Василий Седугин

Словен, первый князь Новгородский. Отец городов Русских

Александру Петропавлову, однополчанину.

РУССИНИЯ

Даже в позднее время, в XII веке, страна поморских прибалтийских славян называлась «Руссиния (Рутения)». Об этом сообщает житие Оттона Бамбергского, первокрестителя поморских славян.

С. Лесной. Откуда ты, Русь?

I

Великий князь Руссинии Велемудр созывал племенные дружины для похода против саксов. Гонец, примчавшийся поздним вечером в Новый Град, сообщил князю Словену, что на границе саксы захватили Священную рощу, которая издавна принадлежала славянам, но германское племя почему-то считало ее своим владением.

Переговоры ничего не дали, надо было применять силу.

Дружина вышла в поход уже через два дня. При подходе к Рерику, столице Руссинии, князь Словен передал командование воеводе Сбигневу, а сам отправился в имение Галкино. Там жил Довбуш, с которым у князя была давняя дружба.

Странная и необычная судьба была у этого человека. В три года он потерял своего отца, великого князя Руссинии Войцеха, потом умерла мать. Временным правителем (регентом) был поставлен Велемудр, дядя Довбуша. С самого начала он, неожиданно для всех, повел дела разумно, расчетливо и успешно. До него руссинские купцы в торговле пользовались римскими, франкскими и другими монетами иностранного происхождения. Это в сильной степени стесняло и ограничивало торговлю. Велемудр стал чеканить отечественные золотые и серебряные денежные знаки, и с ними руссинские купцы быстро завоевали достойное место сначала в балтийской, а потом и в европейской торговле. В казну потекли сборы от возросшего оборота товаров, на эти средства великий князь перевооружил дружину, пополнил запасы оружия и снаряжения для народного ополчения, построил несколько пограничных крепостей.

Опорой великого князя были бояре. Они поставляли воинские отряды, водили в поход войска, управляли на местах. Им нужны были рабочие руки, и Велемудр издал ряд указов, которые прикрепляли крестьян к боярским хозяйствам; их состояние стало быстро расти, а вместе с ними богатела и страна.

Велемудр неуклонно укреплял великокняжескую власть. При нем вече, эта народная вольность, почти не собиралось, а если и созывал он его, то проводил свою линию, пресекая любые попытки различных говорунов взять верх над толпой; управлять толпой он предпочитал сам.

Балтийские славяне в VII веке

В нескольких военных походах правитель Руссинии сумел одержать ряд побед над соседями, и они теперь сидели тихо; лишь самые безответственные из них порой вступали в спор, но и тех Велемудр быстро усмирял.

Подданные обожали своего правителя. Но рядом подрастал Довбуш. Согласно законам, установленным еще Руссом, совершеннолетними считались юноши, достигшие пятнадцати лет, а с двадцати они имели право распоряжаться своим имуществом, участвовать во всех государственных делах наравне со взрослыми людьми.

Все с тревогой ждали, как поступит великий князь. О Довбуше ходили самые различные слухи.

Одни говорили, что он ветреный и непостоянный человек, другие, наоборот, хвалили его смелые речи и неожиданные поступки, но все сходились на том, что лучше было бы для страны, если на троне остался бы Велемудр. Об этом ему говорили и намеками, и открыто. Он слушал, молчал, и никто не знал, как он поступит. Но однажды князь решился. Когда Довбушу исполнилось пятнадцать лет, дядей ему было подарено загородное имение Галкино, что в сутках езды от Рерика, там были построены терем, просторные жилища для сотни дружинников. Трудно было сказать, кем они состояли при юноше: то ли это был личный отряд телохранителей, то ли соглядатаи великого князя, следившие за каждым шагом княжича. Окружение покинуло Довбуша, лишь немногие решались продолжать отношения с ним; среди этих немногих был и Словен.

Галкино было окружено деревянной крепостной стеной с пятью башнями. У ворот Въездной башни Словена остановили часовые:

— Стой! Кто таков, к кому направляешься?

— Дубыня, ты что — не видишь? — выступил вперед пожилой воин. — Это же князь племени словен. Приветствую тебя, князь! — обратился он к Словену. — Давненько ты не был в наших краях. Добрая ли была дорога?

— Здравствуй, Дорож, — ответил Словен, приветливо улыбаясь. — Не забыл меня за эти годы?

— Как можно, князь! А вот удивительно, что ты меня помнишь!

— Ты как стоял на часах три года назад, так и стоишь. Или сменить некому?

— Подросли сыновья, воинами служат в дружине великого князя. Только сам не хочу уходить, скучно сидеть дома. А тут вроде бы все при деле. Ты к князю нашему?

— К кому же еще!

— Оно понятно.

И — молодому воину:

— Беги, предупреди князя и княгиню, что едет к ним в гости князь Словен!

Воин опрометью кинулся в глубь поселка.

— Дружинники у тебя, князь, одеты во все новое снаряжение, — щуря хитроватые глаза, проговорил Дорож. — Видно, справно стало жить племя?

— Да, богатеем понемногу, — почему-то сразу поскучнел Словен.

— Милости просим дорогих гостей, — поклонился Дорож. — Желаю вам веселого времяпровождения!

Словен с десятком дружинников миновал ворота. Поселок был небольшой. Вразнобой стояли дома жителей, между ними, причудливо извиваясь, петляла узкая дорога. Она была замощенной жердями и тонкими деревьями. Справа ровными рядами стояли жилища дружинников Довбуша, обычные дома, с маленькими окошечками, но только длинные и без подсобных пристроек; рядом с ними располагалась конюшня. Над всеми этими строениями возвышался двухъярусный княжеский терем; к нему и направил своего коня Словен.

Не успел он к нему подъехать, как двери дворца распахнулись, и в них показался Довбуш. Увидев Словена, он быстрым шагом, почти бегом, направился ему навстречу. Словен соскочил с коня и, раскрыв руки для объятий, поспешил к нему.

— Рад твоему приезду, — растроганно бормотал Довбуш, обнимая Словена. — Столько лет у меня не был…

— И на этот раз еле вырвался, — оправдывался тот. — Быть князем племени не так просто…

Придерживая друг друга за спины и перебрасываясь привычными в таких случаях вопросами о здоровье, о семьях, направились они во дворец. Были они очень непохожи друг на друга. Словен был высоким, широкоплечим, с длинными тяжелыми руками, а Довбуш небольшим, худощавым, со стройной фигуркой. Лицо у Словена было продолговатым, нос с горбинкой, глаза глубоко посаженные, темно-синие, а у Довбуша голова кругленькая, нос курносый, глаза светло-синие, немного навыкате. Словену было двадцать два, а Довбушу шел уже тридцать третий год.

Довбуш провел Словена в гостиную, они сели в кресла, оживленно переговариваясь. Суетились слуги, накрывая на стол. Когда все было готово, вошла княгиня Гудни. «Даже не захотела выйти из дворца для встречи, как это положено, — с досадой подумал Словен, поднимаясь ей навстречу и натягивая на губы приветливую улыбку. — Какая злопамятная, зараза!»

Гудни была второй женой Довбуша. С первой он не прожил и пару лет, как ее подкосила какая-то болезнь. Гудни была сосватана у одного из герцогов германского племени саксов. Сосватал ее Велемудр, руководствуясь своими государственными соображениями. Впрочем, Довбуж, судя по всему, браком был доволен и даже счастлив; жену свою любил и не скрывал этого; жили они дружно. То, что он полюбил Гудни, было неудивительно. Это была рослая, чуть повыше Довбуша, красивая женщина. Красота ее была даже роскошной. Куда бы она ни входила, мужчины невольно замолкали и начинали поедать ее взглядами. Густые рыжие волосы волнами лежали у нее на спине, большие темно-серые глаза смотрели смело и независимо, выдавая волевой характер. Она быстро подчинила себе слабохарактерного Довбуша и не стеснялась командовать им даже в присутствии посторонних людей; он же подчинялся ей не только покорно, но и охотно, что вызывало у Словена досаду на друга. «Ей бы мужчиной родиться и княжить вместо Довбуша», — невольно думал он порой.

Отношения у них не сложились сразу. Она, видно, почувствовала, что Словену не нравилось, как верховодит она в семье, подозревала, что он пытается воздействовать на князя, может, даже настраивает против нее, и невзлюбила его, причем даже не пыталась этого скрывать, а, наоборот, при случае старалась подчеркнуть это, как было сегодня.

С Довбушем Словен никогда разговора о ней не затевал и молча сносил отчужденность и враждебность княгини. И сейчас он, старательно подбирая слова, проговорил:

— Три года мы не виделись, княгиня, и мне хочется отметить, что ты за это время расцвела еще больше.

— Ты, князь, как всегда любезен, — ледяным тоном ответила Гудни. — Но твои слова больше подходят незамужним девушкам, а я уже столько лет семейный человек…

— Некоторые женщины в замужестве расцветают, ты относишься к их числу.

Довбуш, видя, что Гудни вот-вот скажет что-то колкое, вмешался в их разговор:

— Словен привык говорить девушкам похвальные слова, потому что не женат…

— Как? Разве ты, князь, до сих пор не связал себя узами семейной жизни? — нарочито удивленно произнесла Гудни. — Это в твои-то годы?

— Какие мои годы? — пожал плечами Словен. — Моя жизнь только начинается.

— Наверно, не можешь найти вторую половинку? А хочешь, я тебе сыщу подходящую пару? — уязвила она его.

— Спасибо, — сухо ответил Словен. — Я уж как-нибудь сам устрою свою судьбу.

— Кстати, — не унималась Гудни, — к нам скоро в гости приедет племянница Велемудра. Чудесная девушка, совсем молоденькая. Вы будете прекрасной парой!

— Приезжает Бажена? Так она еще подросток, чтобы предлагать в жены.

— Была подростком три года назад. Теперь это обаятельная девушка, от которой сходят с ума многие из парней.

— Подожди, — вмешался Довбуш, — но Бажена сосватана за боярина Изяслава.

— И правда. Только я забыла совсем…

— Ладно об этом, — проговорил Довбуш. — Как в столице, что нового? Не намудрил чего-нибудь еще Велемудр?

Словен знал, что это больной вопрос для Довбуша, поэтому был предельно осторожен:

— В Рерике я давно не был, поэтому ничего не могу сказать.

— А разве ты не домой возвращаешься?

— Нет, наоборот. С дружиной направляюсь в стольный град.

— И что случилось? Снова война?

— Похоже. Какой-то саксонский герцог захватил Священную рощу. Великий князь собирает дружины, чтобы вернуть ее.

— Я знаю, кто этот герцог! — Гудни невольно подалась вперед. — Это Одвольф, сосед моих родителей. Мы с ним росли вместе. Он еще не раз признавался мне в любви и даже дважды засылал сватов. Человек крайне невоздержанный и опрометчивый. От него можно всего ждать. Так что я нисколько не удивлена, что его войска напали на Руссинию.

— Это полнейший бред, — произнес Довбуш. — Я не люблю своего дядю, но все равно скажу, что этого Одвольфа он расколошматит в два счета!

— Кто сомневается? Но вот такой вот мой бывший соседушка. Кидается из одного рискованного предприятия в другое. Что с ним поделаешь!

Они еще поговорили на этот счет, а потом Гудни ушла в свои покои.

— Как ты жил эти годы? — спросил Довбуш. — Какие перемены в племени?

— Да ничего особенного, жизнь текла ровно, пока великий князь не позвал в поход.

Довбуша при словах «великий князь» передернуло, словно плеснули на него кипятком.

— Сколько будет этот старикашка занимать мой престол? — с ненавистью проговорил он. — Когда мне исполнилось пятнадцать лет, князья и бояре говорили мне, что мой дядя передаст мне правление государством, что я буду великим князем, властителем огромного и мощного государства. А вместо этого он засунул меня в эту дыру. И никуда не пускает. За каждым моим шагом следят сотня зорких глаз из числа моих дружинников. Он ни в один поход не пригласил, я ни в одной битве не участвовал. А как овладевать полководческим мастерством? Сидя за столом или мечтая о победах в своей кровати? Как управлять государством, не зная, что происходит в стране и не имея возможности узнать что-то? Я не совсем глуп, все-таки что-то соображаю.

— Тебе надо поехать в столицу и поговорить с Велемудром.

— Пытался, но меня у ворот останавливали дружинники и возвращали назад. Говорили, что таков приказ великого князя.

Довбуш помолчал, вперясь неподвижным взглядом куда-то в стену, продолжал:

— Я подозреваю, что он замыслил мое убийство. В любой час может подослать убийцу. Или кинжалом поразят, или яду подсыплют. Да мало ли способов убить человека! Каждую ночь, засыпая, я молю богов, чтобы утром проснуться живым и здоровым.

— Но какой смысл ему устранять тебя? Ведь не вечно же он будет жить. Ему уже шестьдесят пять!

— У него трое сыновей да еще куча родственников. Все они жадно глядят на трон. Только мигни, кинутся наперегонки. Свято место пусто не бывает.

— Ничего, потерпи немного. Если до сих пор не случилось ничего, то и в будущем будет нормально. Пройдет какое-то время, и ты станешь править в Руссинии.

— Я перестаю верить в это. У меня уже в голове черт-те что, я начинаю бояться самого себя. Тут мы как-то гуляли у сотского, у него сын родился. Вечер поздний, звезды зажглись. И вот подхожу ко дворцу, а из-за угла навстречу мне вывертывается… Знаешь кто?

— Кто? — холодея внутри от жуткого шепота Довбуша, спросил Словен.

— Русс! Основатель Руссинии!.. Высокий, раза в два выше меня и завернут в черный плащ, даже лица не видно.

— А как ты узнал, что это Русс?

— Кто-то мне внутри сказал: «Это он, великий Русс!» Я обомлел совсем, стою, как столб. А он мне говорит низким, загробным голосом: «Бедный, несчастный Довбуш! Скоро наступит перемена в твоей судьбе, да мало радости она принесет». Сказал так и растаял передо мной, будто его и не было никогда. Долго я стоял, как молнией пораженный, а когда очнулся, увидел себя лежащим под крепостной стеной. Будто вихрем каким-то занесло туда. Вот такое видение было. А к чему оно и что означает, никак не могу уразуметь.

— Обратись к волхвам. Они тебе растолкуют.

— Уже ходил. Только они такого тумана напустили, что еще непонятней стало. Одно знаю точно: коли судьба мне сесть на престол, все переиначу, все переворошу, переделаю, перекрою, но чтобы стало не как при Велемудре. Всех его приближенных выгоню, всех любимцев вышвырну из столицы, чтобы духом их не пахло! Все будет по-моему, как я укажу, все будет пронизано моим словом и моим велением. Я даже имя Велемудр запрещу произносить!

Большие выпученные глаза Довбуша приобрели оловянный оттенок и казались безжизненными. Словену виделось, что он стал на какое-то время безумным, и ему сделалось не по себе.

— Успокойся, — произнес он, кладя свою ладонь на его. — Ты еще молод, и все впереди. Взойдешь на престол, установишь свои порядки, все будет по-твоему. Главное же в любом правлении — это чтобы народу было хорошо. Ты будешь заботиться о своих подданных, а они ответят тебе взаимной любовью.

До поздней ночи проговорили они, уткнувшись лоб в лоб, пока сон не сморил их, и они ушли спать.

А в обед следующего дня приехала княжна Бажена. Словен видел ее года три-четыре назад при дворе Велемудра. Это был худенький подросток, наивный, непосредственный. Ради забавы он несколько раз беседовал с ней, даже принял участие в какой-то игре. Сейчас из возка спустилась на землю высокая стройная красавица, изящная в своих движениях. «Счастливый этот боярин, который женится на ней, — завистливо подумал Словен, и внезапно им овладело чувство одиночества от своей холостяцкой жизни. — Не будь она сосватана, предложил бы ей руку и сердце!»

Бажена расцеловалась с Гудни, потом ее в щечку чмокнул Довбуш. Она удивленно проговорила:

— Вы оба уменьшились в росте! Раньше я смотрела на вас, как на взрослых, больших людей. А теперь вы для меня только взрослые, а ростом меньше меня. Мне это очень удивительно!

— Потому что ты выросла за последние годы, голубушка, — ласково проговорила Гудни. — И стала выше нас.

— А я что, тоже укоротился? — с улыбкой спросил Словен.

— Князь Словен! — удивленно протянула она и, прищурившись, стала разглядывать его. — И ты тоже стал меньше ростом. Раньше ты мне казался таким великаном, прямо головой подпирал небо, я даже побаивалась тебя. Удивительно, но вы все так изменились!

— Это ты, Бажена, выросла, мы же какими были, такими и остались, — ласково проговорила Гудни и пригласила ее в терем. — Проходи, для тебя все приготовлено. С дороги помоешься в бане, а потом сядем за стол.

Все внимание в тереме со Словена переключилось на Бажену, и Словену как-то сразу стало скучно и неинтересно. Он удалился в свою горницу, не раздеваясь, лег на кровать, стал глядеть в потолок, усеянный многочисленными сучками. «Вот, — думал он неторопливо, — дожил до того, что окружающие начинают подшучивать и посмеиваться над тем, что до сих пор не женат. Конечно, им наплевать, если я даже останусь холостяком, какое им дело до меня, позубоскалили, да и только! Но все же обидно слышать такие слова то тут, то там… Да и сам я, как увижу счастливую семейную пару, так защемит что-то в груди и вдруг захочется спокойного пристанища, своего гнездышка. Видно, так устроена жизнь: погулял, позабавился, а приходит время, и семьей следует обзаводиться. Не тянет ни на какие посиделки, ни на случайные встречи».

Он вспомнил последние из них. Они были преимущественно с молодыми вдовушками, в которых в неспокойное время недостатка не было.

Впрочем, особенно он не сокрушался и через некоторое время уже спокойно спал. А когда проснулся, то совсем забыл, о чем только что размышлял.

Вскоре Словен был приглашен за стол. Все глядели только на Бажену и старались угодить ей, кто как мог. Даже Гудни оставила свое высокомерие и надменность, лицо ее сияло счастьем от встречи со знатной гостьей, а речь лилась, словно ручеек в лесу:

— Выбирай из блюд, что повкуснее. Вот оленина жареная, вот оленина тушеная с луком и морковью. А вот лещи, копченные на соломе, во рту рассыпаются… Ну и, конечно, пироги подовые и пряженные, с заячьим мясом, рыбой, бараниной, творогом и яйцами… Или вот рубец бараний, начиненный кашей, печенка… А может, сначала попробуешь уху из лососины, или «тройную уху»? Сначала варили мелочь — пескарей, ершей, их выбросили, потом запустили лещей, карасей, судаков… Икорку, икорку бери, мешочная икра, режется ножом, а уж вкусна!..

Суетился и Довбуш, поддакивали и приглашенные с семьями военачальники из дружины — сотский и десятские, хозяева ремесленных мастерских, торговцы. За столом было оживленно и весело.

Бажена держалась сдержанно и скромно, благодарила за угощение, тонкими пальчиками брала кусочки еды, не спеша разглядывала их и отправляла в рот (вилок тогда не было). Поела она немного и, хотя ее усиленно продолжали угощать, учтиво отказалась, взяла в руки кубок с травяным отваром и стала отпивать, часто вытирая пухлые губки полотенчиком.

Явились музыканты из числа дружинников, ударили в барабаны, задули в свирели и трубы, забренчали на гуслях. Раздались песни, кое-кто кинулся в пляс.

Воспользовавшись беспорядком и суматохой, когда каждому было до себя, Словен встал со своего места и прошел в дальний конец стола. Там он заприметил одинокую молодую женщину, подсел к ней. Выждав немного, спросил:

— И что не пляшем?

Она кинула на него изучающий взгляд темно-синих глаз, ответила неспеша:

— Не хочется что-то.

— Может, вдвоем будет веселей?

Она прищурилась, вновь взглянула на него, ответила, тая улыбку на кончиках губ:

— Может, и будет.

— И как же звать такую красивую?

— Сияной кличут.

Весь вечер не отходил он от Сияны, а потом отправился к ней в дом и пробыл у нее до самого утра.

Три дня гостила Бажена в Галкино, на четвертый отправилась обратно. Сопровождать ее вызвался Словен, которому пора было быть в Рерике. Короткие сборы, нежные прощания, и красочный возок с охраной и десятком дружинников Словена тронулись в путь.

Дорога проходила через дремучие леса, которые иногда прерывались пашнями и пастбищами, в беспорядке ютились деревянные домишки с маленькими окнами, затянутыми бычьими пузырями или просто закрываемые задвижками. Возле них виднелись амбары, сараи для скота, конюшни и другие постройки, на полях работали крестьяне, между домиков бегали ребятишки.

Как-то выехали на поляну, усеянную цветами. На Словена что-то нашло. Он соскочил с коня и набрал большой букет, потом догнал возок и, перегнувшись в седле, вручил его Бажене.

Она очень удивилась подарку, спросила:

— Это чем же я заслужила внимание князя?

— Красотой и обаянием, — тотчас нашелся он с ответом.

В обед остановились возле небольшой лесной речки. Слуги быстро развели костер, приготовили еду. Бажена и Словен присели за небольшим раскладным столиком, стали перекусывать.

Сначала велся незначащий разговор, а потом Словен спросил:

— Ты с желанием и охотой выходишь замуж?

Она недоумевающе подняла брови, как видно озадаченная вопросом, ответила:

— Не знаю. Дядя сказал, чтобы я вышла замуж за боярина Изяслава, папа с мамой тоже стали настаивать. Говорили, что им очень важно. Ну я и согласилась. И притом, — она неожиданно оживилась, и глаза ее заблестели, — это же так интересно! Будет свадьба, подарки, чествование молодых… Я столько раз бегала смотреть свадьбы и всегда завидовала невестам. Они бывали такие красивые, такие привлекательные! Мне тоже хотелось побывать на их месте. И вот моя мечта сбывается…

— Ты хоть любишь Изяслава?

— Наверно, но я его мало знаю. Так, виделись пару-тройку раз — и все. Иногда кажется, что люблю. Он такой славный — внимательный, предупредительный…

— Тебе следовало бы проверить себя, свои чувства к нему.

— Как проверить? Мне хочется замуж, вот и вся проверка.

— Ну да, ну да, конечно…

Они помолчали, занимаясь едой. Вдруг она спросила:

— А почему ты не женишься, Словен?

Его покоробил ее вопрос: и она о том же, сколько можно…

Ответил сухо:

— Не полюбил пока. Как полюблю, женюсь непременно.

— А Сияну ты… полюбил?

Словен думал, что как он подсел к Сияне, как ухаживал за ней, а потом ушел ночевать, никто не видел. Оказывается, не только другие, но и Бажена заметила. Ему стало крайне неприятно, он пробормотал что-то невразумительное, надеясь, что она отстанет от него, но Бажена неожиданно для него не отступила.

— А меня бы мог полюбить? — лукаво прищурившись, спросила она.

Он поперхнулся едой. Откашлялся:

— Скажешь такое.

— Что, я тебе не нравлюсь?

— Нравишься. Только…

— Что — только?

— Молоденькая ты очень.

— Я подрасту.

— Вот и подрастай. Может, тогда полюблю.

Словен встал из-за стола, подумал в крайнем раздражении: «Все-то она видит, все-то ей хочется знать. И как они вырастают и становятся взрослыми так быстро? Кажется, недавно ее видел голенастой девчонкой, а теперь, видишь ли, ей душу наружу выверни, все про себя расскажи!..» А потом стал корить себя: «Зря я начал разговор о замужестве, мало ли о чем еще можно болтать? А впрочем, — он махнул рукой, — ничего особенного не случилось, поговорили и разошлись, никто никому не остался должен».

II

Прибывшим дружинам Велемудр устроил военный смотр. Он проходил на центральной площади города перед великокняжеским дворцом. Великий князь, крепыш среднего роста, лысый, с длинными вислыми усами и острым взглядом из-под мохнатых седых бровей, стоял на ступеньках крыльца, а мимо медленным шагом одна за другой шествовали дружины племенных вождей. Последней проследовала дружина словен, потому что это было самое слабое и самое бедное племя в государстве. Три года назад после такого же смотра Велемудр вызвал к себе Словена и стал отчитывать:

— Все дружины как дружины, а что ты за сброд привел? Кольчуги и панцири только у каждого второго воина, многие из них старые-престарые, их ржавчина поела. А половина вообще одета в стеганки и воловью шкуру. Могут ли твои воины выдержать удар закованных в броню франкских воинов? Их перерубят в одночасье. Ты хоть это понимаешь?

— Понимать-то я понимаю, но что делать? — с горечью ответил Словен. — Это лютичскому и гаволянскому князьям легко вооружить и снарядить тысячную дружину, у них народу в племени у каждого раза в два-три больше, чем у меня. И ремесла, и торговля у них более развиты с давних времен. Просил я тебя уменьшить дружину наполовину, не разрешил. Вот и получилось, что половину я смог одеть как следует, а на вторую половину средств не хватило. Режь меня, стреляй меня, но бессилен я что-либо сделать!

Велемудр подумал, ответил:

— Ладно, дам я тебе средства. Из казны выделю, кое-что из великокняжеских запасов урву. Но чтобы через три года дружина твоя блестела на смотре!

И Словен не подкачал. Воины его были одеты в новенькое снаряжение, кони откормленные, прошла перед великим князем дружина молодцевато, лихо, с удальской песней. Велемудр при всех похвалил Словена.

Через два дня после смотра войско выступило в поход. Словен, как всегда, стал занимать место в походном порядке сзади всех. Но к нему подъехал Велемудр, приказал:

— Встанешь на сей раз впереди. Твоя дружина станет сторожевой.

У Словена даже руки вспотели от волнения. Это была такая честь — идти впереди всего войска! Раньше такое доверяли только лютичской или бодричской дружинам, а теперь вдруг великий князь поручил ему!..

— Будет исполнено, великий князь! — выкрикнул он радостно и, пришпорив коня, помчался к своим воинам.

Тотчас он выделил сотню и выслал вперед, это была «сторожа», или разведка, которая должна была исследовать, свободен ли путь от неприятеля. По бокам он отправил шесть десяток конников, которые должны были рыскать вокруг и при случае сообщать о засадах противника. А уж далее в полной боевой готовности шли его воины, в любой момент готовые принять бой и дать возможность основным силам приготовиться к сражению.

Стояла середина травеня (мая), буйно зеленела свежая зелень, в высоком голубом небе заливались жаворонки, в лесах пели соловьи, услаждая своим пением подружек, насиживавших яйца. Настроение у воинов было приподнятое, будто шли не на войну, а совершали прогулку.

День прошел спокойно. К вечеру разведка нашла место для ночной стоянки. Это был широкий луг, посредине которого протекала небольшая речка. Место расположения было окружено обозами, Словен выставил охрану, на большом расстоянии от лагеря спрятал дозоры. Воины стали поить коней, было зажжено множество костров, на которых варили пищу. Спали под открытым небом, потому что было тепло и еще не появились комары и прочий гнус.

В середине следующего дня войско вышло к Священной роще. Воины остановились и затаили дыхание. Перед ними высились, упираясь чуть ли не в самое небо, могучие дубы и грабы, спокойные, молчаливые, полные внутренней силы. Их широкие, развесистые кроны таили в себе что-то загадочное, таинственное, недаром раньше кельты, эти древние обитатели Европы, а потом славяне и германцы населили рощу своими богами и духами и приходили сюда для поклонения.

От войска отделились жрецы, взяли с собой кувшины с сурьей — священным напитком — и мешочки с зернами ржи и ячменя, зажгли факелы и углубились в рощу. Все молча, благоговейно наблюдали за ними. Они знали, что сейчас в нужных местах будут зажжены костры и богам будут принесены жертвы, чтобы они помогли войску в его воинских предприятиях.

Отдав должное богам, войско окольной дорогой обошло Священную рощу и вступило в земли племени саксов. Противника нигде не было, только встречались наспех брошенные селения да второпях оставленный скот.

Однако на следующий день разведка донесла, что на широком поле, развернувшись для боя, поджидает неприятель. При этом известии воины подтянулись, подобрались; из обозов достали снаряжение, одели кольчуги и панцири, взяли щиты.

В полдень увидели войско саксов. Вид их вызвал улыбки и насмешки:

— Э, да они в одни шкуры одеты!

— На главах даже шеломов нет!

— Стоят толпой, порядка никакого!

Велемудр созвал князей, началось короткое совещание.

— Как видно, саксы пришли одни, франки их на этот раз не поддержали, — сказал Брячислав, тридцатилетний князь лютичей, богатырского роста, с красным лицом и налитыми кровью глазами; был он безумно храбр, первым бросался в сражения и бился неистово, не жалея себя.

— Франкским королям не до этого, — промолвил великий князь. — Когда-то могущественное, государство распалось, раздробилось на части, потому что властители его щедрой рукой раздавали пожалования свои дружинникам, служилым людям и церкви. У них почти не осталось земли, а значит, и настоящей власти. Богатые землевладельцы оттеснили их на задний план, захватили управление страной в свои руки. Так что теперь короли остаются только по названию, недаром их прозвали «ленивыми».

Князья внимательно слушали Велемудра, а он продолжал с усмешкой:

— Мне как-то рассказывал заезжий купец, что короли франкские довольствуются одним титулом и, восседая на троне с длинными волосами и отпущенной бородой, представляют собой лишь подобие государя. Они выслушивают отовсюду появляющихся послов и дают им как бы от своего имени ответы, заранее ими заученные и им продиктованные богатыми землевладельцами. А управляют страной майордомы, самые знатные из богатеев. Вот поэтому и нет здесь франкского войска, хотя франки и саксы одного рода-племени — германцы.

— Как же короли могли довести свою страну до такого состояния? — удивленно проговорил Бранибор, князь гаволян, высокий, худощавый, лет пятидесяти; был он обычно спокоен, рассудителен, благоразумен.

— Безответственные правители…

На какое-то время Велемудр замолчал, будто ушел в себя. Потом добавил:

— Не приведи боги, чтобы и на наш престол сели такие…

— Ну что, ударим по дикому племени? — всполошился Брячислав. — Мы своими закованными в броню воинами в два счета разгоним это скопище мужичья!

— Ну, может, и не в два счета, — возразил ему Велемудр. — Саксы — храброе племя, воевать могут, и довольно умело, мы не раз это испытывали на себе. Только вооружение у них, надо прямо сказать, не ахти. Да и как может вооружить себя племя? Это под силу только государству.

— Так чего ждать? — вновь заговорил лютичский князь. — Проучим саксов, чтобы они в другой раз не лезли в наши земли!

— И снова кровь. Пролить кровь — дело нехитрое. А добиться своего, не потеряв ни одного воина, — вот это будет настоящей победой!

В это время Бранибор, не отрывавший взгляда от неприятеля, воскликнул удивленно:

— Кажется, к нам направляются посланники для переговоров!

Князья оглянулись. К ним скакали три воина с белым флажком на длинной пике.

— Саксы опередили меня, — сказал Велемудр. — Я собирался сделать то же самое.

Саксы лихо остановили коней. Один из них, державший пику с флажком, промолвил по-славянски:

— Кто из вас великий князь? Я прибыл к нему от нашего герцога Одвольфа.

— Говори, — произнес Велемудр.

— Великий князь! Герцог Одвольф предлагает тебе вступить в переговоры, чтобы обсудить спорные вопросы.

— Передай герцогу, что я согласен.

Посланники ускакали.

— Для герцога слишком велика честь, чтобы с ним разговаривал великий князь Руссинии, — проговорил Велемудр. — На встречу с ним поедет один из вас.

Он внимательно оглядел князей, добавил:

— Я думаю поручить ведение переговоров Словену.

Словен заметил, как при этих словах Брячислава передернуло, а Бранибор отвернулся.

— Значит, так, — говорил великий князь Словену. — Берешь с собой двух воинов в сопровождение. Условие мира только одно: герцог должен вернуть Священную рощу. Если будет упираться, тотчас возвращайся. Пусть герцог почувствует тяжелую руку Руссинии.

Увидев, как от саксонского войска отделились три всадника, Словен тронул скакуна и рысью направился им навстречу.

Сдержав коней, противники некоторое время разглядывали друг друга. Словен сразу узнал герцога Одвольфа. У него были растрепанные рыжие волосы, широкий ноздрястый нос и шальные глаза, в них горел бесовский огонек; сам он был в постоянном движении, то дергал за уздцы коня, и тот беспокойно переступал с места на место, то ерзал на седле, то взмахивал зажатой в руке плеткой. Глядя на него, Словен понял, что только такой безрассудный, сумасбродный и взбалмошный человек, имея в подчинении слабовооруженное войско, мог решиться на войну с могущественной Руссинией.

— Где великий князь? — выкрикнул он взвинченным голосом. — Почему не явился лично?

— Я князь Словен. Мне великий князь поручил вести переговоры с тобой.

— Ни с кем, кроме Велемудра, говорить не буду!

— Хорошо. Тогда я возвращаюсь, и спор будет решен с помощью оружия, — спокойно ответил Словен и стал завертывать коня обратно.

— Стой! — выкрикнул Одвольф, и конь его закрутился на месте. — Что предлагает великий князь Руссинии?

— Только одно: считать Священную рощу составной частью нашей страны.

— У меня другое предложение: мы поделим рощу пополам. Одна половина останется у саксов, вторая отойдет Руссинии.

— Не будет на это нашего согласия.

— А на другое не соглашусь я!

— Тогда готовься к битве!

— К битве я всегда готов!

— Вот как! Но сначала посмотри на закованное в броню войско Руссинии и одетых в шкуры своих воинов, герцог!

Одвольф на мгновение остановился, его шальной взгляд скользнул по многочисленному войску руссин, которое, блестя на солнце оружием и доспехами, ровным строем развернулось во всю ширину поля, чуть подумал, ответил, пряча глаза:

— Хорошо. Сегодня же прикажу вывести из Священной рощи своих жрецов и воинский отряд. Будь здоров, князь!

— И тебе не болеть, герцог!

Они расстались, уверенные, что никогда больше не встретятся. Однако судьбе надо было так распорядиться, что вновь их дорожки пересекутся в самом неожиданном месте…

Словен вернулся к великому князю, слово в слово пересказал разговор с герцогом.

Велемудр, кривя в злой усмешке жесткие губы, произнес:

— Враги понимают только силу. Даже такой безответственный правитель, как Одвольф, и тот сообразил, что с Руссинией ему нельзя тягаться. Вот, князья, наглядный вам пример: надо крепить силу и мощь Руссинии, тогда никакие соседи нам не будут страшны!

Население Руссиниии восторженно встречало своих воинов. Особенно радовались люди, что победа была достигнута бескровным путем, что все воины возвращались из похода живыми и здоровыми. И это случилось благодаря великому князю, его мудрости и прозорливости. И люди кричали:

— Слава Велемудру!

— Слава великому князю!

— Слава Руссинии!

Великий князь решил отметить победу военными состязаниями. Этот обычай возник в незапамятные времена из стремления мужчин показать свою воинскую доблесть, и умение, и мастерство; постепенно военные состязания стали неотъемлемой частью торжеств и увеселений. Для проведения их на берегу возле Рерика были построены различные сооружения, среди них скамейки для зрителей, помост с креслами для знатных людей и деревянный престол для великого князя, над ним был накинут разноцветный балдахин; над балдахином устремлялось вверх древко с полотнищем, на котором был изображен герб племени бодричей и Руссинии — стремительно несущийся сокол; приезжие ставили палатки, шатры; торговцы сооружали ларечки, прилавки; многие горожане и жители окрестных селений являлись целыми семьями с едой и питьем, молодежь водила хороводы, затягивая празднества до глубокой ночи.

Состязания, как правило, были самыми различными. Тут были и борьба, и перетягивание каната, и стрельба из лука, и поражение цели пикой, и срезание мечом лозы на скаку… Но главным считались поединки, которые вели как конные, так и пешие воины. Победителей награждали различными подарками; самым отличившимся вручал их великий князь. Некоторые победители дарили свои награды любимым девушкам и женам.

Словен решил принять участие в соревновании на коне. Но до них было еще далеко, они проводились последними, и в ожидании их он присел на скамейку для зрителей, выбрав место недалеко от престола великого князя. Велемудр сидел рядом с княгиней, стареющей красавицей, возле них разместились члены семьи и родственники, среди них он заметил Бажену. Словен хотел кивком головы поприветствовать ее, но она ни разу не взглянула в его сторону, он оставил свои попытки и тотчас забыл о ней.

Первыми выступали борцы. Одна пара сменялась другой, зрители бурно приветствовали победителей, некоторым из них девушки дарили цветы. Среди силачей выделился рослый, широкоплечий и узкий в поясе богатырь. Он легко укладывал своих соперников и в конечном итоге вышел победителем. «Вот бы мне такого в дружину, — завистливо подумал Словен. — Он наверняка десяток воинов заменил». Видно, что-то подобное подумали и другие князья, потому что на поле выскочил Брячислав и вручил парню свой меч. Не утерпел и великий князь. Он обнял борца и одел на его шею золотую цепочку.

Тут на лужок выбежали скоморохи, стали кувыркаться, подкидывать друг друга, петь шуточные песенки; провели перед зрителями медведя, скоморох надевал ему на голову шапку, а тот сбрасывал ее лапой. Зрители хохотали от души.

Потом состязания продолжили другие воины, между ними выступали другие скоморохи. Время летело быстро и незаметно. Солнце палило вовсю, на краю неба появилась черная туча, погромыхивал гром, но никто этого не замечал, все были увлечены происходившим на лугу.

Наконец наступила очередь Словена. Соперником ему по жребию выпал лютичский князь Брячислав. Силу и воинское умение его Словен хорошо знал, но надеялся, что удача будет к нему благосклонна и верил в свой успех, в свою победу.

Дружинник подвел ему коня, помог сесть в седло, а потом подал длинное копье. Копье было деревянным, тупым на конце, чтобы не поранить противника.

Вдали готовился к бою Брячислав. В латах, при плаще он казался еще более внушительным, настоящий богатырь, и в душе Словена шевельнулось сомнение: справится ли он с князем, под силу ли ему будет свалить такого силача? Но он постарался прогнать ненужные мысли и изготовился к поединку.

То же самое сделал и Брячислав. Увидев готовность противника к бою, руководитель поединков взмахнул цветным флажком. Словен ударом пяток послал коня вперед. Брячислав стремительно приближался. Словен решил ударить его чуть пониже щита, в пояс, чтобы выбить из седла, но намеренно держал конец копья высоко, будто собирался ударить в голову. В то же время он видел, что лютичский князь метит ему в грудь, и расположил щит прямо перед собой.

В последний момент Словен успел опустить копье. Он готовился к удару, но копье скользнуло по щиту противника и оказалось в пустоте; в то же время в плечо он получил такой мощный толчок, что чуть было не вылетел из седла. Значит, Брячислав сумел разгадать его замысел и защититься, а сам выбрал место для поражения и умело воспользовался промахом его, Словена.

Что ж, надо попытаться самому придумать, как провести опытного воина. Конечно, это трудно сделать, но все же следует попытаться. А что, если по его примеру тоже прицелиться в плечо? Нет, наверно, он предугадает такой замысел…

Но в это время мелькнул флажок, и, так ничего и не решив, Словен рванулся вперед. В последний момент намеревался ткнуть снова в пояс, но опять не получилось; правда и противнику не удалось свалить его; копье скользнуло по щиту и ушло в сторону.

Противники развернулись для новой схватки. Изготовившись, Словен стал внимательно следить за сигнальным флажком. Только сейчас он услышал шум, исходивший от зрителей, до этого их будто не существовало, так он был занят поединком.

Но вот руководитель состязания дал знак, Словен ринулся на противника. Проскакав какое-то расстояние, он взглянул на Брячислава и увидел, что тот почему-то еще стоит на месте; то ли не заметил сигнала, то ли обнаружил какой-то непорядок в снаряжении, то ли по какой-то другой причине.

Словен хотел остановиться, но лютичский князь тронулся с места и поскакал ему навстречу. Однако в скорости он явно проигрывал Словену, конь которого скакал все стремительнее и стремительнее, пока не достиг предела своих возможностей, увеличивая тем самым силу удара копья хозяина.

Удар Словена был сокрушающим. Брячислав вылетел из седла и пал на землю.

И тут Словен почувствовал страшную усталость, будто целый день провел в сражении. До него доносились крики зрителей, он видел возбужденные лица, восторженные глаза, но это его не волновало. Он медленно отъехал в сторону, собираясь снять снаряжение и отправиться куда-нибудь отдохнуть.

И вдруг перед носом коня увидел Велемудра. Великий князь держал в руках золотое ожерелье и говорил растроганно:

— Какая победа! Над каким противником! Поздравляю! Поздравляю!

И надел ожерелье на кончик копья.

Обычно победители преподносили свои награды женщинам. Но кому ему подарить? Не было здесь какой-то особы, к которой стремилось бы его сердце…

И тут он увидел Бажену. Что-то шевельнулось в его груди, какую-то светлую память оставила эта своеобразная и своенравная девушка. Почему не вручить ей заслуженную награду?

Боясь раздумать, Словен тронул коня и подъехал к зрителям. Бажена сидела в кресле и смотрела на него. Однако он заметил, что по мере его приближения восторг на ее лице сначала сменился недоумением, а потом в ее глазах метнулся испуг. Он не понял, чем была вызвана такая перемена в ее настроении, да и поздно было отказываться от своего намерения. Он протянул ей на копье ожерелье и проговорил:

— Тебе, Бажена, посвящается моя победа. Прими мой скромный дар, который я завоевал в честном поединке.

Она кинула испуганный взгляд на соседа, сидевшего справа от нее, несмело протянула руку, сняла ожерелье с копья. И тотчас сжалась, будто боясь удара.

И тут Словен заметил сидящего с ней мужчину лет сорока, с короткими усами и бородкой. Его узкие колючие глазки с ненавистью смотрели на дарителя. Он вспомнил, что Бажена сосватана за какого-то боярина, и, по-видимому, женихом этим и был ее сосед. Ему стало не по себе, он понял, что совершил бестактный поступок, а потому круто повернулся и отъехал в сторону. Там к нему подбежал дружинник, помог спуститься на землю, снять снаряжение, увел коня.

Настроение было испорчено. Словен бесцельно походил около скамеек со зрителями, присел на одну из них, стал смотреть на состязания всадников, но мысли его были далеко. Зачем надо было дарить ожерелье Бажене? Разве достойно князя совершать необдуманные поступки, разве не учили его с детских лет взвешивать каждый свой шаг? Он вроде старался следовать указаниям своих наставников и вот нечаянно сорвался, влез в чужую жизнь, влез грубо, прилюдно… Нет, не может он простить себе такого!

Он еще немного посидел, а потом направился в свой терем, построенный когда-то предками в Рерике; в нем словенские князья останавливались во время пребывания в столице. До вечера бесцельно проболтался в нем, а потом пошел на пир, который великий князь давал во дворце в честь окончания славного похода.

Гостиная во дворце, где проходило торжество, была длинной и низкой, с широкими окнами, переплеты которых были забраны разноцветным стеклом. На потолках были развешаны цветы, на стенах висело различное оружие и военное снаряжение — от щитов и мечей до кольчуг и панцирей. На одной из стен красовался ковер, как видно, купленный у заезжего купца, на нем была изображена сцена охоты на оленя. Гончие псы гнали его среди высокой травы, а он, изящно загнув длинную шею с маленькой головой и ветвистыми рогами, мощными прыжками уходил от погони. Посредине гостиной был поставлен длинный стол, накрытый льняной скатертью, возле стола — скамейки. На полу был накидан свежий тростник.

Когда гости расселись, явился Велемудр с супругой. Он был одет по-простому: в белую рубашку, окаймленную золотым шитьем по вороту и запястью рукавов; голубые штаны были заправлены в сапоги красного цвета из мягкой кожи, голенища их были затейливо расшиты и украшены жемчугом. Княгиня была в нарядном платье из дорогой заморской ткани, на шее, в ушах и на голове золотые и серебряные украшения, драгоценные камни.

Гости, встав со своих мест, шумно приветствовали великого князя и княгиню. Возле стола бегали слуги, выставляя различные кушанья. Тут были мясо вареное и жареное, задние ноги быков, зажаренные на вертеле, дельфины, приправленные пшенной кашей, студень, лебеди, павлины, кролики, цапли, оленина… Среди печеной еды выделялись булочки в виде гербов племен, входивших в состав государства Руссиния; среди них Словен увидел и герб своего племени — щит с перекрещенными мечами. В кувшинах подавалось вино, возле стола стояли бочки с пивом, его гости черпали самостоятельно.

Великий князь поднял бокал, и разом стихли шум и разговоры.

— Братья! — прочувственно произнес Велемудр, из-под лохматых бровей оглядывая гостей. — Сила Руссинии — в единстве племен! Пока мы будем вместе, пока наши воинские силы будут собраны в мощный кулак, никакой враг нам не страшен. Наоборот, враги наши будут бояться каждого нашего шага и не посмеют даже приблизиться к нашим рубежам. А потому первый бокал — за нашу славянскую общность, за сплоченность наших народов, чтобы выступали всегда как неразделенный, как спаянный народ!

— За наше славянское братство! — вскочив со скамейки, выкрикнул Брячислав, князь лютичский.

— За единую могучую Руссинию! — поддержал его Бранибор, князь гаволян.

— За союз племен, завещанный нам великим Руссом! — присоединился к князьям Словен.

Гости, встав со своих мест, дружно поддержали здравицы князей. Слышались голоса:

— Слава Велемудру!

— Слава великому князю!

— Слава нашему мудрому правителю!

Гости принялись за еду и питье, пир разгорался.

Словен огляделся, невольно отыскивая взглядом Бажену. Она с женихом сидела на противоположной стороне стола, далеко от него. Сидела, склонившись над блюдом с едой, и не поднимала глаз. Зато Изяслав сверлил Словена ненавидящим взглядом. И вновь князю стало мучительно стыдно за свой поступок. Ну ладно, если бы он был влюблен в нее, добивался ее руки, страдал по ней, изнывал от тоски. Или не знал, что она посватана. Или она была влюблена в него… Ничего этого не было. Скорее наоборот, рассталась она с ним сухо, даже с некоторой неприязнью… Все знал он и почему поступил так, почему нашло на него желание преподнести ей завоеванную в поединке награду, не мог ответить до сих пор. Внезапно накатила какая-то блажь, необъяснимая причуда, глупая прихоть, и он поддался скоропалительному влечению, серьезно не задумываясь или даже совсем не подумав…

Может, подойти извиниться? А не будет ли это очередной глупостью? Да и за что извиняться? Он поступал согласно общепринятому обычаю, каждый воин волен преподнести свой дар женщине или не дарить совсем. Подойдешь, попросишь прощения, а потом будут над тобой все смеяться…

Нет, все не так, запутался совсем. И так плохо, и так нехорошо. Но как правильно? Тут еще хмель ударил в голову, думать мешает…

В это время кто-то сзади тронул его за плечо. Он оглянулся. Перед ним стоял Изяслав. Это был здоровенный мужчина высокого роста. В глаза Словену бросилась засохшая корочка пены, которая скопилась у уголков его жестких потрескавшихся губ.

— Князь Словен, — проговорил он громовым голосом, — на состязании ты прилюдно нанес оскорбление и мне, и моей невесте. Поэтому я вызываю тебя на поединок!

Тогда только появился этот злосчастный обычай, который потом, точно ржавчина, будет разъедать высшее общество Европы — по каждому поводу, а порой и без повода вызывать обидчика на поединок, который назовут дуэлью. Родился он из закона времен первобытного общества — «нанесение обиды» человеку или его родичу, за что требовалось отомстить в любом случае, не говоря уж об убийстве; тут вступал в силу обычай кровной мести. Сотни, тысячи молодых мужчин погибнут без пользы для родины в этих схватках. Правители различных стран будут предпринимать большие усилия, стремясь запретить поединки, введут самые жестокие меры против них, вплоть до смертной казни, но все будет тщетно. Дуэли в отдельных проявлениях дожили вплоть до двадцатого века.

Вызов на такой поединок и бросил боярин Изяслав князю Словену в присутствии великого князя и высоких гостей. Хотя Словен и понимал опрометчивость и ошибочность своего поступка, но в столь людном месте не мог ответить отказом или извинением, и он сказал:

— Я принимаю твой вызов, боярин.

Но тут сорвался с места Велемудр, невзирая на свое высокое положение, подбежал к ним, проговорил настойчиво:

— Никакого поединка не будет! Я не позволю, чтобы мои подданные бессмысленно убивали друг друга! Сейчас же извинитесь и дайте слово мне, что не станете драться с оружием в руках!

Словен и Изяслав молчали.

— Хорошо, тогда я прикажу взять вас под стражу и не выпускать, пока вы сами добровольно не явитесь ко мне и не пообещаете помириться между собой. Эй, стража! Взять их и отвести каждого в отдельный поруб. Пусть подумают о своем поведении на досуге!

«Глупо, как все глупо вышло! — думал про себя Словен, когда его выводили из дворца. — Как меня учили с детства: не совершать необдуманных поступков. Семь раз примерь, один раз отрежь!»

Его привели к порубу, находившемуся возле крепостной башни. Это была глубокая яма, в которую был врыт сруб; сверху были накатаны бревна и навес в форме шалаша от дождя и снега. Входом в него было небольшое отверстие, закрываемое толстой крышкой.

По лестнице Словен спустился в сырое, пахнущее гнилью и плесенью помещение, в темноте нащупал деревянные нары с наброшенным барахлом, прилег. В голове пустота, в теле огромная усталость. «Посплю, а потом будет видно, — подумал он, устраиваясь поудобнее на лежанке. — Как говорят, утро вечера мудренее».

О своем будущем он особо не беспокоился. Он знал, что Велемудр выпустит его не позднее чем следующим утром: если он это не сделает, за него постарается дружина, которая вызволит своего князя!

Немного повозившись на неудобном ложе, он уснул.

Разбудил его скрип отворяемой крышки. В глаза ударил свет, заставив зажмуриться. Словен поднялся и, увидев в проеме лицо князя Бранибора, спросил:

— Что, великий князь вызывает к себе?

— Нет, Велемудр больше не вызовет к себе.

— Что так? Неужели я так провинился, что мне нет прощения? — с некоторой усмешкой спросил Словен.

— Велемудр никого больше не призовет и никого больше не сможет простить. Он умер нынешней ночью!

— Как умер? От чего?

— На рассвете с ним случился сердечный удар. Нет больше великого князя Велемудра.

Словен вскочил с лежанки, по лестнице стремительно взбежал наверх.

— Бранибор, скажи, что это неправда! — в отчаянии крикнул он.

— Увы, и Велемудр ушел к нашим предкам.

— Но на пиру он был совершенно здоров!

— Все мы во власти богов. Как они решат, так и будет.

Словен присел на ступеньку лестницы, руками обхватил голову, произнес, качаясь из стороны в сторону:

— Какого правителя мы потеряли! Какого человека!

— Но этот человек усадил тебя, князь, в поруб…

— За дело упрятал, как нашкодившего мальчишку. Что я, не понимаю?

— Ладно, князь, убиваться. Пойдем, отдадим должное покойному.

Они вошли во дворец. В гостиной, где вчера кипел веселый пир, на столе лежал великий князь. Словен подошел поближе. Лицо Велемудра было спокойно, но несколько отстраненно, будто он был обижен на всех и намеренно не хотел ни с кем иметь дела. Смерть нисколько не тронула его, не изменила; казалось, он откроет сейчас глаза, вздохнет глубоко, встанет и пойдет по своим делам. И в какое-то мгновенье Словен в это поверил, потому что человек долгое время не может примириться с мыслью об уходе близкого человека в вечность, ему кажется, что возможно чудесное возвращение…

Вокруг тела покойного собралась большая толпа. Все стояли молча, потрясенные свалившимся горем. Недалеко от себя Словен увидел Бажену и боярина Изяслава. Лицо боярина было будто каменное, а девушка часто утирала наполнявшиеся слезами глаза. И тут Словену произошедшая вчера ссора показалась такой мелкой, настолько никчемной, что он чуть не застонал от охватившего его раскаяния и угрызения совести; он понял, как был мелочен и суетен, ничтожен и вздорен, а главное, понимал всю неправоту и все же стоял на своем. Он — обыкновенная, заурядная, ничем не примечательная личность по сравнению с тем, кто ушел в вечность…

Недолго постояв, Словен вышел из дворца, остановился на крыльце, невидящим взглядом стал смотреть вдаль. К нему подошел Изяслав.

— Князь, — сказал он тихим голосом, — в этот печальный для нас всех день… Я погорячился вчера, а потому прошу прощения.

Словен был покорен благородством и прямотой боярина. Не раздумывая, подал ему руку:

— Ты меня тоже прости, что я так непродуманно и опрометчиво поступил на состязании.

Они обменялись крепким пожатием и разошлись. Словен направился во дворец и в прихожей лицом к лицу столкнулся с Бранибором.

— Князь, — сказал Бранибор, — я должен тебе сообщить что-то очень важное. Зайдем в эту горницу, там как раз Брячислав.

Брячислав сидел за столом, перед ним кувшин вина и скромная закуска — куски мяса и хлеб.

— Садись, Словен, — пригласил он. — Помянем нашего правителя Велемудра.

Они налили себе в бокалы, выпили, закусили.

— Пока ты сидел в порубе, важные дела свершились, — сказал Бранибор. — Мы с Брячиславом стояли у изголовья великого князя, когда он испустил последнее дыхание. Сразу встал вопрос о наследнике. Всем известно, что Велемудр хотел видеть на престоле своего старшего сына, Доброслава. За него стоял Брячислав. Но я был на стороне Довбуша. Как бы мы ни крутили, но он является единственным законным наследником престола. Поступить иначе — значит породить смуту в стране, а этого нам допустить нельзя. Я убедил в этом лютичского князя, и мы совместно приняли решение послать за Довбушем, чтобы он приехал в столицу и стал великим князем Руссинии. Что ты на это скажешь?

— Я согласен с вашим решением.

— Ты близко общался с Довбушем. Что это за человек? Он столько лет безвыездно жил в Галкино, что мы о нем почти ничего не знаем.

— Да как сказать… Обыкновенная, ничем не примечательная личность. Живет сегодняшним днем, заглядывать в будущее не умеет и не любит. Не глуп, но и особыми способностями не блистает… И еще. На него очень большое влияние оказывает его жена, германка Гудни. Волевая и смелая женщина. Он порой поступает под ее диктовку.

— Женщина — это плохо, — встрепенулся Брячислав. — Там, где женщина, там беда.

— Ну, это сильно сказано, — возразил Бранибор. — Бывают женщины с государственным умом. Таких послушать — как меду напиться.

— Ну уж нет. Я слабое сословие близко к власти не подпущу.

— Ладно, не столь это страшно. Просто нам, князьям, на первое время надо под свою опеку взять нового правителя, следить за его действиями и при случае подсказывать, подправлять, вразумлять где надо…

— Если он позволит, — скривил узкие тонкие губы Брячислав.

— На то мы и князья — главная опора великого князя! Если не мы, то кто еще? Бояре — это сила, но их десятки и они рассыпаны по всей стране. А мы — вот они. Нам, троим, легко собраться и договориться. Так не упустим свои возможности!

— Может, и не понадобится наше вмешательство, — вступил в разговор Словен. — Велемудр так хорошо наладил жизнь в государстве, что только правь, как заведено, и все будет прекрасно. Казна наполнена. Дружины хорошо вооружены и обучены. Для народного ополчения оружие и снаряжение запасены. Крепости и пограничные укрепления в хорошем состоянии. Окружение великого князя, которое занимается управлением страной, подобрано умное и работящее. Тут и дурак справится.

— Ну, дураков нам не надо, и без них иногда тошно становится. Нам бы в правители поумнее человека.

— И чтобы не дурачился. Потому что иногда умные люди, получив власть, начинают так дурачиться, что только диву даешься.

— Правильно. Ведь недаром говорят: если хочешь узнать человека, дай ему власть.

Довбуш прибыл в столицу Рерик в день похорон Велемудра. Тело великого князя в военном снаряжении было положено в саван и опущено в глубокую и широкую могилу. Рядом с ним положили его оружие, поставили кувшины с вином и чарку, куски мяса, различную золотую и серебряную посуду, кое-что из утвари. Все это должно было пригодиться бывшему правителю на том свете. Потом под рев труб и рогов, переливы свирелей и сопелей и бой барабанов могила была засыпана, а над ней сооружен курган. Три дня продолжалась тризна. Все это время Довбуш со скорбным лицом выполнял все положенные ритуалы, а в кругу князей, бояр и дружинников пил вино и поедал пищу; пил, но не напивался.

Через месяц после похорон он собрал Боярскую думу. Раньше она состояла из начальствующего состава великокняжеской дружины, всего одиннадцать человек. Теперь на заседание были приглашены князья и воеводы племенных дружин, тысячники местных ополчений, всего около сорока человек. Таким образом Боярская дума увеличилась почти в четыре раза.

Перед первым заседанием Словен на правах друга зашел в горницу Довбуша, спросил недоуменно:

— Зачем тебе понадобилось включать в Думу столько представителей со всех уездов страны?

— Такой состав позволит мне лучше знать положение в различных землях и поможет принимать нужные, правильные решения.

Он немного помолчал, а потом добавил:

— Главное, чтобы было не как при Велемудре. Я перекрою все управление страной, поставлю всюду своих людей и буду править по-своему.

— Но надо ли кроить? Ведь при прежнем великом князе было все хорошо, страна процветала, ее боялись все окружающие страны и народы…

— Меня будут бояться еще больше! Не все было замечательно при прежнем правителе. У него были любимчики и изгои. Изгоем он сделал меня, и я этого не смогу забыть и не забуду!

— Ладно, делай все наоборот, чем при Велемудре. Но только поступай разумно, а не во вред страны.

— Чего ошибочного ты увидел в моем решении увеличить представительство в Думе?

— Прежний состав Думы из командующего состава великокняжеской дружины отражал интересы Руссинии, а не какой-нибудь отдельной области или княжества. Потому что дружина всегда выступала под командованием великого князя, билась за интересы страны в целом. А теперь подавляющее большинство Думы, тридцать из сорока человек, — это люди с мест, каждый из них будет тянуть одеяло на себя и, таким образом, растащат державу по частям.

— Ну, это ты хватил лишку! — самоуверенно проговорил Довбуш. — Да пусть попытаются. Я им так хвоста накручу, что чихать смешаются. Будет по-моему, как я сказал.

На первое заседание пришли все приглашенные, расселись по лавкам, расставленным вдоль стен гостиной. Было шумно и весело. Многих раззадоривала необычность обстановки и то обстоятельство, что они впервые попали в такое высокое учреждение. Однако при появлении великого князя установилась почтительная тишина.

Довбуш уселся на престоле и, оглядев всех живыми, веселыми глазами, принялся говорить. Он поздравил новых членов Думы, высказал надежду, что они со всем усердием примутся за работу, а потом вдруг ни с того ни с сего перешел на свое детство, рассказал, что оно протекало в Рерике, на берегах Балтийского моря, куда они со сверстниками бегали купаться и ловить рыбу, как порой неосторожно они на лодках уплывали в дальние просторы и однажды чуть не погибли во время налетевшего шторма.

Он вдруг вспомнил, что вокруг столицы стоят прекрасные леса, где множество грибов и ягод, что он помнит и знает множество тропинок в чащах, по которым с друзьями детства пробирался к заветным местам с полянами земляники и клубники, а также россыпям белых грибов и опят…

Но неожиданно, отметил он, его посадили в возок и отвезли в Галкино, оторвав от столицы, друзей и активной жизни. Но и там он время не терял. В тиши небольшого поселка он много размышлял о будущем страны и народа, намечал большие планы по переустройству общества, надеялся, что когда-то боги восстановят справедливость и вернут ему трон родителей. И вот это свершилось. И преобразование Думы — это только первый шаг по пути воплощения в жизнь намеченных изменений…

Словен слушал и не узнавал прежнего Довбуша. В Галкино он привык видеть его несколько прибитым, пришибленным, может быть, даже робким. Если он говорил, то немного, насчет будущего своего не распространялся совсем, а больше излагал обиду на свое заточение. Говорил он с трудом, с большими перерывами между отдельными высказываниями, порой переходил с одной темы на другую…

А теперь слова сыпались из Довбуша, точно горох из дырявого мешка. Он говорил и говорил, не переставая, обволакивая слушателей густой пеленой словесного тумана, заставляя забыть обо всем и принуждая внимать этой пустой болтовне. Что это была лишенная всякого смысла бестолковая трескотня, понимали все, но вынуждены были внимать, потому что говорил великий князь, а своего правителя они привыкли слушать. Тараторил Довбуш, не меняя выражения лица, оно оставалось улыбчивым, добрым и никак не выражало содержание его речей. Казалось, что кто-то сзади его изрекает легкомысленные слова, а он сидит на троне и повторяет за ним, совершенно не вникая в их смысл.

Около часа продолжалась эта болтовня, пока, наконец, Довбуш не перешел к поставленному на Думе вопросу — о распределении денег из казны на различные дела и по различным землям. Он рассказал, сколько поступило средств государству в виде дани, сколько было получено доходов от торговли, таможенных сборов и прочее и прочее, а потом доложил, как намерен распорядиться полученными богатствами.

Первую часть его доклада — о полученных доходах — слушали внимательно и спокойно. Тут вроде бы все было ясно. Но как только великий князь перешел к вопросу о разделении между различными землями, началось сначала легкое, а потом все больше и больше нараставшее волнение. И когда Довбуш закончил свою речь и с довольным видом устало откинулся на спинку кресла, как видно надеясь услышать слова похвалы и одобрения, в гостиной возник шум. Говорили все разом, а некоторые повскакали с мест и выкрикивали гневные слова, но за общим гвалтом невозможно было что-либо расслышать.

Довбуш на первых порах растерялся. Он оглядывался вокруг, ища поддержки, но ни от кого ее не мог получить. Стражники истуканами стояли по обе стороны от него и безучастно следили за происходящим, да и они были бессильны что-либо сделать; из членов Думы никто не собирался помочь великому князю. Наконец, поняв, что только он может как-то изменить положение, Довбуш вскочил и крикнул истерично:

— Молчать!

И, видя, что некоторые услышали его крик, он затопал ногами и взвыл:

— Молчать, говорю! Молча-а-ать!

В гостиной постепенно шум стал стихать, люди рассаживались по скамейкам, недоуменно и смущенно переговариваясь между собой.

Наконец все стихло.

Довбуш сел в кресло, стал оправлять свою одежду, хмуря брови и всем видом показывая свое недовольство. Проговорил, сердито насупя брови:

— Нельзя так вести себя в высоком государственном учреждении! Это вам не рынок, где можно перекричать друг друга и сбить цену на товар или, наоборот, продать подороже. Мы решаем важные вопросы жизни страны, и подходить к делу надо по-серьезному, внушительно и обстоятельно. И не надо забывать, что я — великий князь, что руковожу и направляю вашу деятельность. И сейчас вы спокойно, по очереди, по порядку станете излагать свое мнение, не перебивая друг друга. Вот пусть первым выскажется князь гаволян Бранибор.

Бранибор поднялся, тонкий, длинный, потрогал узкую бороду, стал говорить неторопливо и рассудительно:

— Ты, великий князь, большую часть средств выделил племени бодричей, потому что оно проживает вдоль границы с германцами и несет большую нагрузку по защите рубежей Руссинии. Может, это и правильно, только я скажу, что и гаволяне тоже проживают на границе и тоже испытывают постоянный нажим, и не только со стороны германцев, но и Франкского государства. Нам тоже приходится защищаться, мы тоже строим укрепления, возводим валы и крепости. Так почему же ты нас обижаешь и мало средств даешь на предстоящий год? Чем мы провинились? Разве хуже бодричей стоим на страже?

— Так, понятно. А теперь послушаем князя лютичей Брячислава.

— Нет, постой, великий князь, — не садился на свое место Бранибор. — Ты, прежде чем расспросить Брячислава, ответь мне на заданный вопрос. Прав я или не прав, требуя лишних средств для своего племени? Я приеду к родичам, а они меня спросят на вече, отстаивал ли я их интересы, говорил ли о наших нуждах и что ответил на это великий князь?

— Мы же договорились, что сначала я узнаю мнение всех, а потом отвечу на поставленные вопросы.

— Нет, ты, Довбуш, сейчас мне ответь!

— Какой же ты непонятливый! Простые слова до тебя не доходят. Слушай ты, князь, и внимайте все остальные: излагайте по порядку свои соображения, я их взвешу и оценю, а потом дам ответ. Понятно я говорю? Или еще раз повторить для тебя, князь Бранибор?

— Зачем обижаешь, великий князь? Почему относишь меня к глупым людям?

— Я тебя глупым не называл. Я просто просил терпеливо ждать моих выводов.

— Нет, ты сказал при всех людях, что я непонятливый человек!

— Экий ты, братец, обидчивый! Да не в этом я смысле произнес это слово… Ну да ладно, извини, князь, сорвалось с языка.

— Будь осторожен, князь. Слово вылетело — не поймаешь, а за слово можно поймать.

— Садись, князь Бранибор. А ты, Брячислав, начинай излагать дело по существу.

— Да какое существо! Нет никакого существа, а остались только одни несправедливости! — с ходу кинулся в наступление на великого князя горячий и вспыльчивый Брячислав. — Вот тут говорят: бодричи и гаволяне защищают Руссинию от врагов, им надо давать больше средств, чем другим племенам. А мы, лютичи, разве не воюем с врагами? Разве лютичи не кладут свои головы на поле брани? Как только сражение, кого великие князья ставят на самых опасных направлениях? Лютичей. Кого бросают в самое пекло побоища? Лютичей. Сколько раз мы добывали победу нашей родине? Сколько хвалили наших храбрых воинов великие князья? Мы такими смелыми и мужественными останемся и впредь, ведь недаром зовемся лютичами — лютыми воинами! Так что не обижай нас, великий князь, выделяй на нас столько же средств, сколько дал бодричам и гаволянам!

Брячислав опустился на скамью, широкая грудь его вздымалась, а лицо раскраснелось и покрылось пятнами.

Тотчас встал Изяслав и, рубя воздух крепким кулаком, стал говорить жестко и напористо:

— Я, как воевода бодричских войск, не могу молчать, слыша, как наносят оскорбление моему племени. Бодричи — самое сильное племя в Руссинии. Оно несет на себе главную нагрузку, основную тяжесть по обороне страны, оно больше всех средств вносит в казну, оно, наконец, помогает другим племенам всем, чем только может. Поэтому оно вправе заявлять на особое положение в державе. Если мы производим больше всех, то и должны получать больше всех из казны. Это наше право, и мы не отдадим его никому!

Изяслав сел и стал оглядывать всех настойчивым, непримиримым взглядом.

Довбуш обескураженно смотрел на присутствующих. Как видно, он не ожидал таких выступлений князей, ему хотелось как-то переломить ход заседания Боярской думы, но не знал, каким образом это сделать. Наконец его взгляд упал на Словена. Уж его друг не должен подвести, найдет какие-то добрые слова для великого князя и не кинется с критикой его решений.

И он произнес:

— Пусть теперь выскажется князь словен.

Словена покоробили речи князей, он искренне переживал за Довбуша, который только что заступил на престол, толком не знал положения в государстве и сразу же подвергся нажиму со стороны таких влиятельных людей, как Бранибор и Брячислав. Ему хотелось произнести несколько добрых, теплых слов человеку, с которым связывала давняя дружба. Он встал, немного помолчал, собираясь с мыслями, и начал говорить. Он говорил и с ужасом начинал понимать, что произносит не те слова, которые хотел сказать, что его несет совсем в другую сторону. Словен стал распространяться, как мало его племя, на каких неудобных землях оно проживает, как трудно добыть нужные средства, чтобы покрыть самые необходимые растраты. Это тяжелое положение племени понимал Велемудр и выделил средства на покупку оружия и снаряжения для дружины. Вот и теперь, он, Словен, рассчитывает, что и новый великий князь, заступивший на престол, не обойдет вниманием его сородичей и увеличит им помощь в силу возможностей…

Дума встретила выступление Словена гробовым молчанием. Довбуш неопределенно хмыкнул, покрутил круглой головой, но ничего не ответил и стал опрашивать остальных. А Словен сидел в самом прескверном настроении и размышлял над тем, каким образом стадное чувство смогло увлечь его и повести вслед за гаволянским и лютичским князьями, хотя он и не хотел этого. Но сколько ни раскидывал своим умом, ни к чему путному не пришел, начал слушать очередных выступающих, но плохо понимал и кое-как досидел до конца заседания Боярской думы.

После окончания его в коридоре остановил Довбуш:

— Ну что ж ты, Словен? А я так на тебя надеялся…

Словен пожал плечами и ничего не ответил.

Они вышли на улицу. Был один из таких тихих спокойных вечеров, которые выдаются после жаркого дня. Князья с удовольствием дышали свежим, прохладным воздухом.

— Однако мы засиделись, — произнес Довбуш…

— Мне кажется, можно было ограничиться выступлением князей, а воевод и тысяцких послушать в другой раз.

— Нет, пусть выскажутся все сразу. Когда человек выльет то, что у него накопилось внутри, с ним легче работается. Пусть говорят!

— Но какие разговоры! Все недовольны, все требуют, всем что-то надо! Эдак они тебя скоро разорвут на части!

— А мне себя не жалко, — с усмешкой проговорил Довбуш. — Пусть дерут!

— Смешного мало. Как я тебе и говорил, каждый тянет одеяло на себя. Как бы Руссинию не разорвали! Я сегодня воочию убедился, что зря ты увеличил состав Думы. Начальники великокняжеской дружины затерялись среди представителей мест. Именно они заправляют теперь в Думе, а их поведение никак не в пользу единства страны.

— Я это предусмотрел заранее и выработал для себя положение, которым и буду руководствоваться в управлении государством.

— И какое же положение?

— Во время долгих размышлений в Галкино я пришел к выводу, что в природе и в жизни человека действует правило, которое можно выразить двумя словами: взаимодействие и противовесы. Приглядись: лету противостоит зима, воде — огонь, дурному — добро, светлому — темное. Они уравновешивают друг друга и способствуют установлению в мире спокойствия и равновесия. Так и в государстве. Если сейчас произошел крен в сторону Боярской думы, она стала забирать себе много власти, стало быть, нужно создать ей противовес, и все придет в норму.

— И какой же ты противовес хочешь создать?

— Возродить вече! — победоносно ответил Довбуш. — Великие князья до меня стремились принизить значение народных собраний. Я же дам свободу народовластию. Надо углубить и расширить людской почин, внутреннее побуждение каждого человека к новым формам деятельности. Расчет прост: народ стоит за меня, против своеволия князей и бояр. В великом князе он видит самого справедливого судью и приходит на красное крыльцо искать правду, поэтому я дам больше прав вече, и оно станет противовесом Боярской думе, умерит ее аппетиты. Вот так в стране установится равновесие властных сил и наступит спокойствие.

— Велемудр устранил вече и крепил великокняжескую власть, поэтому страна стала могучей и процветающей…

Довбуш нетерпеливо перебил Словена:

— Не поминай мне Велемудра! Ты знаешь, что сотворил он с моей жизнью! Так же скверно поступал и в управлении страной! Я все переделаю по-своему! Я уже изгнал его сторонников и лишил права управлять государством, скоро расправлюсь и с оставшимися…

— Но они помогали великому князю управлять Руссинией и много сделали для ее величия! Один правитель ничего не сможет сделать, он бессилен в одиночку управлять своими подданными. Не лучше ли было подчинить их своей воле и заставить работать на себя?

— Меня бесит все, что связано с именем Велемудра! Я приказал выкинуть трон, на котором он сидел, кровать, на которой он спал, стол, за которым он ел! И я уберу всех его приспешников и наберу себе новых помощников! Только тогда смогу спокойно править, только тогда Руссиния узнает, на что я способен!

Довбуш еще долго кипятился, частя словами и размахивая руками, но Словен его уже не слушал. Впервые мелькнула мысль, что его друг делает что-то не то, что нововведения могут принести не пользу стране, а, наоборот, навредить ей, и этот вывод в сильной степени опечалил его. До этого дня он жил с уверенностью, что Довбуш немного побурчит-побурчит относительно несправедливостей своего дяди, а потом за государственными заботами забудет о них и станет спокойно править. Да вот, видно, не совсем так получается…

Чтобы немного развеяться от насущных забот, Довбуш решил устроить большую охоту. На нее были приглашены все видные люди столицы с женами, семьями. Предполагалось провести в лесах до пяти дней, поэтому с собой брались палатки, запасы продуктов, постельные принадлежности, утварь и, конечно, вино и пиво. Получился длинный обоз из нагруженных телег, возков, с множеством слуг, которые должны были обслуживать своих господ. В один из июньских дней эта нескладная вереница тронулась из Рерика.

Когда углубились в чащу леса, к Словену подъехал Бранибор, спросил, то ли насмешливо, то ли озадаченно:

— Слышал, что говорят столичные жители?

— А что они говорят?

— Дескать, единственный у них защитник — это воевода Изяслав.

— Вон как! И с чего пошли такие разговоры?

— Видно, кто-то донес до них содержание его выступления на Боярской думе.

— Кто это сделал? Кому надо?

— Кому, кроме него — Изяслава?

— Это что, с дальним прицелом?

— Пока рано судить, но боюсь, что — да.

Некоторое время ехали молча. Потом Словен как-то коротко вздохнул, произнес:

— Не нравится мне эта затея Довбуша с Боярской думой…

— А чем она плоха? Князьям, воеводам и тысяцким предоставлена возможность высказаться в таком высоком учреждении, да еще в присутствии великого князя. Этого никогда не бывало! Я с большим удовольствием выступил, да и ты неплохо высказался… Конечно, мы, вожди племен, всегда были накоротке с великими князьями, а вот перед остальными открылись, я думаю, новые возможности для плодотворной работы.

— Это все так. Но ты обратил внимание, о чем каждый говорил?

— Делился своими заботами.

— Вот именно, заботами своего племени. Но ни один не обмолвился об общегосударственных, о стоящих перед Руссинией сложностях…

— Об этом должен обеспокоиться великий князь.

— А мы? Нам что, наплевать на свою страну?

— Я что-то не пойму тебя. Разве мы, племена, составляющие Руссинию, не являемся страной? Мы что, иностранцы? И не имеем права поговорить о том, что нас тревожит? Вот Довбуш предоставил нам такую возможность…

— Так-то оно так, но…

— Что — но?

— Да не знаю, как это сказать, но что-то мне не дает покоя…

— Ничего. Поохотимся, поживем вольной жизнью, все встанет на свои места.

— Но это еще не все. Довбуш собирается возродить вечевое правление. Он сам мне сказал, что будет часто созывать вече, где народ станет говорить о наболевшем, а он, великий князь, будет прислушиваться к гласу народа и по мере возможности исполнять их пожелания.

— Замечательно! Возродится наше древнее народовластие. Думаю, это пойдет только на пользу государству.

— Но великие князья, начиная с Русса, стремились ограничить влияние вече и усиливали центральную власть…

— Русс — это Русс, он жил давно, с тех пор прошло более трех столетий. Многое изменилось!

— Но и Велемудр не жаловал народную вольницу. Я думаю, что опасно распускать вожжи, следует держать подданных в крепкой узде. Посмотри на соседнее Франкское государство. Совсем недавно перед его правителями трепетали соседние народы. А теперь что? Центральная власть ослабла, страна раздробилась, и с ней никто не считается, не принимает в расчет. Не ждет ли такая судьба Руссинию?

— Ну, это ты загнул! Да разве можно равнять нашу страну с каким-то германским образованием? Мы — это сила, а там…

И Бранибор презрительно махнул рукой.

Они разъехались.

Словен поскакал вперед, подгоняемый тревожным чувством. Ему хотелось с кем-нибудь поговорить. Может, с Брячиславом или Довбушем, однако они не встречались. Зато он догнал возок, на котором сидела Бажена. Его поразило ее лицо. Обычно веселое и жизнерадостное, на этот раз оно было грустным и печальным. Она взглянула на него и тотчас отвернулась, и это неприятно кольнуло Словена. «Сердится за ту выходку, — подумал он. — Я и сам на себя сержусь!»

Охотничий обоз остановился на широкой поляне. Слуги тотчас стали устанавливать палатки, разжигать костры, а охотники отправились в лес. Вскоре округа огласилась криками, стрекотом трещоток, трубными звуками рогов и боем барабанов. Это слуги погнали зверье на затаившихся в засадах охотников.

Словен выбрал место за сваленным деревом. Его защищал толстый ствол и густо разросшийся кустарник. Когда шум стал приближаться, он вынул стрелу и положил ее на лук, внимательно оглядывая пространство перед собой.

Вот между деревьями мелькнула тень. Это был волк. Он мчался прямо на него, сильные лапы вылетали из-под груди, треугольные уши прижаты к квадратной голове. Тело было пружинисто, наполнено силой и гибкостью.

Волк быстро приближался. Уже видны были длинный красный язык и белые клыки. Словен выстрелил. Больной, захлебывающийся вой понесся по лесу, зверь кубарем покатился по земле, судорожно дергая бьющими по воздуху лапами. Через некоторое время он затих.

Словен встал и подошел к нему. Это был породистый зверь, может быть, даже вожак стаи. Стрела угодила ему в горло, и он захлебнулся кровью. Еще судорога пробегала по его телу, изредка дергалась то одна, то другая нога, но глаза уже покрыла смертная пелена.

Вот только что он был хозяином леса и не было существа, которое могло с ним соперничать, но теперь лежит он у ног, поверженный и бездыханный. Не так ли все в жизни: живешь и не знаешь, что ждет тебя впереди — то ли слава, то ли погибель…

Словеном вдруг овладела страшная усталость. Охота на волка не прибавила настроения, ему не хотелось ни заниматься поисками новой добычи, ни участвовать в облаве, ни бродить по лесу. Он вернулся на стоянку, скинул с себя снаряжение и забрался в палатку. Там стараниями денщика была разостлана постель. Он ткнулся лицом в подушку и мгновенно уснул.

Пробудился только в начале ночи. Вылез из палатки. На поляне горело несколько костров, вокруг них располагались люди, их темные фигурки двигались, качались, ходили вокруг огня, взмывавшего ввысь; широко распростерлось темное небо с яркими звездами, а со всех сторон обступал сумрачный, загадочный лес. Сказочная картина, и Словену на какое-то мгновение показалось, что вот сейчас выйдет из чащи волосатый леший огромного роста и присядет рядом с охотниками, чтобы послушать их забавные рассказы…

Он улыбнулся своим грезам, присел возле палатки. Не хотелось идти в эти шумные сборища, ему нравилось пребывать в полусне-полуяви, среди этой дивной и колдовской, чародейской чащи. Он растянулся на травке. В душе его воцарились спокойствие и умиротворенность.

Вдруг рядом с ним шевельнулась какая-то тень. Словен вгляделся: Бажена! Он приподнялся, молча глядел на нее, не зная, к нему она явилась или просто прохаживается по становищу.

— Князь, я тебя побеспокоила? — спросила Бажена. Голос ее был тихий и грустный, и Словен невольно проникся к ней участием:

— Нет, Бажена. Я просто отдыхаю.

Она стояла, не шевелясь, и молчала. Молчание затягивалось.

Словен поднялся на ноги, спросил:

— Ты ко мне, Бажена? Что-то случилось?

Он увидел, как из темных провалов глазниц, отражая пламя костров, смотрят на него глаза девушки, смотрят испытующе и недоверчиво.

— Скажи, князь, — наконец произнесла она все тем же слабым голосом, — ты тогда, на состязании, подарок мне вручил по привычке дарить женщинам или из любопытства?

Словену не хотелось обижать ее, такую слабую, робкую, беззащитную, и он ответил:

— Ни то ни другое, Бажена.

— Значит, ты преподнес мне… от чистого сердца?

— Да. Мне хотелось подарить именно тебе.

— Почему?

— Я тебя очень уважаю, Бажена.

— И только?

— Это очень много — почитание…

— А я с тех пор все время думаю о тебе. Хочу избавиться от мыслей о тебе и — не могу. Наваждение какое-то. — И она, несмело взглянув на него, улыбнулась, кротко и покорно.

У Словена волна тепла прошлась по груди от бесхитростных слов. Эта молоденькая, наивная девушка, как видно, сама того не подозревая, призналась ему в любви и теперь стоит перед ним, полная доверия и безграничной преданности. Можно ли ее обидеть и обмануть?

И он сказал:

— Я был искренен тогда. Но я забыл, что ты сосватана…

— Мне это неважно, — тотчас перебила она. — Главное, ты не лицемерил. Больше мне ничего не надо.

И она растворилась во тьме.

Словен долго смотрел ей вслед, чувствуя, что в мире этом для него много переменилось. Когда-то, еще в ранней юности, у него была первая любовь, суматошная, бестолковая, наполненная чудесными мгновениями коротких встреч, робкими поцелуями и внезапными ссорами. Девушка, ее звали Ладомирой, была равной ему по возрасту, но более зрелой по отношению к жизни. Она скоро стала намекать на то, что им следует пожениться. А он тогда был еще глупым и несмышленым, хотя ростом вытянулся на голову выше ее; на уме у него были озорные игры и мальчишеские забавы, поэтому в ответ на ее уговоры связать свои судьбы отвечал шуточками и смешками. И она бросила его, скоро выйдя замуж. Потом у него были и девушки, и женщины, но ни одну он так и не смог полюбить. И вот только сейчас что-то дрогнуло в его груди, и он стал думать о Бажене с таким же наслаждением и блаженством, с каким раньше мечтал о Ладомире.

«Но она сосватана за Изяслава, да еще я обещал ему оставить ее в покое, — вдруг подумал он, а потом махнул рукой: — А, будь что будет!»

Охота продолжалась еще несколько дней. Но Словен почти не принимал в ней участия. Он или уходил в лес и подолгу плутал в нем, или бродил по становищу, издали наблюдая за шатром, где остановились великий князь, его супруга и Бажена. Девушку он видел несколько раз и только издали. Она выходила из шатра, перекладывала вещи на телеге, что-то уносила; она ни на кого не обращала внимания и не видела, что он за ней наблюдает.

Конечно, он мог в любое время зайти к великому князю для деловой беседы, но он этого не хотел. Ему больше нравилось ходить в одиночку и томиться неизвестностью.

Как-то Словен шел по стойбищу, навстречу ему широко шагала Гудни. Он намеревался поздороваться и миновать ее, не вступая в разговор. Как были у них напряженные отношения, так и остались. Неприязнь была обоюдной, и никто из них не старался ее преодолеть.

Она уже прошла мимо, как вдруг остановилась и с усмешкой и даже ехидцей вдруг спросила:

— И кого же ты высматриваешь, Словен?

— С чего ты взяла, великая княгиня? — ответил он, старательно выговаривая ее звание. — Мне никто не нужен.

— Так-то уж никто? Туману напускаешь, князь, надеешься, что никто не проведает о твоих замыслах и помыслах.

— Не понимаю, о чем говоришь, великая княгиня.

— Ладно, ладно. Мне Бажена все рассказала.

— Что она тебе могла поведать?

— Завлек молоденькую девушку и делаешь вид, что ничего не случилось! Сохнет по тебе голубка, сон потеряла.

— Выдумки это все.

— Да нет, к сожалению, не выдумки. Поделиться ей больше не с кем, как только со мной. Все как на духу мне и выложила. Что делать-то будешь?

— Что делать? Она же сосватана.

— Прогнала она Изяслава. Сказала, что видеть его не может. Что скажешь на это, князь?

Словен подумал, ответил:

— В гости позовешь? Видеть мне ее надо.

— Да куда деваться! Приходи.

— Спасибо и на этом.

— Не обессудь. Только как с Изяславом у тебя получится? Мужчина он вспыльчивый, несдержанный, необузданный, в гневе может дойти до беспамятства. Пришибет тебя где-нибудь, что тогда?

Словен свел губы в сторону в злой усмешке:

— Авось не успеет.

— Не боишься, значит?

Помолчали.

Гудни вдруг с головы до ног осмотрела Словена и проговорила насмешливо:

— И чего она в тебе нашла? Я бы тебя и близко к себе не подпустила! — и ушла, озорно покачивая широкими бедрами.

На другой день Словен пришел в великокняжеский шатер. Белое льняное полотнище пропускало внутрь мягкий солнечный свет, на полу лежали ковры, стоял невысокий походный столик и несколько табуреток. В противоположной от входа стороне за занавесом находилась широкая лежанка, по краям стояли сундуки, на одном из них бок о бок сидели Гудни и Бажена и вязали.

Бажена, увидев Словена, вспыхнула, встала и вновь села, уткнувшись в вязанье. Гудни весело ответила на приветствие князя и пригласила:

— Садись, князь, за стол. Сейчас распоряжусь об угощении.

— Спасибо, я сыт, — ответил Словен, присаживаясь на табуретку.

— Как же, гость, и без угощения? — Она приказала слугам накрывать на стол.

Из-за занавеса, протирая глаза, вышел Довбуш.

— Я тут вздремнул после обеда, сморило что-то, — проговорил он, подавая руку Словену и присаживаясь рядом с ним. — Какими судьбами? Дело какое-то ко мне привело?

— Да нет, зашел просто так.

— Это хорошо. Люблю с тобой поболтать. Не то что другие, ты всегда и по каждому поводу имеешь свое мнение, мне интересно слушать тебя. Как идет охота?

— Потихоньку, — неопределенно ответил Словен.

— Он тут охотится совсем на другую дичь, — встряла Гудни.

— А мы столько настреляли зверя, что, наверно, скоро забьем все ледники, и мяса нам хватит до осени.

Словен знал, что бодричи рыли длинные, постепенно углубляющиеся погреба, которые уходили в землю в три человеческих роста, там царил холод. Затем загружали его колотым льдом, и этот лед сохранялся там до первых морозов. Продукты лежали длительное время и не портились.

Слуги между тем поставили на стол вареное мясо, жареные грибы, клубнику и в кувшинах медовый квас.

Довбуш разговор перевел с охоты на перестройку в работе Боярской думы и повышение роли и значения вече, которое открывало новые возможности в расширении народовластия в стране. Великий князь говорил много и охотно, приводил примеры, сравнивал свое правление с другими великими князьями, подчеркивал свою приверженность заветам великого Русса, доказывал, что его преобразования усилят могущество и процветание Руссинии.

Словен на этот раз слушал молча и не возражал. Отчасти потому, что и сам не был убежден в своих взглядах, считая, что действия Довбуша не укрепят великокняжескую власть, а, наоборот, ослабят ее, что в конечном итоге могло отразиться на судьбе всей страны.

Но главное, почему Словен плохо слушал Довбуша, было то, что его мысли были заняты Баженой. Он и сел так, чтобы краем глаза наблюдать за ней, как быстро и умело перебирает она пальчиками, как мелькают тонкие спицы, как струится нить; порой она дергала ее, и по полу катился серый клубок. Вот откуда-то выскочил белый котенок, стал гонять его, разматывая и запутывая нить. Бажена встала, шугнула котенка:

— Ах ты, негодный!

А сама украдкой глянула на него. Взгляд робкий, любящий, преданный, и от этого взгляда сладостное тепло разлилось в груди Словена. Посидев с часок, Словен стал прощаться с хозяевами.

— Ты заходи почаще, мне интересно с тобой беседовать, — приглашал его Довбуш. — Обсудим сегодняшнее положение в стране, наметим планы на будущее. Я ценю твои дельные советы.

И хотя Словен на сей раз не проронил ни слова, Довбуш остался доволен разговором с ним и проводил до выхода. «Если с ним молчать и давать возможность говорить, будешь при нем первым человеком!» — подумал Словен, выходя из шатра.

Следом за ним выскользнула Бажена.

Они не спеша пошли в лес, остановились под большим дубом. Солнце с трудом пробивалось сквозь густую листву, было тихо, даже птиц не было видно, одна желтоголовая овсянка прыгала между деревьями, выискивая червячков.

— Красота-то какая, — чуть слышно произнесла Бажена. — Век бы не ушла!

— Недаром охотники неделями пропадают в лесу.

— Как жаль, что я не мужчина. Я бы тоже из лесу не выходила…

— Просись в артели, там всегда поварихи нужны.

— Не очень-то берут, они и сами кашеварить умеют.

— Как соберусь на промысел, обязательно приглашу. Пойдешь?

— Не задумываясь!

— И не побоишься?

— С тобой мне ничего не страшно.

Словен помолчал и, немного поколебавшись, спросил:

— Я хотел у тебя узнать…

— Про Изяслава? — тотчас догадалась Бажена.

— Да, про него. Ты с ним… встречаешься?

— Я прогнала его.

— Как прогнала?

— А так. Он пришел в шатер великого князя, начал упрекать меня в недостойном поведении, что я позорю его перед всеми, а невеста должна вести себя… Ну и начал расписывать, какой я должна быть. А я ему возьми и брякни: «Я тебе уже не невеста и никогда за тебя замуж не пойду!» Он вскочил со стула, хотел, видно, кинуться на меня с кулаками, но рядом стояли Довбуш и Гудни, и он не решился. Покрутился на месте — и вон из шатра, только я его и видела!

— Но чем он пришелся тебе не по нраву? Воевода, красивый, сильный. За ним, я думаю, столько женщин бегает!

— Ну и пусть бегают! Только мне он противен.

— Вон как! Даже противен. Чем же это?

— Он как начнет волноваться или торопиться куда-то, то на краях губ у него белая пена выступает, а глаза становятся бешеными. Ненормальный какой-то! Я так пугалась его вида! А он еще в это время порой лез целоваться — с такими губами! Бр-р-р-р, как вспомню, жуть берет!

С этого дня они стали встречаться ежедневно, часто забредали далеко в лес. Рядом с Баженой ему было хорошо, на душе наступали мир и спокойствие. Приятно было видеть ее хрупкую фигурку, слышать негромкий голос, ощущать на себе ее ласковый, светлый взгляд. Он все больше и больше привязывался к ней.

Как-то Словен шел по становищу. Неожиданно из-за палатки вывернулся Изяслав, преградил ему дорогу. Проговорил хрипловатым басом:

— Вот ты мне, князь, и повстречался! Будешь отвечать за свое поведение?

— Мне не за что стыдиться. Я ничего плохого не сделал.

— Врешь! Нагло врешь! Кто обещал оставить в покое Бажену? Разве не ты? Не ты ли жал мне руку в знак мужской солидарности?

— Слово я сдержал. Пока вы были вместе, я к Бажене не подходил. Но она оставила тебя.

— Это не твоего ума дело! Бажена моя! И останется моей! Ты слышишь это, князь?

— Слышу, боярин. Но с кем ей быть, пусть решает сама. Только имей в виду, если она выберет меня, я не отступлюсь!

— Вот как?

— Да, так!

Они стояли друг перед другом, оба рослые, здоровенные. Только Словен был широкоплечим и узким в поясе, а Изяслав широкогрудым и с брюшком.

— Так знай, — боярин сузил глаза и ощерил крепкие, с желтоватым налетом зубы, — так тебе это не пройдет. Я тебя достану!

— Если успеешь. — Князь презрительно свел толстые, сухие губы в сторону, толкнул плечом в плечо своего соперника. — Мы тоже не лыком шиты.

— Это мы еще посмотрим, кто чем шит. Но я обиды не прощаю!

— Никакой обиды я тебе не чинил. Но если нарвешься, получишь сдачи.

Они разошлись.

III

В начале русальной седмицы, которая приходилась на первые числа червеня (июня), и когда почитались духи рек и источников — русалки, берегини, мавки, — было открыто давно не собиравшееся вече. За неделю до него было объявлено, что на народном собрании можно будет обсуждать все вопросы, касающиеся жизни страны, высказывать свое мнение по любому поводу и даже изливать обиды в отношении знатных людей и правителей, кроме великого князя, и за это никого не станут преследовать и наказывать.

На центральную площадь собралось едва ли не все мужское население Рерика. Руководил работой веча посадник Клуд, человек весьма уважаемый в столице, из купцов. На помосте, чуть в сторонке, в кресле сидел Довбуш, весело поглядывал то на толпу, то на посадника, пока ни во что не вмешивался.

— Вот, значит, какое дело, — говорил Клуд, открывая собрание. — Нам великий князь Довбуш дал большую свободу. Мы должны воспользоваться ею для наведения порядка в столице и в стране. Выходите сюда, на видное место, и излагайте свои соображения, говорите о наболевшем. Кто выступит первым?

По толпе прошел шелест, как будто по тростнику пронесся порыв ветра. И стихло. Люди переминались, переглядывались, опасливо косились на великого князя. Выйти на помост никто не решался.

— Ну что же вы? — пытался укорить их Клуд. — Неужто нечего сказать? Знаю, между собой вы многое и многих перетираете, а тут никак не соберетесь!

— Так ведь между собой! — выкрикнул кто-то с площади. — А тут при всем честном народе. Боязно как-то…

— Великий князь с нами, кого опасаться?

— Его-то мы и страшимся…

Довбуш живо вскочил с кресла, вскинул вверх руку, привлекая к себе внимание, прокричал тонким голосом:

— Слово мое твердое! Я от него не отступлюсь! Сказал, за правду не накажу, значит, так и будет! Так что можете смело излагать то, что у каждого накипело!

— Эх, была не была! — Высокий мужчина в первом ряду снял с себя безрукавку и кинул ее на землю. — Раз сам великий князь разрешает, буду резать правду-матку, как она есть!

Он легко взбежал по лесенке на помост, оглядел всех отчаянными глазами и стал говорить, прикладывая сухую руку к груди:

— Из торговцев я, а звать Вольга. И дед, и отец мои торговали на рынке, я их дело продолжаю. Только скажу вам, в последнее время стало невмоготу, хоть бросай дело и иди на все четыре стороны. И все из-за боярина Рачи, которому покойный великий князь Велемудр поручил собирать с нас, торговцев, налоги. Собирает не он сам, а его мытники, но ведь он их подбирал и он за ними следит и наставляет. Так вот, эти мытники житья не дают. Чуть что, давай им в руки посул (взятку). Не дашь, засунут в такой угол рынка, куда покупатель не заходит, и остаешься в убытке. Но и платить этой жадной братии тоже себе в разоренье, потому что нет у них ни стыда ни совести, а главное — никакой меры. Вот я и обращаюсь к тебе, великий князь, от всех нас, мелких торговцев, с пребольшой просьбой: защити нас от хищного отродья! Тогда и торговля пойдет лучше, и прибыток нам будет, и страна станет богаче!

— Так что предлагаешь, Вольга, — проговорил Довбуш, — уволить со службы только некоторых мытников или всех гнать?

— Всех, как есть всех, великий князь!

— Может, и боярина Рачу вместе с ними?

— Я бы и его турнул!

— А что! Уберем и Рачу.

Толпа ахнула.

Некоторое время людьми владело колебание, но потом вдруг сквозь толпу к помосту стали пробиваться сразу несколько человек. Первым оказался худой, юркий мужичишка с маленькой бородкой и живыми, хитрыми глазками. Не тратя времени зря, он сразу обратился к великому князю:

— Вот, государь, рассказал тебе этот человек, как мытари наживаются. А я тебе хочу сообщить, что и судьи твои все продажны! Будешь ты хоть трижды прав, но если у тебя карман пустой, то засудят ни за что ни про что. В народе даже ходят расценки, за какое дело сколько им надо платить. Иной за хорошую мзду так дело повернет, что из правого делает виноватым. И нигде правды не найдешь!

— У великого князя на красном крыльце торжествует справедливость, — произнес Довбуш.

— Но ведь ты, великий князь, не сможешь рассудить беспристрастно и непредвзято всех людей в стране. Нас слишком много для одного человека!

— Так что, и судей следует гнать?

— Всех, кто мзду берет! Ты спроси народ, он тебе скажет, кого надо убрать, а кого оставить.

— Что ж, и до судей доберемся! — пообещал Добруш.

— Я только что прибыл из крепости Бугры, что стоит на самой границе с герцогством Тюрингия, — говорил пожилой мужчина в военном снаряжении. — Состоял в отряде, который держит рубеж на очень опасном направлении. Что ни месяц, то нападают разные племена, хотят поживиться нашим добром. Так вот, из казны нам пришли средства на постройку новых стен и башен, на углубление рвов. А что сделал наш воевода Хотибор? Он кое-где заменил бревна, кое-где подновил, кое-где подкрасил, а остальные денежки положил к себе в сундук. Все защитники знают про это, но кто поднимет голос против воеводы?

— Доберусь я и до ваших Бугров, — стукнув кулаком по подлокотнику кресла, сурово проговорил Довбуш. — Этот Хотибор будет гнить у меня в порубе!

Далее жалобщики и просто любители поболтать, порассуждать, потолковать на разные темы жизни пошли косяком. Солнце стало клониться к вечеру, а их поток не иссякал. И тогда по знаку Довбуша посадник прекратил выступления. Последнее слово взял великий князь:

— Я буду краток. Всех я внимательно выслушал, всех мздоимцев и нечестных управителей запомнил. Можете не сомневаться, в ближайшие дни я их заменю людьми с чистой совестью, которые будут радеть о ваших нуждах и приумножать славу нашего государства. Приходите завтра, смело говорите о всех недостатках. Совместно мы каленым железом выжжем наши болячки, и жизнь наша будет радостной и счастливой!

— Неужели ты вправду хочешь уволить столько государственных служащих? — удивленно спросил Словен Довбуша, когда они ужинали во дворце. — Ведь эти сподвижники Велемудра сделали славу Руссинии. Они знающие люди и умелые руководители. Не так просто найти им замену.

— Но они воры и мздоимцы!

— А ты уверен, что новые люди не займутся взятками и расхищением казны? Сегодняшние управители и судьи разбогатели, нахапались, а новым еще надо ой как много!

— Я им сразу хвоста прижму!

— За всеми не уследишь. Ты думаешь, Велемудр не пытался бороться со взяточниками? Еще как пытался. И при нем были многие увольнения, только не в таком количестве. Вряд ли добьешься таким образом своего.

— А что ты предлагаешь?

— Не знаю, но гнать ценных работников…

— Неужели тебе непонятно. — Довбуш приблизился к Словену, его глаза превратились в две длинные узкие щелочки, из которых уперся в его лицо злой, колючий взгляд. — Неужели непонятно, — повторил он, — что мне наплевать на гласность, на то, как беснуется на площади толпа, сходя с ума от данной ей свободы. Главное для меня — опорочить имя Велемудра и разогнать его приспешников. Я должен укрепить свою власть, а для этого везде должны сидеть мои люди. Когда я это сделаю, я проведу такие преобразования, что народ восславит меня и поставит выше Русса. Вот к чему я стремлюсь!

— Русс создал государство Руссинию, и никто не сравнится с ним по величию.

— А я ее сделаю еще более могучей, подчиню другие племена и раздвину границы от Балтики до Альпийских гор!

На другой день вече продолжало бурлить. А на третий день Довбуш по своим делам вынужден был уехать из столицы и случилось неожиданно чрезвычайное.

На вече явился Изяслав. Может, он и в предыдущие дни на нем присутствовал, но терялся в толпе. А тут первым вышел на помост, высокий, здоровенный, и во весь свой зычный басовитый голос прогремел на всю площадь:

— Бодричи! Знаете ли вы меня, воеводу Изяслава!

— Зна-а-ам! — выдохнула толпа.

— Помните, как на Боярской думе вступился я за права нашего племени?

— Бы-ы-ло! — прокатилось из одного конца площади в другой.

— Так вот что скажу теперь. Бодричи во главе с Руссом создали государство Руссинию, бодричи несут основную тяжесть по его обороне, больше других племен вносят средств в казну. Вы — самое могучее племя в нашей державе, у нас самое большое население, мы всех больше выставляем воинов в сражениях. Это так?

— Верна-а-а! — ответили люди.

— И вы единственное племя в Руссинии не имеете своего князя!

— А-а-а, — растерянно простонала площадь…

— Да, не имеете! Потому что великий князь заботится обо всей стране, он в первую очередь старается и думает обо всем населении Руссинии, а потом только о вас. Ему некогда о вас думать! Вы как брошенный на произвол судьбы беспризорный ребенок, вы никому не нужны и никому нет до вас дела. Я это понял на заседании Боярской думы, когда каждый князь защищал интересы своего племени и никто, представляете, никто не сказал ни слова в вашу пользу. Только мне, простому боярину, пришлось выступать в вашу защиту. Хорошо это или плохо?

— Пло-о-о-хо! — дружно ответили бодричи.

— Стало быть, вам надо иметь своего князя! Я думаю, есть среди вас достойный человек, который возглавит племя бодричей и рядом с великим князем будет крепить мощь и племени, и родного государства!

Изяслав неторопливо сошел с помоста и двинулся сквозь толпу; ему, почтительно отступая, освобождали дорогу, и он шел по живому коридору, шел медленно, степенно, величественно, а люди с восторгом и обожанием смотрели на него. Изяслав дошел до середины площади и скромно встал, приготовившись слушать других выступающих. Толпа сомкнулась вокруг него.

Некоторое время люди молчали. Растерянный от неожиданного поворота работы веча, не подавал голоса и посадник Клуд. Молчание затягивалось.

И вдруг звонкий голос прорезал тишину:

— А что тут думать? Выберем своим князем Изяслава, и вся недолга!

Площадь тотчас взорвалась криками восторга:

— Изяслава! Изяслава! Изяслава!

Дюжие мужики подняли боярина на руки, понесли сквозь толпу и поставили на помост. Он стоял перед ними, словно истукан, богатырского роста, спокойный, невозмутимый, только на краешках губ его таилась легкая двусмысленная улыбка, словно он знал больше, чем остальные, но не собирался говорить, а оставлял свое мнение для более подходящего случая. А вокруг него бесновалась толпа. Каждый считал, что все беды, которые были у них, теперь, с избранием князем Изяслава, исчезнут сами собой, и с обожанием, сродни обожествлению, смотрели на него.

К Изяславу подошел Клуд, спросил:

— А как отнесется к твоему избранию князем бодричей Довбуш?

— Великий князь одобрит, — не поворачивая к нему голову, ответил Изяслав.

— Откуда такая уверенность?

— Я хорошо его знаю. Он будет рад иметь около себя верного помощника.

— И все же я не стал бы так торопиться.

Изяслав не удостоил его ответом.

Словен присутствовал на вече и был поражен происшедшим. Он был уверен, что Довбуш быстро увидит в избрании Изяслава князем бодричей опасность для себя и для всей страны, и с нетерпением ждал его приезда. Однако, к его удивлению, тот воспринял новость весьма спокойно, пригласил к себе новоиспеченного князя, долго беседовал с ним, а потом объявил своим приближенным:

— Зря вы так опасаетесь Изяслава. Я вам скажу так: идет смена руководства государством, которое сложилось при Велемудре. Старые работники уходят, на их место приходят новые, молодые. Изяслав — один из таких деятельных и многообещающих правителей. Он пообещал быть моей, так сказать, правой рукой.

Новые назначенцы, из которых состояло окружение Довбуша, закивали головами, стали говорить слова одобрения:

— Изяслав — ценный работник.

— Он будет хорошим князем бодричей.

— С его приходом твоя власть, великий князь, только усилится и укрепится.

— А ты, Словен, чем недоволен? — спросил Довбуш. — Или опять у тебя есть на этот счет свое мнение?

— Да, и я хотел бы его высказать немедля.

Они прошли в горницу. Довбуш сел в кресло, откинулся на спинку и, глядя свысока на Словена, спросил:

— Ну, высказывайся, слушаю тебя.

— Да нет, сначала я хотел бы услышать от тебя, почему не отменил решение веча об избрании Изяслава князем и почему считаешь, что он поможет укрепить тебе власть?

Довбуш закатил глаза к потолку, пожевал губами, ответил:

— Все очень просто. Мне было трудно управлять государством, потому что раньше я был одновременно и князем бодричей, и великим князем Руссинии. Поверь мне, это очень трудно — совмещать сразу две должности, да еще какие! Теперь я наполовину свободен, мне не придется влезать в дела племени бодричей, этим будет заниматься Изяслав, а я все силы сосредоточу на многочисленных и трудных задачах Руссинии. А это значит, что я лучше буду знать положение в стране, вовремя поправлять своих помощников, приходить на помощь людям… Да мало ли чего случается у нас! А я тут как тут, потому что у меня будет время для этого.

Довбуш взглянул на Словена, как видно, ожидая слова одобрения, но князь молчал, лицо его было непроницаемо, и невозможно понять, что он думает.

Довбуш продолжал:

— К тому же зачем мне идти против воли народа? Ведь Изяслава избрало вече племени бодричей. Зачем мне с ним ссориться? Нет, надо быть последовательным в своих решениях, это мое твердое убеждение и от него отказываться не собираюсь.

Словен в упор глядел на Довбуша и ничего не говорил. Довбушу стало как-то не по себе от такого холодного, ничего не выражающего взгляда, он завозился в кресле, спросил, пытаясь снисходительно улыбнуться:

— Ну что ты можешь на это сказать? Какие у тебя будут возражения? Думаю, никаких доводов в свою пользу у тебя нет.

— Есть, и довольно серьезные.

— Что ж, слушаю тебя. Все-таки ты мой друг, мы столько лет вместе, поэтому должны быть честными и откровенными.

— Я тоже так думаю.

Словен некоторое время помолчал, собираясь с мыслями, потом сказал:

— Не надо тебе доказывать, что вся история Руссинии — это не только войны с внешними врагами, но и борьба за единство страны. То и дело то одно племя, то другое, то один племенной князь, то другой стремились вырваться из крепкой власти великого князя и стать независимыми. Не так ли?

— Допустим.

— Великие князья в борьбе со стремлением к обособлению племен опирались на свою дружину и племя бодричей.

— И на другие племена тоже.

— Да, и на другие, которые оставались верными Рерику. Но представь, что племенные князья сговорятся между собой и перестанут подчиняться тебе. С кем ты сможешь подавить их сопротивление? Ты лишился главной поддержки — родного племени бодричей, оно перешло в руки Изяслава. Боярская дума тоже ушла из твоих рук, она выражает больше интересы племен, чем общегосударственные. У тебя осталась великокняжеская дружина. Но это полторы-две тысячи воинов. Что они против племенных войск, когда каждое племя сможет выставить до десяти-пятнадцати тысяч бойцов? Что ты сможешь сделать, если Изяслав вознамерится захватить престол великого князя?

— Он никогда на это не пойдет, — еле слышно проговорил Довбуш.

— Еще как пойдет! Насколько я знаю по отзывам знающих его людей, это человек без чести и совести, всеми правдами и неправдами стремящийся к высшей власти. Он уже получил власть в племени, завтра он захочет получить ее в стране. Боюсь, что это может привести к межплеменной вражде, которая погубит страну.

Довбуш стал руками отмахиваться от Словена, как от нечистой силы:

— Ну, это ты страшилки рассказываешь! Такого не может быть, поэтому никогда не будет. Пока я жив, по крайней мере.

— Каждый правитель должен смотреть вперед, предугадывать те или иные события. Он должен заранее видеть подводные камни, которые его подстерегают на тернистом пути правления страной. Так и ты должен понять, что с противником, который еще не набрал силы, надо расправляться без всякой жалости и как можно быстрее. Пусть и в мыслях нет у Изяслава стать великим князем, но если такая возможность существует, ты должен ее пресечь немедленно, самым решительным образом…

Говоря это, Словен вдруг заметил в глазах Довбуша злой, непримиримый огонек и насторожился. Он знал, что тот был порой самолюбив и упрям и мог стоять на своем, даже видя, что не прав. Так, видно, случилось и на этот раз. Довбуш прервал Словена и заговорил отрывисто, стуча кулаком по подлокотнику кресла:

— Ты всегда был слугой двух господ. Ты дружил со мной, но в то же время был в любимцах у Велемудра. Тебя, как видно, коробят мои преобразования, тебя тянет к старинке, ко временам Велемудра. Тебе жаль его соратников, ты с предубеждением относишься к людям, которых я ставлю на государственные посты. Я знаю, ты был в ссоре с Изяславом и хочешь моими руками расправиться с ним. Но я тебе этого не позволю сотворить. Я его буду защищать до конца.

Но и Словен закусил удила. Он встал, и, глядя в лицо Довбуша, проговорил жестко, сурово:

— Смотри, великий князь, куда идешь сам и ведешь за собой страну. Ты направляешься в пропасть. Ты завис над ней. У тебя нет опоры, а власть без поддержки не существует, и ты скоро падешь. Мне жаль тебя, но еще больше жаль Руссинию, которую своими недальновидными действиями можешь погубить.

Речь Словена была столь неожиданно резкой, что Довбуш даже не нашелся, что ответить, только смотрел на князя неподвижным взглядом и открывал и закрывал рот, словно рыба, выброшенная на берег.

Словен встал и вышел из горницы. Он кипел от негодования. Он впервые понял, что на престол сел человек смелый, но недалекий, с ограниченным умом, которому не дано понять, куда идет страна, куда ее вести, который не может просчитать, к чему приведут те или иные его шаги, а также действия приближенных. Его глаза застили льстивые слова людей из окружения, он упивается своей властью, и ему кажется, что все будет совершаться только по его желанию и хотению. Но жизнь жестока, и в ней идет постоянная борьба. И самая кровавая и беспощадная борьба — это борьба за власть. В ней не гнушаются никакими средствами, легко и охотно применяют и обман, и коварство, и лесть, и убийство. И по этому пути пошел Изяслав. Он начал утверждать свое влияние с Боярской думы, теперь получил власть в самом могучем в Руссиниии племени бодричей, следующий его шаг — это престол великого князя…

И тут Словен вдруг остановился посредине улицы и рассмеялся. А чего он, собственно, так старается и ради кого он так хлопочет? Ради себя? Нет, если даже власть в стране захватит Изяслав, он, Словен, уедет в родное племя и станет спокойно править. Изяславу его не достать. Наоборот, великому князю не раз придется обращаться к нему за помощью — то в случае отражения нападения врагов, то побыстрее прислать дань, то еще по какому поводу. Он напрямую зависит от поддержки племенных князей, значит, поддержки и его, Словена. Стоит ли так волноваться?

Изяслав грозит власти Довбуша. Вот он пусть и беспокоится. Если же ему невдомек, что его могут свергнуть с престола, то помочь невозможно. Главное, он, Словен, его предупредил, значит, совесть его чиста. Пусть будет так, как будет. К тому же до межплеменной вражды скорее всего не дойдет, зря он беспокоится; сколько после Русса перебывало правителей на престоле, но обходились без смуты, может, и на этот раз все обойдется тихо и мирно.

События последних дней так закрутили Словена, что он не находил времени для встреч с Баженой и после возвращения с охоты они еще не виделись. Он послал ей весточку, и вот она, радостная, разрумяненная, спешит к нему. Его в который раз умилила ее тоненькая фигурка и большие лучистые глаза, красноречиво говорившие о любви к нему. Какая удача, что он встретил ее на своем пути!

Она подошла и доверчиво прижалась к нему. Они пошли вдоль улицы.

— Я так ждала встречи. Где ты пропадал? — нарочито капризно проговорила она.

— В Рерике такое творится! Про вече слышала?

— У нас дома что-то говорили, но я ничего не поняла.

— Тебе, наверно, и не стоит всего знать. Как отец, не полегчало?

— Нет, все так же.

Боярина Войцеха несколько месяцев назад разбил паралич, он передвигался только с костылем.

— Что мама?

— Переживает очень, не отходит от него. Лекарей, волхвов наприглашала, да только мало от них толку.

— Ничего, не сразу. Пройдет время, поправится.

— Мы тоже с мамой надеемся.

— Хотел к вам зайти, да не знаю, вовремя ли?

— Зачем зайти?

— Не догадываешься?

— Нет…

— Плутовка, по глазам вижу, что поняла. Ведь так?

— Ведь так, — передразнила она его. — А ты не ходи вокруг да около, а скажи прямо.

— Засватать тебя хочу. Пойдешь за меня замуж?

Она лукаво посмотрела на него, улыбнулась радостно, проговорила загадочно:

— Не знаю… Не думала… Может, пойду, а может, и откажусь.

— Вот какая у нас, мужчин, судьба неверная. Не знаешь, пойдет за тебя девушка или откажет?

— А ты попробуй, посватайся. Может, и повезет!

Однако события стали развиваться так стремительно, что было не до сватовства. На вече Изяслав вдруг заговорил о стародавних обычаях, которыми жили племена много веков и тысячелетий и которые стали забываться в последнее время. Он стал восхвалять прежние законы и порядки, когда не было ни воровства, ни мздоимства, ни разбоя; все это появилось с рождением государств и все больше и больше разъедает жизнь народа. Он стал призывать к тому, чтобы все серьезные вопросы решались внутри племен, независимо от воли и желания великого князя.

— Пусть Довбуш вершит общегосударственные дела, а племенные вопросы будем решать мы сами, бодричи!

Толпа, не рассуждая, охотно и дружно поддержала своего обожаемого князя, которого стала считать чуть ли не богом.

Словен стоял на площади, и сердце его одевалось холодком. Он понял, что Изяслав ведет племя бодричей к обособлению от власти великого князя, а стало быть, к выделению из Руссинии. Этого он еще не сказал, но невооруженным глазом виден был его замысел. Если ему удастся раскачать устои Руссинии, то из состава ее выйдут и другие племена, и страна рухнет.

Прямо с площади Словен отправился к Довбушу, слово в слово пересказал речь Изяслава на вече и сделал вывод: Изяслав может развалить Руссинию. Нужно его срочно арестовать и предать суду за государственные преступления!

— Эк ты куда хватил! — воскликнул Довбуш, недоверчиво поглядывая на него. — Я понимаю, что из-за девушки можно крупно поссориться, но чтобы возвести на честного человека такую небылицу!.. Просто Изяслав хочет поднять народовластие в племени бодричей на новый уровень, вот поэтому и заговорил о возвращении к старым обычаям. Я согласен с ним, что с их помощью можно искоренить разные пороки, в которых мы погрязли. Так что нечего становиться на его пути, мешать преобразованиям!

Словен понял, что с Довбушем бесполезно разговаривать дальше, он не понимает и не хочет понять происходящие грозные события. Поэтому он кивнул и молча удалился.

Сначала он решил, что оставит все как есть и не будет вмешиваться ни во что. В конце концов, он правитель племени, а не всей страны, и не его обязанность заботиться о ее будущем. Пусть такая задача лежит на великом князе, ему за все отвечать. А он, Словен, уедет в родные края и станет заниматься делами племени словен, которых во время его долгого отсутствия накопилось предостаточно. Кроме того, надо налаживать и свою личную жизнь.

Ему двадцать два, пора обзаводиться семьей, а лучше Бажены жены он не найдет. «Завтра же зашлю сватов, через пару недель сыграем свадьбу, а потом увезу на свою родину», — решил он.

Но Словен был от природы человеком деятельным, поэтому у него в голове, помимо его воли, уже зрела другая мысль. События в Рерике так или иначе отразятся на его племени, могут самым пагубным образом аукнуться, надо всеми возможными средствами остановить Изяслава, пока он не натворил много бед в стране. Как это можно сделать, минуя великого князя? Только обратившись к племенным вождям — Бранибору и Брячиславу. Но поддержат ли они его? Не отвергнут ли так же, как Довбуш?.. Он стал про себя рассуждать о каждом из них.

Бранибор, этот долговязый пятидесятилетний вождь племени гаволян, был человеком неторопливым, рассудительным, решения принимал не спеша, основательно, но уж потом не отступал и дело доводил до конца. Всегда стоял он за единство страны и резко выступал против племенного обособления. Но, может, это на людях, в присутствии великого князя, а в душе мечтал отделиться и стать самостоятельным правителем? Ведь кому не хочется править единолично, ни от кого не завися; такое желание и он, Словен, замечал за собой. Что было у него главнее: судьба родного племени или будущее Руссинии? Словен точно не знал.

Иным был Брячислав. Вождь племени лютых был человеком горячим, невоздержанным, с переменчивым настроением, которое зависело от сложившегося положения. Сегодня он мог отдать тебе все, готов пожертвовать жизнью ради тебя, а завтра обругать, нахамить, ударить и даже убить. Он мог ни с того ни с сего напасть на соседей, ввязаться в бой, до самозабвения рубиться в первых рядах, а потом вместе с бывшими врагами гулять и пировать, как будто ничего не бывало. На серьезные разговоры о судьбах племени и страны никогда не шел и никогда их не вел, так что предугадать, как он встретит сообщение из столицы, было невозможно. «И все же надо ехать и к тому и к другому, — вздохнув, неожиданно для себя решил Словен. — Нельзя пускать государственные дела на самотек. Когда есть возможность повлиять на их ход, надо попытаться это сделать».

Он отдал приказание начинать сборы в дорогу, а сам решил зайти к родителям Бажены. Наверняка она не утерпела и рассказала, что он собирается засылать сватов. А вместо этого на неопределенное время жених исчезает из столицы. Что могут подумать Бажена и ее родители о нем? Обманщик, вертопрах, пустой человек…

Приход Словена вызвал в тереме переполох. Забегали слуги, подгоняемые окриками и понуканиями, навстречу спешила хозяйка, боярыня Драгана, дебелая, круглолицая; по лестнице, едва переставляя ноги, спускался боярин Войцех.

— Милости просим, князь, милости просим, — распевно говорила боярыня, кланяясь Словену. — Чего же заранее не предупредил? Мы бы озаботились, приготовились как следует. А так не взыщи, все второпях, все наспех…

— Я ненадолго, боярыня. В далекий путь отправляюсь, поэтому решил заглянуть ненадолго.

Приковылял Войцех, протянул сухую руку:

— Рад видеть тебя, князь. Проходи, дорогим гостем будешь. Сижу взаперти, от всего мира стенами терема отрезанный, совсем одичал. Надеюсь услышать новости, немного просветиться относительно последних событий.

В трапезной за накрытым разной снедью и питьем столом разговор продолжился на ту же тему. Словен рассказывал о речах, решениях и постановлениях на последнем вече, старался не давать им оценок, а слушал, что скажет по этому поводу старый боярин. Тот не скупился на резкие слова, ругал и Изяслава, и столичных жителей, а больше Довбуша, говоря, что такие действия расшатывают устои государства, могут привести к многим бедам. Слова его еще больше укрепили Словена в своем намерении встретиться с племенными вождями.

Провожала его Бажена. Он сказал, что как только вернется из поездки к гаволянам и лютичам, тотчас зашлет сватов.

— Возвращайся скорее, — сказала она ему на прощание. — Я с нетерпением буду ждать тебя.

Она взглядом проводила статную, высокую фигуру князя. Идти в терем не хотелось, пошла прогуляться по улице. Навстречу вывернулась Гудни. Скривила насмешливо губы:

— Что-то ты сегодня радостная такая, прямо-таки вся сияешь. Уж не замуж ли собралась случаем?

— Угадала, великая княгиня. Словен мне сделал предложение.

— Ишь ты! И когда свадьба?

— Как только вернется из поездки.

— Куда же он навострил лыжи?

— У него встречи с князьями Бранибором и Брячиславом.

— И по какому поводу встречаются князья?

— Не знаю точно, но Словен обмолвился, что разговоры предстоят очень важные, государственные.

— Словен твой очень умный человек, понапрасну слов на ветер не бросает. Раз он обещал жениться, значит, скоро у вас состоится свадьба. Надеюсь, пригласишь меня на торжество?

— Обязательно, великая княгиня!

Гудни теми же ногами к Довбушу:

— Важные новости, супруг дорогой. Словен что-то задумал против тебя.

— С чего ты так решила?

— Срочно отбывает к Бранибору и Брячиславу. Не иначе как станет подбивать их на какие-то действия. Хотелось бы узнать, на какие?

— Вспоминаю последние с ним разговоры и прихожу к выводу, что мой друг перешел в число моих противников. Уж больно резко выступает против всех моих преобразований! Так что твои подозрения имеют под собой почву. Нельзя его упускать из виду.

— Дам знак своим людям при дворцах князей как можно больше разузнать о содержании разговоров с Бранибором и Брячиславом.

— И чтоб слово в слово донесли!

Великие князья внимательно следили за настроениями и делами в племенах и в каждом из них имели своих соглядатаев и послухов, которые вынюхивали, подслушивали и выведывали тайны, им за это щедро платили. Вот им-то и было дано задание узнать, с какой целью поехал Словен к вождям гаволян и лютичей.

IV

Бранибора Словен застал тяжелобольным, в постели. Возле него хлопотали двое лекарей, поили настоями из трав, делали примочки на лоб. Он исхудал, руки стали тонкими, пальцы желтыми.

— Это я уже поправляюсь, а то думал, что курносая заберет, — говорил он слабым голосом. — Но ты не обращай внимания. Я живучий, выкарабкаюсь. Да и целители мои уверяют, что самое опасное в болезни позади.

— И где же тебя прихватило?

— Да где быть, кроме охоты! Погнался за лосем, а тот в болото. Я не удержался, соскочил с коня и за ним. Чуть было не утонул, ладно успел ухватиться за куст. Но просидел в холодной болотной жиже, сколько, сказать не могу, но довольно долго, пока слуги не добрались до меня и не вытащили. Азарт, охотничий азарт, куда от него денешься! Ну да ладно. Что там нового в столице? Доходят до меня смутные слухи, в некоторые не хочется верить. Что, правда там Довбуш зачудил, сам себе яму роет?

— Ты сказал верные слова, по-иному нельзя оценить его действия.

И Словен подробно рассказал князю о последних событиях в Рерике.

— Да-а-а, опечалил ты меня. Я и не предполагал, что так худо. Надо что-то предпринимать, иначе беды не оберемся.

— Вот за этим я и приехал.

— И какие твои намерения?

Словен глазами показал на лекарей.

— Да ничего, — произнес спокойно Бранибор. — При них можно. Это люди свои.

— Все равно пусть выйдут, — настаивал Словен.

— Что ж, раз надо, значит, надо. Выйдите, — приказал он целителям.

Те удалились.

— Надо нам, князьям, брать Довбуша в свои руки, — проговорил Словен. — Иначе он таких дел натворит, что и Руссинии не поздоровится.

— Легко сказать — взять в руки великого князя! А вот как это сделать?

— За этим и приехал к тебе. Ты меня старше чуть ли не в три раза, посоветуй.

Бранибор закрыл глаза, долго молчал.

Потом сказал:

— Мыслю я так. Надо нам троим князьям — тебе, мне и Брячиславу приехать и убедить Довбуша возвратиться к правлению времен Велемудра.

— А если он откажется?

— Может. Я знаю его строптивый характер. Да к тому же он сблизился с Изяславом, а тот привык действовать напролом и своего не упустит. Человек хитрый, волевой, он подчинил себе Довбуша и вертит им, как хочет. Раньше Довбушем командовала жена, а теперь на ее место встал Изяслав.

— Да как же он допускает такое?

— Пустой, велеречивый, но недалекий человек. Когда жил в Галкино, это как-то не бросалось в глаза. А как сел на великокняжеский престол, проявилось в полной мере.

— Так что мы можем приехать втроем в Рерик, поговорить с Довбушем и получить от ворот поворот?

— Вполне. Только унизит нас Довбуш, и вернемся мы в свои племена, несолоно хлебавши.

Бранибор беспокойно завозился в кровати, как видно, взволнованный таким возможным исходом, потом успокоился, произнес твердо:

— Мы не должны ехать одни. С нами буду наши дружины. Вот тогда Довбушу и Изяславу придется идти нам на уступки.

— Мне тоже приходила эта мысль.

— Так, значит, согласен со мной?

— Полностью.

Вдруг Словен насторожился, потом встал и шагнул к двери, резко открыл ее.

— Кто-то подслушивает? — спросил Бранибор.

— Лекарь мимо проходил, а мне показалось, что человек под дверью стоит.

— У меня таких нет. Мне служат только честные люди.

— И все же поостеречься следует. Большое дело мы затеваем! Но оно может сорваться всего из-за одного доносчика.

— Ты прав. Кроме нас, троих князей, о наших разговорах не должен знать никто. Даже жены.

— Мне легче, — улыбнулся Словен. — У меня жены нет.

— А собираешься обзавестись?

— Как только завершим это дело.

В это время в горницу вошел мужчина лет тридцати, очень похожий на Бранибора. Вошел нетвердой походкой, с блудливой улыбкой на лице.

— А вот и мой старший сын Жихарь, — произнес с гордостью Бранибор, и вдруг настроение его резко упало. — Ты что, опять пьян?

— Да мы тут с друзьями немного посидели, — отвечал тот неуверенно. — Папа, я хотел бы взять коней и покататься по окрестностям.

— Никаких коней я тебе на дам! В пьяном виде или сами убьетесь, или людей потопчете.

— Ну пожалуйста, я тебя очень прошу. Там меня друзья дожидаются!

— Подождут твои друзья, ничего с ними не случится.

— Я им обещал!

— Как протрезвеете, будут вам кони.

Жихарь потоптался, промычал что-то нераздельное, ушел.

— Вот напасть на мою голову! — сокрушенно проговорил Бранибор. — Старший сын, наследник, а как ему власть передавать? Ни ума, ни разумного поведения. Пьет, гуляет, в дела племени вникать не хочет. Что делать?

Словен вежливо молчал, да Бранибор и не ждал от него каких-либо советов.

— Думаю послать Жихаря куда-нибудь на охрану границы, где поспокойней, а на свое место готовить второго сына, Ратщу. Тот совсем другой! Вдумчивый, спокойный, зря не скажет, много не выпьет. Вот что для меня сейчас главным является. Как выздоровлю, сделаю, как задумал.

Они долго еще говорили, обсуждая разные вопросы. А на другой день Словен отправился в земли племени лютичей.

В стольном городе Радигосте Брячилава не оказалось. Слуги отвечали, что князь вот уже три недели охотится в далеких лесах. И раньше месяца его ждать нечего.

Встречу откладывать было нельзя, поэтому Словен, взяв себе в провожатые одного из слуг князя, отправился на его поиски. Блуждали по лесам два дня, пока не вышли на охотничью стоянку. Брячислав был искренне рад словенскому вождю, обнял, повел к одному из костров, на котором на вертеле жарилась туша кабана.

— Садись, отдыхай с дороги, я тебя заморским вином угощу и свежениной. Удачная нынче охота выдалась! Зверь сам на охотника идет, только успевай поворачиваться. Завтра отправимся вместе, сам увидишь.

— Я к тебе по важному делу приехал, — прервал его Словен. — Нам бы поговорить с глазу на глаз.

— Ни-ни-ни, никаких серьезных разговоров. Пару деньков побродим по лесам, постреляем зверя и дичь, потом погуляем возле костров. Ну а уж потом важные вопросы будем обсуждать.

— Не могу я остаться у тебя, — Словен знал вспыльчивый и горячий характер Брячислава, поэтому вел разговор как можно спокойней, крайне осторожно, но настойчиво, рассчитывая, что тот утихомирится, остынет и угомонится. Так оно и случилось.

— Ну, черт с тобой, — наконец проговорил Брячислав и махнул рукой людям возле костра. — А ну кыш отсюда! И чтобы близко я вас не видел!

И — Словену:

— Давай рассказывай, что у тебя накипело.

Словен заранее приготовил свой рассказ. Поскольку Брячислав был крайне чувствительным и восприимчивым человеком, он насытил свою речь красочными картинками, ярко показав неприглядную роль Изяслава и беспомощность Довбуша.

Его слова произвели впечатление на князя. Он тотчас загорелся:

— Немедленно едем в Рерик! Сейчас прикажу сниматься, завтра будем в Радигосте, а оттуда сразу в столицу!

— С Бранибором мы договорились, что подкрепим свои слова дружинами, которые приведем к стенам Рерика. Это приведет в чувство и Довбуша, и Изяслава.

— А что, дело! Только нужно время, чтобы поднять воинов и снарядить в дорогу.

— Поступим так, — подытожил разговор Словен. — Едем в свои стольные города, а потом с дружинами встречаемся под Рериком.

Однако он передумал ехать в свое племя. Ему захотелось поскорее встретиться с Баженой и начать подготовку к свадьбе. Поэтому одного из охранников он послал к воеводе Сбигневу с приказом вести дружину, а сам направился в столицу. Он ехал в приподнятом настроении. Поездка к князьям оказалась даже успешней, чем он себе представлял, когда отправлялся в путь; теперь благодаря его усилиям появляется возможность повернуть ход событий в стране в нужную сторону. И в Рерике его ждет Бажена. Нет сладостней момента, чем встреча с любимой девушкой после разлуки!

V

Уже на другой день после посещения Словеном гаволянского князя в Рерик поскакал гонец с донесением великому князю, в котором излагалось содержание разговора между Словеном и Бранибором. Тотчас в одной из горниц дворца собрались Довбуш, Гудни и Изяслав.

Слегка нервничая, Довбуш сказал:

— Словен намерен привести дружины трех племен под стены Рерика. Судя по донесению, ему это удастся сделать. В крайнем случае, Бранибор уже на его стороне. Брячислав ветрогон, в своих настроениях крайне неустойчив и его могут уговорить. Что будем делать, как посоветуете поступать?

— Они что там, ума лишились? — вскипел напористый Изяслав. — Разучились считать простые числа? Ну приведут три тысячи дружинников, и что? У нас только в великокняжеской дружине полторы тысячи. Да еще горожан вооружим. Я своих бодричей подниму, самое малое пять, а может, и все десять тысяч явятся. Куда им против такой силы! Сомнем в одночасье, как волк ягненка!

— Ты что, братоубийственную войну хочешь начать? — напустился на него Довбуш. — У тебя совсем ума не стало. Побей сегодня дружины, назавтра явятся ополчения трех племен. И что тогда?

Все подавленно молчали.

— Словен — главарь заговора, — проговорил наконец Изяслав. — Может, подослать убийцу? Найдут труп, преступник неизвестен, пока будут разбираться, пройдет время, страсти утихнут, дружины останутся в своих землях…

— За Словеном стоит племя! — резко ответил Довбуш. — И неизвестно, как там воспримут гибель своего князя. Слух об убийстве прокатится по Руссинии, всколыхнет народ… Все непредсказуемо!

— Так что, пойдем на переговоры?

— Не вижу другого выхода. Будем их затягивать, настаивать на своем, биться за свои интересы. Ну а коль не удастся перебороть мнение князей, придется уступить.

— Я место князя бодричей не оставлю, меня вече выбирало!

— Вече выбирало, вече может и низложить, — невозмутимо ответил Довбуш.

— Так ты что, великий князь, — набычился Изяслав, — на сторону Словена хочешь переметнуться?

— Зачем так грубо? Буду действовать в интересах страны, на то я и великий князь.

— Но помни, тебе меня не сковырнуть. Я мужик цепкий!

— Будущее покажет, цепкий ты или не очень.

Оба замолчали, только слышалось их тяжелое дыхание.

— Да что вы, мужики, так сразу сдались какому-то Словену? — вдруг заговорила Гудни. — Поручите это дело мне, я найду способ с ним расправиться.

Довбуш и Изяслав с недоверием посмотрели на нее.

— Чему удивляетесь? Баба в ваши мужские дела вмешалась? А может, у меня уже созрел замысел, как убрать Словена и чтобы не было нарушено спокойствие в стране!

— Это ты всерьез? — спросил Довбуш.

— Вполне. Хотите, чтобы я поделилась с вами?

— Говори.

Гудни поправила свои роскошные рыжие волосы, весело взглянула на мужчин, стала говорить:

— Надо похитить Словена и тем самым обезглавить заговорщиков. Но похищение совершит не кто-то из вас, а я. Если за это дело возьмется кто-то из вас, мужчин, то действительно последствия будут самые непредсказуемые. Но кто будет связываться со мной, женщиной? Кто будет позорить звание мужчины?

— Но едва ли тебе удастся справиться со Словеном, — выразил сомнение Довбуш. — Он не мальчик, чтобы завернуть в одеяло и унести куда захочется. Он сильный и храбрый воин и так просто в руки не дастся.

— Я его тепленьким возьму, даже пальчиком не шелохнет. Я все продумала и уверена в своем успехе.

— Хорошо, украдешь ты Словена, но что будешь делать с ним потом? — спросил Довбуш. — Расстреляешь, повесишь или отравишь ядом? Может, уморишь угарным газом или прикажешь задушить подушкой? Ведь если отпустишь, он отомстит тебе при первом удобном случае.

— Вот именно, я его не собираюсь убивать. Ни в коем случае! Я отвезу его в мое родовое имение на земле саксов, там продержу неделю-другую. За это время князья Бранибор и Брячислав, лишившись своего предводителя, разойдутся по домам, а я вернусь в Рерик и объявлю, что я, женщина, сумела похитить словенского князя. Ну и как встретят жители такое известие? Да они буду смеяться над ним! Какой же это мужчина, если поддался женщине? На что он после этого способен? Уж никак не на государственные дела, а сидеть в своем племени, под юбкой своей жены да посапывать в две дырочки!

Довбуш и Изяслав долго смеялись, бросая одобрительные слова в адрес Гудни.

— А что, — обратился Довбуш к Изяславу, — может, доверим большое государственное дело моей супруге?

— Нет, я все же решительно против. Кто поверит, что кражу совершила женщина? Тотчас подумают, что сделано это по нашему приказу. Никакие оправдания не помогут. Нигде ничего мы не докажем.

— Докажете. Просто вам уже завтра надо уехать из Рерика. Уехать с большим шумом, чтобы все видели. И подольше не возвращаться.

— И куда, скажи на милость, мы должны отправиться?

— Вот как! — шутливо всплеснув руками, проговорила Гудни. — Как только он надумает гульнуть от жены, так сразу находится и предлог для побега, и уютненькое местечко, где притулиться. А тут он такой беспомощный, хоть караул кричи.

— Ладно, ладно. Сегодня же объявим, что отправимся на недельную охоту. Согласен, Изяслав?

— Охота так охота, — тотчас ответил тот. — Пойду собираться в дорогу.

— Вот и славно! Значит, совещание наше можем считать законченным, — победоносно взглянув на князей, проговорила Гудни. — Расходитесь, господа мужчины, со спокойной совестью, все произойдет без вашего участия. Единственное, что от вас требуется — это терпение и еще раз терпение, а также доверие ко мне, как главной исполнительнице замысла. Не вздумайте вмешаться и каким-нибудь необдуманным действием сорвать мои планы. Тогда придется вам расплачиваться чрезвычайно дорого.

В тот же день Гудни установила наблюдение за теремами Словена и Бажены. Специально назначенные ею люди следили днем и ночью. Они должны были при появлении князя срочно доложить ей, но никаких действий не предпринимать.

Назавтра, под звуки свирелей и рожков, большое и шумное шествие во главе с Довбушем и Изяславом не спеша прошло по улицам Рерика и втянулось в дремучие леса. Глашатаи оповестили жителей столицы, что великий князь и князь бодричей отправились на длительную охоту, чтобы промыслить дикого зверя и дичь. Люди поговорили и успокоились. Если их правители занялись охотой, значит, в государстве все в порядке и не надо ни о чем беспокоиться.

На шестой день после этого события, около полудня к Гудни прибежал один из наблюдателей, проговорил торопливо:

— Великая княгиня, Словен явился. Приехал на коне, весь в пыли, очень усталый. Проследовал к себе.

— Продолжайте следить за теремом, — приказала Гудни. — Как только князь покажется, срочно сообщайте мне. Да смотрите не прозевайте. Головы поотрываю!

У себя в тереме Словен пробыл недолго, помылся с дороги, а потом направился к Бажене. Гудни нервно ходила по светлице, перекладывала с места на место свою одежду, примеряла на себя, возвращала на место, кое-что кидала в дорожный сундук. Потом принялась за еду. Пыталась что-то съесть, но не было аппетита. Тогда стала завертывать в тряпицу хлеб и копченое мясо, а сверток тоже уложила туда же.

Под вечер наблюдатели сообщили, что Словен и Бажена вышли из терема и теперь гуляют по улице. Гудни наспех надела красное платье из тонкой материи с серебряной каймой, накинула белый плащ, на плече застегнула его фигуристой брошью, тщательно оглядела себя в зеркале из серебра, кое-что поправила в одежде, подрисовала на лице и не спеша двинулась навстречу князю и боярыне.

— Ах, ах, как красиво смотрятся жених и невеста! — стараясь изобразить радость на лице, проговорила она, когда они сблизились. Поцеловала в щечку Бажену, милостиво кивнула Словену. — Наслаждаетесь славной вечерней погодой? Я тоже решила немного проветриться. Муж уехал на охоту, все дела государственные перепоручил мне, замоталась за день. Как, Бажена, заслал Словен к тебе сватов?

— Еще нет. Он только что вернулся из своего племени, там скопилось много дел. Но на днях собирается.

— Счастливые дни — сватовство, свадьба, медовый месяц… Воспоминания на всю жизнь! Светлое пятно в нудной семейной жизни, помогает потом преодолевать скуку и рутину.

— Так уж скука и рутина! Мы со Словеном любим друг друга, вместе скучать не будем.

— И то славно.

Они прошли несколько шагов, Гудни предложила:

— А не зайти ли ко мне во дворец? Нам как раз прислали разные сладости, икру черную, рыбу красную, вино заморское. Я понимаю, вам вдвоем побыть хочется, поэтому засиживаться долго не будем. Отметим столь важное в вашей жизни событие, а потом я вас отпущу.

Обоим явно не хотелось идти в душные хоромы, они переглянулись, некоторое время помолчали, потом Бажена, слегка вздохнув, спросила:

— Словен, как ты думаешь, нам следует принять приглашение?

— А как же! Сама великая княгиня зовет. Мы обязательно должны посетить ее. Закон славянского гостеприимства следует соблюдать.

Они вошли во дворец, Гудни их провела в трапезную. Слуги тотчас накрыли стол, великая княгиня налила всем бокалы с вином, провозгласила:

— За будущую счастливую семью!

Бажена выпила немного, чуть пригубив бокал, Словен из уважения к хозяйке осушил до дна, то же самое сделала и хозяйка.

Принялись за еду, разговор начался легкий и непринужденный.

— А вот я настоечку из трав на меду сделала, мне один волхв посоветовал. Снимает усталость, придает силы. И принять надо совсем немного, по маленькой чашечке. Давайте попробуем.

В червленые чашечки с золотистой внутренностью она налила темно-коричневую жидкость, поставила перед ними, себе тоже пододвинула такую же.

И тут же выпила.

— Поверьте, через час вы почувствуете такой заряд сил, что можно гору свернуть. Нам с Довбушем напиток очень помогает в минуты усталости.

Словен содержимое чашечки кинул в рот сразу же, подмигнул Бажене и принялся за еду. Бажена понюхала, сморщила носик, но все же пересилила себя и выпила половину.

Они посидели еще с полчасика. Вдруг Словен покачнулся в кресле, провел ладонью по лбу, пробормотал:

— Что-то в сон поклонило…

— Пойдем домой, — всполошилась Бажена. — Нам нельзя здесь оставаться.

— Почему же? — возразила ей Гудни. — Вот широкая лавка, бросим на нее перинку, подушечку, пусть отдохнет. Человек с дороги, наверно, толком несколько дней не спал, вот и сморило.

Они заботливо подняли Словена с кресла, помогли дойти до лавки, уложили. Он тотчас уснул.

Бажена улыбнулась, произнесла слабым голосом:

— У меня тоже все перед глазами поплыло. Я присяду рядом.

— Да, да, конечно, — засуетилась Гудни. — Лучше приляг. Куда спешить? Отдохнете и по домам отправитесь.

Бажене слуги постелили на лавке, она прилегла и, пробормотав:

— Ой, что же это со мной? Ослабла совсем, — закрыла глаза и уснула.

Гудни распрямилась, глянула на слуг. Щеки ее разрумянились, глаза горели бешеным огнем.

— Возок запряжен? — грозно спросила она.

Один из слуг, поперхнувшись, ответил:

— Во дворе стоит.

— Мигом к красному крыльцу!

Слуги будто не было.

— Теперь вы двое берете под мышки князя и ведете к возку, сажаете, у возка поднимаете верх. Ты берешь сундук и ставишь ему в ноги.

— А как быть с боярыней? — спросил один из слуг.

— Дать проспаться. А как проснется, сказать ей, что Словен ушел в свой терем. Поможете ей добраться до дома. Что смотрите, непонятные тетери? Заложить еще один возок, проводить с почестями! Все ясно?

— Все, государыня, — поклонились в пояс слуги.

На другой день до обеда Бажена ждала Словена. Не выдержав, пошла в его терем. Слуги сказали, что князь не возвращался, как ушел вчера, с тех пор его и не было. Они думали, что он остался в тереме Бажены, поэтому не беспокоились.

Бажена кинулась во дворец. Там ей было сказано, что Словен немного полежал на скамейке, а потом, отдохнув, вместе с Гудни на возке уехал, а куда, они не знают.

Бажену охватила паника. Был поднят на ноги весь терем, люди забегали по городу, стали опрашивать жителей, не видел ли кто Словена. Одни рассказывали, что наблюдали, как двое слуг вели под мышки князя, ноги его волочились по земле, а потом посадили в возок. Иные узнали его в возке, который проезжал по улицам, рядом с ним сидела великая княгиня. Наконец стража, стоявшая вчера на охране главной башни столицы, подтвердила, что Гудни и Словен проезжали через ворота, а вот куда направились, они не знают. Бажена совсем извелась и слегла больной в постель.

В городе сначала недоумевали по поводу совместного отъезда Словена и Гудни, некоторые стали судачить, что все это случилось в то время, когда Довбуш далеко от дома находится, и тут, наверно, сердечные дела присутствуют… Но скоро по городу распространился слух, что великая княгиня похитила словенского князя, потому что иначе объяснить происшедшее невозможно.

Так или иначе, но Словен пропал, и неизвестно было, где находится. К стенам Рерика подошли племенные дружины, постояли несколько дней и, не дождавшись вожака заговора, ушли обратно в свои земли. После лихорадочного возбуждения, царившего несколько дней, в столицу вернулось спокойствие.

VI

Сколько проспал, Словен не знал. Проснулся он в незнакомом помещении без потолков; над ним не очень высоко виднелась крыша из снопов соломы и деревянные балки, которые ее поддерживали. Окон не было. На стенах, сложенных из смеси соломы и глины, висели сухие травы, привязанные к ниткам лук и чеснок, возле двери была навешана одежда, посредине помещения стоял длинный стол со скамейками, к стенам были прикреплены широкие лавки.

По комнате прохаживалась Гудни. Увидев, что Словен открыл глаза, подошла, улыбнулась:

— Ну как почивалось? Сны видел?

Словен подумал, вспоминая, ответил:

— Ни одного. Спал как убитый. Где я?

В глазах Гудни мелькнула хитринка:

— У меня в гостях.

— Что-то не похоже на великокняжеский дворец.

— Мы в земле саксов, на моей родине. В одной из крепостей на границе с Руссинией.

Словен вскочил, тряхнул головой:

— Постой, постой, дай вспомнить. Мы выпили во дворце, мне стало не по себе, я прилег на лавку, а потом погрузился в сон и ничего с тех пор не помню. Но как я здесь оказался?

— Ты перед сном попросил проехаться на свежем воздухе. Мы сели в возок и покатились в сторону границы, пока не прибыли сюда. Ты не просыпался. Я не знала, что с тобой делать, завернула в эту крепость, уложила спать. Спал ты трое суток. Вот и вся недолга.

— Но как могло все вылететь из головы? Со мной никогда такого не бывало.

— Ты был без малого десяток дней в дороге, перегрузился, и поэтому тобой овладел сон.

— Но откуда ты знаешь про дорогу?

— Бажена рассказала.

— Где она?

— Где ей быть? В своем тереме. Жива и здорова твоя Бажена, ничего с ней не случилось. Вернешься, увидишь.

— Надо собираться в обратную дорогу. Немедленно!

— Не выйдет. Поживешь у меня пару недель. А потом мы вместе отправимся в Рерик.

— Нет, нет, надо выезжать срочно, прямо сейчас. В столице меня ждут неотложные и важные дела!

— В таком состоянии я тебя никуда не пущу. Тебе надо отлежаться, прийти в себя.

— Я совершенно здоров. Дай мне коня, я поскачу немедленно!

— Никто тебя никуда не пустит. Ты мой почетный гость и будешь слушаться беспрекословно.

— Может, не гость, а — пленник? — вдруг стал догадываться Словен.

— Может, и так.

— А если я ослушаюсь тебя?

— Мои люди не дадут ослушаться.

— И много их?

— Пятьдесят саксов охраняют крепость. Все они мои сородичи.

— Так, ясно. Тогда давай начистоту. Зачем ты это сделала — похитила меня?

— Чтобы сохранить спокойствие в государстве. Мои люди в племенах гаволян и лютичей что-то сообщили о твоей поездке, вот и пришлось принять такие крутые меры.

— Ишь ты. И это сделала ты, женщина… Хитро задумано, не подкопаешься!

— Не только ты умный человек. Другие тоже что-то соображают.

— И каким зельем ты меня опоила?

— Настой из семян мака, конопли и шишек хмеля. Мне волхв дал. Сказал, что обеспечивает крепкий, долгий сон, но совершенно безвреден для организма. Вот гляжу на тебя и думаю: не соврал волхв, после трехсуточного сна ты свеженький, как огурчик. Есть хочешь?

— Как волк.

— Сейчас распоряжусь.

Слуги поставили на стол еду, Словен жадно набросился на нее.

Поев, пересел на лавку, откинулся на стену:

— И чем я буду заниматься две недели?

— Всем, чем захочется, кроме организации своего побега. Можно будет сильно пострадать.

— Меня это не остановит.

— Не пробуй подкупить охрану. Как я уже сказала, они мои родичи и на соблазн не поддадутся.

— Но внутри крепости я могу ходить свободно?

— Конечно. За пределы стены нельзя, могут быть большие неприятности.

— Тогда я пойду погуляю.

Крепость была небольшой, с невысокими стенами и башнями. Внутри располагалось с десяток домов из соломы и глины, конюшня, несколько сарайчиков для скота. На стенах стояла охрана при полном вооружении, между построек прогуливались воины, встречались женщины, бегали дети.

Цепкий взгляд Словена оценивал саксов, с которыми случались частые войны и битвы. Мужчины были высокого роста, они особым образом забирали волосы и завязывали в узел на макушке, чтобы казаться еще выше и более устрашающими. Они делали для себя особую помаду из сала, золы и букового дерева и красили волосы в красный цвет.

Одеты они были в кожаную куртку и штаны, пошитые из дубленой шкуры. Чтобы куртка плотнее прилегала к телу, ее перетягивали широким кожаным поясом с медной застежкой. С одной стороны к поясу привязывалась сумка, с другой — бараний рог с дудочкой. За поясом торчал широкий нож с роговой рукояткой. На ногах они носили башмаки, похожие на сандалии, с ремнями из медвежьей кожи, а более тонкие и узкие ремни обвивали икры, оставляя колени обнаженными.

Женщины одевались как мужчины, в штаны и рубашку. Но поверх рубашки они накидывали покрывало из холста, расцвеченное пурпуровой краской; ходили с обнаженными руками и частью груди.

Относились к Словену обитатели крепости с любопытством, но без враждебности, дети стайкой ходили вслед, соблюдая почтительное расстояние.

На окраине Словен увидел, как строился дом. Сначала в землю на месте будущих стен закапывались столбы. В большой яме замешивались солома и глина, и этой смесью заполнялось пространство между столбами. Когда это все высыхало, возводили каркас крыши, затем она крылась снопами соломы. Словен как раз видел приготовление смеси для стен. Пять человек босыми ногами топтались в яме, двое подносили глину и солому, кидали в яму, лили в нее воду. Недалеко был сложен стог из соломы, предназначенный для крыши.

Славяне строили дома иным способом. Они рубили деревья, пилили из них бревна, а из бревен возводили сруб. Полы и потолки выкладывали из досок. Поскольку тогда продольных пил не было, доски получали с помощью клиньев, их вбивали в торцы бревен и прогоняли по всей длине; потом доски обтесывали топорами. Дома германцы строили длинные, без окон, свет в них проникал только через дверь, а славяне возводили небольшие избы, с маленькими окошечками, которые во время холода закрывались задвижками, а чаще в них вставлялись бычьи пузыри. Что ни народ, то свои особенности, свои правила, и что лучше, сказать трудно.

Недалеко от главной крепостной башни Словен наткнулся на святилище, или капище, как называли его славяне. Это было место, огороженное по квадрату частоколом; на некоторых кольях висели черепа животных; внутри видны были деревянные изображения богов. Там проводились богослужения, давались клятвы, свершались поединки.

— Ну и как крепость? — спросила его Гудни, когда он вернулся с прогулки.

Словен презрительно хмыкнул:

— Я со своей дружиной за пару часов ее возьму. Закидаю стрелами и дротиками с горящей паклей, запылает как костер. А потом и делать будет нечего.

— Похвальбишка… Ну да ладно. Завтра будем наблюдать забавное зрелище: муж будет изгонять из дома неверную жену. Жизнь здесь скучная, однообразная, так что соберется все население крепости.

И действительно, на другой день жители сгрудились вокруг одного из домов, ждали, когда начнется действо, всех разбирало любопытство, и никто не скрывал его.

Наконец двери дома открылись, и оттуда появились сначала старик со старухой, потом домочадцы, а за ними выскочила женщина в растерзанной одежде и с лохматыми волосами. Ее тотчас догнал мужчина, как видно муж, и стал сдирать с нее остатки платья, оставив ее совершенно голой. Потом ухватил женщину за волосы и одним взмахом острого ножа отсек их и бросил в толпу. После этого муж вместе с родственниками погнали ее по улице под громкие крики и улюлюканье собравшихся людей. Все это продолжалось до тех пор, пока изгнанная жена не юркнула в дверь дома своих родителей; те быстро закрылись на засов.

— Теперь ее не возьмет в жены ни один мужчина, — сказала Гудни. — Верность семейному долгу у нас почитается превыше всего. А как у вас, славян?

— У нас свободный развод. Жена или муж могут уйти в любое время, и никто их за это не осудит.

Гудни промычала что-то неопределнное, но ничего не сказала.

Потом произнесла:

— Германцы с замужеством и женитьбой не торопятся, зато дети рождаются здоровыми и сильными. А когда у вас женятся?

— Девочкам разрешается выходить замуж с двенадцати лет, а юношам с пятнадцати. Но некоторые строят свои семьи гораздо позднее. Вот я, например. Мне уже двадцать два, а я еще не женат.

— Кому ты нужен? — подколола Гудни. — Ладно хоть Бажена обратила внимание, а то до старости остался бы холостым.

— Может, тебе сгожусь?

— Всю жизнь мечтала! Я как увидела тебя, так сразу невзлюбила. Сильный, гордый, независимый — это не по мне.

— Тебе нравятся хлюпики, вроде Довбуша?

— Конечно. Им легче управлять и делать все по-своему.

— Как же ты сейчас меня терпишь?

— А куда деваться? Крепость маленькая, и поговорить не с кем. Да и ты, я чувствую, не очень жалуешь меня.

— Что есть, то есть, — охотно согласился Словен. — У нас с тобой нелады с первого знакомства. А уж теперь, когда ты меня похитила, и подавно не могу переносить.

— Но придется, — язвительно проговорила Гудни и отвернулась. — Закончится твое заточение, и чтоб век тебя не видеть. Шагу во дворец не сделаешь!

Словен ничего не ответил. Они разными дорогами вернулись в дом.

В молчании прошел ужин, потом Словен лег на лавку и уже стал засыпать, как вдруг снаружи послышался шум, затем раздались крики, звон оружия, беготня людей. Начался непонятный переполох.

— Наверно, славяне напали, — пробормотала про себя Гудни и выбежала из дома.

«Меня пришли освобождать, — горячей волной по груди прошла догадка. — Бранибор и Брячислав как-то узнали, где я нахожусь, и прибыли с дружинами. Больше некому!»

Он сел на лавку и стал ждать. Оружия при нем не было, а без него вмешиваться в схватку стало бы непростительной глупостью.

Наконец шум стих, за дверью замелькали факелы, в дом вошла группа воинов. По одежде Словен легко определил, что это были германцы.

— А, князь, это ты здесь притулился! — раздался веселый голос, и Словен узнал герцога Одвольфа. — Мир тесен! Вот и снова нам пришлось встретиться. Не ожидал?

— Не стремился с тобой увидеться, — холодно ответил Словен.

— Это верно. Мне ты тоже не очень приболелся. Но собирайся побыстрее, забираю тебя с собой.

— Зачем я тебе понадобился?

— Совершенно не нужен. Не за тобой я приехал, не из-за тебя брал крепость. Я прибыл за своей первой любовью, за Гудни! Никого я в своей жизни не любил и никогда не полюблю, кроме нее! Теперь я увезу ее в свои владения, нас жрецы обвенчают в священном храме, и заживу я с любимой женщиной счастливой жизнью!

Перед Словеном стоял все тот же взбалмошный и суматошный герцог, каким он видел его при последней встрече.

Словен вышел из дома. Там уже стоял возок, запряженный парой коней. В нем сидела закутанная в плащ Гудни; плащ, как видно, дал ей Одвольф. Князь сел рядом с ней. Она не сказала ему ни слова. Воины тронулись в сторону крепостных ворот, возок, охраняемый дружинниками герцога, поехал следом за ними; путь освещали многочисленные факелы, вырывая из темноты то кущи деревьев, то проем в стене леса, по которому шла извилистая дорога, всадников, то морды коней, лица людей… Словен ехал, и ему казалось, что все это происходит во сне. И внезапное нападение германцев, и новое похищение, и эта дорога были как из сказки, сказки страшной и загадочной… Но одно он знал точно, что славянские князья его не спасут, что он совершенно один среди врагов, ему не на кого надеяться, кроме самого себя. И все же он верил, что появится возможность сбежать, не вечно ему томиться в плену. В крайнем случае, размышлял он, дам весточку о себе в Руссинию, а уж племя выкупит своего князя.

Ехали всю ночь. Наконец, когда солнце поднялось над верхушками деревьев, остановились возле ворот крепостной башни. Словен сквозь дрему видел, как открываются ворота, как отряд втягивается в крепость, как возок по узкой дорожке виляет среди домов и останавливается возле двухэтажного дворца.

Он тотчас сошел с возка, стал шагать взад-вперед, разминая затекшие ноги. Гудни вслед за Одвольфом пошла во дворец, а его повели в дом, где отдали под надзор группы воинов, проживавших в нем. Там ему определили место в углу, подальше от входа, дали тряпье, которое должно было служить постелью, и оставили в покое. Он раскинул его по лавке, лег и быстро уснул, несмотря на шум и разговоры; в военных походах он привык спать в любой обстановке.

В обед его разбудили, сунули в руки глиняную чашку с ложкой, в ней был налит суп из зайчатины с репой. Голодный, он съел его и снова улегся на лавку. Пока надо жить так, смирно, не ропща, быть послушным и покладистым, а потом посмотрим.

VII

Потекли скучные, однообразные дни. Сначала воины стерегли каждый его шаг, но потом, как видно, им это надоело, его стали отпускать на прогулки по городу одного. Он обошел его вдоль и поперек, высмотрел все уголки. Город был небольшой, здесь жили дружинники герцога, ремесленники, торговцы. Возле дворца на площади раскинулся рынок. Выбор товаров был небольшой, это не Рерик — торговый порт на берегу Балтийского моря; сюда, в глубину лесов, где можно встретить и стаи волков, и разбойников, не очень охотно ехали купцы, да и то в сопровождении сильной охраны.

Единственное, что привлекло внимание Словена, был языческий храм. Он был построен из бревен, имел квадратную форму. Внутри его находился алтарь с жертвенником, которые окружали грубо сделанные деревянные изображения богов — рожденного землей Туискома и его сына Мана, основателя племени германцев; рядом с ними стояли скульптура Донара, бога грома, который вел германцев в бой, Фрейера — бога солнца, и еще многих других, про которых Словен ничего не знал. На жертвеннике лежало священное кольцо, которое хранитель храма надевал во время богослужения, стояла жертвенная чаша для крови.

За все время пребывания на новом месте в голове Словена вертелась одна и та же мысль: надо найти человека, который бы смог сообщить о нем на родину. Кто мог быть таким сообщником, он не знал, вглядывался в лица встречных, прохаживался по рынку, выискивая купцов из славянских земель. Они были, он с ними заговаривал, намекал на свое происхождение, говорил, что ему нужна помощь и что он щедро заплатит. Наконец один из них откликнулся на просьбы, прошептал:

— Жди меня вон за тем углом.

Словен отошел. Скоро явился купец:

— Меня Азаром звать. А ты кто таков? Как сюда попал?

Словен назвался, кратко рассказал свою историю:

— Помочь бежать я тебе не смогу, слишком строго у них с охраной. Да и провезти по германским землям человека, чтобы никто не заметил, невозможно. А вот просьбу твою какую-нибудь выполнить смогу.

— Тогда сообщи в Рерике великому князю Довбушу, где я нахожусь. Больше ничего. А уж он сообразит, как поступить.

— Ладно, это я тебе обещаю.

— Когда собираешься в обратный путь?

— С месяц пробуду. Торговлишка плохо идет. Край глухой, дикий, средств у народа немного…

Это был важный разговор! Словен сразу ожил, надежда помогала переносить тягости плена.

Однажды, когда он проходил мимо дворца, из-за угла ему подала знак Гудни, велела идти за собой. Он повиновался. После приезда в город они ни разу не встречались и не говорили. Взаимная вражда не располагала к общению.

Она завела его в укромное местечко, где не было людей, и, постоянно оглядываясь, жарким шепотом проговорила:

— Словен, ты должен помочь мне бежать!

У него удивленно поползли брови вверх:

— С чего бы это ты вдруг попросила моей помощи? Находишься среди соплеменников, к ним и обратись. А я славянин, к тому же ты мне столько бед принесла. Какая тебе вера? Или хочешь подставить меня и погубить окончательно?

— Мои соплеменники — это родичи Одвольфа, они мои слова тотчас донесут ему, и тогда мне не будет пощады. Я знаю этого человека и не жду от него ничего хорошего. Если бы у меня нашелся хоть один верный друг среди дружинников, которому я смогла поверить, разве стала обращаться к тебе? Не думай, что мне легко дался этот шаг. Я столько думала, столько размышляла. Но хоть у нас не сложились отношения, я всегда считала тебя порядочным человеком, мужественным воином, способным на рискованный поступок. Давай забудем все, что было плохого между нами. Теперь мы в одинаковом положении — ты в плену, и я в плену. У нас общая беда.

— А как же Одвольф, он берет тебя в жены.

— Я лучше заколю себя кинжалом, чем лягу с ним в постель!

— Так любишь Довбуша?

— Сейчас неважно, кто кого любит. Нам надо с тобой бежать во что бы то ни стало! Другой возможности у тебя не будет, я сделаю все для успешного побега. Я все обдумала и уже частично подготовила.

— И что же ты подготовила? — с усмешкой спросил князь, по-прежнему не веря ни одному ее слову.

— Достала веревочную лестницу, с помощью которой перелезем через стену. В надежном месте спрятала для тебя меч, лук и стрелы. У меня хороший запас соли на время пути. Этого мало? Говори, что еще добыть, я исполню.

Эти слова отрезвили Словена и заставили по-иному взглянуть на женщину. Действительно, все, о чем она говорила, пригодится во время побега, без этого не выжить в лесу при многодневном блуждании. К тому же это была возможность получить свободу немедленно, сейчас, а купец когда доберется до Руссинии!.. И все же Гудни, проклятая Гудни, принесшая ему столько бед!

И он ответил:

— Хорошо, я подумаю.

— Думай быстрее. Одвольф собирается вести меня в храм в ближайшие дни. Можешь быть уверен, я не доживу до этого дня. И тогда тебе грозит или вечный плен, или гибель от руки герцога. Он мне сам сказал, что не может забыть позора, когда во время переговоров вынужден был отдать без боя Священную рощу. А вел переговоры с ним ты!

— Когда встречаемся?

— Завтра. Здесь. На этом же месте.

Они разошлись, и с этого момента Словен стал мучительно думать: верить или не верить Гудни? Он понимал: на кону его жизнь. За малейшую ошибку он понесет смертную кару, Одвольф с ним церемониться не станет. И упустить возможность бежать будет большой глупостью.

Чему верить — уму или чутью? Ум говорит: не верь. Она с самого первого дня знакомства возненавидела тебя и делала только гадости, старалась обесславить, постоянно насмехалась, издевалась, подтрунивала, а потом похитила, чтобы окончательно опорочить в глазах соотечественников. Разве можно после всего этого поверить такому человеку?

Чутье подсказывало: Гудни искренна, она говорит правду. И Словен решил довериться чутью.

При новой встрече Гудни спросила его:

— Что решил?

Он ответил кратко:

— Бежим.

— Не передумаешь?

— Нет.

— Тогда надо продумать все до мелочей. Именно на мелочах постигает людей неудача в рискованных предприятиях.

Решено было бежать перед рассветом, когда утренний сон побеждает самых сильных людей, и охранники на некоторое время перестают быть бдительными, начинают дремать, а иногда спят крепким сном. Город далеко от границы, опасности непосредственной нет, поэтому бдительность притуплена.

Затем стали искать место, где можно было перелезть через стену. Для этого сначала проследили, как несут охрану стражники, где им нравится прохаживаться, сидеть, отдыхать, а куда не хотелось показываться и туда они заглядывали лишь изредка. Такие участки стены нашлись. К одному из них близко подступал сарай, в его тени можно было скрыться и незаметно начать подъем.

Для побега было все готово. Но стояли ясные лунные ночи, крепость насквозь просматривалась часовыми, достаточно одному из них пободрствовать, как вся затея могла быть сорвана. Решено было ждать темных ночей.

Наконец еще днем тучи заволокли небо, начался ненастный дождь. Дождь вечером закончился, но после захода солнца установилась такая темень, хоть глаз выколи. Словен и Гудни встретились в условленном месте, он сказал:

— Бежим сегодня.

Она кивнула в знак согласия. Словен видел, что ее легонько трясет от страха и волнения.

— Не забоишься в такой мгле?

— Я баба отчаянная.

— Я уже убедился в этом. И не раз, — усмехнулся он.

Лег в одежде. Ворочался, прислушивался, боясь пропустить крик первого петуха. Они договорились, что по этому сигналу выйдут на место побега.

Наконец и он, звонкий, заливистый. Словен насторожился. Воины спали, кое-где раздавался храп. Он поднялся, прихватил собранные вещи, тихо выскользнул за дверь. Моросил мелкий дождь, и было так темно, что не видать рядом стоявших строений. Почти на ощупь добрался до условленного места. Скоро явилась Гудни.

— Никто тебя не заметил? — спросил он.

— Я вышла задней дверью. На ней засов, никто не охраняет.

Он выкопал из земли лестницу, меч, лук со стрелами, другие припасы. На конце веревочной лестницы были прикреплены железные когти. Размотав, бросил их вверх. Они с первого раза зацепились за край стены. Полез не спеша, чтобы не создать лишнего шума.

Вот и площадка наверху стены. Огляделся. Часовых рядом не было, наверняка от дождя укрылись под навесом.

Стал ждать Гудни. Сначала показалось ее лицо. Горели возбужденные глаза. Он погладил ее волосы, давая знак, что все в порядке. Она легко вскочила наверх.

Тихо переползли на другую сторону площадки. Словен скинул лестницу вниз, железными когтями вперед. Затем привязанную к лестнице длинную веревку обернул вокруг зубца, за которым обычно прячутся воины во время осады от стрел и дротиков, а свободный конец ее тоже сбросил на землю. Потом, держась за веревку, стал спускаться.

Ступил на землю, и сердце радостно забилось. Он на свободе! Лишь бы с Гудни было все в порядке…

А вот и она, радостная, взбудораженная. Жарко прошептала:

— Все! Мы — на воле!

Словен дернул лестницу, и она упала к его ногам. Он кинул ее в ямку и забросал листьями.

Двинулись в лес на ощупь. Удалились на некоторое расстояние от крепости. Она остановила его:

— Переждем. Такая темень, что голову сломишь.

Присели, тяжело дыша.

— Ничего не слышно? — спросил он.

— Спят, как сурки.

— Думаешь, не скоро хватятся?

— Не раньше завтрака. А может, к обеду. Сумеем далеко уйти.

Стали ждать рассвета. Скоро между деревьями стал пробиваться слабый свет, завиднелись деревья. Он дотронулся до ее руки:

— Двинулись.

Под ногами скользкая гнилая листва, высокая трава скоро измочила их до пояса. Попадались овраги с ручейками, грязью, приходилось карабкаться по их крутым склонам, они скоро перемазались, но не обращали на это внимания.

Легче было идти в сосновых борах, почва там была песчаная с редкой растительностью, кустарник почти не встречался.

Через час вышли на большую поляну. На ней стояло раздвоенное дерево. Как видно, в свое время оно было сломано, из пня выросло два ствола, образовав подобие кресла. Гудни тотчас уселась в него, произнесла шутливо:

— Ну вот, я снова великая княгиня и сижу на великолепном троне. Я жду льстивых слов и почитания моих подданных!

— Мы достаточно далеко ушли от крепости, — не поддержал ее шутки Словен. — Думаю, можем чуть-чуть отдохнуть и перекусить.

Они съели по куску вяленого мяса и снова углубились в чащу. Было сумрачно, низко стлались тучи, иногда моросил дождь. Лес будто затаился. Не слышно было ни пения птиц, ни голосов животных. Но Словену с Гудни было не до них. Они шагали быстро, радуясь, что позади остаются все новые расстояния.

В полдень решили сделать новую остановку. Плотно поели. Гудни отошла в сторонку и скоро вернулась, проговорила удивленно:

— Не поверишь, но рядом, на другой поляне, я только что видела такое же кресло из раздвоенного дерева, на котором сидела утром!

— Не может быть, — засомневался он. — Если только кто-то нарочно не постарался.

— Погляди сам!

Они вышли на соседнюю поляну, он поразился:

— Точь-точь такое мы видели!

— Может, оно и есть?

— Да ты что! Мы так далеко ушли!.. Впрочем, посмотри, вот такой же пень, на каком я сидел утром…

— Мы вернулись на прежнее место, из которого ушли! — ахнула Гудни. — Как это могло случиться?

Словен и сам уже понял, что так оно и было. Он понуро стоял, боясь признаться в своей ошибке, которая могла теперь стоить им жизни.

— Ты что, привел меня сюда нарочно? — с ужасом говорила Гудни. — Но зачем тебе это надо? Чтобы погубить в отместку за прежнее? Да, теперь Одвольф меня не помилует, он прикажет разодрать меня на части, привязав к коням, или придумает другую, не менее жестокую, казнь. Но ведь он и тебя не пощадит!

— Кажется, я начинаю понимать, как это случилось, — медленно проговорил Словен, не обращая внимания на истеричные выкрики Гудни. — Мы так спешили, что я забыл следить, в каком направлении идем. Солнце скрыто облаками, поэтому мне надо было иногда сверяться по другим приметам — по лишайникам, которые растут на деревьях с северной стороны, по густоте ветвей с южной. Ничего этого я не делал.

— Ну и что? Мы же шли только прямо!

— Любой охотник знает, что у человека одна нога короче. И если не следить, куда идешь, то сделаешь большой круг и вернешься на прежнее место. На охоте в ненастную погоду мы постоянно настороже, кроме наблюдения за приметами, делаем зарубки на деревьях, оставляем сломанные ветки.

— Стало быть, мы опять оказались недалеко от крепости?

— Да, совсем рядом, в часе ходьбы.

— И скоро явятся воины Одвольфа?

— Думаю, вот-вот нагрянут.

— Значит, мы сами влезли в их лапы?

— Выходит, так.

Повисло долгое молчание.

Словен прошелся по поляне, вдруг слабо вскрикнул:

— Я вижу здесь чужие следы!

— Откуда им быть? — недоверчиво спросила Гудни.

— Вот и я хотел бы знать. Но они накладываются на наши. Гляди, тут кто-то побывал после того, как мы ушли с поляны. И было их много. Примерно десять человек.

— Они шли следом за нами?

— Скорее всего. И это люди герцога.

— Значит, по нашим следам они тоже сделают круг и придут сюда?

— Думаю, да.

— Что же нам делать?

Словен немного подумал, решил:

— Преследователи где-то правее нас. А мы свернем влево, запутаем следы и через пару-тройку часов возьмем направление на Руссинию.

Потом они узнают, что нечаянная ошибка спасла им жизнь. Побег был обнаружен быстро, еще до завтрака. Одвольф намеревался пойти с Гудни в храм и освятить брак. Стал искать, но ее нигде не было. Подняли тревогу. Скоро выяснилось, что исчез и князь. Тотчас снарядили погоню. Молодые воины быстро настигали беглецов, но след вдруг повернул вправо и пошел в сторону крепости. Это вызвало у преследователей недоумение и растерянность. Одни посчитали, что это хитрая уловка, другие думали, что сбились со следа и гонятся за другими людьми. После небольшого совещания решили разойтись в разные стороны, запутались окончательно и потеряли время.

Словен и Гудни между тем уходили все дальше и дальше. Теперь он часто сверял направление движения, к тому же к вечеру выглянуло солнце. Это придало им еще большую уверенность.

Перед закатом они выбрали для ночевки небольшой лужок на берегу маленькой речушки.

— Здесь должна быть рыбка, — деловито проговорил Словен.

Он вытащил иголку, смастерил из нее крючок, привязал к нему нитку, приладил поплавок и вырезал гибкое удилище. Затем на траве поймал нескольких кузнечиков.

Рыба пошла дуром, он не успевал забрасывать удочку.

— И что же, будем есть сырой? — спросила Гудни, разглядывая улов.

— Еще чего! Сейчас приготовлю кушанье, пальчики оближешь!

Словен отыскал сухую березу, с помощью огнива и трута разжег костер. Потом почистил рыбу, посолил ее и насадил на прутья. Когда костер прогорел, над углями приспособил добычу и стал поджаривать.

И тут появились комары. Сначала их было немного. Но чем ниже садилось солнце, тем больше их становилось. Гудни отбивалась от них, как могла, но они облепляли лицо, шею, ноги, лезли в глаза, нос, рот, неистово кусались.

— Неужели от этих тварей нельзя найти спасения? — истерично выкрикнула она.

Словен давно привык к нашествиям комаров и их укусам во время охоты. Он взглянул на женщину, не спеша нарвал зеленой травы и бросил в костер. Клубы белого дыма поплыли вдоль реки.

— Становись возле меня, — пригласил он ее.

Так, стоя в дыму, они поужинали. Затем возле костра легли спать. Трава прогорела, угли остыли, вновь налетели комары. Пришлось лицо закрывать одеждой. Тотчас становилось жарко и душно, нечем было дышать. Однако едва открывались, как тотчас начинали жалить маленькие кровососы. Мучились, пока не уснули.

Словен проснулся с восходом солнца. Лицо горело, будто обожженное крапивой. Прошел к реке, умылся прохладной водой. Стало легче. Присел на бережку. Утренний ветерок отгонял комаров.

Поднялась Гудни, потянулась, отгоняя остатки сна, спустилась к реке. Словен глянул на нее и едва удержался от смеха. Лицо ее опухло от укусов комаров, глаза превратились в щелки. Хотел сказать какие-нибудь язвительные слова, но сдержался.

Она умылась, стала подниматься по пологому бережку. Кинула взгляд на Словена, спросила, не скрывая ехидства:

— Князь, что с тобой приключилось? У тебя лицо оплыло!

Он не замедлил с ответом:

— А твое стало похоже на блин!

Гудни поджала губы, молча проглотила колкость.

Поели всухомятку, тронулись в путь.

Долго шли по дубовому массиву. Широкие плотные кроны едва пропускали солнечный свет, под ногами осклизлая, гнилая листва. Сумрачно, застоявшийся сырой воздух.

Гудни остановилась, тяжело дыша. По ее лицу бежал обильный пот:

— Передохнем чуть-чуть.

Словен послушался, недовольный. Любая задержка его раздражала.

Недалеко подала голос кукушка.

— Кукушка, кукушка, — негромко проговорила Гудни, — сколько лет мне осталось жить?

Птица прокуковала один раз и замолчала.

Женщина изменилась в лице и прошептала, как бы говоря сама с собой:

— Значит, герцог догонит и убьет…

Словен усмехнулся:

— Нашла кому верить — глупой кукушке.

— Это не птица. Это сам хозяин леса ее голосом говорит.

Дубовая роща оборвалась на краю холма. С его высоты виден был обширный луг, по которому текла извилистая речка. Между темными кущами деревьев, повторяя ее изгибы, плавали клубы белесого тумана; легкая дымка стелилась по траве, заполняя лагуну.

Но не красотой луга любовался Словен, остановившись ненадолго. Он размышлял над тем, как поступить дальше: то ли обойти обширный луг, но тогда потеряешь много времени, или шагать напрямик и сократить расстояние, но тогда можно попасть на глаза преследователям.

Раздумывал недолго. Поправив висевшую за спиной сумку, двинулся лугом. Нервы были напряжены до предела. Ему казалось, что кто-то издали неотрывно за ними наблюдает, следит за каждым их шагом, что вот-вот из-за какого-то куста вылетят стрелы. Не выдержав напряжения, он дважды оглянулся, но никого не было видно, только Гудни торопливо шла за ним.

Лишь войдя в березовую рощу, он вздохнул свободно. Если благополучно преодолели такое широкое открытое место, значит, погоня от них далеко, а скорее всего она их потеряла.

Среди берез идти было легко и радостно. Немного мешали кустарники и низкорослые деревца, но дышалось легко, почва была травянистая, мягкая.

Потом пошел смешанный лес, все гуще и гуще. Вдруг среди тишины Словен услышал громкий призывный крик тетерева. Он постоял немного, прошел шагов пятьдесят. Крик повторился, и так близко, что он надеялся увидеть птицу. Но густые листья скрывали ее.

Он ждал. Вот в чаще послышались сначала храп, потом тревожный хрип, затем шуршание крыльев.

И тут над деревьями почти вертикально поднялась огромная птица. Словен выждал, пока она, завершив подъем, полетела над ним, пустил стрелу.

К его ногам упал черно-серый тетерев с голубыми, зелеными и лиловыми переливами перьев.

— Какой красавец! — проговорила Гудни. — Зачем ты его убил?

Ее слова неприятно задели его, еще не остывшего от охотничьего азарта.

— Испечем в углях на ужин, — едва сдерживая раздражение, ответил он.

— У нас есть еда…

— Она тебе не надоела?

— Надоела, конечно. И все же…

Словен поднял птицу и, ни слова не сказав, двинулся дальше. Он шел так быстро, что она скоро отстала. Он видел это, но не сбавлял хода. Он не хотел видеть ее рядом — с вечными придирками, со стремлением делать поперек — и в словах, и в поступках. Когда, наконец, закончится этот путь и они расстанутся?..

Вдруг раздался крик. Он оглянулся. Гудни лежала на земле. Он подошел к ней. Вид ее был жалкий. Она прислонилась спиной к поваленному дереву и рукой держалась за ногу, на которой краснела большая ссадина.

— Ну и как ты умудрилась упасть? — довольно бесцеремонно спросил он.

— Сама не знаю. Стала перешагивать через бревно, споткнулась… А дальше не помню. Увидела, что лежу на земле.

Словен склонился над ногой, осмотрел ее внимательно, произнес неуверенным голосом:

— На перелом вроде не похоже…

— Болит сильно. Ломит.

Ссадина вспухла, наливалась синевой.

— Шагать сможешь?

— Попробую.

Он помог ей встать, осторожно повел, поддерживая одной рукой; в другой держал добычу. «Тащу двух глухарей», — хотел пошутить он, но не стал. Сказалась детская привычка: лежачих не бьют…

Часа через два вышли к одинокой избушке. Возле нее никого не было.

— Не надо заходить, боюсь я, — проговорила Гудни, невольно прижимаясь к Словену. — Там, наверно, живет какой-нибудь нечистый дух или злой колдун.

— Да нет, это обычный охотничий домик. Сейчас скорее всего в нем никого нет. Наведываются в него промысловики, ночуют, забивают зверье и дичь, а потом расходятся по домам.

— Хорошо бы так. Но боязно…

— Хочешь снова ночевать с комарами? — улыбнулся он.

Она жалобно взглянула на него и ничего не ответила.

Они вошли вовнутрь. Сквозь маленькое оконце, закрытое бычьим пузырем, лился слабый свет. Земляной пол был утоптан до твердости камня. Потолок был черен от копоти, а по стенам висели связки чеснока, лука и маленькие окорочка сухого копчения, запах их витал в воздухе, смешиваясь с ароматом горохового супа. Возле окошечка стоял стул и маленькая скамейка, в углу торчал чурбак, к противоположной стене была приткнута широкая лежанка.

Возле очага возился старик в длинной черной одежде. На скрип двери он не обратил внимания и продолжал ложкой помешивать варево в глиняном горшке.

— Доброго здоровья, отче, — приветствовал Словен его с порога. — Позволь остановиться на ночь двоим странникам.

Старик, не оборачиваясь, ответил глухим голосом:

— Стая волков гонит оленя и лань по лесу. Но не знают волки, что клыки вепрей скоро вспорют им животы и развеют по ветру.

Произнеся эти слова, старик вынул из очага горшок, поставил на стол, положил деревянные ложки:

— Садитесь, страстотерпцы, и отведайте мою нехитрую еду.

Был он высок, худ, с косматой седой бородой и волосами, лицо узкое, с длинным носом, взгляд чистый, прозорливый.

Словен скинул сумку, положил в угол. Они уселись на скамейку, старик притулился на чурбаке. В горшке был гороховый суп, приправленный копченым мясом.

— Попали вы в избушку кельта, — говорил лесной житель, не спеша черпая вкусное хлебово. — Наше племя когда-то населяло всю Европу, было многочисленным и могучим. Но явились с юга римляне и захватили Галлию, а с востока стали теснить германцы, славяне и другие народы. Ушли сородичи из родных краев, лишь немногие остались на своих землях; остался в здешних краях и наш род. Многие десятилетия борьбы истощили силы сородичей. Часть их погибла в боях и сражениях, иные умерли от болезней, остался только я, скрытый дремучими лесами да топкими болотами, храня в своей памяти веру и предания своего народа, тайны прозорливых и проницательных друидов — наших жрецов. Умру я — и уйдет со мной великая мудрость древнего племени, собиравшего ее по крупицам тысячелетия.

Долго молча сидел старик, погруженный в свои думы. Словен и Гудни тоже молчали, боясь пошевелиться и нарушить течение его мыслей. Наконец он очнулся, поглядел на них ясным взглядом светло-синих глаз, молвил:

— Поведайте мне, кто вы, откуда и куда направляетесь?

Словен не спеша рассказал свои и Гудни похождения.

В заключение он спросил:

— Скажи, отче, можешь ли ты определить судьбу человека, узнать, что ждет его через многие лета?

— Неведом мне ваш жизненный путь пространно и подробно. Но вижу, что сегодняшние злоключения положат начало длинной и тернистой дороге, которая лишь через десятилетия странствий и скитания приведет вас к родному очагу.

— Ни в какое путешествие мы не собираемся, — возразил Словен. — Мы возвращаемся в Руссинию, в свои дома. Может, ошибаются твои кельтские боги и нам о своем будущем следует узнавать у славянских и германских богов?

— Боги всех народов обитают на небесах и общаются друг с другом. Им ведома доля каждого из нас. Порой они воюют между собой, и их победы и поражения предопределяют удел народов. Никому не дано противиться их воле, мы только покорные, смиренные и послушные исполнители их промыслов и предначертаний.

— Отче, владеешь ли ты искусством знахарства и целительства? — спросил Словен.

— Да, мне известны тайны лекарства.

— Спутница моя ушибла ногу, нога распухла, она не может идти.

— Посмотрим, посмотрим, как помочь твоей спутнице, — задумчиво проговорил кельт, убирая со стола горшок и ложки. Потом он велел Гудни сесть на чурбак, прислониться к стене и расслабиться. Сам устроился на скамейке напротив, осмотрел ногу и положил на больное место ладони. Приятное тепло почувствовала она от этого прикосновения. Вторую ладонь он опустил на колено второй ноги.

— У меня только одна нога повреждена, — напомнила она. — Вторая здоровая.

— Знаю. Но вторая помогает вылечиться первой. Они всегда все беды переживают вместе и не оставляют друг друга в несчастье.

— Долго ли продолжится лечение?

— Не знаю. Мои ладони и твои ноги сами об этом скажут. А сейчас помолчим. Постарайся сосредоточить все мысли и внимание на больном месте и не думай больше ни о чем.

Гудни закрыла глаза, ощущая, как тепло все больше и больше распространяется по ногам, и незаметно для себя задремала.

Очнулась она от того, что почувствовала, как зашевелились пальцы старика на ее ногах. Тепло стало спадать. Наконец он отнял ладони, проделал несколько легких взмахов руками, сказал:

— Теперь ложись и отдыхай до утра. Думаю, с коленкой будет все в порядке.

Пока шло лечение, Словен обмазал тетерева в глине и испек в углях. Получился роскошный ужин. Действительно, мясо птицы было изумительно вкусно и просто таяло во рту, а аромат исходил такой сильный и приятный, что кружилась голова. Обессиленные от еды, расползлись они по своим местам: старик улегся на скамейку, а Словену и Гудни он оставил лежанку.

Гудни тотчас отодвинулась от него и прижалась к стенке, замерла.

Словен шепнул:

— Между нами я положил меч.

Это был древний обычай, согласно которому мужчина не должен был ни при каких обстоятельствах трогать женщину. Гудни знала это и успокоилась.

Утром она удивленно проговорила:

— А у меня нога прошла…

— Перестала ломить? — спросил Словен.

— И не болит, и ссадины присохли. Смотри, я ступаю, будто не было ушиба.

И, обратившись к кельту, сказала, поклонившись:

— Спасибо, отче. Ты совершил чудо!

— Это не я. Это боги через меня помогли излечиться тебе.

Они позавтракали остатками тетерева. Старик положил в котомку Словена копченое мясо, проговорил на прощание:

— Боги благосклонны к вам. Идите с миром и добром, тогда они защитят вас.

Стояло солнечное утро. Идти было легко и приятно. Сосны на песчаных гривах стояли прямо и строго. У темных лесных падей, у выпирающих горбатых корневищ понизу текли и расплывались сизые языки утреннего тумана.

К обеду стало жарко и душно. Видно, собиралась гроза. В полдень они вышли к озеру. Озеро было длинное, но неширокое. На противоположной стороне кущи деревьев отражались в ровной глади воды, но это отражение было темнее и насыщеннее зеленью. Плавали в воде кучевые облака и оттого казалось оно глубоким, почти бездонным.

— Благодать какая! — вздохнула Гудни, присаживаясь на бережок. — Навсегда бы осталась здесь, в тишине и покое, и жила, ни о чем не думая.

— Пойду поброжу вдоль берега, — сказал Словен. — Может, встретится что-нибудь интересное.

— Далеко не уходи, а то мне одной боязно оставаться.

Словен хмыкнул: впервые она сказала ему что-то теплое, почти дружеское. Видно, то, что они несколько дней были вместе и в постоянной опасности, повлияло на нее.

Он миновал крутой берег, за ним пошли песчаные отмели, встречались заросшие водяной травой заводи, прекрасное место для рыбалки. В другое время он не упустил бы случая закинуть удочку, но сейчас надо было спешить, и он повернул назад.

А вот и обрыв, за которым он оставил Гудни. Он уже шагнул за него, как увидел ее, стоящую в воде. Судя по всему, она только что искупалась и подставила свое тело лучам солнца. Ее высокая, словно точеная, крепко сбитая фигура с длинными сильными ногами заворожила Словена. Он понимал, что поступает некрасиво, тайком подглядывая за обнаженной женщиной, но бессилен был отойти назад, ноги его будто приросли к земле.

Вдруг Гудни сильным движением рук бросила свою роскошную огненную копну волос вперед, они каскадом низверглись на ее грудь и заструились, как расплавленное золото.

Затем резким движением головы, помогая руками, она откинула их назад, подняла лицо. Ее глаза, подсвеченные бликами, исходившими от воды, глянули на мир ошеломляющей бирюзой.

Словен отступил назад. Присел. Он знал, что Гудни красива, но сейчас она предстала перед ним поразительно, потрясающе прекрасной.

Подождав немного, он поднялся на лужок и подошел к месту их стоянки.

— А я искупалась! — блаженно жмурясь, проговорила она и весело глянула на него. И тут во второй раз он увидел, что у нее действительно бирюзового цвета глаза.

— Что-нибудь нашел? — спросила она его.

— Пустынные места, — заставил он себя отвести от нее взгляд. — Готова? Тогда пошли.

Марило не зря. Под вечер надвинулась лиловая туча с молниями, громом. Гроза в лесу особенная, к ней надо привыкнуть. Словен во время охоты испытывал ее неоднократно. Оглушительные удары будто вбивали человека в землю. Грохот наверху нарастал раз от раза, он перекатывался в небесах, переходил в рокот, громыхание, уханье, сливаясь в один непрерывный, пугающий, страшный, грозный гул.

Гудни при первых раскатах испуганно присела и закрыла голову руками, тело ее сотрясалось мелкой дрожью. Словен опустился рядом, прикрыл ее кафтаном.

Они сидели под развесистым дубом. Сначала крона защищала их от дождя, но потом полились потоки воды, и они промокли насквозь.

Гроза закончилась так же внезапно, как началась. Словен тотчас набрал хвороста, разжег большой костер, они стали греться и сушиться. Гудни устроилась на пенечке, дым повалил на нее. Она перебралась на другое место, и снова клубы дыма накрыли ее с ног до головы. Ей пришлось пересесть на противоположную сторону, но ветер завернул дым и направил его прямо ей в лицо.

Она еще дважды меняла места, но безуспешно. Наконец крикнула, нарочито капризно:

— Словен, сделай так, чтобы дым не ел мне глаза!

Словен развел руками и ответил в тон:

— Что поделаешь, если он такой вредный!

Сам он отыскал небольшой водоем, наловил рыбы и зажарил ее на углях. Принялись за еду.

Внезапно появились осы, стали садиться на рыбу.

— Осы питаются нектаром цветов, — недоуменно проговорил Словен. — Но что им до рыбы?

— Наверно, из любопытства, — шутливо ответила Гудни.

Словен не терпел и даже боялся ос. Не раз они его кусали. А сейчас их налетело с полтора десятка, они кружились вокруг трапезничающих, жужжали возле ушей, пролетали близко от лица, садились на рыбу. Как показалось Словену, одна из них метнулась ему в глаза, он судорожно дернулся, суетно взмахнул рукой, и вся рыба упала на песок. Гудни вскрикнула. У Словена холодок пробежал по спине: сгубил весь ужин!

— Вот чтоб их! — в сердцах произнес он.

— И что же будем есть? — жалобно проговорила Гудни.

Солнце уже садилось за край леса, скоро наступит темень, рыбы он наловить не успеет. Снова есть надоевшее копченое мясо?

Словен поднял вертела с рыбой, понес к воде, сполоснул.

— Ешь, я вымыл, — сказал он Гудни. Потом, вспомнив одну из охотничьих шуток, добавил:

— Ешь, не бойся. Зараза к заразе не пристает.

Она некоторое время колебалась, но все же взяла. Голод оказался сильнее брезгливости. Поднесла к лицу, придирчиво оглядела. Потом, откусывая маленькими кусочками, стала есть.

Вдруг сказала капризно:

— На зубах песок хрустит!

— У меня тоже, — успокоил ее Словен. — А ты немного не дожевывай, зубы неплотно сжимай. Тогда никакого песочка не заметишь.

Продолжали есть молча. Вдруг Гудни, откинув голову назад, засмеялась, весело и заразительно:

— Если потом кому-то рассказать, что великая княгиня ела жареную рыбу с землей и песком, ни за что не поверят!

— Да и нам самим многое покажется невероятным из того, что испытали, бродя по лесам, — поддержал ее Словен.

Пожалуй, впервые после побега из крепости им было так радостно и безмятежно, потому что прошло несколько дней, погони за ними не было, и они уверовали, что герцог потерял их в бескрайних лесах и прекратил поиски.

Они уже доедали ужин, как вдруг Словен наклонился и удивленно проговорил:

— Погляди, осы ползают возле рыбы!

— Они грызут ее! — заметила Гудни. — Видишь беленький кусочек рыбы во рту у этой осы? Они что, едят ее?

В это время оса взлетела и исчезла в лесу.

— По-видимому, они уносят в свои гнезда и кормят деток, — предположила она. — Так вот почему их столько налетело!

Веселое настроение им испортили комары.

— Снова кошмарная ночь? — содрогнулась Гудни. — Опять опухшее лицо на утренней заре?

Словен подумал. На охоту он брал палатку, на большой выезд в лес — шатер. Дружинники тоже имели палатки. Но некоторые слуги приезжали налегке. Неужели они так привыкли к укусам насекомых, что не обращали на них никакого внимания?

И тут он вспомнил, как челядь в сторонке от лагеря устраивала шалашики. Такие нехитрые сооружения, в которых они спасались от гнуса. Словен вспомнил, что-то додумал. Он нарубил длинных веток, поставил вертикально и связал наверху. Затем отыскал ель, наломал лап и покрыл ими основу шалаша. Узкий вход занавесил кафтаном.

— Пожалуйста, госпожа великая княгиня, — шутливо обратился он к Гудни, — для тебя возведен прекрасный дворец!

— Но там полно комаров!

— Нет ничего проще, как избавиться от гнуса!

Из костра Словен наносил в шалаш углей, кинул на них зеленую траву. Скоро из входа повалил густой белый дым. Потом выкинул угли и обгоревшую траву, пригласил Гудни:

— Светлица готова для сна, великая княгиня. Прошу занять ее!

— А меч между нами положишь, князь? — хитровато щуря глаза, спросила она…

VIII

Словен проснулся первым, вылез из шалаша. В темном предутреннем небе чуть обозначился луч солнца, окрасил верхушки деревьев дымчато-розовым светлым размывом. Самое время для утренней рыбалки.

На прежнем месте он снова наловил карасей, нажег углей и на них зажарил рыбу.

Когда Гудни проснулась, завтрак был готов. Они присели возле поваленного дерева, принялись за еду.

— Человека корми любой изысканной едой, а ему все равно хочется чего-то своего, к чему он привык с детства, — говорила Гудни, расправляясь с карасями. — Дома я любила в конце дня сорвать стрелки зеленого лука, взять кусок ржаного хлеба и съесть с солью, запивая кислым квасом.

— А мне нравится молочная лапша с черным хлебом, намазанным хреном. Прямо-таки смакую порой такую еду, ничего больше не надо!

— Вот, оказывается, что у вождя племени и великой княгини самое сокровенное в жизни! — смеялась Гудни.

Переплыв реку, они углубились в смешанный лес. Движению мешал подлесок, густой стеной выросший среди могучих деревьев. Иногда сквозь него Словен прорубался мечом, иногда приходилось обходить стороной. Попадалось множество грибов, среди листвы виднелись ягоды брусники, земляники, черники. Ягоды срывали на ходу, скоро у них стали черными и пальцы, и губы.

Вдруг Гудни остановилась, тихо произнесла:

— Кажется, я вижу людей.

— Охотники, наверно. Зверья и дичи здесь предостаточно.

— Нет, по-моему, это воины.

Словен тотчас посерьезнел, насторожился:

— Где ты их видела?

— Вон в той стороне.

Он стал приглядываться. И почти тотчас увидел людей. Да, это были германские воины, только они красили волосы в красный цвет.

— Нас герцог настиг? — спросила Гудни.

— Больше некому.

— Но как они могли отыскать в огромном лесу?

— Напали на след. Каждый из них охотник, следопыт. От таких ни в каком дремучем лесу не укроешься.

— Что будем делать?

— Уходить, и как можно быстрее. Наше спасение — в скорости.

— Женщине не под силу соревноваться с мужчинами.

— Об этом я и размышляю. Видно, надо придумать какую-нибудь хитрость.

Хитрость придумать не удалось. Уже через полчаса они увидели за собой с десяток воинов, которые шли по их следам. Было ясно, что их скоро догонят.

— Свернем в заросли! — Словен схватил Гудни за руку, увлек за собой.

Через заросли они выскочили на тропу, она была истоптана копытами животных, бежать по ней было легче. Местность понижалась, вдали мелькнула вода. Тропа вела к водопою. Стало быть, дальше у них хода не было. У берега реки или озера их можно было брать голыми руками, а если они кинутся вплавь, их расстреляют в два счета.

Это была ловушка: впереди вода, позади враги. Куда деться?

IX

Словен раздумывал недолго:

— Прячемся в кустах!

Он рассчитывал, что германцы проскочат мимо, станут искать их возле воды, а они тем временем побегут в обратном направлении и сумеют скрыться.

Только уселись среди зарослей, как со стороны водоема послышался странный шум. Вскоре показалось стадо кабанов, во главе которого, хрюкая и брызжа слюной, двигался здоровенный вепрь; за ним торопились крупные кабаны, а потом поросята.

Им навстречу, размахивая руками и оружием, в сильном возбуждении бежали воины герцога, рассчитывая вот-вот захватить беглецов. Азарт был такой, что они мчались без оглядки, не видя ничего вокруг.

И тут Словен встал во весь рост и пустил стрелу в вожака стада, метя в лопатку. Стрела попала точно в цель. Вепрь завизжал от острой боли, подскочил на месте и рванулся вперед на саксов, которых посчитал виновниками своей боли. За ним с топотом и визгом последовало все стадо.

Нападение животных было стремительным и беспощадным. Крики ужаса людей, перемешанные с хрипом и визгом диких свиней, огласили лес. Схватка была короткой. Стадо опрокинуло, изрезало, изорвало клыками воинов герцога. Может, немногим удалось спастись, нырнув в кусты и затаившись за деревьями. Кабаны, расправившись с отрядом, скрылись.

В лесу наступила тишина.

Еще не веря в свое спасение, Словен и Гудни тихо вышли из своего укрытия и, обходя место страшного побоища, углубились в лес. Шли молча, снова и снова переживая происшедшую на глазах кровавую схватку.

Наконец Гудни произнесла:

— Словен, а помнишь, что сказал древний кельт? Про стаю волков, которая гонит оленя и лань по лесу? Это он о нас говорил. Олень — это ты, а лань — это я.

— И еще напророчил, что клыки вепря вспорют животы волков и развеют их кишки по ветру. Так оно и случилось.

— Вот какова жизнь, — задумчиво говорила Гудни, медленно ступая и глядя себе под ноги. — Только что люди были живыми, саксы, мои соплеменники. Надеялись на успех, они вот-вот должны были поймать нас, беглецов. Мы уже были почти в их руках. И вдруг такая жестокая смерть от клыков кровожадных кабанов…

— И теперь их души где-то в небесах, — кривя губы, со злой усмешкой проговорил Словен.

— У нас, германцев, после смерти человека в доме опрокидывают всю мебель из боязни, что душа сможет за что-то зацепиться и остаться в доме. Тогда уж точно жди от нее много бед.

— А мы считаем, что души умерших плывут в царство мертвых на погребальной ладье и поселяются там навечно. Есть такой день в начале осени — Навский велик. В этот день покойники выходят из своих могил и отправляются к своим потомкам на поминальную трапезу. Для усопших готовят специальное угощение, ставят его на стол и открывают окна. Чтобы не мешать им, после захода солнца запрещается выходить на улицу. Но если покойники наносят вред, разрывают могилу и вынимают косточку — единственную, которая не разложилась от времени. Ее сжигают, а пепел обратно бросают в могилу. Тогда душа усопшего улетает на вечный покой и перестает беспокоить живых.

— А у нас, германцев, души усопших превращаются в эльфов — маленьких, меньше пальца, старичков с длинной седой бородой, большой головой, покрытой остроконечной шляпкой. Вместо ног у них гусиные лапки. Они доброжелательны, помогают людям в работе, дают добрые советы и приносят драгоценные подарки. У них свой король, которого они очень любят и почитают. В лунные ночи они собираются на лужайках и веселятся.

Некоторое время они шли молча.

Потом Гудни спросила:

— Как ты думаешь, кто-нибудь уцелел из отряда Одвольфа?

— Едва ли. А если и спасся, то от страха бежит сейчас обратно к крепости. Такого ужаса не сможет перенести никто — увидеть смерть от разъяренных вепрей.

— Значит, нам можно идти, не опасаясь?

— В любом случае следует остерегаться. Не люди герцога, так кто-то другой может напасть. Мало ли отчаянных бродяг промышляют в лесах.

В полдень, когда вышли на поляну, Гудни произнесла устало:

— Давай отдохнем. Сил больше нет. Идем и идем, идем и идем…

Словен не стал возражать:

— Сделаем передышку.

Гудни сразу легла на высокую траву и, судя по всему, задремала. Словен огляделся. Вся поляна была усыпана цветами. Их было много, они будто соревновались между собой в яркости окраски и привлекательности соцветий. Он не выдержал, набрал охапку и положил возле Гудни. Сам сел рядом, наслаждаясь тишиной.

И вдруг рядом какая-то пташка пропела тихо, неуверенно, будто спрашивая о чем-то:

— Вью. Вью-вью!

Помолчала, потом снова:

— Вью. Вью-вью!

И от этого ласкового голоса вдруг стало на душе Словена легко, будто и не было четырех дней блуждания по лесам и болотам, когда жизнь висела на волоске… Как мало надо человеку для счастья!

Гудни проспала с полчаса. Открыла глаза, увидела цветы, изумилась:

— Это мне?

— Нет, другой женщине, которая прячется за деревьями, — улыбаясь, ответил он.

— Как это чудно! — нараспев произнесла она и прижала букет к лицу. — А какой аромат!

Солнечное сияние зажгло ее волосы, играя в них золотистыми отблесками, превратило глаза в ошеломляюще прекрасные бирюзовые озера. И ему вдруг захотелось поцеловать ее. Он, не рассуждая, наклонился и коснулся губами мягкой, теплой щечки.

Она невольно отпрянула, удивленно глянула на него. Краска густо залила ее лицо.

— Ну зачем же ты так, — растерянно произнесла она…

Потом встала, отряхнула подол платья и медленно, словно раздумывая над чем-то, пошла в направлении леса. Словен двинулся за ней.

Он шел и думал о том, что, как видно, влюбился в эту женщину. Влюбился как-то сразу, неожиданно, в тот самый раз, когда увидел ее обнаженной в реке. Именно тогда почувствовал он сильный удар в сердце, оно бешено забилось и поскакало куда-то… И с тех пор, не отдавая себе отчета, он стал думать о ней, боясь признаться в своих чувствах не только ей, но и самому себе. И вот только сейчас какая-то неодолимая сила толкнула его на поцелуй…

Он мельком подумал о Бажене и удивился, что после расставания ни разу не вспомнил о ней. Значит, была та любовь — вовсе не любовь, а увлечение. А вот сейчас обрушился на него ураган глубоких, настоящих чувств, подмял под себя и понес в неведомую даль, и он мчится в его вихре, не рассуждая и радостно покоряясь — то ли к счастью, то ли к беде.

Он шел следом за ней и умилялся каждому ее движению. В левой руке она держала букет цветов, а правой покачивала с особо, чисто по-женски сложенными пальчиками, когда указательный как бы невзначай направлен вниз и настоятельно требует подчинения; он был растроган каждым шагом ее крепких ног, не мог без восторга любоваться ее густыми, золотистыми волосами, тяжело ниспадавшими на спину…

А Гудни была в замешательстве. Ей всегда нравился Словен, высокий, сильный, мужественный, смелый, полная противоположность Довбушу, слабовольному, верткому, не очень умному и недалекому. А дерзила она ему в силу своей противоречивой и гордой натуры, понимая, что никогда им не быть вместе. К тому же Словен при первой встрече отнесся к ней с почтительным равнодушием и обидным безучастием; она для него была пустым местом. Этого она не могла простить и мстила при каждом удобном случае.

Странствия по лесу сблизили ее со Словеном, а его цветы и неожиданный поцелуй словно прорвали некую плотину, и чувства ее хлынули весенним половодьем. Она чувствовала, что каждый ее нерв напряжен до предела, она жила в предчувствии чего-то важного, значимого, что перевернет всю ее жизнь и приведет то ли к ослепительному счастью, то ли к крушению всей жизни. Ей казалось, что она то летит в черную пропасть, то поднимается к палящему солнцу. И повсюду стучало сердце — в руках, ногах, животе, пыталось вырваться из висков; неистово бился пульс, а вместо крови по венам неслось всепожирающее пламя.

Они долго шли молча, приходя в себя. Он не приближался к ней, боясь, что она прогонит. А она не хотела продолжения того счастливого мига, понимая, что тогда к прошлому возврата уже не будет. А прошлое — это Довбуш, великокняжеский дворец, почитание подданных… Хотела ли она оставить все это и начать новую жизнь, ей было неясно, оттого она шла и шла вперед, не оглядываясь. Гудни знала, что решение примет потом, позже, когда улягутся страсти и она сможет обдумать все спокойно и взвешенно.

Так шли они некоторое время в одиночку, потом поравнялись, стали перебрасываться ничего не значащими словами. Со стороны могло показаться, что в их отношениях все осталось по-прежнему. Однако каждый из них понимал, что они изменились, что к прошлому возврата нет и не будет, что внутренне они стали другими, и это другое в скором времени может изменить их будущее.

Случайно напали на родник, вытекавший в глубоком овраге, пообедали. На обед ушли остатки копченостей.

— Ничего, в лесу зверья много, поохочусь, добуду свежего мяса, — пообещал Словен. — А попадутся река или озеро, наловлю рыбы.

— Как мне надоели мясо и рыба! — вдруг закапризничала Гудни. — Мне бы парного молока или сметанки с творожком…

— Тогда надо зайти в какую-нибудь деревеньку.

— А почему бы и не завернуть? С собой я взяла мешочек монет, есть чем расплатиться.

Словен шел, внимательно присматриваясь к местности, в надежде отыскать признаки жилья. Наконец под вечер ему улыбнулась удача, и скоро они увидели с десяток домишек, ютившихся на краю леса. Судя по их виду, здесь жили германцы.

Не таясь, они вошли в деревню. И почти тут же увидели трех воинов, среди которых находился Одвольф. Герцог, потрясая длинным мечом, медленно приближался к беглецам, говоря на ходу:

— Словен, оставь Гудни и уходи. Ты мне не нужен и жизнь твоя мне совершенно ни к чему. Поэтому будь благоразумен, покинь деревню и возвращайся в свою Руссинию.

Словен вынул меч и изготовился к бою.

— Еще раз хорошенько подумай, я не тороплю, — продолжал убеждать его Одвольф. — Оцени мое благородство. Нас трое, а ты один. Я не стану церемониться и не вызову на поединок. Я просто расправлюсь с тобой. Так что не питай напрасных надежд.

— Я готов, герцог.

— Что ж, — с наигранным сожалением ответил тот. — Это твой выбор.

— Словен, оставь меня, — вмешалась Гудни. — Ты мне никто. У меня есть супруг, только он имеет право защищать меня.

Словен будто не слышал. Стоял, ждал нападения.

— Слышал, что сказала эта женщина? — вновь обратился Одвольф к князю. — Ты мужественный человек, я таких уважаю. Так что ступай с миром.

— Защищайся, герцог! — И Словен первым сделал выпад.

С пяти лет дядьки — бывалые, опытные дружинники — обучали его приемам владения оружием и искусству ведения боя. Днями он сражался со сверстниками на княжеском дворе, вытаптывая траву. Бились поодиночке, воевали отряд на отряд, схватывался княжич с двумя, тремя и более мальчишками, учился сражаться безоружным, надеясь только на ловкость и особые приемы борьбы… В будущих схватках на полях сражений всякое может случиться!

Поэтому Словен не растерялся, увидев перед собой троих бойцов. Он действовал решительно и быстро. Предупредив герцога о своем нападении, он неожиданно отскочил в сторону и оказался перед одним из воинов. Тот не ожидал такого поворота, попятился, нелепо отбиваясь, и Словен сумел уколоть его в плечо. Добить помешали герцог и другой воин, они бросились на него с двух сторон, заставили отступить.

Еще раньше, мельком оглядевшись, Словен заметил близко стоящие дом и сарай и стал своих противников заманивать в узкий проход между ними. Здесь враги вынуждены были идти тесно, мешая друг другу; к тому же они лишались возможности напасть на него с боков.

Схватка была яростной. Одвольф кидался со всем ожесточением буйного характера, стараясь как можно быстрее добиться победы. Но ему не было простора, так же скованы были и его соратники.

И тут один из противников вдруг исчез из поля зрения Словена. «Заходит со спины!» — догадался он. Князь увидел полуоткрытые ворота сарая, рванул их на себя и перекрыл проем. Закрепив ворота на запор, он бросился назад и за углом сарая лицом к лицу столкнулся с саксом, заходившим ему в тыл. Словен был готов к встрече, для германца она оказалась неожиданной. Он лишь негромко охнул, когда меч князя пронзил его насквозь.

Почти тут же из проема выскочили герцог и второй воин. Но Словен был уже готов биться. Лицо Одвольфа стало озабоченным, но он по-прежнему упрямо и настойчиво лез вперед, хотя видел, что раненый в плечо его соратник был не сильной подмогой.

Противники закружились на лужайке, обмениваясь ударами и стараясь подловить друг друга на какой-нибудь ошибке. Отбивая нападения, Словен среди травы заметил трухлявый пень. Выждав момент, когда он оказался сзади герцога, князь вдруг начал со всей своей силой и мощью нападать на противника, тяжелым мечом нанося сокрушающие удары. Невысокий, юркий, крепко сбитый, но уступавший в силе Словену, Одвольф невольно попятился и одной ногой ступил в трухлявый пень. Пень развалился, и герцог, потеряв равновесие, качнулся в сторону. Этого было достаточно, чтобы Словен, кинув свое послушное тело вперед, уколол его острием меча в горло.

Одвольф, хрипя и извергая изо рта кровь, пал на землю, в судорогах катаясь по траве, а потом затих.

Воин остолбенел, ошалело глядя то на своего хозяина, то на князя. Как видно, он приготовился к смерти и даже не пытался бежать, только ладонью прикрывал рану на плече; из-под пальцев сочилась кровь.

Словен, тяжело дыша, произнес:

— Уходи. Достаточно и этих жертв.

Сакс немного потоптался, еще не веря в свое избавление, потом нерешительно шагнул в сторону леса…

И тут из-за угла метнулась к Словену Гудни, обхватила его обеими руками и щекой прижалась к его груди, произнося в полубеспамятстве бессвязные слова:

— Живой. Милый. Родной. Любимый. Живой…

Х

На другой день они перешли Лабу (Эльбу) и вступили в земли Руссинии. На берегу широкой полноводной реки раскинулось несколько селений. Родным повеяло на Словена от бревенчатых домишек с двускатными крышами, маленькими окошечками и сараями возле них. Встречались жители, по-праздничному одетые, веселые.

— Что отмечаете? — спросил он у встречной женщины.

— Вот те раз! — удивилась она. — Славянин, а не ведаешь, что сегодня в ночь грядет праздник Купалы, солнечного божества!

Как он мог забыть такое знаменательное событие? Впрочем, чего удивительного в этом: похищение, потом второе, побег, скитания по лесам, схватки с преследователями… Тут не такое запамятуешь!

— И что она тебе ответила? — спросила догнавшая его Гудни.

— Будут чествовать бога Купалу, — хмуро ответил он. — Все выйдут на берег реки и станут веселиться всю ночь.

Он был раздосадