую конскую шкуру кровью.

Шепель, видя гибель брата, по-звериному взвыл, поворотил коня и бросился на рыжеусого полоцкого кметя, который срубил Неустроя.

Молодой кметь поворотил коня навстречь, и Несмеян невольно вздрогнул — словно выходца с Той Стороны увидел! Только что свалил парня — и вот ещё один, а на лицо — тот же!

Оторопь остановила уже разлетевшийся в размахе меч, и парень одним ударом вышиб его из ослабелой руки. Сталь свистнула около самого лица, и Несмеян вмиг очнулся, поняв причину замешательства.

Близнецы!

Оторопь прошла, и гридень, не дожидаясь, пока парень замахнётся вновь, ударил его в лицо кулаком в боевой перчатке со стальными нашитыми лепестками. Брызнула кровь, парень вскрикнул и завалился назад, роняя меч.

На него почти тут же навалились Несмеяновы кмети, выкручивая руки. Гридень поднял голову и огляделся.

Битва затихала.

Рыча, словно псы, у которых отняли недоглоданную кость, две рати расползались друг от друга, оставляя за собой щедро политый кровью талый снег. На лес наваливались сумерки, снег шёл всё гуще и сильнее.

Гонец подскакал, спрыгнул с седла и, мало не падая от усталости, прохрипел:

— Князево… дело!

— Чего там?! — напрягся Всеслав.

— От воеводы Бронибора… к тебе, княже!

— Что воевода Бронибор?!

— Бронибор Гюрятич велел тебе передать, княже Всеслав, что он с тремя полками идёт к Менску — конно и пеше!

Ого!

Всеслав невольно воспрял духом.

Если так, стало быть, нынешний разгром — и не разгром совсем! Хоть у него, Всеслава, теперь осталось от двадцатишестисотенной рати сотен двенадцать, а дорогу к Полоцку он им пережмёт! А то и…

— Сколько народу с Бронибором?!

— Да сотен двадцать семь будет! — развёл руками вестоноша. — От Плескова — сотен восемь, да от Новгорода — двенадцать. Да наших полочан — сотен семь!

А то и в здешних болотах да сугробах всех их перетопит!

Не сдержась, Всеслав шагнул к гонцу, обнял его за плечи и расцеловал.

— Несмеяне! — весело окликнули от ближнего валуна.

Гридень придержал коня, остановил и пленного — мальчишка брёл впереди Несмеянова коня. Рук ему гридень связывать не стал — куда он денется-то?

Мальга волок на плече седло, рядом вёл в поводу хромого коня Славята.

— Живы?! — радостно махнул Несмеян рукой.

— А ты и с полоном? — усмехнулся Славята, кивая на пленника, и вдруг остолбенел. — Шепель?!

Пленник споткнулся и вскинул голову.

— Сла… Славята?

— Что — знаешь молодца? — удивился Несмеян.

— Ну ещё бы, — бывший Ростиславль старшой усмехнулся, пристально оглядел Шепеля с головы до ног. — Да он же у князя нашего служил, из донских "козар" парень. Вместе четыре похода отломали, вместе в кубанских плавнях от Святослава скрывались, вместе Тьмуторокань брали… Как же ты к ним-то, — Славята мотнул головой через плечо, указывая на тихо гудящий и мерцающий огнями в сумерках стан великого князя, — попал? Что же ты?..

Славята не договорил, махнул рукой и отворотился.

— Я… — сипло выговорил "козарин", сглотнул. — Я не хотел…

— Кто же тебя заставил? — насмешливо и неверяще бросил в ответ Мальга.

— Никто, — вздохнул Шепель. — Брат мой… в поход пошёл… близняк…

— Неустрой, что ли?

— А кто же?.. И мне — пошли да пошли, ополонимся, хозяйство поправим, честь заслужим…

— Честь… — презрительно скривил губы Несмеян, махнул рукой, словно обводя поле. — Ну и как, велика ли, честь-то?

— А как я его отпущу?.. Одного-то? — не слыша гридня, бормотал Шепель. — И так тогда его бросил, как с вами ушёл. А теперь вот…

— А где он, Неустрой-то? — Славята даже шагнул к молодому "козарину".

— Убили Неустроя, — потерянным голосом бросил парень. — Вот…

Он кивнул в сторону Несмеяна. Гридень уже давно спешился и стоял рядом с пленником.

— Не рюмзай, Шепеле, — грубовато-ласково сказал он, хлопая парня по плечу. — Брат твой сам знал, на что шёл, а войны без убитых не бывает. А тебя… — гридень метнул взгляд на Мальгу и Славяту. Те смотрели одобрительно, и Несмеян закончил. — Тебя я так и быть, отпущу… раз уж со Славятой и Мальгой вместе воевал… Но смотри у меня!

Шепель с уважением оглядел здоровенный кулак Несмеяна, невольно потрогал огромный кровоподтёк со ссадиной на челюсти и кивнул:

— Смотрю…

Святослав Ярославич устало спрыгнул с коня, сбросил шелом и, зачерпнув обеими ладонями снег, растёр его по лицу. Черниговский князь как-то враз осунулся — запали щёки и глаза, крупный нос черниговского князя особенно резко выделялся на узком лице, чупрун намок от пота и увял, свисая на ухо.

— Что же такое, отче? — почти шёпотом сказал, подъехав, Глеб. Спешился, подошёл к отцу.

— Ничего, Глебушка, — всё так же устало ответил Святослав. — Просто мы НЕ победили. Вот и всё.

Глеб вскинул голову, но тут же снова сник.

— Не унывай, сыне, — усмехнулся черниговский князь. — Мы не победили. Но и Всеслав тоже не победил нас…

Подскакал, взрывая снег копытами, великий князь, порывисто отбросил ногами стремена, сполз с седла, разгневанно поворотился к среднему брату, раздувая ноздри, сшиб с головы шелом.

— Ты!!! — у великого князя не хватало слов, он судорожно лапал правой рукой по поясу и не мог поймать рукоять меча, хоть и шарил рядом с ней. — Ты!..

— Ну что ещё? — всё тем же безмерно усталым голосом спросил Святослав, даже не поворачиваясь к старшему брату лицом.

— Ты сколько времени медлил?! — в голосе великого князя зазвенела сталь, но он тут же сорвался почти что на визг. — Ты… мою дружину…

— Если уж и жаловаться, так мне, Изяславе, — переяславский князь в побитых чешуйчатых доспехах поверх кольчуги, забрызганный кровью, бросил поводья Мономаху, который на какие-то мгновения успел спешиться раньше отца. — Это на нас засадный полк полоцкий ударил…

Святослав дёрнул усом, провёл рукой по щеке, стирая кровяное пятнышко, уронил горсть снега.

— Нам тоже не сладко довелось, — процедил он. Передёрнулся, вспоминая кровяное дыхание волчьей пасти.

Изяслав глядел на черниговского князя косо, фыркал и раздувал ноздри — молчал.

Всеволод умно усмехался, поглядывая на старших братьев — молчал.

Мономах гладил ноздри коня, что-то шептал ему на ухо, изредка вздрагивая — видно было, что не так представлял себе войну юный ростовский князь.

Всеслав вырвался, оставив в зубьях капкана клочья мяса, вырвался и отошёл, сохранив рать. Крови пролилось столько, что про наступление на Полоцк впору было забыть.

Победы не было.

Глава третья Медвежья невеста

1. Белая Русь. Озеро Нарочь. Чёрный камень. Зима 1066 года, сечень

Тропа ныряла меж деревьев и кустов, закуржавелые ветки нависали над утоптанной горбящейся дорожкой. Снег искрился в ярком зимнем солнце, длинные синие тени ползли по снеговой пелене.

Успеть бы до полного темна, — бьётся в голове.

Дома хватятся, — висит в голове неотвязно. Хотя после неудачного Корнилова сватовства от неё дома мало не шарахались — ни во что поставила девка волю рода, отцову волю и материну. Так и до иной, большей беды недалеко — и для всего рода.

В роду молодёжь Медвежьей Невестой дразнит — дескать, жениха отвергла, так теперь за медведя выходи.

Гордяне же вроде как и всё нипочём — собралась и убежала за два дня пути от дому, никому ничего, опричь матери, не сказав. Да и матери-то… что сказала? Надо, мол, и всё тут. Мать смолчала, поджав губы — прекословить дочери она опасалась. Теперь было так: отдельно — род, и отдельно — она, Гордяна. Тем более, что и отца сегодня дома не было — уехал отец в Полоцк. Вроде как и не время для поездок — война. На юге слышно, невесть что творится, Ярославичи кривскую землю зорят, словно чужую.

Гордяна вдруг почувствовала странное беспокойство, словно кто-то шептал ей что-то зловещее.

Тропа выползла на редколесную верхушку холма. Гордяна остановилась, опёрлась на палки, переводя дух. Невольно загляделась.

Низменный кривский край, нетронутая чаща, изборождённая руслами рек и речек, обнимала берега глубокой котловины Нарочского озера. Кое-где тонкими струйками подымались дымки из печей — выселки да заимки, вёски да починки. Самый ближний дымок стоял у северной оконечности озера. Где-то там, — вспомнила Гордяна, — войский дом, в котором сын Несмеянов… Невзор, вот как…

И тут же кто-то из-за спины жестоко укорил — о том ли возмечтала, девка? У него же сын — мало не твой ровесник!

Упрямо мотнула головой, оттолкнулась палками и заскользила со склона. Свистнул в ушах ветер, бросил в лицо горсть сухого холодного снега, ринулся навстречь чапыжник над тропинкой. Метнулся в кусты зазевавшийся заяц, отвыкший от людского вида и голоса, Гордяна на бегу озорно свистнула, косой заложил уши за спину и дал стрекача, так, что только снег взвихрился из-под задних лап. Плясало в душе что-то весёлое и озорное, грело душу ожидание чего-то нового.

Девушка обогнула высокую разлапистую ель, остановилась. Из-под снега могучей глыбой чернел огромный камень. Потому и местность так называлась — Чёрный камень. Гордяна перевела дух и невольно загляделась.

На камень загляделась.

Камень стоял здесь всегда.

Из кощун и басней девушка знала, что кривичи жили здесь не всегда. Родовые предания говорили, что первые кривичи пришли в эти места лет триста тому. Альбо триста пятьдесят. И сам род насчитывал поколений десять, сама Гордяна была в роду одиннадцатой… стало быть, тоже лет триста — триста пятьдесят.

Камень стоял здесь уже тогда.

Взгляд девушки скользил по бугристой поверхности камня, покрытой трещинами и царапинами, привычно складывая их в узоры и выделяя знакомое…

Вот охотники с луками гонят тура… альбо зубра.

Вот человек в высокой шапке — князь альбо старейшина — потрясает копьём.

Вот бегут олени, запрокинув ветвистые рога на спину, отбивая такт острыми копытами.

Вот косматый индрик с длинным хоботом и тяжёлыми клыками-бивнями, грозно торчащими изо рта, разгоняет группу охотников и двое гибнут под его могучими ногами, сжимая сломанные копья. Ведуны как-то говорили, что и сейчас таковое зверьё в жарких странах живёт, только не косматое.

А вот и вовсе неведомый зверь — такой же косматый и почти такой же огромный, только с большим рогом на носу.

Гордяна смотрела полуприкрыв глаза, сквозь закуржавелые ресницы казалось, что маленькие фигурки движутся по чёрной поверхности огромного камня, древнего, как само мироздание. Ей казалось, что она слышит воинственные крики охотников, травящих добычу, топот оленьих копыт и свист стрел, трубный и грозный рёв индрика, вдруг резко переходящий в истошный визг обожжённого огнём зверя. Чувствовала противную вонь палёной шерсти, мешающуюся с запахом жареного мяса. Видела, как приплясывает, крутясь на верхушке камня, почему-то чистого от снега косматый жрец с бычьим черепом на голове, одетый в шкуры и увешанный костяными оберегами, потрясает резным посохом из цельного клыка неведомого зверя — уж не индрика ли?

И почти въяве почувствовала устремлённый на неё откуда-то с небес невероятно грозный взгляд высшего существа, могучего властелина. Взгляд, казалось, спрашивал — не впусте ли ты идёшь, дева… не тревожишь ли моих людей пустяками?

Гордяна подняла голову, запрокинула лицо к небу, глянула сквозь внезапно нахлынувшие слёзы. Сквозь небесную синеву, особенно густую в ясный зимний день, сквозь белые клубы облаков тонко проступало огромное лицо в густой бороде и с кривыми рогами, глядело сурово и строго.

И что она может ответить?! Она, потревожившая покой Чёрного камня ради собственной капризной любви, ради нарушения родовых запретов?

А может, Владыка прямо сейчас заберёт её к себе… и не в том ли его воля? И может не зря в роду дразнят? Владыка-то тоже медведь.

Гордяна упрямо стиснула зубы.

Нет!

Она не отступит!

Лицо Властелина дрогнуло и растаяло, медленно исчезло в облаках. А вместо него возникло иное лицо — женское. Прекрасное вечно юной красотой и вместе с тем умудрённое годами и даже веками жизни.

Великая Мать, вечно единая в трёх ликах — юной девы, зрелой женщины и мудрой старухи.

Девушке даже показалось, что женский лик чуть подмигивает — держись, девушка.

Борись за свою любовь!

— Мати-Лада… — прошептала девушка, прижимая руки к груди. Лик медленно растаял, точно так же, как и Велесов до того.

Гордяна вздрогнула и очнулась.

Руки закоченели, на ресницах замёрзли слёзы.

Сколько времени она стоит здесь, у этого камня, видока долгих веков, а то и тысячелетий?

Девушка решительно всхлипнула, утёрла глаза рукавицей и обогнула камень.

Тропинка, спрямляясь, пересекла широкую заснеженную поляну и упёрлась в низкие ворота. Из-за чуть покосившегося тына виднелась укрытая снеговым сугробом высокая кровля, а с перекладины над воротами зловеще скалился крупными жёлтыми зубами конский череп — пугал лесную нечисть.

Гордяна несколько времени передохнула, сотворила вокруг головы обережный круг и решительно двинулась к воротам.

Ворота были чуть приоткрыты.

Посреди широкого двора стоял чуть кривоватая изба без единого окна, зато по причелинам, полотенцами и балясинами высокого крыльца тянулась нарядная резьба — тут и солнце, и молния, и огонь, и всевозможное зверьё. Гордяна усмехнулась, сделала шаг от ворот, и тут со скрипом отворилась дверь. На крыльце возникла высокая седая старуха в едва накинутом на плечи пожелтелом от старости полушубке, костлявая потемнелая рука крепко сжимала тяжёлый резной дубец, более приличный мужчине в годах — дородному родовому войту альбо ведуну, а то и старому князю, будь такой в кривской земле. Пронзительно и внимательно глянула на девушку, несколько мгновений её молча разглядывала, потом сделала короткий приглашающий жест рукой — входи, мол. Поворотилась и ушла в избу, оставив дверь отворённой.

Надо было входить.

Избушка тоже была всегда.

Всегда сколько помнила Гордяна. И всегда, сколько знали её родители.

И ведунью Гордяна знала тоже. Всю жизнь.

Старая Летава жила здесь всегда.

Мало того, она была из их рода!

Когда-то давно, может лет двадцать тому, а может и сто лет жила в роду девушка Летава. Песенница и хохотунья, плясунья и затейница, собирала как-то девушка грибы. И дорожка вывела её сюда… к камню. Неведомо уж, что она видела альбо там слышала… а только воротилась домой молчаливая, на себя непохожая.

После того схватились родичи за голову — перестала девушка ходить на гуляния да честные беседы, подолгу в лесу пропадала. А однажды — пропала вовзят.

И только уже потом нашли охотники избушку у Чёрного камня. И встретили там Летаву. Только невесть куда пропала та песенница — была эта Летава мрачна и молчалива, зато хорошо знала все лесные травы и заговоры.

Гордяну вдруг разом охватила какая-то непонятная робость. Он закусила губу и понукнула сама себя — ну же! Чего же теперь-то стала? Мало не тридцать вёрст отмахать на лыжах и отступить на самом пороге — подобной глупости свет не видывал ещё.

Воткнула лыжи у крыльца, поднялась по чуть скрипящим ступенькам и переступила порог. В сенях было полутемно — только в отворённую дверь за спиной чуть сочился слабый свет. Гордяна обила снег с лаптей, прошла в жило.

В пояс поклонилась домовому, выпрямилась и огляделась.

Внутри было не так уж и темно — горели три светца, пламя приплясывало на сквозняке. Изба была не особенно велика, но порядок — на зависть иным. Гладко выскобленный и натёртый воском пол, ровные бревенчатые стены — янтарно-блестящие до воронцов, отмытые, и чёрно-блестящие выше. Середину избы занимал сколоченный из толстых досок стол, вплотную придвинутый к небольшой печи. На лавках вдоль стен — небрежно брошенные звериные шкуры — волчьи, медвежьи, рысьи. Немалое меховое богатство, уж Гордяна-то, дочь первого охотника в окрестностях, в шкурах толк понимала. Прямо над дверью — развесистые лосиные рога, увешанные пучками сохнущих трав. Из запечного пристально глядят чьи-то немигающие глаза, совсем непохожие на человечьи — кошка, домовой альбо какая-нибудь нечисть? Кто знает?

Хозяйка избы сидела в красном углу, прямо под тяблом, с которого сумрачно глядели лики домашних богов — сухая и прямая как палка, с морщинистым лицом. Казалось, и голос у неё должен быть такой же скрипучий, как старая осина альбо ёлка.

— Дверь-то притвори, полоротая, — неприветливо проскрипела старуха, и Гордяна невольно вздрогнула — надо же было так угадать… Притянула дверь, захлопнула поплотнее… — Проходи да сказывай, с чем пришла.

Девушка вдруг запнулась. А что говорить? Рассказывать, как волю всего рода ни во что поставила?

Ведунья цепко глянула на неё и вдруг усмехнулась.

— Ладно, не трудись… и так всё вижу, — ехидно бросила она. — Любишь.

— Люблю, — потерянно выдохнула Гордяна.

Летава криво усмехнулась.

— Оно и видно… — проскрипела она. — И через родовую честь переступить готова…

Гордяна виновато потупилась, сжала зубы.

— Мать-Лада меня одобрила… — прошептала она.

Подняла голову, улыбнулась через силу прямо в цепкий недоверчивый взгляд ведуньи.

Старуха смотрела без насмешки.

— Так чего же тебе, дева? — спросила она уже без прежней скрипучести в голосе. По-доброму спросила. — Ты его любишь, Мать-Лада не против… в чём дело-то?

— Женатый он, — всхлипнула Гордяна, опустив глаза. — Очетованный.

Ведунья пожала плечами.

— Меньшицей быть не хочешь? От жены отворотить задумала? — в голосе Летавы вновь возникла неприязнь.

— Нет, — покачала головой девушка. — И меньшицей согласна, и чернавкой… лишь бы при нём быть… хоть жене его ноги мыть…

Смолкла.

Ведунья глядела непонятно. То ли сочувственно (да и как тут не посочувствуешь, такой-то любви), то ли понимающе (женщина женщину завсегда поймёт), то ли завистливо (самой-то Летаве такового никогда испытать не довелось).

— В роду житься не стало, как я жениха отвергла… Медвежьей невестой дразнят.

— Ладно, дева, — проскрипела она (голос ведуньи снова стал неприятным и пугающим). — Помогу я твоему горю… чем смогу…

Из поставца пряно и духмяно пахло сухими травами. Ведунья отвалила дверцу поставца пошире, запах волнами потёк по горнице, пахнуло летом.

Гордяна прикрыла глаза — казалось, сейчас коснётся полуприкрытых век солнечное тепло, и девушка поймёт, что всё, что случилось за лето и осень — только дурной сон, а на самом деле она на сенокосе. После полуденной выти придремала в жару под копной сена…

Но солнечного тепла не было — был тускловатый отсвет горящих на светцах лучин.

А Летава, меж тем, рылась в поставце, неразборчиво бормоча себе под нос:

— На море, на океане, на острове Буяне, растёт трава-любисток. Стану я на заре, пойду через двери да ворота, росой умоюсь да на зарю алую гляну, шитым браным полотенцем утрусь. Пойду я по заре по Буяну-острову, сорву траву любисток с поклоном. Будь же трава любисток сильна да добра, будь свежа да востра…

Толстый мясистый травяной стебель лёг перед Гордяной на струганые доски стола, не покрытые скатертью. Девушка вздрогнула.

— Не пугайся, — вздохнула ведунья. Взяла стебель, быстрыми движениями ножа искрошила его на куски, ссыпала сухую траву в большую каповую чашу с резными узорами по бокам. Гордяне в этих узорах вдруг почудилось какое-то сходство с теми, что она только что — альбо сто лет тому (она вдруг поняла, что не знает, сколько времени уже сидит в избушке Летавы)?! — видела на Чёрном камне. Неуж и чаша столь же древняя, как и сам Камень? И избушка?!

На девушку дохнули своим суровым и строгим холодком сами прошедшие века.

— А если пугаешься, — так вон Род, а вон и порог, — подвела черту ведунья. — Обратно ступай, отцу покорись да замуж выходи за того, кого он укажет.

Гордяна сжала кулаки, но промолчала.

Ведунья вытащила из печи горшок, ловко наклонила его над чашей и в каповую посудину хлынула кипящая вода. По горнице потянуло пряным и дразнящим запахом, опять повеяло летом, солнцем, купальским костровым дымом.

— Тебе говорю, любисток-трава, — сказала вдруг ведунья. — Вода говорит, не я говорю — сделай своё дело.

Сняла со светца лучину.

— Огонь тебе говорит, не я говорю — сделай своё дело.

Летава сунула в чашу горящую лучину, огонёк зашипел и умер, угольки осыпались на дно чаши.

— Руку дай, — велела Летава сухо. Девушка протянула руку, стремительно мелькнуло узкое стальное лёзо, боль резко обожгла руку, кровь закапала в чашу.

— Кровь тебе говорит, не я говорю — сделай своё дело, — шёпот ведуньи обжигал уши.

Липовой ложкой Летава перемешала в чаше воду, процедила через частое сито, снова слила в опустелую чашу.

— Пойду я, красна девица, в чисто поле, есть в чистом поле белый кречет, — заговорила Летава, водя над чашей руками. Голос ведуньи понизился до шёпота, и Гордяне вдруг показалось, что на дом надвинулась темнота, зашуршала за волоковыми окошками сухим снегом. — Попрошу я белого кречета: слетал бы он на восточную сторону, в чисто поле, в синее море, в крутые горы, в тёмные леса, в зыбучие болота, где живут четыре брата, четыре ветра буйных — восход и закат, север и юг. Попроси, белый кречет, силу ветра, возьми любовь-тоску, да понеси в высокий терем, на заднее крыльцо, в подымное окно, под гнилое бойное дерево, не прямой дорогой, а стороной, мышьей тропой, собачьей тропой, на воду не упусти, на землю не урони, на стуже не позноби, на ветре не присуши, на солнце не повянь, донеси всю любовь-тоску до добра молодца, воина Несмеяна — хошь бы в чистом поле, хошь бы при росстанье великом, хошь бы при путях-дорогах, хошь бы в парной бане, хошь бы в светлой светлице, хошь бы за столами дубовыми, хошь бы за скатертями перчатными, хошь бы за кушаньями медовыми, хошь бы при мягкой постели, при высоком изголовье, хошь бы при крепком сну. Садись, бел кречет, добру молодцу, воину Несмеяну, на белу грудь, на ретиво сердце, режь его белу грудь вострым ножом, коли его сердце вострым копьём, клади в его белу грудь, в ретиво сердце, в кровь кипучую любовь-тоску, во всю его силу могучую, в кровь и плоть, во всю буйну голову. Будьте те слова мои недоговорены, переговорены, все сполна говорены. Ключ в зубы, замок — в рот.

Где-то в непредставимой дали Несмеян вздрогнул, отставив недопитую чашу с квасом.

— Случилось чего, Несмеяне? — встревоженно спросила Купава, видя, как изменился в лице ненаглядный муж. Обнесла вокруг стола большой уже живот, подошла к мужу вплоть.

— Так… показалось что-то такое… — неопределённо ответил гридень, поводя в воздухе пальцами. Его и в самом деле только что-то сильно кольнуло в сердце.

Купава тревожно вглядывалась в лицо мужа, но он только махнул рукой.

— Покинь, Купаво… пустое…

С опушки Гордяна оборотилась, нашла взглядом дом ведуньи. Его уже было почти не видно за густыми хлопьями снега — погода вновь разыгрывалась, но девушке было не страшно. Дочь первого охотника округи не боялась и в лесу зимой заночевать.

Различила на коньке дома медвежий череп, невесть откуда и невесть когда туда угодивший, что-то словно сжало сердце. Дело было сделано, жалеть поздно и не о чем. Приворотное зелье — густое тёмно-зелёное варево — плескалось в маленькой (из бараньего рога!) фляге у пояса, надёжно заткнутой плотно пригнанной деревянной пробкой.

Гордяна не видела на крыльце никого, само крыльцо постоянно скрывалось за плотной пеленой снега, но почему-то девушке казалось, что на неё снова глядит ведунья — всё тем же сочувствующе-понимающе-завистливым взглядом.

Нет.

Не медвежья она невеста.

Не медвежья.

Девушка прощально взмахнула рукой, повинуясь какому-то неосознанному чувству, и снова двинулась по тропе, неуклонно скрывающейся под тонким слоем снега.

2. Белая Русь. Полоцк. Весна 1067 года, сухый, Комоедица

В лесу пахло весной.

Талый снег оседал грязными горбами сугробов, усыпанными опалой пожелтелой хвоей, соскальзывал с веток неровными зернистыми кусками. Воздух был сырой и какой-то радостный.

Зима уходила.

Толку от лыж было мало — они хоть и не проваливались, но почти совсем не скользили. То и дело приходилось останавливаться — сам Несмеян, может и не так уставал бы, но вот Купава… Жена была тяжела на последних днях, но в Комоедицу всё же не стерпела — увязалась в лес с Несмеяном.

— И чего же тебе дома-то не сиделось, — с нарочитым раздражением ворчал сквозь зубы гридень, но жена только отмахивалась, жадно дыша сырым воздухом весны — сегодня в лес шёл весь Полоцк.

Война осталась где-то далеко, где-то там, на юге. Ярославичи не посмели лезть в кривские леса на весну глядя, когда оседает снег и открываются напоенные водой голубые зажоры, вскрываются болота… так и всю рать перетопить недолго. Ярославичи будут ждать сухого пути, месяца-изока.

Несмеян с семьёй снова был в Полоцке — там, в Моховой Бороде сейчас хозяйничала Забава, беглянка из Белой Руси, которую Несмеянова семья приютила в память о воле Калининой. Хозяйка добрая Забава.

Солнце грело уже совсем по-весеннему. Сегодня в небе отверзаются врата — и Вырий, Правь, отворяется к Яви. Говорят, если хорошенько прислушаться, можно услышать скрип медных петель. Сам Несмеян не слыхал, да и не стремился, но встречал людей, которые хвастались, будто слышали. Несмеян не верил — для такого надо обладать небывалой безмятежностью души, а таким людям хвастовство не присуще…

Сегодня же во всех лесах просыпаются Лесные Хозяева — медведи, воплощения и излюбленные Звери Самого Велеса, Неназываемые Истинным Именем.

Посреди широкой поляны — огромный корявый, косо сломленный пень, весь изодранный медвежьими когтями. Любит Лесной Хозяин поиграться с обломком дерева, поточить когти.

— Здесь? — Купава остановилась, тяжело дыша и отдуваясь. По всем бабьим приметам выходило, что опять будет сын, про что жена поведала Несмеяну ещё четыре месяца тому. На ухо, едва слышным шёпотом, чтоб не услышала нечисть, которой немеряно вокруг человека и его жилья. Несмеян вновь недовольно покосился на неё — в лесу нечисти ещё больше. Сглазят альбо подменят, мало ли чего… На Купаве, правда, был его войский пояс — широкий, из турьей кожи с тяжёлой медной пряжкой, с медвежьим знаменом — нет лучшего оберега для непраздной бабы.

На поляне было многолюдно. Вестимо, не весь Полоцк сегодня собрался на эту поляну — Лесного Хозяина будить. Один конец городской — человек триста собралось, не менее, но на поляне было тихо. Да и чего зря голосить-то раньше времени.

Несмеян старался приодержать жену хотя бы за локоть, помочь ей, но Купава только смеялась — ей заметно полегчало, пару раз она даже сказала что-то вроде — тоже пойду плясать, но гридень сунул ей под нос кулак, и жена смолкла. Даже её невероятное упрямство иногда давало трещину перед мужем.

Заревел рог — хрипато, совсем по-медвежьи — не гляди, что бычий. Народ сдвинулся теснее — и все в вывороченных наизнанку шубах, тулупах и полушубках. Хоть и овчинная сряда, а всё же не по себе — больно уже похоже на медведей. Хоть и не ходят медведи стаями.

Забили в кудесы, зазвенели колокольцы, затрещали трещотки. Немногочисленные девки — для такого выбирали по всему концу самых красивых да самых голосистых — мелодично завели песню-побудку:

Не во светел день, не во темну ночь

во лесную крепь

к огню горючу, к потоку бегучу

к камню заветну

сбираются старцы старые

с четырех сторон,

кощуны творят, требы приносят,

вещего просят:

гой ты, дедушко, гой, медведушко

щедрый батюшко!

Черен ты да рус, стар да вечно юн

хладен ты да яр

вести вещие приносят тебе

воды быстрые

зверем рыскучим достигаешь вмиг

моря дальнего,

легкой птицею ты вздымаешься

в высь лазореву,

сберегаешь ты чёрн калинов мост

днем да ночию,

пиво те мы льем, славу те поем

да к себе зовем

бог наш рогатой в шубе мохнатой

в шапке золотой!

И не стерпел шума сильномогучий Лесной Хозяин — около пня вздыбились и распахнулись снеговые пласты, нарочно для того набросанные на давно брошенную Хозяином берлогу. И встала в отверстой яме, перекрыв глухим рёвом и сопели, и бубны, и колокольцы, бурая косматая туша!

Девки с визгом ринулись посторонь — хоть и знают, что всё понарошку, а всё одно страшно — а ну как взаболь! У медведя-то даже голова есть с клыками, гляди-ка! А в глазах-то, в глазах — прямо-таки огоньки горят, как у живого!

Медведь выбирался из ямы неуклюже и тяжело — опытный охотник вмиг сказал бы, что это никакой не медведь. Но всем — и опытным, и неопытным, и вовсе не охотникам — сейчас виделся настоящий зверь.

Осталась у берлоги только заранее принаряженная девушка — стояла, закусив губу, видно было, что сердце тоже готово выпрыгнуть от страха, но стояла — ещё вчера жребий указал на неё, как на "медвежью невесту".

Лет двести-триста тому пришлось бы ей пойти к настоящему медведю, взаболь стать невестой Лесного Хозяина. Крепка медвежья любовь, да тяжела… мало кто в живых остаётся, хотя Несмеян и такие рассказы слышал. И даже про детей от подобной любви слышал…

Теперь не то.

Но и то "медвежьей невесте" честь будет весь год. И хвори будут обходить её стороной, и парни будут на посиделках звать её плясать в первой черёд… и сваты, скорее всего, по осени в первый двор заглянут — к ней!

Потому и горели такой завистью глаза отбежавших подружек.

Медведь, наконец, выбрался из берлоги, стал на задние лапы и выпрямился во весь рост, угрюмо повёл головой, озирая тёмно-красными глазками собравшуюся толпу кривичей. Посунулся вперёд и тут девушка, молодая и прекрасная в своей отчаянной непритворной решимости — он, может, и виделся ей истинным медведем — шагнула навстречь.

Зверь обхватил девушку лапами, она совсем скрылась под могучей тушей — и тут шкура — настоящая, медвежья! — опала с медведя, обнажив сухого высокого старика. И девушку рядом с ним — она уже счастливо смеялась и махала рукой подружкам.

Снова взревел рог. Коло двинулось посолонь, приплясывая, ворочаясь, потягиваясь и переминаясь, протирая глаза, словно разбуженный человек альбо медведь, мужики утаптывали сапогами и лаптями, талый снег — припевая следом за ведуном нехитрую, но выверенную сотнями и тысячами поколений припевку-присказку:

Гой ты, дедушко, гой, медведушко

щедрый батюшко!

Пиво тебе льем, славушку поем

да поклоны бьем!

В шубе мохнатой, в шапке золотой

снами буди!

Народ расходился. Купава всё же сумела протиснуться к пню — Несмеян помог протолкаться — ласково погладила шершавое дерево, развернула прихваченный из дома узелок. Выложила один за другим семь небольших печёных комочков. Любая хозяйка на Комоедицу печёт "комы" из гороховой, ячменной и овсяной муки. Конечно, комы должна печь старейшая женщина в доме, большуха, альбо бабушка, да вот только… в доме Несмеяна старейшей женщиной была его жена, Купава.

— Медведушко-батюшко, — шептала женщина, всё так же поглаживая пень. — Скушал бы блинка, да запомнил бы добра — коровушку бы мою летом не трогал, да на пасеках бы не озорничал.

На миг Несмеяну почудилось, что ОН, Неназываемый Зверь, уже здесь, проснулся и смотрит на них из-за густого елового лапника. Ощущение было до жути истинным, гридень готов был даже поклясться, что вон там, под еловой лапой горят красноватые глаза Лесного Хозяина.

— Медведушко-батюшко, — продолжала шептать Купава. — Послал бы ты мне сынка сильного, как ты.

Серый за спиной ощетинился и глухо зарычал — по зверю.

Неуж не причудилось?

Но нахлынуло и сгинуло.

Но пора было уходить — ТАКОЕ на пустом месте не возникнет.

Возвращались той же дорогой. На опушке Купава остановилась перевести дух, и Несмеян невольно залюбовался городом.

До Полоцка было два перестрела. Над городом, над глинистыми валами и рублеными городнями, над кровлями теремов и куполами белокаменного христианского собора стояли тьмочисленные дымы, до самого леса тянуло запахом блинов. Звенели над городом крики — девки, стоя на кровлях, окликали весну, зазывали в гости лаской да приговорами.

Слов было не разобрать, но Несмеян и так знал их наизусть.

Ты вырий, вырий ярый,

ты вылети с-за моря,

ты вынеси ключики,

ключики золотые

ты замкни зимоньку,

зимоньку студеную

отомкни летечко,

летечко жаркое!

Несмеян снова покосился на жену, вздохнул — когда на неё выходило её наследственное упрямство, с Купавой было бесполезно спорить. Гридень готов был поклясться, что она собирается пойти сегодня и на сам Медвежий праздник.

Жена перехватила его взгляд и, невзирая на усталость, весело рассмеялась:

— Что, мнишь, устала я? Я ещё и на реку с тобой пойду.

Несмеян только опять вздохнул.

Полочане весёлой гурьбой бежали к реке. Голубой ноздреватый лёд ещё держал, хотя бывало, уже и потрескивал. Ничего, если Лесной Хозяин проснулся, ледохода ждать осталось недолго. А там, глядишь, и потянутся по Двине и Полоте лодьи, а по небу — вереницы перелётных торжествующе кричащих птиц.

А после, за птицами, и Ярославичи нагрянут! — шепнул кто-то ехидный. Несмеян мотнул головой, отгоняя дурные мысли. Праздник сегодня, нечего…

Неподалёку от берега уже укрепили толстый сосновый столб с медвежьим черепом наверху, на снегу разложили сладкие комы — солнцу на радость, медведю в дар. После праздника их подберут птицы.

Тут же стояли и вытащенные из ближних домов столы, а на них — высокие горки блинов, круглых и зубчатых, гладких и с солнечным крестом-яргой посередине, глиняные чашки с маслом, сметаной и творогом, тарели с сыром, жбаны с квасом, мёдами, сытой и сбитнем.

Круг сделали широк — теперь жёнки да девки стояли опричь, в кругу остались только парни да мужики. Прохаживались только друг перед другом, да разминались, готовясь показать свою удаль.

Снова заревел рог, созывая бойцов. Велесова боротьба — есть ли что более ласкающее мужской взгляд?!

Хлынули друг другу навстречь две стенки — нагие до пояса мужики и парни вытянулись в длину и замерли друг против друга двумя длинными нитками — не менее сотни в каждой.

Несмеян невольно повёл нагими плечами — весенний холод сводил кожу меж лопаток судорогой. Скорее бы уж знамено к бою давали, что ли, — подумал он, и коротко усмехнулся — князь опять дразнить будет — опять, мол, беса тешил гридень… И обязательно при протопопе, чтоб тот позлился — а то не знает, что князь, как и вся его дружина — не христиане. Потом поискал взглядом жену — Купава стояла в самом первом ряду, около неё стояли двое подружек, оберегая непраздную. Не в пору бы ей тут стоять, — подумал Несмеян с досадой. Да ведь разве отговоришь…

Взревел рог — рёв опять до зела напоминал медвежий. Ну да сейчас так и следует…

И стенки покатились друг на друга.

Схлестнулись.

В свирепый рык!

в торжествующий крик!

в матерный сказ!

Бить в голову и ниже пояса запрещалось — не в честь. Били в плечи, садили в грудь, отвешивая такие тумаки, что казалось, самого Лесного Хозяина выставь — и тот не стерпит, повалится. А бойцы только крякал да наседали.

Ходили по граду Полоцку рассказы про невиданных бойцов-кулачников прежних времён: будто какой-то Басюра — знающие называли даже род, в котором он родился — непобедимый боец, как-то пошёл с семьёй по осени по грибы, да и наскочил в лесу на медведя-шатуна. И, спасая жену и сынишку, убил матёрого зверя одним ударом кулака. Месяц постился после, полгода к жене не прикасался, избывая невольный грех перед самим Велесом.

Рассказывали и про иных, не менее сильных бойцов.

Протопоп Анфимий глядел на действо со стены Детинца, примыкающей к Святой Софии, с бессильным гневом стискивал кулаки в длинных рукавах шубы. Лицо же было каменно-спокойным, словно так и следовало, чтобы в городе среди крещёной семьдесят лет тому (едва не век!) страны справлялись языческие требы! Да ещё и сам князь потакал этим требам!

Анфимий покосился на князя — Всеслав пришёл на стену со всем семейством и сейчас что-то говорил первенцу, Брячиславу. Должно быть и сейчас что-нибудь про свою старую веру отвратную говорит, про наваждение-то сатанинское.

А князь, меж тем, договорив, вдруг махнул рукой, словно говоря — а будь что будет! — сбросил на руки слугам крытый дорогим алым сукном полушубок и рудо-жёлтую рубаху, ринул с заборола вниз — к бьющимся кулачникам.

Анфимий ахнул от неожиданности, а кмети весело и завистливо завопили и засвистели — им-то самим служба княжья не дозволяла вмешаться в бой, а то бы небось не удержались! Но князь! властелин города! как простолюдин!

Такого протопоп перенести не мог и тихо велел слугам увести себя со стены.

После боя Несмеян жадно утёрся сырым зернистым снегом — он не освежал, только царапал кожу. Ладно хоть юшку из носу помог унять — как ни берегись в бою, как ни запрещай бить в лицо — всё одно кто-нибудь не удержится, хоть нечаянно, да зацепит. Нашёл взглядом князя, усмехнулся весело, потёр снегом плечи. Кто-то сзади накинул ему на плечи полушубок. Оборотился — Купава. Чуть приобнял за плечи:

— Ну что, Купавушка? Каков я был?

— Прямо Сухман, — похвалила она, прижавшись щекой к плечу. Отчего-то из всех старин про богатырей она больше всего любила старину про Сухмана. Отчего — и сама не могла объяснить. Может, с того, что сгиб он от злой обиды — женской душе таких жальче.

— Дали мы им! — бросил Несмеян с лёгким хвастовством в голосе, чуть кося взглядом в сторону князя, что тоже уже натянул и рубаху, и полушубок — должно быть холопы принесли. Хотел сказать ещё что-то, но Купава вдруг перебила:

— Домой бы мне, Несмеяне… что-то со мной неладно…

— Ох ты! — Несмеян вмиг вспомнил про непраздность жены, свистнул, подзывая — по льду носились на санях досужие градские. Помог жене сесть, запрыгнул в розвальни сам. — Гони! Да помягче гони!

Упрямство Купавы не прошло ей даром — слабость разломила всё тело, она пролежала до вечера, а вечером начались схватки. Благо Несмеян вовремя догадался протопить баню да послать за повитухой.

Теперь гридень сидел на пороге предбанника, опираясь на рукоять меча, беспокойно кусал ус и вслушивался в доносящиеся из бани крики. То вскакивал и начинал беспокойно ходить вокруг бани — не ровён час, нагрянут Моранины отродья. Купава сегодня словно напрашивалась на нападение нечисти — весь день на людях, а мало ли… Непраздной последний месяц вовсе из дому показываться не след! А уж в такой день — тем более! В любой праздник межа меж Этой и Той сторонами, меж Явью и Правью, Явью и Навью истончается. И для обычного человека-то опасно, а уж для непраздной-то бабы! Добро ещё ума достало мужнин пояс на себя вздеть!

Несмеян ворчал себе под нос, сам не замечая, что повторяет побранки, вылитые на его голову ведуньей-повитухой, едва старуха переступила порог дома.

Раз альбо два Несмеяну казалось, что кто-то неведомый, непонятный поглядывает на него из всё более густеющих синих сумерек, но показалось и минуло.

А в бане, наконец, раздался пронзительный, пуще прочих, крик — и сразу вслед за ним — захлёбывающийся, прерывистый плач.

Свершилось!

Несмеян метнулся к двери бани, но она уже отворилась ему навстречь.

— Ну?! — выдохнул гридень жарко в сморщенное лицо старухи-ведуньи.

— Сын, — тихо ответила она, держа в ладонях сморщенное красное тельце.

Новорожденного кривича завернули в старую отцову рубаху, а после — в кусок медвежьей шкуры — таков уж нынче день, медвежий. В такой день самый лучший оберег — шкура Лесного Хозяина, часть его силы.

Несмеян вышел из бани с сыном на руках. Чуть развернул шкуру, чтоб открыть сыну лицо, поворотил его к лёгкому весеннему ветерку, к алеющему краешку окоёма — и сам не заметил, как наступило утро.

— Тебе, деде Дажьбог, тебе, владыко Сварог, говорю — поглядите на сына моего, Немира.

Наклонился, соскрёб с ранней проталины щепоть земли, осторожно растёр по груди сына.

— Тебе, Мати-Земля, Макоше, говорю — вот сын мой, Немир.

А ведунья уж тут как тут — с ковшом воды в руке. Несмеян смочил пальца в воде, брызнул на лицо младеня.

— Тебе, Матушка-Вода, говорю — прими сына моего, Немира.

Ведунья тут же накинула на лицо мальчика меховую полость и выхватила его из рук Несмеяна. Гридень отдал беспрекословно — сыну теперь лучше всего было побыть с матерью. Старуха скрылась в сенях, а Несмеян обессиленно сел на ступени крыльца и счастливо улыбнулся восходящему солнцу.

Глава четвёртая У порога

1. Чёрная Русь. Берестье. Весна 1067 года, травень

В лесу надрывался соловей.

Раскатистые коленца катились по кустам, звенели в ночном воздухе, исходили неизбывной любовной тоской.

Соловей пел каждую ночь.

И каждую ночь, откинув полу шатра, великий князь слушал соловья с замиранием сердца — слышалось в его голосе что-то такое… вечное. Спокойное, умиротворяющее.

Слышались голоса дозорных, мимо туда-сюда проходили кмети. Ничего этого Изяслав Ярославич не слышал, целиком отдавшись сладкому соловьиному щёкоту.

И ведь никогда прежде не было с князем такого — даже и когда мальчишкой ещё гонял по киевским и новогородским улицам… А теперь — нашёл время… на войне-то.

А война была какая-то странная.

После бешеной битвы на Немиге Ярославичи не отважились сразу лезть в кривскую дебрь следом за растрёпанным Всеславлим войством — надо было привести в порядок свои дружины, тоже изрядно поределые от кривских мечей. Потому Всеслав быстро сумел собрать рассеянные было полки. А после стало поздно — пала внезапно сильная оттепель, по лесам вскрылись болота, потекли ручьи — не зная дорог, можно и всю рать сгубить.

После оттепели в леса и вовсе стало не сунуться, пришлось ждать до самого травеня.

Зато теперь…

Теперь Ярославичи были готовы, и даже рати все вновь собраны — и не только киевские, черниговские и переяславские кмети. Смоленский князь, Ярополк Изяславич и ростовский Владимир Мономах тоже ополчили дружины. Против совокупной силы пяти ратей Полоцк то ли устоит, то ли нет — неведомо.

Но едва только березень-месяц прошёл, как по подсохшим лесным тропам ворвались в Чёрную Русь и смоленскую землю бродячие загоны кривичей — грабили купцов, убивали боярских тиунов и княжеборцев, перехватывали гонцов на дорогах. Вездесущие кривичи появлялись то там, то тут, и это уже само по себе становило страшновато — а ну как и впрямь у них там все поголовно колдуны, стойно самому Всеславу Брячиславичу, не к ночи будь помянут.

Вестимо, Изяслав понимал, что это не так.

Просто отрядов несколько — может, три, может, пять… а может и десять… небольших, по сотне воев. И только.

До Берестья великий князь добирался всего две седмицы — дорога вдоль Припяти торная, потому и мчали о-дву-конь, почти без остановки. Только на короткие ночёвки останавливались кияне и суздальцы — торопился великий князь спасать от Всеславлих загонов своё Берестье.

Примчался.

И что?

Вторую седмицу дружина великого князя и суздальская рать Ставки Гордятича мечутся по Чёрной Руси, кружат опричь Берестья, пытаясь выловить стремительные загоны полочан.

"Мы даже узнать про них толком ничего не можем! — великий князь сжал зубы. — Знаем только, что старшим у них какой-то Всеславль гридень Чурила. И всё!"

Нет, не всё.

Около Берестья хороборствовали Всеславли гридни Несмеян и Витко, разорили великокняжий починок Рогатый Камень, разбили вышедшего против них берестейского тысяцкого, и мало не захватили само Берестье — всего с двумя-то сотнями рати! — проходили как песок сквозь пальцы у самого великого князя. Изяслав Ярославич уже и сам начал было прислушиваться к суеверным шёпоткам в дружине, что не иначе, как этим гридням сами лешие ворожат.

И вот наконец великий князь их прижал!

Дружинный старшой великого князя, гридень Тука переминался с ноги на ногу.

— Купца поймали, Изяслав Ярославич. Говорит, что через полоцкие заслоны проскочил.

— Как это он сумел? — Изяслав Ярославич удивлённо поднял брови. — Ай да купец! А ну, веди его сюда!

Купец сумрачно глядел в землю, изредка бросая на великого князя хмурые настороженные взгляды. Изяславу это сразу не понравилось, он оглядел купца с головы до ног, уселся на тут же подставленное Тукой седло. Купцу сесть не предложил — перебьётся. Много чести.

— Как зовут?

— Неклюдом кличут, — пробурчал неприветливо купец. Воистину Неклюд.

— Откуда идёшь, Неклюде?

— От литвы, — Неклюд, мрачно мотнул головой назад, словно указывая — откуда.

— И куда же?

— В Чернигов, а оттуда — в Олешье…

— А чего это — от литвы в Чернигов — да через Чёрную Русь? — великий князь подозрительно прищурился. — Через Менск ближе было намного.

Купец насупился, хотя его лицу, казалось, больше насупиться было невозможно — кто же сейчас через Менск ездит, после зимнего-то разорения? Изяслав Ярославич смотрел на него с тихим удовольствием — скажет про то купец альбо нет, сдержит ли великому князю альбо не посмеет?

Неклюд отвёл глаза и пробормотал:

— У меня дружок в Берестье… должок от него воротить надо… а в Турове — лодья с иным товаром, для Чернигова. Вот через Чёрную Русь и иду.

Выкрутился! — великий князь внутренне восхитился, хотя виду не подал. Хотя, возможно, купец и не врёт.

Возможно.

— А как ты через полочан проскочил?

— Ну… — купец замялся.

— Не нукай, не запряг, — добродушно усмехнулся Изяслав Ярославич. — Самого Витко видел?

— Видел, — Неклюд пожал плечами. — Вчера только…

— А чего же он тебя отпустил-то? — Изяслав вцепился в купца взглядом. — Ну?! В глаза смотреть!

Неклюд попытался было опустить глаза, потом — глядеть в сторону. Но взгляд великого князя не отпускал — требовал. Изяслав умел настоять на своём, выжать правду.

— Ну… — говорить купцу не хотелось.

— Не запряг! — резко бросил Изяслав.

— Ну… так…

— Отчего иных купцов Витко ограбил, а тебя — пропустил?!

— Так они же — христиане! — вдруг сказал Неклюд и осёкся.

— Вон что, — протянул великий князь, сверля купца взглядом. Тот опустил голову и ковырял пыль носком сапога, пачкая зелёный недешёвый сафьян. — А ты что же — некрещён?

Неклюд вдруг вскинул голову, словно говоря — а однова живём, всё одно помирать!

— Нет, княже! — и глянул насмешливо — куда только и делись его робость и опаска, го косноязычие и нежелание говорить.

У Изяслава вздыбилась борода, на челюсти вспухли желваки.

— А мне думается, Неклюде, что причина в ином, — процедил он, чуть приподымаясь над седлом. Купец чуть вспятил — взгляд великого князя стал страшен. — Ты, мерзостный язычник, своему Всеславу оружие возил! И для Витко небось от оборотня полоцкого чего-нибудь приволок! Потому и пропустили тебя?!

Неклюд резко подался вперёд, но на него уже навалились княжьи кмети.

— На осину его! — великий князь странно дёрнул головой.

Купца уволокли.

— Хоть бы прознали от него, где он Витко видел, Изяславе Ярославич, — пробурчал Тука, явно не одобряя.

— Чего там узнавать?! — Изяслав махнул рукой. — Если вчера только он его видел… идём облавой в ятвяжскую сторону, откуда язычник этот приехал, вот и всё!

Несмеян грыз травинку, уставясь в ночное небо с крупными звёздами. Почему-то всегда лучше всего ему думалось именно так, на звёзды глядя.

А подумать было о чём.

Изяслав загнал его в угол, прижал к Бугу, навис с севера над немногочисленной полоцкой ратью стальными жалами копий и мечевыми лёзами. А за Бугом стоял ещё один полк великого князя — не меньше трёх сотен кованой рати.

А у них, Несмеяна и Витко, всего сотня!

Остальные рассеяны по всей Чёрной Руси да и было-то их всего-то полтысячи человек. Пять сотен во главе с пятью гриднями. Вдосыть для Берестья, но мало для того, чтоб одолеть самого великого князя с суздальским полком вкупе — Несмеян отлично знал от весян, сколько рати привёл с собой Изяслав Ярославич.

И пёс их дёрнул сойтись вместе… если бы в кольце был один только Витко альбо Несмеян, второй помог бы извне, а так…

А ведь как хорошо всё начиналось…

Кривские сотни прошли сквозь Чёрную Русь как нож сквозь масло, кривичи рассыпались опричь Берестья.

— Опасное это дело, — бормотал при расставании гридень Чурила, старшой воевода над всей ратью, отправленной Всеславом к Берестью. Всему Полоцку был ведом Чурила своей осторожностью, даже в священном бою на Перунов день, когда Плесков Всеславичи одолеть хотели — и то чуть перед князем не отступил. Несмеян и Витко иной раз над ним даже немного посмеивались — как-де ты с твоей осторожностью в гридни-то попал? Чурила только крутил ус, усмехался и отмалчивался. Впрочем, трусом он не был.

— Брось, Чурила, — Витко махнул рукой. — Тут, в Берестье, всей рати-то — сотни две кметей, не больше. Сначала их запугаем как следует, а после и само Берестье возьмём, если Перунова воля на то будет.

Чурила в ответ только дёрнул усом — чего мол, с тобой говорить-то, голова твоя забубённая.

То тут, то там вспыхивали по Чёрной Руси пожары, зажжённые Чурилиными кметями, то с одной, то с другой стороны неслись в Берестье гонцы от тиунов — Чурила, Витко, Витко, Чурила! Про Витко говорили больше, чем про Чурилу — бывалый гридень воевал осторожнее, а Витко ходил по самому краю.

После разорения острога Рогатый Камень терпению и робости берестейского наместника пришёл конец. Теперь надо было уже что-то делать, иначе эти бешеные полочане через седмицу войдут без боя прямо в Берестье — и никто даже меча в защиту Изяславлей власти не вздынет. Смирного пса и петух бьёт!

Две сотни воев берестейской городовой рати ринуло вдогон уходящим Несмеяну и Витко.

Светало.

В верхушках деревьев заголосили птицы, тонко пропела зорянка, за ней подхватили остальные. Скоро лес наполнился летним птичьим гомоном.

Невеликое полоцкое войско заняло место ещё с ночи, потому птиц можно было не бояться.

Витко обломал около лица тонкие ветки — осторожно, так чтоб не видно было с дороги. С дороги, ха. С тропы скорее.

В кривских лесах иных дорог и не бывает, главные дороги для русичей — реки.

Хорошо, что от Берестья к Нареву водой дороги нет, а не то проскочила бы берестейская рать мимо полоцкой засады.

Ждали.

Дождались. Берестейские кмети длинной окольчуженной змеёй вытянулись на открытое место. Хвала Перуну, пеших — пеших! — было больше, чем конных!

Время застыло на миг.

На противоположной стороне поляны кусты всё же дрогнули и Витко — сейчас старшим в рати двух гридней был он! — сжав зубы, беззвучно произнёс несколько ругательств. Берестейский старшой немедля поворотил голову в ту сторону, настороженно вглядываясь в кусты. Медлить было нельзя — сейчас он подымет тревогу…

Полоцкий гридень пронзительно засвистел. В лесу шум слышен далеко, а особливо — свист человечий.

И почти сразу же, перекрывая свист, засвистели сотни стрел, хлынули густым потоком сквозь ветки чапыжника!

Враз не меньше полусотни берестейских повалилось с коней, и Витко, рванув из ножен мечи, с глухим рёвом рванулся на поляну. Кусты словно ожили — с другого края поляны бежали с копьями и мечами Витковы кмети.

Налетели.

Сшиблись.

Зазвенело железо.

Витко прыгнул через сваленного им кметя, быстро окинул взглядом поляну. Их было сотня против полутора. В нужный миг, в нужном месте… единым кулаком врасплох, против растянутого и перемешанного ворога. Неплохо, хоть и не особенно хорошо.

Меч запел в воздухе, радостно предчувствуя горячую кровь. Первый же противник полетел в сторону, роняя оружие и щедро рассыпая по траве кровавую бахрому, — а Витков клинок умылся в крови до половины лезвия. И тут же над гриднем выросла конская грудь, и под самой солнце взвилось мечевое лёзо.

Ого!

На щит обрушился тяжкий удар, но Витков меч уже метнулся к груди всадника. Сталь столкнулась со сталью, от кованого обода щита с лязгом отлетел кусок, меч едва не увяз в дереве. Кметь на коне был вёрток, как птица, и после второй сшибки Витко, отскочив назад, кинул меч в ножны и вырвал из-за пояса сулицу. Всадник с рёвом опрокинулся с седла, схватив острожалое железо правой ноздрёй. Конь шарахнулся, волоча тело, застрявшее ногой в стремени.

Гридень быстро огляделся. Его вои одолевали, кое-кто из вражьей рати уже поглядывал в сторону леса, готовясь ударить в бег, но берестейский старшой оказался не лыком шит. Рванув поводья, он вздыбил коня, и назначенную ему стрелу схватил конь. Однако старшой и пешим не оплошал — один отбился от троих. На них наскочил ошалелый конь с пустым седлом, и старшой хлёстко ударил одного противника голоменем по лицу, всадил нож второму в грудь. Третий сам пустился бежать, а берестейский старшой одним рывком взлетел в седло.

Витко кошкой прыгнул на круп коня, ещё один берестейский кметь повалился с рассечённой глоткой. Гридень поворотил коня к берестейскому вожаку, но тот уже сшиб конской грудью двоих полоцких кметей и ударился в бег. Третья сулица Витко, пущенная вслед, пропала без толку, застряв в кольчуге.

И не догнать! — под тем конь свой, привычный. Под Витко же — чужой.

Ушёл!

Полоцкие вои уже, меж тем, добивали последних берестейских кметей, ловили коней. Кони метались по поляне, шарахаясь от трупов.

И в следующий миг берестейская рать ударила в бег следом за своим старшим.

После той победы для Чурилиных кметей снова настало раздолье, и полоцкие гридни уже и впрямь собирались было войти без боя в Берестье, положить к ногам Всеслава Брячиславича ключи от города (велика честь, гриде!), но не сбылось.

Пришёл великий князь с полками.

И теперь вот Несмеян и Витко со своими кметями сидит мало не в волчьей яме: с юга — Припять, а за ней — суздальский полк Ставки Гордятича, с севера — Изяслав Ярославич с дружиной, с заката — непролазная буреломная овражина, с восхода — дебрь, через которую никто в рати дороги не знает. Крепь лесная.

Волчья яма, говоришь, гриде?.. Ну-ну… поглядим!

Если яма волчья, так ты, Несмеяне, стало быть — волк!

Гридень резко приподнялся и сел. Безумно глянул в темноту воспалёнными глазами. Потянулся к валявшейся в стороне калите. Распустил завязки и медленно, словно опасаясь, вытянул ТО, что ему — и каждому гридню! — дал с собой князь Всеслав Брячиславич.

— Вот, — сказал тогда князь, глядя как-то странно. — Если вовсе прижмёт, так что никуда деваться не сможешь… просто позови.

Гридень для чего-то огляделся — кмети спали. Только виднелись в ночном сумраке, подсвеченном кострами, то тут, то там дозорные с копьями. Несмеян отошёл к ближнему кусту, всё ещё разглядывая вытащенный из калиты науз — волчий клык, к которому крепкими толстыми нитками был примотан клок серой шерсти. Тоже, понятно, не собачьей. Нитки были тёмные, словно чем-то пропитанные. Несмеян догадывался — чем.

Сжал в руке науз и позвал. Молча, без слов. Позвал, не зная кого.

Прислушался и позвал ещё раз. И тут же понял — услышали.

Вокруг вдруг стало тихо, даже кузнечики смолкли. А в густой траве под кустом вдруг зажглись глаза. Знакомым зелёноватым огнём. И тихое рычание пригвоздило гридня к месту.

— Княже, — бесплодно попытался воззвать к здравому смыслу Тука, глядя, как кмети в третий раз обшаривают опустелую поляну и пытаются обыскать буреломный овраг, где ни конному, ни пешему… Изяслав Ярославич только отмахнулся.

— Ну что, нашли хоть что-нибудь?! — раздражённо спросил великий князь, и Тука понял, что ещё немного — и голос Изяслава Ярославича сорвётся на визг.

— Пару тропинок нашли, Изяславе Ярославич, — виновато сказал Чудин, брат Туки, как всегда, безукоризненно правильно говоря на русской молви и тем самым враз выдавая в себе чужака. — Да только по ним разве что волкам ходить — людям, а уж тем более коням — ну никак…

Поляна, где только вчера вечером стояли полочане, была пуста. Горелые пятна кострищ, следы от шестов, на которые опирались шатры, вытоптанная людьми и конями трава — всё это было. Людей и коней — не было. Дружины Несмеяна и Витко словно в воздухе растворились.

2. Белая Русь. Озеро Нарочь. Войский дом. Весна 1067 года, травень

В нетопленой клети было холодно. Не прибавляло тепла и дыхание двадцати двух мальчишек, которые изо всех сил старались показать себя бывалыми воями. Впрочем, сейчас никто из них не выгибал грудь колесом, не хорохорился перед иными — все притихли, придавленные безмерной тяжестью ожидания неведомого.

Ну, не совсем неведомого. Как будет проходить Испытание, каждый из них, конечно, знал. А вот про то, что будет после Испытаний, и вовсе никто из наставников никогда не говорил. Только по смутным намёкам да по невзначай полушёпотом сказанному как-то Старыми слову "Посвящение" можно было догадаться, что ждёт отроков свидание с самим Перуном. И совсем не потому никто ничего не говорил, что в нынешние времена старая вера гонима и заушаема — в кривской земле никто не смеет поругать родных богов. Пуще всякого прещения замыкала речь воля могучего войского бога — чего о святом болтать зазря, гляди, разгневается да и отворотит лицо своё предвечная сила. Знали только, что само Посвящение обязательно придётся на Перунов день.

Только в этом году было иначе.

Сразу после Красной Горки Старые созвали общий сход всех учеников.

Мальчишки стояли около крыльца, а Старые смотрели на них сверху. Молча смотрели.

Невзору невольно вспомнилось прошлогоднее летнее собрание. Всё было почти так же, как и сейчас, только тогда Старые были торжественны и радостны, а сейчас — торжественны и мрачны. Никто из "волчат" тому не удивлялся — все уже ведали про несчастливую битву на Немиге, а у многих в том сражении пали отцы и старшие братья.

И вновь как и тогда, летом…

— Мальчишки! — сказал наставник Ясь громко и звонко и умолк, словно собирался с духом.

— "Волчата"! — сказал наставник Хмель и тоже смолк.

— Для нашей, кривской земли настало тяжёлое время, — наставник Ясь поднял голову, глаза его блеснули молодо и грозно. — Ярославичи вторглись в Белую Русь и разорили Менск. Про то вы все знаете…

— Сказать нужно об ином, — вступил наставник Хмель. — Это не такая война, которую вели раньше русские князья друг с другом… Воевали дружины, а не рати… Всеслав Брячиславич ни Нова Города, ни Нова Городка в Чёрной Руси не пограбил, не разорил…

— Теперь же — иначе, — наставник Ясь скрипнул зубами. — Рать Ярославичей в Менске ни единого живого мужа не оставила… ни челядина, ни скотины… баб да детей в рабство продали как скотину, за море…

— Непростая война нам предстоит, "волчата", — наставник Хмель обвёл мальчишек взглядом. — Потому решили мы провести Посвящение раньше срока. Завтра.

Сейчас, когда почти две дюжины мальчишек-отроков оказалась в затворе, средь них текли тонкие едва слышные шепотки. Мальчишки сбились в отдельные кучки по двое-трое — кто с кем сдружился за время учения. А кто из них и ни с кем не сошёлся и сейчас сидел один опричь. Тем — Перун-весть — не было ли ещё тяжелее.

Невзор тоже сидел один, обняв колени, прислонясь к холодной стене и не чуя холода. Ему не было ни скучно, ни тоскливо, нет. Не хватало только привычного тепла от Серого, но пса Старые велели запереть на всё время испытания.

— Невзоре! — услышал он шёпот у самого плеча. Скосил глаза.

Милюта. И Урюпа. После прошлогоднего примирения прошло уже не меньше восьми месяцев, и теперь, пожалуй, Невзор мог бы назвать их своими друзьями.

— Чего? — почти так же неслышно отозвался сын Несмеяна.

— Страшно?

Невзор честно прислушался к себе самому и с лёгким удивлением мотнул головой.

— Не-а.

— А меня вот немного трясёт, — признался Милюта. Невзор пожал плечами.

— Тебе-то хорошо, — прошептал Урюпа. — Ты — сын кметя, вряд ли тебя будут строго судить… а вот мы…

— А что — сын кметя? — не обижаясь, ответил Невзор спокойно. — Кто про то знает-то? Только вы да Старые.

Урюпа кивнул. Помолчали.

— Слышь, Невзоре… — опять зашептал Милюта, уже хитро улыбаясь (а то и ехидно даже).

— Ну чего? — снедовольничал Невзор, предчувствуя подвох. И правильно предчувствовал.

— Красивая она? — всё так же ехидно спросил Милюта.

— К-кто? — Невзор слегка похолодел.

— Девчонка та… к которой ты каждый месяц бегаешь… а то и чаще…

Прознали-таки… Невзор покраснел и отворотился, чувствуя, что губы сами собой разъезжаются в дурацкой улыбке.

Да.

С Красой Невзор виделся постоянно. И правда раз в месяц, а то и чаще… хотя чаще одного раза в три седмицы из войского дома вырвешься навряд.

И знал теперь уже, ОТЧЕГО она так бледна и печальна… равно как знал и про месть молодого новогородского боярина Крамаря плесковичам, разорившим родную весь Красы.

— Ну так что? — вновь подзудил было Милюта, но получил весомый тычок в бок от Урюпы, икнул и смолк.

— Покинь, смола липучая! — прошипел Урюпа.

И почти тут же где-то за стеной звонкоголосо пропел петух. Третий за эту ночь.

Наступало утро. Утро Испытания.

Первым выпало Невзору.

Он невольно испытал двойное чувство — облегчения и досады. И почти тут же забыл про них, когда Старый протянул ему меч. Доброе железо надёжной тяжестью легло в ладони, холодок стального лёза сообщил мальчишке спокойствие. Дрожь мгновенно сгинула, словно меч передал ему часть своей силы, своей войской уверенности. Да так оно и было.

Невзор вздел щит на левую руку и уверено шагнул внутрь ещё незамкнутого большого круга. Кинул взгляды направо-налево и сжал в ладони мечевую рукоять.

Чуть посторонь стояли Старые, весело (впервой за полгода после разорения Менска весело!) щурясь на солнце над самым окоёмом и на него, отрока Невзора. В кругу его уже ждали вои с копьями. Все семеро.

Невзор оборотился лицом к солнцу, поклонился, не видя одобрительных улыбок, и уверенно шагнул навстречь копейным рожнам, слыша, как сзади, замыкая круг, черкнуло по земле остриё меча.

Били не все семеро враз — такого не снести никому. По двое. Но всё одно всё испытание для Невзора слилось в один сплошной свистящий вихрь стремительных ударов, мелькание копейных рожнов у груди, а то и перед глазами. Два и ли три раза его ударили по щиту. Невзор вертелся, как мог, ловил удары щитом и мечом, ускользал.

Вдруг всё окончилось.

Невзор остановился, тяжело дыша, Старые хохотали, а вои замерли в недоумении. Мальчишка перевёл глаза вниз. Под ногами валялся срубленный копейный рожон.

Наставник Хмель молча качнул головой — выходи, мол, из круга-то.

Невзор шёл и не чуял под собой ног. Душу стремительно заполняло ликование, смешанное сто страхом. Ни одно копьё не коснулось его, но вдруг скажут, что Испытания не выдержал из-за срубленного копья? Копья-то священные!

— Такого ещё не было пока, — добродушно прогудел кто-то из Старых — Невзор не смел поднять на них глаз и только по голосу угадал наставника Яся. — Добро. Молодец, отрок Невзор.

Руки сами собой разжались, выпуская и попятнанный ударами щит, и меч.

Клеть на сей раз была иная. Но такая же холодная. Хотелось есть.

Нельзя.

Любое испытание следует проходить так, чтобы полный желудок не отягощал собой душу. А войское — тем более. Воин взыскан и любим богами, потому и Испытание ему — самое строгое.

Снаружи слышался лязг и звон, тупой стук бьющегося в щиты железа — Испытание продолжалось.

И один за другим ныряли в клеть отроки.

Не было ни одной неудачи. Первое испытание прошли все.

Только у Урюпы всё так же негромко и почти неслышно спросил Невзор:

— Ну?

— Один раз… зацепили, — горячечно-весело ответил друг. — В руку. Кожу ободрали. Но прошёл.

И тут же задохнулся от весёлого дружеского удара меж лопаток.

Милюта тоже прошёл Испытание удачно.

На другой день из клети одного за другим увели четверых. На этот раз Невзору не повезло — не всегда же быть первым. Он не унывал. Только становилось немного скучновато — третьим бегать по лесу выпало Урюпе, пятым — Милюте, и Невзор вновь остался один. Снова начала кусать неуверенность — а ну как не пройду?

Невзорова очередь на второе Испытание (умение скрываться) настала на третий день. Он вновь был первым.

Отрок вынырнул в дверь. Солнце радостно и больно грянуло в глаза, словно сняли чёрную повязку. Невзор зажмурился, потом протёр слезящиеся глаза.

— Идём, — негромко сказал наставник Ясь.

На опушке он остановился. Глянул в сторону войского дома и кивнул на уходящую в лес дорожку.

— Беги.

Невзор глубоко вздохнул, глянул по сторонам. Места эти он знал и сразу прикинул как он побежит — даст три-четыре петли по лесу, а после вдоль берега Нарочи воротится обратно к войскому дому.

Сзади зашелестела трава. Невзор оборотился — семеро уже ждали с луками в руках.

Невзор зайцем метнулся к краю поляны и пропал, канул в кусты. Сзади послышались переклики воев, — они тоже перешли на бег, рассыпаясь в стороны, облавой охватывая тропинку — погонят туда, куда им надо. Не шутки гоняться бегом по лесу с бывалыми воями, хоть им каждому не менее трёх десятков, а тебе всего-то пятнадцатое лето. Каждый из воев хоть и не мальчишка, в кольчуге бегом коня нагнать сможет, а бездоспешным — и зайца загоняет. Одна радость — воину тому с бега надо остановиться, дыхание успокоить, иначе не попадёт.

Первое время Невзор мчался, не разбирая дороги, потом на несколько мгновений остановился, переводя дух. И тут ему словно кто-то (он даже догадывался — кто!) шепнул: не лети, безголовый, они на твой заячий испуг и надеются. Огляделся, прикинул, сметил куда надо идти. И решительно двинулся на восход, навстречь надвигающейся облаве.

Слева треснул сучок, Невзор на миг замер. Потом резко метнулся вперёд, к небольшому, но глубокому овражку. Свистнула над самой головой стрела, следом за ней басовито пропела вторая. Заметили!

Сухая ёлка когда-то, лет десять назад поваленная ветром, лежала, накрыв сучьями мало не половину оврага. Отрок скользнул в овраг, прикрылся валежником. Почти тут же послышался топот, и удивлённый вскрик вполголоса.

Невзор подождал, пока кметь почти неслышно прошагал мимо, и прошептал:

— Благо дарю тебе, Перуне.

И впрямь, ведь не могло же быть так, чтоб такой бывалый воин случайно не заметил под ногой сухую ветку. И нарочно он тоже наступить на неё не мог — кто ему такой Невзор, сын Несмеяна, внук Нечая, правнук Неустроя, чтоб такую поблажку ему давать.

Змеёй пластаясь по траве, Невзор выполз из своего убежища и двинулся дальше. Наткнулся на новый овражек — на дне журчал ручей. Остановился. Думал всего несколько мгновений, потом решительно свалился вниз.

Ручей оказался неожиданно глубоким — Невзор рухнул в него по самую грудь и тут же замер, напуганный наделанным шумом, хоть и ледяная вода сводила судорогой икры и пальцы. Наверху было тихо, только шелестели шаги идущих воев. На ручей надеются, думают, что он нырнуть побоится.

Невзор вдохнул полной грудью и нырнул в ледяную воду с головой.

Двое подошли к овражку, заглянули вниз. Постом один процедил удивлённо:

— Вот же нечистый дух! И куда только девался…

— Да я клянусь — он сюда нырял!

— Так и я видел, — возразил первый. — А нету ведь…

Они ещё несколько мгновений постояли, потом ушли — искать Невзора в лесу дальше.

Отрок вынырнул, судорожно дыша. Закоченелое тело не слушалось, когда он карабкался на глинистый укос оврага. Выбрался наверх и долго жадно хватал ртом тёплый воздух последнего весеннего месяца. Холодная вода текла с рубахи ручьём.

Ну, Невзоре, дальше!

Невзора вынесло из леса на самом берегу Нарочи. И там, на самом берегу, небрежно притопывая ногой, стоял оружный кметь. Старый. Наставник Ясь. Невзор остановился, трудно дыша с разбегу. Старый медлил, ожидая, когда отрок переведёт дыхание.

— Хвалю, — бросил он, наконец, криво усмехнулся, поворотился и зашагал к войскому дому вдоль берега, едва заметно махнув рукой — ступай, мол, за мной.

И снова клеть. Невзора втолкнули в дверь, он остановился на пороге. Отроки встретили его весёлыми криками.

— Ну? — в этот раз Милюта спрашивал.

— Всё! — довольно бросил он в ответ, невольно задирая нос.

— Прошёл?

— Прошёл!

И тут же, как и Урюпа третьего дня, весело согнулся от задорного удара меж лопаток.

На четвёртый день второе испытание прошли остальные четверо отроков.

Ждали.

Утром на пятый день дверь отворилась. На пороге стоял хмурый на весь целый глаз наставник Хмель.

— Выходи.

Никто из отроков не шевельнулся.

— Кто? — подал голос Невзор.

— Все выходи.

На дворе их ждали все. Оба наставника, девять воев и трое молчаливых кметей. Отроки гурьбой выбрались из клети и замерли, охваченные странным предчувствием чего-то неожиданного, необычного. Что-то будет, а? — с каким-то весёлым испугом подумал вдруг Невзор.

Старые переглянулись со странным, никогда не виданным отроками выражением лица, потом наставник Ясь негромко сказал:

— Вот что, отроки. Все вы прошли два Испытания, сегодня надо бы начинать третье, ан тут Доля распорядилась иначе. Гляньте-ка на закат.

Все разом поворотили головы.

На закате над лесом стоял столб дыма. Далеко стоял, упорно тянулся вверх, таял в облачной вышине. Чёрный дым, нехороший. В той стороне стояла весь под назвищем Нарочь. Там горело, не там ли?

— Литва, — негромко пояснил наставник Хмель.

От короткого слова в душу дохнуло холодом — литва на полуночно-закатной меже была тем же, чем печенеги да торки на полуденной да полуденно-восходной. Беспокойные соседи налетали, поджигали веси да починки, зорили мужиков, угоняли скот.

— То пока невесть что горит, а только до Нарочи они самое большее к вечеру доберутся, — наставник Ясь в затруднении почесал горбатую переносицу. — Когда ещё там вои из Мяделя да Брячиславля приспеют… А только навряд ли той литвы там больше двух-трёх десятков. А Нарочь спалить их хватит вполне.

— Вот мы и решили им помешать, — всё с таким же затруднением сказал наставник Хмель. — Опричь нас тут никто не поможет. И третье Испытание вам проходить придётся в бою.

Под ложечкой засосало и захолонуло меж лопаток. Невзор покосился и увидел совсем рядом округлённые глаза Урюпы, и тут же подумал с нарастающим страхом — а ведь и Сбегова весь тоже… в той стороне…

— Бой тут будет взаболь, не до первой крови, — рубил наставник Ясь. — Но тем, кто останется жив, это засчитается как Испытание. Любой из вас может отказаться. Но тогда ему ещё год придётся быть отроком. Решайте.

Друзья быстро переглянулись.

Идём? — одними глазами спросил Урюпа.

Конечно! — так же одними глазами ответил ему Невзор.

И дрогнула трава от дружного шага всех отроков разом — никто не остался в строю. Ни один.

Шли скорым шагом через лес, той самой тропкой, по которой третьего дня Невзор удирал от стрельцов. На ходу Старые давали отрокам, из которых в войском доме не остался ни один, последние запоздалые наставления:

— Дуриком вперёд не лезьте…

— Для вас в этом бою главное — живыми остаться…

— Пятерых все вместе свалите альбо даже хоть и одного — и то добро…

— Да и литвинов пугнёте…

Остановились на опушке, укрываясь в кустах, в густом чапыжнике. Завязывали луки, тянули из ножен мечи.

Починок уже догорал, но Старые, молча взяв на себя старшинство невеликой сборной ратью, медлили, не хотели лезть наобум, не сведав вражьей силы.

Невзор задумчиво разглядывал на свой щит, когда из кустов рядом с ним высунул голову Урюпа.

— Ты чего остолбел? — весёлым шёпотом спросил он. — Боишься, небось?

— Да нет, — досадливо дёрнул плечом Невзор. — Тут иное…

— Что?

— Я слышал, что настоящие кмети перед первым боем приносят жертву Перуну… — он поднял голову и посмотрел в испуганно расширенные глаза друга.

— Свою кровь, — добавил неслышно возникший рядом Милюта.

Невзор потянул из ножен на поясе короткий обоюдоострый нож, примерился и кольнул себя в руку. Крови не показалось ни капли, и он, закусив губу, надавил сильнее.

Голова Урюпы скрылась в кустах.

— А, упырь тебя заешь! — кровь закапала неожиданно обильно, и Невзор едва успел нагнуться к щиту. Поточив достаточно крови, перетянул предплечье чистым платком. Долго пыхтел и возился, растирая кровь по кожаной обивке щита.

— Тише вы, воропуты, — из чапыжника неслышно вынырнул наставник Ясь. — Всю литву сюда притянете… — он на миг замолк, разглядывая алеющие свежей кровью щиты Невзора и Урюпы — Милюта на кровавую жертву не решился — коротко усмехнулся. — Сами додумались?

Невзор довольно кивнул.

— Молодцы, — процедил Ясь. — Добро хоть хватило ума резать не правую руку, а левую. Дай-ка повязку поправлю, а то и до литвы не добежишь, рудой изойдёшь прямо тут.

— Наставник Ясь… — решился Милюта. — А сколько их?

— Четыре десятка, — наставник затянул потуже узел на повязке Невзора, поправил повязку у Урюпы. — Вот сейчас они от починка на Нарочь пойдут, как раз по этой тропе, тут мы на них и ударим.

Шурша палой прошлогодней листвой и зелёными ветками чапыжника, вои, кмети и отроки быстро растеклись по опушке и засели в ожидании. Место для засады выбирал с умом сам наставник Хмель, и выбрал с умом — ветер дул в их сторону, донося тошнотворные запахи гари, палёной кожи и мяса, горелой шерсти. Отроки старались не думать, чем именно это пахнет, и чьи именно волосы и плоть горели там, в веси.

Ждали.

Сердца колотились, ходили ходуном, дрожали пальцы, потели ладони.

— Наставник Хмель, — Невзору выпало место рядом с одноглазым. — А что, если они тут до завтра останутся?

— Не должны, — одними губами ответил Старый. — Тут время играет против них — в любое время могут вои из Мяделя подойти, а там и полоцкая подмога подтянется. И уйти обратно они тоже не могут — не ради же одной веси они через межу прошли.

— А всё же? — не унимался отрок.

— Тогда ночью нападём, — отрезал наставник и намертво замолк.

Ночью нападать, однако, не пришлось.

Литва шла нестройной кучкой — не опасались. Да и кого им опасаться-то?

Невзор пригляделся. Литвинов он видел впервой: меховые шапки и такие же меховые безрукавки, некрашеные полотняные штаны и кожаные постолы с длинными ремнями-оборами. Волчий и рысий мех. Длинные усы и волосы. Короткие копья, луки из турьего рога, лёгкие топорики. Мечей не было ни у кого. Стало быть, и настоящих кметей — ни одного. К Нарочи шла литовская молодёжь, вчерашние отроки (такие же как и те, что сидели в засаде) — повеселиться выбрались.

Доспехов тоже ни у кого не было. Железных. Около десятка были в стегачах, а трое-четверо — в коярах.

Наставник Ясь негромко цокнул языком — для литвы ещё неслышно, зато его услышала разом вся засада. Медленно поднялись почти три десятка левых рук с луками, послышался равномерный скрип растягиваемых тетив.

Невзор закусил губу — он забыл надеть на пальцы правой руки костяные колечки, и сейчас их больно резала тетива. Но надо было терпеть: будешь сейчас надевать — не поспеешь выстрелить со всеми, стрельнешь раньше — спугнёшь раньше времени.

Отрок коснулся узким гранёным жалом бронебойной стрелы идущего литвина, нащупал середину груди.

— Га! — коротко выдохнул наставник Ясь, и двадцать семь тетив звучно бросили стрелы.

Попали не все. Далеко не все. Кто-то из литвы успел пасть наземь, услышал выкрик Яся, кто-то из отроков и даже воев промахнулся. Однако средь литвы вмиг на дюжину бойцов стало меньше. А потом кривичи с глухим рёвом ринулись из кустов.

Невзор рванул меч из ножен и тоже ринулся следом за всеми, холодея в радостном ужасе того, что сейчас будет. И вновь, как и третьего дня, меч холодным касанием стали успокоил трепещущего отрока, внушил уверенность.

И закрутился косо-ломаный звенящий мечевой бой.

Невзор на миг опешил, попав в стремительную коловерть полосующих воздух нагих клинков, увернулся от одного, поднырнул под другой. От третьего увернуться не вышло — литовский топор врубился в щит, лопнула кожа, треснуло дерево, но щит, щедро напоенный кровью хозяина, выдержал, не подвёл. Невзор нырнул под щит, приподымая нижний край, ударил им литвина под колена, провернулся и рубанул по открытому животу. Лесной воин задохнулся и повалился назад.

И тут всё мгновенно кончилось. Оказалось, что бить больше некого — кривичи победили. Живых не оставляли — незачем. Пусть послужат в вырии погибшим победителям — из семерых воев, которые проводили Испытания, погиб один. И шестеро отроков — средь которых — и Милюта. И все остальные отроки были ранены. Опричь Невзора и Урюпы — на них не было ни царапины. Кровь ли на щитах ли помогла альбо ещё что…

Невзора тошнило в стороне, и Урюпа поддерживал его за плечо, бросая по сторонам свирепые взгляды, печальный из-за погибшего друга и гордый за иного друга, единственного из отроков взявшего чужую жизнь, хотя клинки окровавить сумели все.

Трещал костёр из смолистого сухостоя. По щекам отроков текли слёзы — по такому поводу не возбранялось. Невзор не плакал — стискивая зубы и усмиряя прыгающие губы, неотрывно глядел в пламя костра, пожирающего мёртвую плоть его первых соратников — и Милюты! — и истреблённых ими находников.

Шла по рукам круговая чаша с каким-то питьём. Давали отпить и отрокам… хотя какие они теперь отроки? Им оставалось пройти только Посвящение, чтобы стать настоящими воями, а то и кметями. Невзор в свою очередь отхлебнул, и удивился странному горьковато-терпкому вкусу, пряному запаху и решил, что это, должно быть, вино из полуденных стран.

И на миг в тумане и дыме над костром Невзору привиделось…

Тёмно-синие громады гор с белыми вершинами вздыбились в недосягаемую синь неба, цепляя одинокие проплывающие облака.

Хрустальные и каменные переплетения дворца богов вздымались ещё выше.

Метнулся облачно-синий занавес, дворец исчез, и сквозь небесный полог проступило лицо.

Суженные глаза и твёрдый взгляд из-под косматых бровей. Густые усы, отливающие золотом, полуседой чупрун.

Грянул орлий клёкот над ухом, взмах огромных крыльев пригнул травы и овеял лицо ветром. Издалека ползли грозовые тучи.

Перун?!

Но и лицо бога исчезло, оставив только овеянное синевой ромашковое поле.

Неуж сам Перун?

Никто не даст ответа, только ты сам.

А к вечеру все шестнадцать уцелевших в бою бывших отроков уже красовались друг перед другом бритыми головами, короткими пока что чупрунами на темени да цветным знаменом на левом плече — Перунов Огнецвет, а за ним — два перекрещённых меча.

3. Кривская земля. Орша. Лето 1067 года, червень, день десятый

Солнце слепило. Месяц червень — макушка лета, не зря же говорят. Владимир Мономах вскинул руку к глазам, прикрыл их от солнца, вгляделся. На другом берегу Днепра, среди искрящихся на воде солнечных всплесков, едва заметно виднелось мельтешение тёмных точек и чёрточек.

— Ну что там? — спросил за спиной кто-то еле слышно.

— Да вроде едут, — молодой ростовский князь досадливо поморщился — слепило всё равно — и отворотился, роняя руку. Звякнуло кольчужное плетение рукава. Вот тоже — и кто выдумал в этакую жару в кольчугах париться — не в бой же идти, в конце-то концов!

Война с Всеславом, неожиданно тяжёлая и непонятно жестокая, к лету затихла как-то сама собой. Ополонились и озипунились вдосыть южные гридни и кмети, попродали полон киевским, черниговским, волынским, переяславским боярам, а волна запроданных купцам-рахдонитам невольников перехлестнула уже и берега Русского и Хвалынского морей, досягнув до Синдики и Ширвана, Гургана и Табаристана…

Большой поход Ярославичей на Витебск и Полоцк, намеченный на конец травеня, не состоялся. Совокупная рать Ярославичей уже шла на Полоцк, чтобы покончить с кривским оборотнем, Святослав и Всеволод ушли далеко вперёд, а великий князь чуть задержался, добирая остатки рати от Турова и Овруча. Под самым Смоленском великий князь встретился со спешащим от Ростова Мономахом. И тут их и нагнали гонцы.

Один — из Берестья, с вестью про вторжение полоцких шатучих загонов.

Другой — из Смоленска, с точно такой же вестью.

Мономах следил взглядом за мечущимся туда-сюда по шатру Изяславом, и в глазах юного ростовского князя стыло что-то непонятное — не то удивление, не то непонимание… По его пониманию, великий князь не должен был себя так вести. Тем более, что, по его мнению, ничего особо непоправимого не произошло.

Изяслав вдруг остановился и подозрительно уставился на сыновца.

— А ты чего так глядишь? — прошипел он. Понимал, видимо, что окончательно теряет уважение в глазах Мономаха — мальчишки! — но не смог превозмочь собственную злобу. — Презираешь меня, Владимире?

Ростовский князь мотнул головой, опустив глаза.

— Тоже верно, — кивнул холодно великий князь. — Неведомо ещё, как бы ты сам на моём месте…

Оборвал сам себя и сел на уложенное на войлок седло, сумев, наконец, превозмочь гнев.

— Дивишься, с чего юродствую? — впился он взглядом в Мономаха. Ответа не дождался, да не особенно и ждал. Продолжил горячечно-быстро, то и дело переходя на шёпот. — Помнишь ли, почему мы пошли в поход зимой, в мороз?!

Владимир помнил.

— Если бы не пошли в зиму, Всеслав бы сейчас уже в Смоленске был! — великий князь дёрнул бородой, сжал кулаки. — А так мы уже идём на Полоцк. А теперь!.. Теперь мы застрянем у Смоленска, у Берестья… Полоцка нам в это лето не видать!

— Почему? — Мономах искренне не понимал. — Почему мы не можем идти дальше?

— Как это? — не понял великий князь.

— Смоленск Всеслав ещё не взял, Берестье тоже… да пусть там эти Всеславичи буйствуют. Возьмём Полоцк, схватим Всеслава, посадим в поруб — сами утихнут!

Изяслав несколько мгновений обдумывал сказанное сыновцем, потом мотнул головой:

— Нет, Владимире. Всеслав силён сейчас… хоть и не настоль силён, как в прошлом году, потрепали мы его у Немиги…

Невесть ещё кто кого потрепал, — невольно подумалось вдруг Мономаху. Битву на Немиге он помнил хорошо — потери великокняжьей рати на Немиге были не меньше Всеславлих, потому тогда зимой и не решились Ярославичи сразу идти к Полоцку. Да и от Новгорода и Плескова к Всеславу тогда подтянулись полки.

— А если так — пока мы к Полоцку идём, в Смоленске власть Всеславичи возьмут, соберут рать и сзади подопрут нас. Как биться будем? А тем часом они и Берестье заберут, а оттоле и до Турова рукой подать!

Владимир отворотился, пряча в глазах стремительно мелькнувшую недобрую мысль. Известно, вот за что Изяслав больше всего и дрожит — Берестье и Туров принадлежали самому великому князю. Хотя… доля правды тут есть — от Берестья до Турова и впрямь недалеко. А там… от Турова прямая дорога в древлянскую землю.

— А от Смоленска Всеслав и до твоего Ростова доберётся… сколь крепок в Ростове христианский дух-то?

Тут уж Владимир и вовсе потупился — сказано было не в бровь, а в глаз. Сам ездил к языческому святилищу на озере Неро… хоть и не кланяться ездил, а из песни слова не выкинешь!

— Ярополк-князь где? — отрывисто спросил меж тем великий князь у смоленского гонца. — Ведает он, что у него в тылах такая неподобь творится?

— Да откуда ему? — гонец пожал плечами. — Ярополк Изяславич ещё пять дней тому ушёл с дружиной вместе со Святославом и Всеволодом Ярославичами к Полоцку. К нему и послан.

— От кого? — великий князь сощурился, словно собираясь вот-вот вцепиться гонцу в горло.

— От тысяцкого Славена послан, Изяславе Ярославич, — торопливо, но с достоинством ответил гонец.

Тысяцкого Славена великий князь знал. И про его ненависть к полочанам — тоже знал. И верил.

Язычников-полочан крещёный смоленский тысяцкий ненавидел — его отец и двое братьев полегли на Судоме, в битве с полоцким князем Брячиславом, а ещё двое — после, когда кмети Брячиславли охрану побили у поезда великой княгини Ингигерды. Потому и согласили и Ярослав Владимирич, и оба Ярославича — Вячеслав и Игорь — и нынешний князь Ярополк Изяславич с решением смоленской господы поставить Славена тысяцким в отца место. Смоленский стол — соблазн для полоцких князей немалый.

— Добро, — сказал Изяслав и задумался.

Надолго задумался.

Наконец поднял голову.

— Поскачешь дальше, — продолжил так же отрывисто. — Князю Ярополку передашь, что к нему в помощь Владимира Всеволодича шлю с ростовской дружиной. Князьям же Святославу и Всеволоду велю от Всеславля нападения Оршу постеречь, чтобы он от Полоцка не ударил. Понял?

— Понял, княже великий!

Гонец ускакал, а Изяслав оборотился к Мономаху.

— Ты, Владимире, с ростовской дружиной к Смоленску пойдёшь. Самочинно в бой не вяжись, дождись Ярополка — он всё же постарше и поопытней.

Пока Владимир размышлял, не стоит ли обидеться, великий князь продолжил:

— Тем более, что и дружины при тебе немного будет. Суздальский полк со мной к Берестью пойдёт. Поставь над ним гридня доброго.

— Ставко Гордятич пойдёт, — не узнавая своего голоса, сказал ростовский князь.

Пока великий князь со Ставкой Гордятичем шёл спасать от Всеславлих загонов своё Берестье, пока гонялся за ними по всей Чёрной Руси (и то без толку гонялся, правду-то сказать!), пока Ярополк Изяславич и Мономах делали то же самое у Смоленска, ушло такое нужное им время, миновал травень и настал изок. Рати собрали снова, но идти на Полоцк альбо Новгород было уже поздно — дорога уже была перехвачена. Всеслав совокупил полоцкую рать у Орши, пришли полки от всей Всеславлей земли — от Полоцка, Витебска, Усвята, Плескова и Новгорода. А в голове рати стояли немногие уцелелые после взятия города и побоища на Немиге менчане — те, кто ничего не забыл и не простил.

Две седмицы стояли рати Ярославичей и Всеслава друг напротив друга, а после началась пересылка гонцами и послами. Войско Ярославичей понемногу растекалось по домам — как, впрочем, и Всеславля рать — и к тому времени, как полоцкий князь согласился встретиться с южными князьями, при них остались только их дружины. Ростовчан насчитывалось сотни три, и Мономах в глубине души содрогался, представляя, сколько воев осталось у иных князей, у тех, где кмети навычны не только воевать, но ещё и землю возделывать — у киян и черниговцев. Надвигалась жатва, стояли непрополотыми хлеба. Конечно, у многих — да что там у многих, мало не у каждого кметя были и холопы, да только цена холопьему труду всем ведомо какова, без хозяйского-то надзора.

А у отца, в переяславской рати — иная назола. Лето — пора степных набегов. Были у русской межи печенеги, сгинули, пришли торки — не стало торков, теперь новая заноза — половцы. Эти и числом поболее, и вояки посильнее… Потому переяславские кмети больше других рвались домой, потому Всеволод Ярославич скорее иных князей стремился разрешить полоцкую болячку: боем — так боем, миром — так миром.

Владимир Всеволодич знал, что и при Всеславе тоже наверняка осталась только дружина, и числом она южные дружины не превосходит… но то числом… Опричь того, ведал Мономах и то, что в полоцкой рати оставались ещё и бешеные менчане, которые в глубине души надеялись на то, что доведётся всё же переведаться с Ярославичами в бою.

— Едут, — подтвердил рядом гридень Порей, тоже щурясь из-под руки на солнце. Младший сын былого новогородского тысяцкого Остромира Коснятича на Немиге был ранен в правое плечо. Теперь, четыре месяца спустя, рана уже зажила, но нет-нет да и напоминала о себе резкими уколами боли.

Поперёк рябящего солнечного сияния по реке быстро бежала тёмная чёрточка — приближалась. Ехал князь Всеслав Брячиславич. И ехал не один.

Челнок-однодеревка вспарывал мелкие волны. Левый берег приближался.

Днепр у Орши не особенно широк — меньше перестрела. Всеслав хорошо видел на левом берегу стан Ярославичей. Давно Ярославичи у Орши стоят, успели стан свой обнести и тыном и даже валом — не полевой стан рати уже, а почти что и городок. Только тын невысок — Всеслав и с воды ясно различал в городке шевеление — по валу и за тыном быстро перебегали маленькие издалека люди, кое-где мелькали и всадники.

Ждут.

— Ждут, — негромко сказал за плечом Брячислав, с усмешкой теребя густой светло-русый ус.

Старшему сыну недавно миновал семнадцатый год, он отлично показал себя на Немиге — и полк в бой водил, и меч окровавил, и от ворогов отбился и ушёл, когда всё рухнуло. Гордость отцова. Сейчас Брячислав был слегка бледен, но спокоен — навык полоцкий княжич верить отцу. Верить отцу и верить в отца, в его ратный и государственный талан, помнил и о Велесовом знаке на отцовой жизни. И не разуверился даже после зимнего поражения — и после менского разорения и даже после погрома на Немиге.

Второй сын, Рогволод, названный древним родовым именем полоцких князей, именем великого пращура, погубленного вероотступником-рабичичем, моложе — ему всего-то четырнадцатый год. И это его первый поход — настоял мальчишка. Спорил мало не до слёз, то глядел гордо, то срывая голос в плач: "Брячислава берёшь везде, а меня?! Я — князь!". И опять веяло от этого "Я — князь!" истинно княжьей породой, древней гордостью полоцких князей, до сих пор перед Киевом да перед силой креста не согнувшихся.

Согласился Всеслав.

Сейчас Рогволод изо всех сил старался показать, что и он ничего не боится, ничуть не хуже старшего брата, хотя сам в волнении постоянно то бледнел, то краснел. Шутка ли — трое полоцких князей всего с двумя гриднями да с десятком кметей едут в стан киевских Ярославичей. Одни — против всей вражьей рати.

Всеслав Брячиславич, прекрасно понимая, какие мысли одолевают Рогволода, незаметно подмигнул ему и коснулся своего неразлучного оберега — зашитого в кожу куска родовой рубашки с Велесовым знаменом. Не робей, мол, Рогволоде, боги с нами, так кто на ны? Сын понял, вспыхнул, сжал зубы, но тут же глянул на отца с благодарностью за то, что не сказал ничего родитель вслух, не стал позорить его при старшем брате — деваться бы потом некуда было от насмешек.

Да и чего бояться-то? Не воевать едут — мириться. Охолонули Ярославичи, поняли, что даже со всей силой совокупной им не одолеть кривской земли с Новгородом вкупе: с войском Всеславлим воевать — это не смердов кривских грабить да резать.

Всеслав усмехнулся.

И вдруг подумалось недобро — а правильно ли он сделал? Едет во вражий стан — вражий, вражий, чего там! — и обоих старших сыновей с собой взял? А случится чего? Глебу всего одиннадцатое лето, а остальным и того меньше… Святослав, младший, вовсе только подстягу нынче прошёл. На кого Полоцк останется?

Нет. Не может быть!

Ярославичи клялись ему! Клялись и на мече, и крест свой целовали! Честь княжья должна же быть у них альбо как?! Тот же Святослав Ярославич — витязь! И он клялся тоже!

Да и рать на том берегу! И не на пустое же место рать он оставил — воевода Брень там, пестун любимый, да и иные гридни в войском деле не последние.

Всеслав Брячиславич встретился взглядом с каменно-твёрдым взглядом зелёных глаз своего ближнего гридня, Несмеяна. Вот кто сомнений не ведает! Сказал князь воевать против Ярославичей — значит, воевать! Сказал мириться — значит, мириться! Сказал ехать с ним в стан к Изяславу Ярославичу — значит ехать. Скажет голову великому князю отрубить — отрубит!

Второй гридень, Витко, друг Несмеянов ближний, не так твёрд, но этот сомнений не ведает тоже — беспечен гридень, мало думает о грядущем — ему и нынешний день хорош.

Невольно вспомнилось прощание с женой — два месяца уже не виделся Всеслав Брячиславич с Ольгой и младшими сыновьями. Едва спала распутица, как Всеслав сорвался из Полоцка, понимая — вот сейчас Ярославичи и насядут всей силой. Ольга тогда смотрела вслед с такой тоской, словно чувствовала что-то недоброе.

Всеслав снова мотнул головой, отгоняя навязчивые мысли.

Княжий чёлн причалил к левому берегу. Брень видел, как сошёл на берег князь — лиц из такой дали было не различить, но княжье корзно видно было хорошо. Видел пестун полоцкого князя и встречающих кметей и гридней. И князей тоже видел — корзно на том берегу было не одно и не два.

Ну и правильно… опричь Всеслава Брячиславича там сейчас… трое Ярославичей; да Мстислав Изяславич, тот, которого мы из Новгорода вышибли; да Ярополк Изяславич — смоленский князь; да Владимир Мономах — ростовский князь, самый молодой во всём киевском войске. Да и ещё…

Брень оборотился к стоящему за левым плечом гридню:

— Славята Судилич, а скажи-ка… тьмутороканский князь, Глеб Святославич… как мыслишь, там он?

Не стал уточнять, где это — там. И так ясно.

— Глеб? — хищно прищурился Славята, бывший старшой Ростиславлей дружины, и видно было — взяли его за живое слова про Тьмуторокань… хоть и год уже почти, как Всеславу служит Славята, а взяли. Подумал немного новогородец, прошедший за свою службу и Новгород, и Волынь, и Тьмуторокань, и Дикое Поле, и Полоцк, и Немигу. — Вряд ли. Ему оттуда идти далековато. Хотя на Немиге был, да… и сидит он на столе крепко, мог и… — подумал ещё чуть и решительно мотнул головой. — Нет. У него летом в Диком Поле забот хватает. А вот иные черниговские княжичи наверняка там — и Роман, и Давыд… может даже и Ольг! Святослав Ярославич — стратилат… и детей воеводами растит!

Брень чуть было не спросил, чего это Славята про своего главного ворога говорит с таким уважением, но смолчал — достало ума, нажитого за долгую жизнь. Только Славята тоже не вчера родился и мысли тысяцкого угадал. Насупился и бросил:

— Святослав… ворог не главный. Не он моего князя сгубил!

И снова смолчал воевода Брень, не сказал — чего же ты, мол, тогда на Тьмуторокани не остался. А Славята опять понял несказанное воеводой.

— Был у меня кметь один… мальчишка совсем… Шепелем звали… из донских "козар", так он звал… соберем, дескать, с Дону рать, княжичей Ростиславлих выкрадем из полона… посадим снова на тьмутороканский стол… А потом на Немиге против нас бился… его Несмеян в полон взял.

Гридень по-прежнему молчал, разглядывая левый берег — там князья, постояв мало времени у берега — кланялись да здоровались — гурьбой двинулись к высокому златоверхому шатру. Самого Изяслава Ярославича шатёр был, не иначе.

— А остаться я там не мог… — говорил за спиной меж тем Славята. — Чего там делать, если господа тьмутороканская иного князя возжелала? А Глебу идти служить… — у него своя дружина есть, и как бы она на нас глядела, после того как мы их из города два раза выгоняли?

Дробный конский топот за спиной заставил вздрогнуть. И ещё оборачиваясь, ещё не видя ни самого всадника, ни лица его, Брень уже понял — беда!

Всадник подлетел, излиха горяча коня, рывком спрыгнул с седла. По чёрному, как смоль, чупруну и тёмным, по матери-гречанке глазам оба — и Брень, и Славята — враз признали Мальгу, беглого корсуньского акрита.

— Беда, воевода! — хрипло крикнул он, словно ворон каркнул.

Не положился Брень на клятвы и крёстные целования киевских князей — разослал во все стороны дозоры, даже и князю своему не сказал ни единого слова про то.

— Ярославичи… — хрипло бросил Мальга, сплёвывая коричневый от пыли комок слюны. — Пять полков, не меньше, тысячи полторы мечей и копий!

— Где?! — от голоса воеводы кровь стыла в жилах.

— Переяславцы с юга идут, кияне — с севера тремя полками! — отчаянно крикнул Мальга. Его шатало. — Меньше полверсты осталось!

Брень закусил губу. У него на стану княжья дружина в полтысячи мечей, да ещё менчане — три сотни… Даже если он примет бой… христиане сомнут его единым ударом — у них двойное превосходство, а полоцкая рать к бою не готова! Большое предательство готовилось заранее! Кияне вывели полки из стана, но не отправили домой, а окружили полоцкую рать!

И самое главное — князь!

Пока они будут тут биться, киевские кмети могут сделать с Всеславом Брячиславичем…

Призрак сгубленных полвека тому киевских князей-братьев в полный рост встал перед Бренем. Неужели Изяслав решится?!

Надо было хоть как-то помочь князю! И как? Пока они сталкивают лодьи — тут как раз рать Ярославичей и подойдёт. Прижмут к реке — никто живым не уйдёт. И князю не поможет Брень, и всё войско сгубит. Хоть знамено какое подать, что ли?!

— Труби сполох! — отчаянно крикнул княжий пестун, понимая, что времени у них осталось — совсем ничего.

Резкий рёв боевого рога прорезал томительную тишину.

Первыми Всеслав увидел на киевском стану молодого ростовского князя Владимира Мономаха и своего посла, боярина Бермяту Судинича — тот уже седмицы две обретался в стане великого князя, договаривался о мире.

— Здравствуй, княже Всеслав Брячиславич, — церемонно сказал молодой ростовский князь. Но глаза его смеялись. Не воспринимал Мономах полоцкого князя как смертного ворога. Пока не воспринимал.

Прошли к шатру. На ходу Всеслав негромко спросил боярина:

— Ну что тут, Бермята?

— Согласны они, Всеславе Брячиславич, — так же негромко и быстро ответил Бермята. — И Новгород в наших руках оставляют, и Плесков. И даже полон обещали воротить менский да немижский.

Всеслав закусил губу — что-то ему не нравилась такая удивительная сговорчивость великого князя.

— Вот прямо так все и согласны?

— Нет, — хмыкнул боярин, покосился на идущего впереди Мономаха. — Мстислав Изяславич был против…

Ну ещё бы — у него же новогородский стол отняли. Конечно, против будет.

— И Святослав Ярославич против был… черниговский князь. Кричал, что дескать, после победы уступать стыдно!

Тоже понятно — на Немиге-то над ратью как раз Святослав и воеводил. Ему тоже забедно, что столько крови — и зазря.

— Вроде как Всеволод-князь всех убедил… кмети болтали…

Всеслав Брячиславич нашёл взглядом средь встречающих у золотоглавого великокняжьего шатра переяславского князя. Тот смотрел непонятно — то ли хотел понять что-то, то ли ещё что… полоцкого князя внезапно охватила тревога, он покосился назад…

Нет. Всё было в порядке.

Кмети здесь, гридни — неразлучные друзья Несмеян и Витко — тоже. И сыновья — Брячислав и Рогволод. И кмети киевские в стороне держатся…

Вот уже и шатёр рядом.

Великий князь шагнул навстречь, распахивая объятья. Обнялись, хлопая друг друга по плечам.

Кмети раскинули полы шатра, открывая жило, которому позавидовал бы и иной боярский терем.

— Проходи, князь-брат.

Всеславу осталось сделать всего шаг, чтобы переступить через порог, когда с того берега — с правого, полоцкого берега! — донёсся рёв боевого рога. В полоцком стане трубили тревогу.

Всеслав метнул взгляд по сторонам, успел увидеть, как исказились лица встречающих князей: на лицах Изяслава и Мстислава возникла досада и злость, во взгляде переяславского князя появилось удовлетворение, словно он не обманулся в каких-то своих мыслях, а вот черниговский князь и Мономах были явно изумлены.

Всеслав Брячиславич вмиг понял всё. Рука метнулась к мечу, но на полочан уже со всех сторон ринули киевские кмети. Зазвенела сталь, высекая искры. Покатился по войлочному полу сбитый подтоком копья боярин Бермята. В руки и плечи Всеслава вцепились сразу четверо, рванули внутрь шатра, навалились, выкручивая руки и срывая меч с пояса. Не решился-таки киевский князь убить своего ворога, не манила его слава братоубийцы, без колебаний принятая дедом.

Лютый, нерассуждающий гнев восстал внутри князя — частица крови Велеса, Отца Зверья бушевала, била в виски. Четверо кметей разлетелись в стороны, как рюхи от удара битой, Всеслав схватил с ковра Рарог, обронённый кметями, вырвал клинок из ножен. Ну держись, Изяславе Ярославич! Сейчас я тебя кровью замажу!

Снаружи тоже восстал лязг оружия — невеликая дружина Всеслава билась, не покидая своего князя.

Пятеро кметей пали враз. Несмеян прянул назад, полосуя воздух сразу двумя клинками, и оказался в стороне от своих — его окружили.

Отбиваясь, он видел, как рубится, прикрывая княжичей, Витко, как валятся под переяславскими копьями кмети.

Видел, как окружённый со всех сторон, друг опустил меч — и коротко мотнув головой, велел сделать то же самое бледному как смерть Брячиславу — не порубили бы кияне и переяславцы вгорячах наследников полоцкого стола.

Их скрутили вмиг.

Видел, как Брячислав, схваченный за руки сразу двумя кметями, кричит великому князю прямо в бледное с неровными красными пятнами лицо:

— Вот это твоя клятва, княже великий! И на мече клятва, и целование крестное! И твоя честь княжья! Сукин сын!

Видел каменно-застывшее лицо Святослава Ярославича — не ждал такого большого предательства прямодушный черниговский князь, наверняка всё замышлялось втайне.

Видел всё.

Первый налетевший кметь рухнул под ударом княжьего меча, не успев даже ничего понять, и почти тут же распахнулись полы шатра — на пороге возник киевский гридень Тука.

— Сдавайся, княже! — бросил он торжествующе. — Не то мы и твоих детей, и тебя…

Всеслав увидел в проёме Рогволода со скрученными руками, кривой нож в руке Туки, мелкие, едва заметные слёзы в глазах сына.

Тягучей бессильной волной нахлынуло отчаяние.

Меч опустился сам.

Переяславские кмети толпой хлынули внутрь шатра, княжич Рогволод опустил голову и отворотился.

Кончено.

Поняв, что остался один с оружием в руках, Несмеян свалил ближнего кметя, проскочил в разрыв меж врагами и бросился к реке. Досягнул берега в несколько прыжков и сиганул в воду. И почти тут же за спиной в воду вонзились стрелы — кияне, наконец, спохватились и начали стрелять.

Неширок Днепр у Орши — всего половина перестрела. Несмеян одолел реку быстро, то и дело ныряя и уходя от стрел.

Выбрался на правый берег, оборотился назад. Стряхнул с чупруна воду, погрозил великому князю мечом. Вдоль берега к нему уже летел конный переяславский дозор. Гридень сделал в их сторону непристойный жест, отмерив руку до локтя, и нырнул в прибрежные заросли ивы и камыша, густо заполонившие берег.

— Вот отчаюга! — сказал Святослав с восторгом. — Хотел бы я такого воина иметь у себя в дружине.

Эпилог встаёт заря угрюмая

1. Белая Русь. Лепель. Лето 1067 года, червень

В вершинах сосен гудел ветер. Несмеян покосился вверх, — оттуда изредка сыпалась хвоя. Сосняк высился по верху глинистого увала, поросшего по краю густым чапыжником. За этим чапыжником Несмеян и спрятал в засаде своё невеликое войско. Место для засады — удобнее не придумаешь: прекрасно видно всё вдоль дороги в обе стороны версты на две.

Солнце зависло в самой высшей точке неба, проливая на землю потоки бесцветного огня.

Несмеян безотрывно глядел на дорогу — по ней вчера и проехала семья Всеслава Брячиславича. По ней, верно, сегодня пойдёт и погоня — два десятка Мстиславлих кметей преследовали беглецов неотступно. Но теперь он их не пропустит. Бойцы его маленького войска затаились неподалёку.

В лесу было тихо. Где-то звенели птичьи голоса. Это хорошо, — подумал Несмеян. — Засаду выдаёт птичий гомон альбо птичье молчание. А тут тихонько звенят — не выдадут.

Несмеян ласково прижался щекой к шелковистым листьям костяники, поймал губами невесомую ягодку, сорвал, раздавил зубами и закрыл глаза. На краткий миг ему вдруг стало легко-легко. В лесной тишине солнце ласково и тепло гладило его по закрытым векам. Несмеян на мгновение совершенно забыл обо всём — о войне, о пленённом князе, об оружии… обо всём!

Прямо над головой зацвиркала какая-то птаха, — Несмеян не шевелясь, улыбнулся, тихонько открыл глаза, но увидеть пичугу не успел — она вдруг резко вспорхнула и исчезла. Ощущение покоя сгинуло.

Рядом зашевелилось. Несмеян покосился в ту сторону, не меняя позы и почти не двигаясь. Кто-то подползал. Витко?

Нет. Витко в плену у великого князя, если жив ещё. Могли и отвести к ближнему оврагу, да и смахнуть голову к упырячьей матери. Подползал Мальга, беглый херсонесский акрит.

После побега из стана великого князя Несмеян едва успел догнать уходящую Всеславлю дружину. Он не винил ни Бреня, ни Славяту — Всеславу Брячиславичу они уже ничем помочь не могли — а вот дружину спасти было надо!

— Ушёл?! — только и бросил ему воевода Брень.

— Сумел! — так же коротко ответил гридень.

— Что князь?

— Схватили князя, — поник Несмеян головой. — И княжичей тоже схватили. И Витко, побратима моего… а остальных — всех порубили.

Брень глянул на него хмуро, но ничего не сказал, хотя мог бы — а ты, мол, чего сбежал тогда? Смолчал. Для князя сейчас лишний друг на воле лучше, чем ещё один погибший за него кметь.

— Я рать уведу в леса, — сказал Брень хмуро. — Биться сейчас нельзя — князя погубить можем. А ты бери с собой кметей и лети в Витебск, там сейчас княгиня с младшими княжичами. Спрячь их, где хочешь спрячь! Они не должны попасть в руки Ярославичей.

— Рать великого князя будет в Витебске самое большее через седмицу, — задумчиво сказал Несмеян. — Успею.

С собой Несмеян взял только шестерых — больше и не требовалось. Сколько воев с собой ни возьми, Мстиславлю рать с ними всё одно не остановить, а эти шестеро ведомы ему как собственные пальцы. Все, кроме одного.

Добрыня Кривой. Любой, слыша это имя, невольно ожидал увидеть старинного витязя, ан нет. Добрыня родился хилым и больным, родители его и назвали так, чтоб рос сильным да здоровым. В сильные да здоровые увы, Добрыня не вышел, но в войском доме стал сильным и жилистым, хоть и остался всё таким же низкорослым и худым. Кривым его прозвали, когда на охоте ему вырвал левый глаз медведь, и жутковатая рана навек скрылась под чёрной повязкой. На окружающих Добрыня глядел единственным глазом холодно и равнодушно, двигался медленно, говорил скупо. С первого взгляда можно было его и тупоумным посчитать. Ан нет — в бою удержу ему не было.

Щербина. А вот этот — истинно старинный витязь — гора мяса, перевитая тугими жилами. Но вечно мрачен и неспроста. Был когда-то Щербина весел и улыбчив — когда жил в большом лесном погосте в словенской земле. А вернулся раз с охоты — поседел в двадцать пять лет. Погост сожгли каратели-христиане, охотники за остатками древней веры. Тогда и пропал смех у Щербины.

Горяй и Пластей — братья-близнецы. Оба молоды — едва на год старше Несмеянова старшего, оба веселы, оба зубоскалы и отчаюги, ловкие и мастеровитые, и прекрасные бойцы. Одинаковые во всём, высокие и светло-русые, только у Горяя глаза серые, а у Пластея — голубые. В деле ни тот ни другой ещё толком не бывали — не поспели к Немиге — вот и доучатся тому, чего в войском доме постичь не успели, — подумал невольно Несмеян. Они и сейчас стараются казаться спокойными и солидными, да только на губах у обоих одновременно то и дело возникает улыбка на все тридцать два.

Радим. Такой же молодняк, как и близнецы, только чёрен, как грач. Этот молчун, изо всех сил старается казаться бывалым воином. Ан нет — то и дело ему за это влетает от истинных бывалых, таких, как Добрыня, к примеру.

И — Мальга, которого, невзирая на год его службы у Всеслава Брячиславича, Несмеян всё ещё знал плохо.

— Ну? — почти беззвучно спросил Несмеян. — Чего надо, двенадцать упырей?

— Брось ты, — прошипел Мальга весело. — Всё одно никого пока не видно…

— Когда они появятся, будет поздно отползать на своё место.

— Ой уж, — насмешливо сказал беглый акрит уже громче — почти вполголоса. — Может, я отсюда лучше выстрелю? Откуда ты знаешь?

Несмеян мысленно плюнул.

— Я не впервой в бою… — процедил Мальга.

Тут возразить было нечего — и вправду не впервой.

Княгиня Ольга Глебовна весть о пленении мужа и старших сыновей встретила достойно — без плача, излишних криков и заламывания рук. Только глянула огромными глазами в огромных тенях на бледном, как-то сразу запавшем лице. И прошептала что-то бескровно-бледными губами.

Несмеяну вдруг показалось, что она знала заранее о чём-то подобном.

— И что же теперь ты можешь сказать, гридень Несмеян Нечаевич?

Несмеяна враз будто в ледяную воду окунули — понял, ЧТО хотела сказать княгиня. Но стыда Несмеян не чувствовал — верил, что князь не осуждает своего ближнего гридня за бегство.

— От Орши сюда идёт рать великого князя, а головой там — Мстислав Изяславич. Надо уходить.

— Куда? В Полоцк? — княгиня смотрела с надеждой.

— Нет, — помотал головой Несмеян. — Полоцка воеводе Бронибору не удержать.

— Почему это?

— Мыслишь ли ты, княгиня, что полочане не сдадутся, если им к воротам связанного князя приведут альбо кого из княжичей с ножом у горла?

Вот теперь ей стало страшно взаболь, хоть она и старалась того не показать — не к лицу бояться женщине из древнего волховьего рода.

— Потому и Брень-воевода рать увёл, чтоб к Ярославичам в руки не попала. Потому и нам бежать надо сейчас.

— А если найдут… — у Ольги не хватало слов — видно, въяве представила, как и ей — ей, жене и матери! — вот так же приведут Всеслава альбо Рогволода…

— Пусть сперва найдут! — гордо и дерзко бросил Несмеян, вскидывая голову. Так, что даже княгиня ободрилась: и впрямь — в кривской-то дебри.

После того всё завертелось стремительно и неудержимо — суматошные сборы, плач мамок и нянек, суровое лицо Глеба Всеславича с прыгающими губами, которые он безуспешно пытался сжать, чтобы придать своему лицу твёрдость, бешеная скачка через леса в сторону Мяделя.

— Да ты хоть скажи, куда мы едем-то? — в отчаянии спросила княгиня на одном из коротких привалов, когда со стонами пыталась разогнуть занемелую спину. Несмеян следил за ней с лёгкой беззлобной усмешкой — отвыкла княгиня от простой жизни за двадцать-то лет.

— К Мяделю скачем, — ответил Несмеян, когда вопросительная складка на лбу княгини уже начала перерастать в гневную морщину. — Там спрятаться хорошо можно… там войский дом на Нарочи в лесах…

Спрятать княгиню и княжичей гридень рассчитывал в Моховой Бороде, в усадьбе своего покойного тестя, туда, где сейчас опять жила его жена с младшим сыном, и куда прибились сбеги из Менска.

Жарко.

Несмеян невольно представил, что сейчас творится в Степи — доводилось видеть, когда торков зорить ходили с великим князем и его братьями — и покрутил головой. Там сейчас такое!… Хорошо хоть, они — в лесу. В тени сидеть даже на макушке лета хорошо. От болот влагой тянет.

— Мальга, — позвал негромко.

— Чего?

— Ты в Степи бывал?

— Бывал, — ответил кметь односложно.

— Вот и я… бывал, — пробормотал гридень, в который раз уже ощупывая дорогу глазами. Глупо спросил — а то не знал, что дружина Ростиславля целый год в Диком Поле да Ясских горах хороборствовала.

Тянуло на пустую болтовню.

— Да нет, — понял Мальга. — Я же в дружине недавно… даже Ростислава Владимирича уже не застал.

— Как это? — не понял Несмеян. Мальга рассказал.

— Вон что, — потянул гридень, когда бывший акрит смолк.

— До сих пор себе простить не могу, — пробормотал Мальга.

— Чего? — переспросил Несмеян. — Что ты мог сделать?

— Да знаю, что ничего, — отмахнулся Мальга, — а только всё одно — грызёт что-то.

Он вдруг усмехнулся.

— А ты со степняками встречался, Несмеяне?

— Доводилось, — вздохнул гридень, вспоминая торков, средь которых оказалось немало отличных бойцов и честных витязей, и бои с ними.

— Греки болтали, будто они сырое мясо жрут? Под седлом, говорят, разомнут и…

— Брехня, — равнодушно сказал Несмеян. — Не веришь, — попробуй сам. Разомни под седлом кусок мяса, да слопай. Понравится, нет? В рот не возьмёшь от вони, двенадцать упырей.

— Так то я…

— А степняки что — не люди? — Несмеян помолчал и добавил, не отрывая взгляда от дороги. — Мясо под седло они кладут, то верно. Да только не для еды, а чтоб язвы от седла залечивать.

— А-а, — протянул Смета, как показалось Несмеяну, разочарованно. И замолк.

Вот так и рождаются страшные сказки про звероголовых людоедов, — неприязненно думал Несмеян. Сам он подобных небылиц не одобрял, — врага следует ведать и уважать, а не сочинять про него всякие небылицы, вроде того, что и мясо сырое жрут, и вшей собственных…

Несмеян покосился на солнце, которое краем начищенного медного щита задевало уже вершины берёз. Пора бы погоне и появиться уже, а не то и до темноты недалеко.

Обрубить хвост было необходимо, чтобы для пришельцев с киевского юга Всеславля княгиня и княжичи, которые сейчас вовсю погоняют коней, окончательно затерялись в кривских дебрях.

Мальга вновь зашевелился, суетливо хватаясь то за одно, то за другое.

— Несмеян!

— Ну, чего ещё?! — раздражённо прошипел Несмеян стойно гадюке-козуле, не отрывая глаз от дороги.

— Едут!

— Вижу, двенадцать упырей!

Несмеян и вправду уже видел их, — десять всадников в двух верстах от засады. Осторожно потянув лук из налучья, он тихо засвистел-зашипел сквозь зубы. Засада в шесть ртов отозвалась тем же. Слева послышался скрип самострела, щёлкнул замок.

Кому которого врага бить — было обусловлено заранее.

Всадники приближались. Несмеян всмотрелся в них и поразился, — они ехали без всякого бережения, как на прогулке в степи. Цепочкой, один за другим. Все десять — вкупе, не россыпью. Потом ему вдруг пришло в голову страшное, — а ну как это только один из, скажем, пяти-шести, а то и десяти загонов, отправленных сами князем Мстиславом впереди рати, в навороп. Да ну! Он помотал головой, отгоняя страх. Не может такого быть. Разведка в полсотни — это если по их следам идёт целая рать, чего и совсем быть не может. Для Мстислава сейчас гораздо важнее Полоцк да Витебск захватить, хотя и семья Всеславля — знатная добыча. Несмеян с ненавистью скрипнул зубами — поперёк горла было видеть то, как вольно едут по кривской земле киевские кмети.

Кияне приближались. Несмеян сжал срединную рукоять лука до боли в пальцах. Едут!

Загон поравнялся с засадой.

Несмеян выжидал. И когда засады достиг последний, полоцкий гридень поднял лук. Изогнутые крылышки широкого срезня коснулись шеи едущего последним кметя. Молоденький, — вряд ли двадцать лет сравнялось — киянин даже и не подозревал об угрожающей им опасности. На миг Несмеяна пронзило острое ощущение жалости к молодости и неопытности парня. И тут же исчезло. Всё одно нельзя было упускать никого!

И — кто его знает, может быть, этот зелёный киянин успел уже не одну кривскую забубённую головушку снести с плеч?

Стиснув зубы, Несмеян взял упреждение, спустил тетиву и пронзительно засвистел.

Он ведал, — он не промахнётся. Рука не дрогнет.

Рука — не дрогнула.

В ответ на свист со всех сторон посыпались стрелы. Несмеян щедро дал своим людям время для того, чтобы выбрать цель и прицелиться. И сейчас они били безошибочно. Пять всадников сразу завалились в сёдлах. Кони всхрапнули и рванулись.

Остальные пятеро даже не успели ничего понять. Бойцы Несмеяна уже бежали к ним по дороге. Несмеян, приостановясь, ещё раз рванул тетиву и с восторгом успел заметить, как валится ещё один пробитый навылет киянин.

Первым опомнился молодой и высокий кметь в середине цепочки, не задетый ни одной стрелой. Вырвав из ножен меч, он что-то гортанно проорал, поднял на дыбы и развернул коня. Он бы, может быть, и прорвался. Но Несмеян прыгнул диким котом на круп его коня, и меч кривича развалил киянина до седла. Конь взлягнул, гридень мягко спрыгнул наземь, упал на колено. Огляделся.

Одного киянина свалили с коня и мало не топтали ногами. Размеренно взлетал и опускался кистень Добрыни, слышалось азартное хаканье и тупое сосредоточенное сопение. Несмеян невольно поморщился.

Ещё один уже подлетал к Несмеяну, отводя в руке меч для удара. Клинок свистнул, Несмеян быстро присел, киянин уже почти пролетел мимо, когда меч Несмеяна настиг его сзади и задел шею. Смерть вцепилась железными клещами, и кметь кувыркнулся с коня.

Гридень быстро поворотился, вновь оглядывая поле боя. Последний киянин вертелся на коне, размахивал мечом, отбивая удар за ударом, а его быстро окружали кривские кмети. Несмеян опустил вниз остриём меч и мягко-кошачьим шагом двинулся вперёд. Но не успел.

Мальга диким прыжком отскочил назад, и с широкого размаху метнул нож. Хлестнула кровь, конь споткнулся, рухнул, и киянина ударили сразу трое.

На дороге лежали десять трупов. Несмеян прошёлся вдоль дороги, пристально разглядывая мёртвых. А меч ждал своего мига в его руке, глядя остриём в землю.

На миг приостановился и поморщился.

Две половинки разрубленного им молодого киянина.

Ещё шаг.

Невысокий жилистый кметь ещё цеплялся за жизнь. Стрела попала ему под ключицу, он ещё дышал и пытался ползти. Несмеян несколько мгновений постановил над ним, гоняя желваки по челюсти и разглядывая его суженными глазами. Потом лицо Несмеяна исказилось, — на миг он стал страшен. Кметь поворотил голову и затуманенными глазами успел увидеть взлетающий меч. И свою неминуемую смерть.

Одним взмахом оборвав никому не нужную жизнь, бестолково задержавшуюся в теле, Несмеян шагнул дальше.

И замер.

Тот самый мальчишка-киянин. Широкая стрела-срезень, выпущенная Несмеяном, разорвала ему горло мало не до самых позвонков. Страшная и безобразная рана сразу бросалась в глаза.

Несмеян похолодел. На миг ему показалось, что у него под ногами лежит Невзорка, неведомо как оказавшийся в киевском войске. Всего на миг. Несмеян закусил губу, мотнул головой, поворотился к своему взъерошенному войству, сгрудившемуся в стороне и смотрящему на своего вожака мало не со страхом.

— Этих, — он мотнул головой на трупы, — с дороги убрать. Оружие и доспехи — собрать!

Вои, недовольно и невнятно бурча себе под нос, задвигались. Обдирали доспехи и оружие, пытались ловить коней. Радим уже нашёл в чапыжнике небольшой ложок и рыл общую могилу, споро углубляя дно и подрезая стенки.

Трупы сбросили вниз, завалили землёй и валежником, старательно утаптывая, словно боясь, что убитые кмети воротятся обратно.

Конец.

Хвост обрублен.

2. Белая Русь. Полоцк. Лето 1067 года, червень

Войско вышло в вид города к полудню.

Мстислав Изяславич остановил коня, задумчиво глядя на дубовые городни, высящиеся на верху глинистых валов. Город, заново отстроенный дедом нынешнего полоцкого князя (бывшего, княже, бывшего!), можно сказать, возрождённый после Владимирова погрома, цвёл и рос.

Вон того посада не было ещё при Изяславе Владимириче (а Владимириче ли?!), а вон того — и при Брячиславе. А вот эту слободу устроил Всеслав всего пять лет тому, как воротился из степного похода, когда Ярославичи гоняли по Дикому Полю торков и зорили их становища.

Новый полоцкий князь, только в прошлом году согнанный кривским волком с новогородского стола, готовился воспринять новое княжество и хорошо знал прошлое этого княжества.

Старики рассказывали, что до прадеда, Владимира Святославича стены Полоцка были забраны всего лишь тыном. Этот тын Владимир и сжёг, когда зорил Полоцк. И уже после, лет семьдесят тому Изяслав Владимирич и Рогнеда в пику великому князю обнесли Полоцк стеной из городней. Ров рыли да вал насыпали уже при Брячиславе, сразу после битвы при Судоме, когда всем было ясно — Ярослав может с ратью нагрянуть в любой миг. А уж стрельни и заборола перестраивал сам Всеслав.

Добро хоть, каменную крепость сложить не успели, — мельком подумалось князю Мстиславу, и он невольно усмехнулся невесть откуда возникшей мысли. Где же в кривской земле столь камня-то набрать, чтоб целые стены городские сложить? Эвон, христианская община полоцкая при Брячиславе храм Софии строила, так сколько времени ушло — аж от самого Плескова возили камень-то.

Вообще, во всей Северной Руси пока что каменные стены были только у двух городов — у Ладоги и у Плескова.

Невольно Мстислав Изяславич испытал короткую, мимолётную гордость за своё бывшее владение. Кого-то теперь посадят отец с дядьями на новогородский стол? Навряд ли Мономаха — не по Сеньке шапка. Младшего брата… Ярополка из Смоленска переведут в Новгород, альбо Глеба Святославича из Тьмуторокани… князя, который за неполный год умудрился дважды свой стол потерять. Мстислав невольно скривил губы с неприкрытым презрением.

До слёз было жалко новогородский стол — с полоцким не сравнишь. Там море рядом, там Святая София, там заволочская торговля и заволочская дань. А тут — крепь лесная. И — язычники с топорами.

Да и просто по-человечески жалко было упускать из рук киевского княжьего дома такую ценность.

Ярополка на новогородский стол вряд ли пустят, и тогда черёд достоит Глебу. Усилится черниговский князь, дорогой дядя Святослав, витязь-стратилат.

Проще всего великому князю на новогородский стол не сажать никого — назначить наместника.

Но и то, и другое — неминуемая ссора со Святославом и Всеволодом.

Ну и что?

Котора восстанет всё равно — не по этому поводу, так по-иному. Так не лучше ли сейчас — пока сила в руках великого князя, пока сыновья Святослава не обрели отдельных столов, усиливая своего воинственного отца?

Переяславский князь в любом случае станет на сторону сильнейшего, а сильнейший сейчас — киевский князь. В руках Изяслава — Киев и Туров, древлянская земля и Чёрная Русь. После падения Ростиславля стола — ещё и Волынь. А теперь вот — ещё и Новгород будет. У него, Мстислава — Полоцк. У Ярополка — Смоленск. Почти вся Русь в их руках.

Мстислав знал — отец думает так же, как и он. Придуманный невесть кем триумвират Киев — Чернигов — Переяславль — вещь недолговечная и нежизнеспособная. Рано альбо поздно настанет время ссоры, потому и нужно было как можно скорее разделаться с Всеславом — полоцкий оборотень мог использовать распри средь Ярославичей для себя.

Ну и опричь того — давно пора было уже нажать на полочан — сколько можно терпеть и далее на Руси языческое нечестие?

Подъехал сзади Тренята, глянул на своего князя понимающе:

— Жалко Новгород, княже?

— Да, это есть, — вздохнул невольно Мстислав Изяславич.

— Потерпи, господине, — ободрил гридень. — Наше от нас не уйдёт. Даст бог, и Полоцк в руках удержим, да с полоцкой-то силой и Новгород воротим… — Тренята чуть помедлил, дав князю обмыслить услышанное и оценить паузу, и тут же закончил. — С волей-то великого князя.

Умён Тренята…

— Едут, воевода! — прерывистым от частого дыхания голосом, крикнул мальчишка-вестоноша, остановясь в дверях. Тысяцкий Бронибор Гюрятич только коротко кивнул, даже не открывая глаз — так и сидел в высоком резном кресле, сведя косматые чёрные брови — казалось, всё ещё о чём-то думал.

— Воевода… — нерешительно повторил вестоноша. Он колебался — то ли ещё потревожить боярина, против чего протестовала приобретённая за время службы почтительность к господину, то ли просто махнуть рукой, против чего восставала душа, привыкшая к порядку на службе.

— Ну чего ещё?! — Бронибор приоткрыл один глаз, метнул на парня недовольный взгляд — вестоноша попятился.

— Едут, говорю… — повторил он неуверенно.

— Слышал я, — в голосе тысяцкого прибавилось холода, и возникла язвительность. — Неужто надо, чтоб я ехал к воротам?

Вестоноша смолчал, но по его лицу было видно — он так и думал, что тысяцкому достоит встретить нового князя самому.

— Много чести будет, — процедил воевода сквозь зубы и вновь прикрыл глаза. Парнишка в дверях мялся, не уходя — что-то мешало. То ли то, что воевода не велел ему уходить, то ли что ещё…

— Далеко они? — спросил внезапно Бронибор Гюрятич, по-прежнему не открывая глаз.

— Ворота миновали, — нерешительно ответил вестоноша.

Тысяцкий удовлетворённо кивнул головой — чуть заметно шевельнулась чёрная, как смоль, борода.

— Казну успели вывезти?

— Успели, воевода! Чурила-гридень… — парень не договорил, остановленный едва заметным движением руки Бронибора. Тысяцкому не важны были детали.

— Ступай, — всё так же чуть заметно шевельнулись губы боярина, и вестоноша скрылся за дверью.

Бронибор чуть усмехнулся — едва заметно шевельнулись губы в бороде.

Встречать у ворот — с какой стати?

Он, тысяцкий Полоцка Бронибор, ставленый на эту должность от полоцкого веча, будет встречать князя? Того, которого они год назад вышибли из Новгорода, к чему и сам Бронибор изрядно приложил руку? Того, которого на полоцкий стол никто не приглашал пока что? Того, кто разорил Менск? Того, кто приложил руку к пленению Всеслава Брячиславича?

И впрямь — много чести.

Сначала Бронибор Гюрятич подумывал уйти в леса, как княжий пестун Брень. Гонец от Бреня, гридень Чурила за тем и послан был — Бронибора увести.

Но, поразмыслив, тысяцкий отверг бегство.

А полочан своих он на кого оставит?!

Одних?!

Потягаемся, Мстиславе Изяславич — кто кого? — почти весело подумал Бронибор.

Полоцк встретил своего нового князя молчанием.

Городские ворота были отворены настежь — город не сопротивлялся, помня, что природный кривский князь — в руках киян. Но в воротах никого не было.

Воротилась конная разведка, и дозорные подтвердили — в воротах пусто. И на улицах — тоже.

Конь Мстислава мягко ступил на могучие мостовые полоцкой улицы — стукнула подкова о тёсаную мостовину. Тренята настороженно оглядывался по сторонам, готовый в любой миг прикрыть своего князя от стрелы отчаянного полочанина — мстителя за своего полонённого князя.

Мстительных полочан не нашлось. Вообще никаких — не нашлось. На улицах города было пусто — Полоцк затаился. Градские сидела за множеством засовов, затянув окна ставнями. Ждали.

Ждали разорения, стойно тому, что случилось в Менске всего каких-то полгода назад. Полгода, мнишь? А помнится, будто вчера.

Мстислав зло усмехнулся, вспомнив менский пожар — там его кмети помстили вдоволь за разгром на Черехе и изгнание из Новгорода.

Мстиславля дружина шла по Полоцку, как по пустыне. Как по брошенному городу.

Князь чуть поморщился — возможно, так оно и есть. Кто знает, сколько полочан не стало дожидаться прихода его дружины и нового грабежа, и наладилось в леса.

Нет уж!

Он не такой дурак!

Разорять свой — теперь уже свой! — город он не дозволит! Достанет с них и Менска с волостью, которую разорили так, как в прошлую войну с торками не зорили и степных становищ — до чёрного волоса, до тла!

Дружина получила своё вознаграждение за верную службу и так. И получит ещё — если только казну Всеславлю не успели вывезти из Полоцка. А и успели так… жалко, конечно, да только тут и так найдётся чем поживиться.

Большая работа ожидает и полоцкого епископа, и весь причт Святой Софии — искоренять язычество. А его дружина будет верной помощью епископу — к вящей славе божьей.

На Софии вдруг проснулись колокола — должно быть, епископли служки только что увидели идущую по городу дружину Мстислава.

— Гляди, княже, — сказал вдруг Тренята, улыбаясь.

Навстречь шли люди. Немного, сотни две.

В передних по камилавкам и рясам Мстислав признал духовенства. Остальные были градские — купцы и бояре, видно было по богатым одеждам. Кресты и хоругви, псалмы… князя Мстислава встречали христиане.

Отлегло от сердца — знать, не всех христиан в городе побил проклятый язычник, полоцкий оборотень.

Встретились в гриднице княжьего терема.

Тысяцкий Бронибор не пошевелился даже, когда в дверях возник князь — гибкий и стремительный, словно хищник. Только открыл глаза.

— Гой еси, боярин, — вкрадчиво сказал Мстислав Изяславич.

— И тебе поздорову, княже Мстислав, — равнодушно ответил тысяцкий, по-прежнему не шевелясь. Сидел он не в княжьем кресле, и для Мстислава более почётное место было свободно. Никакого оскорбления нет.

— Встань, боярин, — с едва заметной угрозой в голосе бросил гридень Тренята, переступая порог следом за князем. Мстислав упал в княжье кресло и любопытством разглядывал боярина — что-то тот ответит.

— С чего бы это? — по-прежнему равнодушно осведомился Бронибор Гюрятич. По го виду никто не мог бы ничего сказать о том, что у воеводы на душе. Только пальцы тысяцкого выдали его, цепко сжав резные подлокотники кресла.

— Твой господин перед тобой! — угроза в голосе гридня стал более ощутимой.

— Он мне не господин, — отверг боярин, щурясь в падающем из окна свете солнца. — Мне господин — город Полоцк. А князь твой во мне не волен!

— Остынь, Тренята, — велел князь спокойно. Несколько мгновений всё так же испытующе глядел на Бронибора, потом спросил. — А ты для чего остался в городе, Брониборе?

— А почему я должен был уходить? — тысяцкий поднял брови. — Этот город — мой! И я за него отвечаю!

— А ну как я нового тысяцкого поставлю? — Мстислав Изяславич весело прищурился. — Подчинишься?

— А слушать-то его будут? — не менее весело спросил боярин. — Тысяцкого-то твоего? Его на другой же день забудут, как звали — не полочанина-то.

А вот тут следовало и призадуматься. Мстислав озадаченно глянул на гридня и поскрёб плохо выбритый подбородок.

После полудня на вечевой площади глухо заговорило било, созывая полочан на вече.

Город вздрогнул.

Подумал.

И потёк к вечевой площади, на знакомое место. Как-то плохо верилось, что новый князь зовёт на вече только для того, чтоб учинить какую-нибудь пакость альбо безобразие. А когда увидели что на вечевой степени вместе с князем Мстиславом Изяславичем (князя признали все по бритой голове с чупруном и корзну поверх голубой ферязи) стоит и тысяцкий Полоцка Бронибор Гюрятич, народ на площади ахнул — и притих.

— Гой еси, Господин Полоцк, — раскатисто возгласил тысяцкий.

Площадь ответила невнятным гулом.

Тысяцкий говорил.

Говорил про то, про что и так знали все.

Альбо почти все.

Про то, что война с киевским князем и его братьями не увенчалась успехом.

Про несчастливую для полоцкого оружия битву на Немиге.

Про плен Всеслава Брячиславича.

А потом, чуть потеснив тысяцкого плечом, вступил князь Мстислав.

— Дозволишь ли слово сказать, Господин Полоцк? — старшему сыну великого князя было в привычку говорить с вечем — в Новгороде навык за годы-то княжения.

Князь говорил резко, рубил воздух чётко выговоренными словами, словно мечом. Жёсток был князь Мстислав Изяславич, жёсток и жесток.

Полоцк войну проиграл!

Князь Всеслав в плену!

Воевать дальше — смысла нет!

Великий князь велит сидеть на полоцком столе ему — Мстиславу!

Такова воля великого князя, а стало — воля всей Руси!

А если Полоцк против — так с ним и поступят, как с ворогом!

Как с Менском поступили.

Полочане молчали.

Мстислав Изяславич скрежетал зубами.

Швырнул в угол покоя сорванное с плеч корзно, пинком отбросил с дороги доверчивого рыжего котёнка.

Мужики!

Лапотники!

Господа нарочитая с посконным рылом!

Вече решило ни так, ни сяк! Присланного от великого князя Мстислава на стол они то ли приняли, то ли нет — вроде как против никто и не высказался, и всё приняли молча, ан было что-то, что не давало Мстиславу покоя.

А уж как речь зашла про нового тысяцкого, которым Мстислав пророчил Треняту, так тут полочане вмиг встали на дыбы.

Твоей воли, княже, в том нет!

Кого тысяцким ставить — то мы сами ведаем, а волим Бронибора Гюрятича!

Сбылись слова старого боярина — поставь Мстислав тысяцким Треняту — слушать всё одно будут только Бронибора.

Так и будешь сидеть в Полоцке на Замковой горе, как на острове — горстка городских христиан да княжья дружина, вот и вся твоя опора. А город при первом же удобном случае выйдет из повиновения, благо тысяцким сидит Всеславль человек.

И как тут княжить?

— Надо в первый након за веру биться, княже Мстислав Изяславич, — сказал вдруг кто-то за спиной.

Мстислав оборотился, как от удара колокола.

Из угла блестели глаза. Больше ничего. В полутёмном углу даже у светлой, до янтарного блеска отмытой стены поповская риза едва видна. Только глаза блестят да из-под куколя седые волосы выбиваются.

Протопоп Анфимий, выгнанный Всеславом из Полоцка, воротился с дружиной Мстислава и снова занял своё место в причте святой Софии. И не ему ли теперь быть новым епископом Полоцким?

Хотя нет… епископом может быть только монах, а Анфимий — белец, пострижения не прошедший. Так и останется при Софии своей — тоже завидное служение, если с его-то колокольни рассудить. Но и его, Анфимия, слово, последним не будет, когда будут нового епископа на Полоцк ставить. Если спросят — а не то пришлют опять какого-нибудь грека…

Мысли Мстислава пошли куда-то совсем в сторону, он тряхнул головой.

— За веру, говоришь? — переспросил он хрипло.

— В первую очередь надо веру Христову в Полоцке утвердить, — чётко выговорил протопоп. — И в окрестностях — тоже. Тогда и будет у тебя, княже, опора против веча полоцкого.

Князь Мстислав невольно задумался.

В словах протопопа был резон. Но вера Христова — это надежда для тех, у кого надежду отняли. Стало быть, сначала надо найти Всеславлю семью!

3. Росьская земля. Днепр. Берестово. Лето 1067 года, червень

Днепр Славутич неторопливо нёс лодьи с ратью великого князя, покачивал на волнах, баюкал. Скрипели вёсла, тянулась над речной гладью песня кметей. Кияне, черниговцы и переяславцы были довольны. Известно, доволен будешь — война окончена, ворог повержен, взят в полон, вражья столица захвачена… Чего бы и не радоваться.

Всеслав Брячиславич скривил губы — настолько горьки были внезапно пришедшие мысли. А чего не так, княже Всеслав, что неверно. Ворог, то есть ты, и впрямь повержен, мало того (Всеслав звякнул цепями) — закован в цепи и в скором времени будет посажен в поруб. Альбо вовсе…

Всеслав мотнул головой — думать о смерти не хотелось. Не верилось. Он, потомок Дажьбога и Велеса… погибнет в плену…

Нет!

Не посмеют, — подумал Всеслав с лёгким холодком в груди. Нет. Не посмеют.

Полочанин хорошо знал великого князя — не решится Изяслав на кровь. Раз уж его не убили сразу… это было бы проще и легче.

За полотняными стенками шатра качнулись тени — сторожевые кмети старались вести себя около Всеслава тише воды, ниже травы. Полоцкий князь усмехнулся — его слава потомка Велеса и оборотня и тут говорила сама за себя. Кмети ходили на цыпочках и буквально боялись дышать. Но стража около шатра стояла немаленькая — с десяток кметей. Похоже, великий князь взаболь боялся, что Всеслав обернётся птицей альбо рыбой и сбежит с лодьи. И стража, и цепи…

Полоцкий князь вздохнул.

Жаль, но ничего такого он сделать не мог. Один раз удалось оборотить дружину волками — воля Велеса была с ним. Сейчас он такой силы в себе не чувствовал.

Глупцы! — Всеслав сжал зубы. Крепче цепей, крепче чего иного его держало другое — то, что его сыновей не было рядом. Его самого вёз на своей лодье великий князь, сыновей — Святослав Ярославич. Отчего решили так, и кто на том настоял — Всеслав не знал. Но решили умно — нипочём полоцкий князь не шевельнётся, пока не будет знать, что дети его в безопасности.

Альбо — шевельнётся?

Альбо смог бы полоцкий князь бежать, если бы были у него для того силы? Бежать — и покинуть в полоне обоих старших сыновей?

Всеслав не знал.

И не особенно хотел знать.

— Нас убьют? — губы Рогволода кривились словно сами собой.

— Не хнычь, — поморщился старший брат, хотя самому только что больше всего на свете хотелось заплакать. Удивительно дело — некоторым людям стоит только понять, что рядом есть люди, которым гораздо страшнее, как они тут же перестают бояться. — Хотели бы убить — уже бы убили.

— А может нас в жертву хотят принести, — трезво возразил вдруг младший. — Христианскому богу…

— Протопоп Анфимий говорил, что христианскому богу жертвы не нужны… — не совсем уверенно сказал Брячислав. И впрямь — кто его знает… какая жертва может быть более угодна, чем вражеский князь и его дети?!

— Слушай его больше! — запальчиво бросил Рогволод. — У них в священной книге то и дело один другого в жертву приносят!

— А ты откуда знаешь? — удивился старший. — Читал, что ли?

— Читал, — нехотя ответил младший. Первоначальный запал уже проходил.

— А ну как отец прознает? — ехидно прищурился Брячислав.

— А он знает, — Рогволод повёл плечом. — Вместе и читали.

— Для чего это? — Брячислав удивлённо… да что там удивлённо — изумлённо! испуганно даже! — распахнул глаза. И впрямь, для чего потомку Велеса и Дажьбога читать священную книгу чужой веры?

— Отец сказал — врага надо знать! — Рогволод выпрямился, голос его зазвенел, и старший брат поневоле в какой-то миг даже залюбовался младшим. — Их бог у одного иудея как-то потребовал, чтобы тот сына своего в жертву ему принёс…

Старший брат хотел было пожать плечами — и такое мол, бывает…

— Не для того, чтобы свой народ спасти альбо там для чего такого ещё! — всё таким же звонким голосом продолжал Рогволод. — Не для того, чтоб засуху там прекратить альбо в войне победу добыть! А чтоб показать, что он того бога любит! Что предан ему, а не какому-то иному богу!

Брячислав подавленно молчал — ясно было, что младший брат знал, о чём говорил. И когда это он успел упустить в учении такое?

Да что удивительного?

Паче учения, паче трудной науки управлять любил Брячислав-княжич молодецкие забавы — скакал на коне наперегонки с дружинными кметями, гонял по лесам с луком и копьям, охотясь на кабанов и медведей, бился на кулачки и в схватку на зеленовато-пузырчатом двинском льду, иной раз брался и рубить дрова альбо пахать, но не взаболь, а так… ради забавы, из любопытства.

Вот и пролетел мимо важного учения старший полоцкий княжич.

Впрочем… с того он от отца дальше не стал.

Да и то сказать — то, что младшему давалось долгим упорным учением, старший постигал мгновенно, каким-то внутренним чутьём, которое, верно, передалось Брячиславу от матери, Макошиной волхвини.

— Он потом у того иудея сына прямо на алтаре на барана подменил, — продолжал меж тем Рогволод.

— Да что это меняет?! — вспыхнул Брячислав.

— А я про что говорю? — пожал плечами младший брат. — Опричь того много иных случаев было… и не всегда он отказывался от жертв…

— А ещё они отца сломить хотят, — угрюмо сказал старший. — Пока мы у них в руках, отец не сможет попытаться бежать.

Братья мрачно посмотрели друг на друга.

Святослав теребил ус, смотрел куда-то в сторону. Подымал на Всеслава глаза и снова их отводил.

Маялся Святослав Ярославич.

— Не сумуй, Святославе, — усмехнулся полоцкий князь, глядя на него чуть исподлобья. — Ты не виноват.

— Все виноваты, — отрезал Святослав. — Все мы, Ярославичи — виноваты. Мы тебе крест целовали, что не тронем… ты даже с сыновьями приехал… ну разве можно быть таким доверчивым, Всеславе?!

Полоцкий князь вздохнул, покачал головой:

— Не в доверчивости дело, князь-брат, — братом ему Святослав не был, скорее дядей, но тут имелось в виду не родство даже, а равенство. Святослав не стал возражать. А Всеслав не стал пояснять. Черниговский князь насупился и отворотился.

— Разговаривать не хочешь, — пробурчал он себе. — Носа дерёшь передо мной…

— А чего бы и нет, — усмехнулся Всеслав почти весело. — Я клятв не нарушал…

Если бы не Всеславли оковы, можно было бы и перепутать, кто из них пленник — так уверенно держался полочанин и так стеснительно вздыхал черниговец. Мучила Святослава нечистая совесть, вот и комкал витязь большими и сильными руками застилающее лавку рядно.

— Я - тоже не нарушал! — вскипел Святослав. — Это Изяслав со Всеволодом задумали!

Всеслав кивнул.

— Так почему же ты?!

— Не в доверчивости дело, — повторил Всеслав сумрачно. — Вы, Ярославичи, не просто пообещали меня не тронуть… Вы крест целовали, вы перед богом своим клялись! Еред богом, не передо мной! Вы! Князья! Ты понимаешь, ЧТО это значит?!

Святослав ошалело мотнул головой.

— Князь — не просто человек… — Всеслав говорил каким-то скучающим голосом. — Князь отвечает перед богами за свой народ, предстоит перед ними…

— Бог один, — поправил черниговский витязь.

— Пусть перед богом, не суть важно, — отмахнулся полочанин. — И если князь, властелин поступит… как это вы говорите… греховно, нарушит закон божий, клятву ли… понимаешь?

— Кара постигнет народ? — помертвелым голосом спросил Святослав, начиная понимать.

— Вот именно, — Всеслав играл резной деревянной ложкой, крутил её в пальцах. — Понимаешь теперь, отчего я вам поверил? Не думал я, что вы, князья Ярославичи решитесь нарушить клятву перед лицом божьим.

— Всеволод сказал — клятва перед язычником недействительна, — пробормотал Святослав, словно это всё объясняло.

— Не мне ты клялся, Святославе. И Изяслав, и Всеволод — тоже. Не мне.

— Бог милостив, — мотнул головой Святослав.

— А не у вас ли сказано, что грехи отцов падут на их детей даже и до седьмого колена? — вкрадчиво спросил Всеслав.

Святослав отшатнулся — странно и даже страшно было слышать Священное писание из уст язычника. Колдуна! Оборотня!

— Не мы начали эту войну, — бросил он, ища хоть какое-то оправдание. — Ты не имел прав на великий стол!

— То верно, Святославе Ярославич, не вы, — кивнул Всеслав. — Я не собираюсь перед тобой оправдываться… хотя права эти придумали вы! Нас, изгоев, не спрашивая!

— Изгоев, то ты верно сказал!

— Мне права свои Судислав Ольгович передал, ещё живым будучи! — бросил Всеслав черниговскому князю страшные слова. — И по праву, если вы уж такие правдолюбцы да праволюбцы, на столе-то великом — ему бы сидеть! Ему! Не Изяславу!

Такие разговоры происходили меж черниговским и полоцким князьями уже не в первый раз — почти каждый день, пока лодьи тянулись от Орши к Киеву, переходил Святослав Ярославич на лодью великого князя и говорил, спорил, иной раз и до хрипоты с владычным пленником. Говорили почти всегда про одно и то же.

— И ещё таково скажу тебе, Святослав Ярославич, — глаза полоцкого оборотня светились в полумраке шатра странноватым, пугающим огнём. — Наши законы мертвы, пока их земля не одобрит. И живы, пока их земля не отринет. А если земля закон отринула, так он мёртв, ты его хоть на харатье напиши, хоть на камне высеки — народ его всё одно растопчет, с дороги сметёт, и по-своему поступит! И свои законы установит!

— Наш закон — от бога!

— От какого бога? — Всеслав усмехнулся. — А верует в него народ, в вашего бога-то? Да и вы сами?

Святослав отодвинулся и, отгоняя искус, размашисто перекрестился под кривую усмешку Всеслава.

— Вот Изяслав-князь… если бы верил, разве б он нарушил клятву, данную на кресте? Да и ты сам, Святославе… крестишься, в церковь ходишь, Христу поклоны кладёшь… а голову бреешь, чупрун оставляешь, как Святослав Игорич, наш общий пращур, по которому ты и назван! А ведаешь ли откуда тот обычай?! Испокон веку воины, те кто ратное служение своей земле сделал жизнью, жертвовали свои волосы Перуну! Жизнь свою ему отдавали взамен на удачу ратную! То пойми, Святославе!

— А сам-то ты чего тогда волосы Перуну не пожертвовал? — ехидно бросил Святослав, чтоб хоть как-то уязвить полоцкого оборотня.

— Я Велесу посвящён, мне его облик достоит, — Всеслав Брячиславич смолк, отворотясь, словно сказав — да о чём говорить-то с тобой?!

Но капля камень точит!

И не зря же почти каждый день приходил к нему Святослав.

— Сыны мои там как? — спросил Всеслав о другом.

— Здоровы, — отозвался Святослав. А что ещё скажешь? Сидят, мол, в шатре, в цепи закованы, как и ты же, Всеславе Брячиславич? Так про то Всеслав и сам знает.

— Витко!

Скрипят в руках дюжих гребцов крепкие сосновые вёсла, шелестит в парусе ветер, плещет волнами, бьёт в лодейные борта.

— Витко! — горячий шёпот Бермяты бьёт по ушам.

— Чего? — отозвался, наконец, гридень, оборачиваясь от щели меж досками.

— Попить дай.

Гридень, звеня цепями, переполз — иначе под низкой кормовой палубой не протиснешься — ближе к боярину, наклонил у него над губами небольшой долблёный жбан.

— Пей, боярин.

Когда под Оршей дрались у великокняжьего шатра, боярина Бермяту ещё в самом начале боя с маху ударили подтоком в затылок. Не был Бермята воином, не навык постоянно быть готовым к бою, не носил кольчуги с шеломом, как Витко альбо ещё кто из княжьей дружины. Был Бермята послом.

И до сих пор, седмицу уже спустя, не встал боярин на ноги, лежал под кормовой палубой вместе с закованным Витко, горел жаром и бредил порой, едва ворочая налитыми кровью белками глаз.

Боярин сделал несколько глотков, откинул голову назад.

— Благодарствуй, Витко…

— Не на чем, боярин, — усмехнулся гридень. — В одной лодье…

Он смолк, чувствуя, что говорит что-то не то…

— Истинно, в одной лодье плывём… — боярин бледно усмехнулся. — Как же так просчитались-то мы, Витко?

Просчитались!

Витко досадливо стукнул кулаком по колену и отворотился. Вестимо, просчитались! Нельзя было верить Ярославичам!

И ведь знали!

Был уже горький опыт — смерть Ростислава Владимирича. Нет! Не вняли! Рассудили, что грек пришлый Царьграду в руку сыграл! А только про то забыли, что там, в Царьграде на подлых делах — собаку съели! И каждым ходом своим побивают разом две-три тавлеи!

И понятно уж, таким ходом, как смерть сопредельного князя, одной цели всяко добиваться не станут. Не одному только Царьграду в руку играл Констант Склир, вестимо, и Киеву тоже.

Боярин снова улыбнулся — всё так же бледно. Кровь медленно возвращалась к щекам и губам.

— Ты тоже думаешь так же, как и я, Витко?

— То всё сейчас не важно, — махнул рукой гридень. — Тут другое… Далеко до Киева, как мнишь?

— Завтра к пабедью должны добраться, — почти неслышно ответил Бермята.

Витко кивнул, указывая на что-то за спиной боярина. Бермята поворотил голову — из борта лодьи торчал загнутый железный костыль.

— У меня в цепях одно звено слабое. За перемычку зацепить…

— Готов?

— Готов, Брячиславе!

Пола шатра откинулась — возник кметь с плетёной корзиной. Сидящий у самого входя Брячислав ударил — и кметь повалился с ног, держась за низ живота. Опрокинулась корзина, посыпалась снедь — хлеб, копчёное сало, печёная репа, ветряная рыба. Звеня цепями, кошкой прыгнул сверху на кметя Рогволод, вцепился в горло, Брячислав схватился за рукоять меча. Первое дело — цепи разомкнуть!

Чьи-то сильные волосатые руки рванули старшего княжича за плечи, вывернули из рук меч. Рогволод успел вовремя отпрянуть, но споткнулся о сапог лежащего кметя, упал, ушиб плечо и бок.

В шатре разом стало вдруг людно, тесно от закованных в железо людей, от нагой острожалой стали. Сваленный княжичами кметь вставал, откашливаясь и разминая горло.

— Ишь, оборотнево отродье, — прогудел чей-то голос. Странно как-то сказал — как-то одобрительно даже что ли? Брячиславу было некогда понимать. Да и разглядывать, кто именно сказал, тоже не очень хотелось. Попытка сорвалась, и теперь стражу усилят. А так хотелось отцу помочь — если бы они сбежали альбо хоть и погибли — у отца бы руки были развязаны, мог бы и сбежать!

В распахнутом проёме входа возникла бритоголовая голова на крепкой шее — сам князь Святослав Ярославич. Князь оценил и понял, что произошло в шатре за один взгляд:

— Молодцы! — восхитился он, глядя на взъерошенных и растрёпанных словно воробьи, полоцких княжичей. — Вот так и надо за отцову честь воевать, хвалю!

Брячислав зыркнул в ответ волчиным взглядом — нужна, мол, мне твоя похвала, княже… как собаке пятая нога!

Бермята ошибся. До Киева добрались совсем не к пабедью. К утру добрались.

Вскоре после утренней выти лодья мягко ткнулась носом в берег, возник гам и гомон, топот ног.

— Приплыли, — тихо шепнул Витко.

Чуть погодя пола шатра откинулась.

— Выходи! Оба.

Гридень помог боярину подняться, вышли из шатра. От яркого света закружилась голова, Бермята шатнулся опираясь на плечо Витко.

— Решился? — спросил одними губами.

— Решился, Бермята — так же тихо ответил Витко, помогая боярину выпрямиться. Огляделся.

Синь била в глаза — месяц червень, макушка лета. Широкая речная гладь чуть рябила, бросая блики. Пологий берег плавно подымался к невысокому частоколу.

— Неуж у вас в Киеве такая стена плёвая? — насмешливо бросил Витко стоящему рядом киевскому кметю.

— Деревенщина, — ответил тот так же презрительно. — Это не Киев, это Берестово.

Вон чего, — понял Витко, щурясь на солнце и разглядывая берег. — Не захотел князь Изяслав тащить оршанский полон в Киев, сразу в Берестове решил высадить.

С лодьи сбросили на берег сходню.

— Ступай!

Всеслав, Брячислав и Рогволод уже стояли на берегу. Вид у обоих княжичей был понурый и их со всех сторон окружали кмети с мечами наголо. Витко хищно усмехнулся — видать, по отцу мальчишки, не дали страже жить спокойно.

У самой сходни у боярина подломились ноги, он повалился на борт. Разом двое кметей шагнули к Витко — помочь. Гридень выпустил боярина из рук, рванул руками в стороны — разогнутое звено цепи лопнуло пополам — и словно волчара матёрый метнулся, звеня цепями!

Оба кметя полетели в стороны, роняя оружие, Витко подхватил обронённый меч, свистнула сталь, рухнул, пятная сходни кровью, третий кметь. Гридень, хохоча, мазнул себя по лбу окровавленным клинком, протянулась красная полоса.

— Княже!

Но кмети вокруг князей вскинули луки, острожалые бронебойные стрелы и срезни сорвались с тетив, свистнули змеино. Рухнул гридень в воду, ступив мимо сходен, расплылось кровавое пятно на мутной прибрежной днепровской воде.

Кмети сбежались, тыкали в воду копьями, высматривали в воде что-то… какое там? С таким-то течением… унесло, небось, уже на перестрел.

Великий князь разжал каменно стиснутый на рукояти меча кулак, вздохнул облегчённо.

В Берестове у полоцких князей стоял родовой терем — ещё со времён битвы на Судоме и с тех пор, как мирились Ярослав Хромец с Брячиславом Изяславичем.

К этому терему и привели пленного полоцкого князя (и Бермяту с ним!). Похоже киевский князь не осмелился посадить Всеслава в поруб, и собирался содержать с почётом. Видно, и великого князя грызла совесть за порушенное слово, не одного только Святослава.

Впрочем, Всеслав нимало не обманывался — содержать его будут строго, охранять — ещё строже, о прислуге полоцкой и мечтать нечего… сбежать будет трудно. Если удастся вообще. Будешь сидеть тут, княже Всеслав Брячиславич всю жизнь, а то отпустят — взамен за стол твой полоцкий, сынов в залог оставят — и будешь остаток дней где-нибудь в Менске альбо в Изяславле править… из руки великого князя кормиться.

Более того, сыновьям дозволили только мельком увидеться с отцом, а после того вновь заставили воротиться на Святославлю лодью — хомут для Всеслава был прочен — к чему ослаблять?

С рук сбили цепи, стража расступилась, пропуская князя к крыльцу. Ступени скрипели под ногами, терем не чинили давно — давно не бывали и полоцкие князья в Киеве. Всеслав и сам был тут последний раз шесть лет тому, когда шли на торков. Обратно полоцкий князь воротился мимо, не заезжая — в отцовом тереме было пусто, сыро и пыльно, прислуги почти не было, даже прибрать было некому.

Князь прошёл в сени, дверь за спиной затворилась со скрипом и лязгом. Всеслав сел — ноги не держали — прислонился к стене, и наконец-то дозволил прорваться скупой слезе.

Неужели всё рухнуло?

Всё?

Нет!

Полоцкий князь выпрямился, не дозволяя слабости одолеть себя даже один на один, не ввиду у врага.

Не дождутся!

11.06.2010 — 25.10.2012

Словарь:

АГАРЯНЕ — арабы. Также мусульмане вообще.

АКРИТ — военнообязанный поселенец (виз.). Из акритов составлялись пограничные войска.

АТКАЗ — порода степных коней ("конь-гусь", кыпч.).

БАЗИЛЕВС — один из титулов византийского императора.

БАЛЯСНИК — ажурное ограждение балконов, гульбищ, звонниц и т. д., состоящее из балясин, несущих поручень.

БАРМИЦА — кольчужное полотно, спускавшееся со шлема на шею и плечи. К нижней части шлема бармица крепилась с помощью металлического прутка, вставленного в особые петельки; специальные приспособления предохраняли кольчужные звенья от преждевременного истирания и обрыва при ударе. Бывала также кожаной, набивной или чешуйчатой. Застегивалась под подбородком или сбоку.

БАХАРЬ — бродячий гусляр-сказитель, певец.

БЕЛОБЕРЕЖЬЕ — северное побережье Чёрного моря между устьем Дуная и Крымом.

БЕРЁЗОЗОЛ — апрель.

БЕРЕСТО — письмо на бересте, записка, грамота.

БОЛЬШУХА — старшая женщина в доме, при многожёнстве обычно старшая жена хозяина.

БОЯРИН — представитель родовой знати, крупный землевладелец. Позже — один из высших придворных чинов.

БОЯРИЧ — сын боярина.

БРАНАЯ — скатерть или занавесь с двусторонней выпуклой вышивкой. Браный, браная ткань — вытканная особым образом, когда уток пропускался не "через нитку", а по особым шаблонам, в результате чего возникал рельефный узор, однотонный либо цветной. Иногда "браная" полоска ткалась отдельно и пришивалась к одежде, но особым шиком считался наряд, скроенный из вытканной точно по мерке материи с уже готовым рисунком.

БУЕСТЬ — доблесть, храбрость.

БУЛГАРЫ — тюркоязычные племена скотоводов и земледельцев, населявшие с IV века степи Северного Причерноморья до Каспия и Северного Кавказа и мигрировавшие во 2-й половине VII века в Подунавье и Среднее Поволжье. Здесь имются в виду именно волжские булгары — титульное население Волжской Булгарии.

ВАРЯЖСКОЕ МОРЕ — древнерусское название Балтийского моря.

ВЕЖА — шатёр, юрта, кибитка, башня, отдельно стоящее укрепление.

ВЕЛЕС (ВОЛОС) — один из главных славянских богов, хозяин подземных богатств и мира мертвых, покровитель лесных зверей и домашнего скота, бог охоты, скотоводства, урожая, торговли, путешествий и богатства.

ВЕЛЕС-ТРАВА — васильки.

ВЕЛЕТЫ (ВОЛОТЫ) — мифические великаны, сыновья зверобога ВЕЛЕСА (ВОЛОСА) от людских женщин. Зачастую оборотни.

ВЕСТОНОША — гонец, вестник.

ВЕСЬ — финно-угорское племя, предки современных вепсов.

ВЕСЬ, ВЁСКА — небольшое селение, а также часть древнерусского города, образованная влившимся в его состав поселением.

ВЕСЯНЕ — селяне, крестьяне, жители ВЕСИ, ВЁСКИ.

ВЕЧЕ — народное собрание в славянском племени или древнерусском городе. Иногда возникало стихийно, как временный орган высшей власти, осуществляемой тут же. Вечем могли свергнуть неугодное народу правительство, потребовать казни изменников, решать вопросы обороны города или военного похода.

ВЗАБОЛЬ — всерьёз, по настоящему.

ВЗМЕТЕНЬ — мятежник.

ВИДЛОГА — капюшон.

ВОЙ — воин, которому за службу положен участок земли, обрабатываемый им и его семьёй. Также воин вообще.

ВОЙТ — деревенский староста, также староста городского КОНЦА.

ВОЛХВ — служитель языческих богов, славянский жрец.

ВОРОНЦЫ — длинные деревянные полки, расположенные в избе на уровне головы вдоль стен и печи.

ВОРОПУТА — неуклюжий, неповоротливый человек.

ВСХОД — лестница.

ВУЙ — дядя со стороны матери.

ВЫЖЛЯТНИКИ — псари.

ВЫМОЛ — пристань.

ВЫРИЙ — славянский языческий рай, обитель светлых богов и праведных душ, причем не только людских, но и звериных, располагается на одном из небес, седьмом по счету от земли, там, где вершина Мирового Древа, скрепляющего Вселенную, поднимается над "хлябями небесными", образуя остров. Отлетевшие души возносятся туда, ступая по Звездному Мосту. Недостаточно праведные души падают с моста в Нижний Мир, а тем, чьи грехи не слишком тяжелы, помогает достичь вырия большая черная собака.

ВЯТИЧИ — крупное племенное объединение восточных славян, первоначально жившее на верхней Оке и постепенно расселившееся по всем ее притокам. Название племени, по легенде, происходит от имени князя Вятко.

ВЯТШИЙ — лучший, благородный, знатный.

ГЛЯДЕНЬ — высокое место, откуда хорошо видно всё вокруг, место, куда выбегали поглядеть.

ГОРА — резиденция великого князя в Киеве, также место жительства великих бояр. В переносном смысле — всё киевское боярство.

ГОРЛАТНАЯ ШАПКА — высокая меховая шапка цилиндрической формы, обычно боярская, шилась из горлышек соболей.

ГОТСКИЕ КЛИМАТЫ — южный берег Крыма, крымские владения Византийской империи.

ГРИВНА — 1) шейное украшение из серебра или золота, могло служить знаком чина или отличия вроде современного ордена; 2) продолговатый серебряный слиток, весовая (ок. 205 граммов) и денежная единица. Старая "ветхая" гривна — 49,25 г серебра, новая гривна "новгородка" — 197 г серебра. В центральной Руси были гривны в 140 — 160 г серебра. Одна старая гривна = 25 ногатам = 50 кунам = 100 векшам (белкам), 20 ногатам = 50 кунам = 150 векшам или: 20 ногат = 25 кун = 50 резан.

ГРИДЕНЬ — заслуженный воин в старшей дружине, имеющий право присутствовать на княжьих советах, равный по статусу боярину, ближайший советник и телохранитель вождя, зачастую — глава собственной малой дружины. В военное время назначался воеводой, главой какого-нибудь полка. С XIII века вытесняется термином "боярин".

ГРИДНЯ — помещение для дружины в доме знатного человека, "приемный зал", место для пиров старшей дружины. Гридня не была жилым помещением; в ней не устраивали очага или печи, зато имелись большие окна — деталь, немыслимая для избы, призванной сохранять тепло. Летом эти окна держали открытыми, зимой закрывали деревянными ставнями. Тем не менее, зимой в гриднице было холодно.

ГРУДЕНЬ — ноябрь.

ГУЛЬБИЩЕ — галерея, крытая или открытая, опоясывающая здание внизу или на уровне второго этажа, балкон, терраса для прогулок, иногда — пиров.

ДАЖЬБОГ — бог солнца, бог тепла и белого света (который не тождественен солнечному свету) у древних славян. Сын Сварога. Славяне представляли его себе прекрасным молодым князем, мчащимся в небесах на колеснице, запряженной крылатыми белыми жеребцами. Свет, по их мнению, происходил от его огненно-золотого щита. В легендах прощупывается мотив временной смерти Даждьбога от рук злых сил и его последующего воскрешения. Мифологический предок рода киевских князей Рюриковичей.

ДИВИЙ — дикарь.

ДИКОВЕЧЬЕ — самочинное вече, восстание.

ДИНАТЫ — византийская землевладельческая знать.

ДУБЕЦ — резной посох из дуба, символ знатного происхождения.

ЕНДОВА — низкая широкая чаша, род братины с носиком на верхнем крае. Ендовы в быту были чаще всего медные, в богатых домах — из серебра. Из нее наливали в питьевые сосуды мед, пиво, брагу и др. напитки.

ЖАГРА — факел.

ЖАЛЬНИК — кладбище.

ЖИЛО — жилая часть дома.

ЗАБОРОЛО — верхняя часть городской крепостной стены, верхняя площадка, "забранная" с наружной стороны стенкой с бойницами в ней, крытые галереи для стрелков.

ЗАДОК — туалет.

ЗАЖИТЬЕ — военный рейд (обычно совершаемый конницей) с целью грабежа вражеской территории; сопровождался захватом полона, угоном скота, поджогами.

ЗАРЕВ — август.

ЗБРОЕНОША — оруженосец. Также ОТРОК.

ЗБРОЯ — оружие, снаряжение.

ЗБРОЯРНЯ — оружейня, арсенал.

ЗЕПЬ — наплечная сумка.

ЗИПУН — долгополая одежда.

ЗИПУНЫ — воинская добыча.

ЗНАМЕНО — печать, клеймо, герб, сигнал, опознавательный знак.

ИЗГОЙ — изгнанник; вообще человек, вышедший из прежнего состояния, маргинал. Человек, до такой степени не вписавшийся в жизнь своего рода, что его "исключили из жизненного уклада" общины. В Киевской Руси различали четыре вида изгоев: 1) не обученный грамоте попович; холоп, получивший вольную; разорившийся и задолжавший купец и осиротелый князь. Князья становились изгоями, если их отец умирал, не успев побыть великим князем.

ИЗГОН — способ взятия города быстрым внезапным порывом, до того как защитники успеют закрыть ворота.

ИЗОК — июнь (буквально — "кузнечик").

ИНДРИК — мифический "всем зверям отец" из "Голубиной книги". Живет под землей, прокладывая русла рек и отворяя подземные водные жилы. Предположительно, мамонт.

КАБАРЖИНА — острый хребет у худого скота. Также гребень гряды холмов, с которой ветром выдувает снег.

КАЛИКА — странник.

КАЛИТА — кожаная сумка для денег в Древней Руси, которую носили на ремне в поясе.

КАП — нарост на берёзе.

КАПОВЫЙ — сделанный из КАПА.

КАПЬ — изображение языческого бога, идол, кумир, сделанный из КАПА.

КАТ — палач.

КИБИТЬ — плечо лука.

КИР — господин, греческое обращение к высшему православному духовенству.

КЛЕТЬ — крытый прямоугольный сруб, также помещение нижних этажей, обычно полуземляночное. Служил как летняя спальня и кладовая. В клети, по обычаю, проводили первую ночь новобрачные: только что возникшей семье еще "не полагалось" своего очага.

КМЕТЬ — профессиональный воин на княжьей или боярской службе, идущий воевать со своим оружием. Также ВИТЯЗЬ.

КНЯЖЕБОРЕЦ — княжеский сборщик дани.

КНЯЗЁК — верхний стык двух скатов кровли. Также конёк.

КОЗАРЫ (ХАЗАРЫ) — народ тюркского происхождения. Исчез в XI веке, после того как Хазарский каганат был разгромлен в X веке князем Святославом.

КОЛО — хоровод.

КОЛОК — небольшой лесок в поле или среди пашни.

КОЛТ — украшение в форме полумесяца со сложным узором, иногда использовалось как сосудик для духов. Колты вешали над ушами, прикрепляя к головному убору и спуская до уровня груди. Их украшали перевитью, зернью, чеканкой, чернью, многоцветной эмалью. Изготовлялись обычно из золота или серебра. Составляли принадлежность костюма самых знатных женщин.

КОЛЯДЫ — череда зимних праздников после зимнего солнцестояния. Позднее — Святки.

КОНЕЦ (городской) — "район" древнерусского города, обладавший самоуправлением и развитой внутренней организацией. Концы образовывались не разделением растущего города, а, наоборот, возникали из отдельных поселений, объединявшихся в город.

КОПЬЁ — войсковая единица, несколько воинов, подчинённых кметю, гридню или боярину, которых он вооружил со своего земельного участка. Обычно не более 7 человек.

КОРБА — заболоченный ельник.

КОРЗНО — княжеский плащ алого сукна или из дорогих привозных тканей — бархата или парчи — с меховой опушкой (символом достатка и плодородия). Скрепляла такой плащ драгоценная булавка, заколотая на плече.

КОРОВАЙ — каравай.

КОРОЧУН — славянский праздник зимнего солнцеворота, справлявшийся в самые короткие дни — 22–23 декабря. В это время отмечалось "воскрешение Солнца", прощались грехи уходящего года, и миру давался шанс обновиться. В праздничную ночь гасили старый огонь и добывали новый, "чистый", причем самым архаическим способом — трением.

КОТОРА — ссора, вражда.

КОЩУНА — песнь мифологического содержания.

КОЯР — кожаный панцирь, род толстой куртки.

КРАВЧИЙ — слуга, ведающий напитками, виночерпий.

КРАДА — погребальный костёр.

КРИВИЧИ — крупное племенное объединение, состоявшее из трех ветвей: смоленские кривичи, псковские и полоцкие.

КРОМ (КРЕМЛЬ) — обнесённая стенами центральная часть города. Также ДЕТИНЕЦ.

КУДЕС — бубен.

КУПАЛА — летний солнцеворот, один из главных славянских годовых праздников, приходившийся на летнее солнцестояние 23 июня, точка наивысшего расцвета производящих сил природы, после которого все эти силы идут на спад.

КЫЙ — палка, рукоять, черен. Также древко топора, молота, кистеня и т. д. Часто означало просто палку или дубину.

ЛАДА — одно из главных славянских женских божеств. Традиционно считается богиней любви, красоты, счастья в браке.

ЛАДАНКА — шейный оберег, маленький мешочек с вложенным амулетом или ладаном.

ЛЁЗО — лезвие.

ЛЕСТВИЦА, ЛЕСТВИЧНОЕ ПРАВО — обычай княжеского наследования в Древней Руси. Все князья Рюриковичи считались братьями (родичами) и совладельцами всей страны. Поэтому старший сидел в Киеве, следующие по значению в менее крупных городах. Княжили в таком порядке: старший брат, затем младшие (по порядку), затем дети старшего брата, за ними дети следующих братьев, за ними, в той же последовательности, внуки, затем правнуки и т. д. Те из потомков, чьи отцы не успели побывать на великом княжении, становились изгоями, лишались права на очередь и получали уделы на прокорм. По мере смены главного князя все прочие переезжали по старшинству из города в город.

ЛИСТОПАД — октябрь.

ЛОПОТЬ — одежда.

МАВКА — лесная русалка.

МАКОШЬ — одно из главных славянских женских божеств, покровительница судьбы, удачи, семейного счастья, плодородия во всех видах и всех женских работ.

МЕНЬШИЦА — младшая жена.

МОРАНА — одно из главных славянских женских божеств, богиня зимы и смерти.

МЫТО — пошлина.

МЯТЕЛЬ — тёплый и дорогой плащ, подбитый мехом.

НАВОРОП — разведка боем, передовой дозор, рейд, набег.

НАЗОЛА — досада, огорчение.

НАРУЧИ — в парадной одежде нарукавники (обшлага), которые надевались отдельно и часто были из твердого материала с богатым шитьем, жемчужною отделкой и т. д. В доспехах — железные пластины, защищающие предплечья.

НАУЗЫ — амулеты, в том числе — колдовские узлы.

НЕВЕГЛАС — невежда, человек, не приобщенный к христианской культуре или плохо разбирающийся в ее догматах.

НЕВО — Ладожское озеро.

НЕКЛЮД — нелюдимый, замкнутый, необщительный человек.

НОВИК — новичок (особенно в военной службе).

ОБОР — завязка на лапте или постоле, тесьма, которой обматывали ноги, чтобы лучше держались онучи.

ОБРУДИ — конская сбруя (кроме хомута и седла).

ОБРУЧЬЕ — браслет.

ОДЁНКИ — осадок.

ОЛЕШЬЕ — древнерусская порт-эксклав XI–XIII веков, включавшая земли в низовьях Днепра от устья Южного Буга до Каркинитского залива.

ОНЕГО — Онежское озеро.

ОПРИЧЬ — кроме.

ОСТРОГ — укреплённое место с оборонительной оградой.

ОТАЙ — тайно.

ОТРОК — подросток, парень, младший в дружине, слуга, букв. "не ведущий речей, не имеющий права голоса", младший воин в дружине, не прошедший Посвящения, оруженосец. Также вообще молодой человек, не достигший взрослого статуса и полноты прав.

ОХЛЯБЬ — верхом без седла.

ПАЛЯ — заострённый кол в частоколе.

ПЕНЯЗИ — деньги.

ПЕРЕВЕТ — измена, предательство.

ПЕРЕСТРЕЛ — мера расстояния, дальность прицельного выстрела из лука стрелы. Обычно ок. 200 м.

ПЕСТУН — воспитатель мальчика из знатной семьи. Когда двенадцатилетний князь номинально занимал престол или руководил войсками, всеми делами обычно ведал пестун.

ПЛЕСКОВИЧИ, ПЛЕСКОВ — псковичи, Псков.

ПОБЫТ — способ, обычай, манера.

ПОГОСТ — первоначально городок на пути полюдья, потом административный центр, собирающий дань с окрестного населения. Также несколько деревень под одним управлением.

ПОДЗОРЫ — резные доски, широко употребляемые как декоративно-художественные и конструктивные детали в деревянном зодчестве (под скатами кровель, на крыльцах, на фронтонных поясах, на лавках и т. д.).

ПОДСТЯГА — обряд в семье знатных воинов, признание мальчика мужчиной и наследником, его переход от материнского воспитания к воспитателю-воину. Обычно обряд совершался в возрасте 3 лет. Позже стал называться "постриги".

ПОДТОК — тупой, окованный железом или медью конец копья.

ПОЛОТЕНЦЕ — короткая резная доска, закрывающая стык ПРИЧЕЛИН.

ПОЛЮДЬЕ — ежегодный обход князем подвластной территории с целью сбора дани, суда и так далее.

ПОНЁВА — женская распашная юбка из особой полушерстяной клетчатой ткани, причем цвет и узор клеток были свои у каждого племени. Понева была принадлежностью девушки, достигшей физической зрелости.

ПОРОК (ударение на первый слог) — камнеметная осадная машина для разрушения городских укреплений (от слова "прак", т. е., "праща"), в западной военной традиции — "фрондибола" или "требюше".

ПОРОСЬЕ — земли, прилегающие к реке Рось.

ПОРУБ — подземная тюрьма, вкопанный в землю сруб.

ПОЧЁЛОК — головной убор девушки.

ПРОСИНЕЦ — январь.

ПУЛО — медная мелкая монета.

ПЯСТЬ — кисть руки.

ПЯТИНА — административно-территориальная единица в Новгородской республике.

РАБИЧИЧ — сын рабыни. Согласно древнерусским законам, рабыня, родившая от хозяина, получала свободу.

РАТОВИЩЕ — древко копья или иного дрвкового оружия.

РАХДОНИТЫ — странствующие еврейские купцы, в раннем Средневековье контролировали торговлю между исламским Востоком и христианской Европой по Шёлковому пути и другим торговым маршрутам, создав первую в истории постоянную торговую сеть от Китая до Западной Европы. Вели торговлю специями, духами, ювелирными украшениями, шелками, маслом, ладаном, оружием, мехами, а также рабами.

РЕВУН — август.

РЕЗАНА — наименьшая древнерусская монета.

РЕЗЫ — знаки, отметки (бортные знаки и проч.), любые знаки вообще.

РЕПИЩЕ — огород.

РОГАТИНА — копье с широким и длинным лезвием, иногда с двумя поперечными рожками ниже лезвия. Охотничье оружие, также боевое оружие пехоты.

РОДОВИЧИ — кровные родственники, члены одного рода.

РОМЕИ — самоназвание жителей Византийской империи. Это не этноним, а соционим, типа "советские люди" или "россияне".

РУССКОЕ МОРЕ — древнерусское название Чёрного моря.

РЮХИ — игра в городки. Также сами городки.

РЯДНО — толстый холст, грубая ткань, мешковина.

САККОС — одежда высшего духовенства, по покрою напоминает стихарь. С XVI века право носить саккос присвоено исключительно митрополитам и патриарху.

СБЕГИ — беженцы.

СБИТЕНЬ — старинный русский горячий напиток из воды, мёда, пряностей и лечебных травяных сборов.

СВАРОГ — верховное славянское божество, отец богов, давший людям металлы и ремесла, хозяин верхнего неба, где хранятся запасы воды для дождя и живут духи предков, покровитель брака, супруг богини Земли. "Сварог" означает "нечто сияющее".

СЕВЕРЯНЕ — славянский племенной союз, живший между левобережьем Днепра и низовьями Дона, испытали наибольшее воздействие аланов и хазар.

СЕРЕДОВИЧ — мужчина средних лет.

СЕСТРИЧАДА — племянница, дочь сестры.

СЕЧЕНЬ — февраль.

СКАНЬ — металлическая перевить в ювелирном деле, ажурный или напаянный на металлический фон узор из тонкой золотой или серебряной проволоки, гладкой или свитой в веревочки.

СКУРАТА — маска.

СЛАВНИЦА — девушка на выданье.

СЛОВЕНЕ — 1) славяне вообще; 2) племенной союз ильменских (новгородских) славян.

СМЕРД — крестьянин вообще, сельское тяглое и земледельческое население, как свободное, так и зависимое. Слово очень древнее, скорее всего, ещё праиндоевропейское. В XIII–XVI вв. становится оскорбительным выражением.

СНЕМ — сейм, съезд.

СОВНЯ — древковое оружие, большой ножевой клинок на укороченном копейном древке.

СРЯДА — одежда.

СТАРИНА — былина.

СТЕГАЧ — доспех в виде рубашки из нескольких слоев льна или кожи, простеганной и набитой паклей.

СТОЛ — кресло, перстол, почётное сиденье.

СТОЛЕЦ — табурет.

СТОРОЖА — стража, охрана, разведка (военная), караул.

СТОРОННИКИ — нерегулярное войско, ополчение, примкнувшее к дружине и/или городовой рати, партизаны.

СТРАВА — поминальный пир.

СТУДЕНЬ — декабрь.

СУЛЕЯ — винная посуда с горлышком.

СУЛИЦА — легкое и короткое метательное копье конного воина.

СУСТУП — приступ, атака.

СЫТА — напиток из мёда и воды.

СЯБРЫ — жители территориальной общности, не связанные кровным родством, соседи, иногда соучастники в деле, хозяйстве, держатели пая.

ТАНОК — священный девичий танец-хоровод.

ТИМОВЫЕ САПОГИ — из тима, мягкой кожи.

ТОРКИ — кочевой тюркоязычный народ, осевший на границе Киевской Руси и к XIII в. обрусевший.

ТРАВИТЬСЯ — вести малую войну, набегами и мелкими диверсиями.

ТУЛ — колчан, футляр для стрел.

ТЫСЯЦКИЙ — выборный глава местного самоуправления, а в случае войны мог возглавлять ополчение, также — воевода, начальник тысячи как единицы воинской организации земель. Также должность в свадебном обряде.

ТЬМУТОРОКАНЬ — древнерусский порт-эксклав на Таманском полуострове (теперь Тамань), центр Тьмутороканского княжества, включавшего, помимо Тьмуторокани ещё и Корчев (Керчь).

УГРЫ — венгры.

УПЫРЬ — фольклорный персонаж, оживший по той или иной причине мертвец, людоед и вампир, вурдалак.

ФАРР — ореол, божественное сияние, осенявшее, по представлениям древних персов, истинных царей.

ФЕРЯЗЬ — мужское долгое платье с длинными рукавами, без воротника и перехвата.

ХАРАЛУЖНЫЙ, ХАРАЛУГ — булатный, булат.

ХВАЛЫНСКОЕ МОРЕ — древнерусское название Каспийского моря.

ХОЛОП — раб. Рабами были обычно работники при дворах зажиточных людей (крестьяне все были свободными). Холоп-управляющий жил много лучше рядовых свободных крестьян, с господином был в большой близости. Холоп военный — вольный человек, добровольно запродавшийся боярину в рабство и сопровождающий его на войне за долю в добыче. Холоп ролейный — человек, угодивший в рабство за долги или попавший в полон на войне и посаженный боярином на обработку пашни (рольи).

ХОРТЫ — порода охотничьих собак.

ЧЕРВЕНЬ — июль.

ЧЕРНАВКА — служанка.

ЧЕРНЬ — древнерусская ювелирная техника, нанесение чёрных узоров по серебру.

ЧУГА — верхняя летняя одежда, узкая, с короткими, по локоть, рукавами из-под которых высовывались рукава нижней одежды.

ЧУДЬ — общее название финно-угорских племен, живших на севере Руси.

ЧУПРУН — длинная прядь волос, чуб, оставленный на бритой голове по воинскому обычаю. Также небольшой султан из перьев или конского волоса на шеломе или военной шапке.

ЧУР — предок-охранитель.

ШИРВАН — историческая область и государство в Закавказье, на западном побережье Каспийского моря от Дербента до дельты Куры. Основные города — Шемаха, Баку, Кабала, Шабран.

ЯРИЛА МОКРЫЙ — он же Ярила Сильный — второй праздник в честь весеннего бога, отмечается примерно 4–5 июня, знаменует высший расцвет Ярилиных сил и одновременно начало увядания.

ЯРУГИ — овраги.

ЯССКИЕ ГОРЫ — Кавказ.

ЯСЫ (АЛАНЫ) — народ арийской расы (иранской ветви), первоначально кочевые племена сарматского происхождения, жили в южнорусских степях. Христианизировались, имели города на Северном Кавказе, развитое ремесло и земледелие.

Content

Виктор НЕКРАС
ДАЖЬБОГОВЫ ВНУКИ

Свиток второй Земля последней надежды

Пролог Велесово знамено

Повесть первая Боги их отцов

Глава первая Кривичи

Глава вторая Два лика Перыни

Глава третья Эхо войны

Глава четвёртая Корочун

Повесть вторая Буесть

Глава первая Пепел

Глава вторая Немига

Глава третья Медвежья невеста

Глава четвёртая У порога

Эпилог встаёт заря угрюмая

Словарь: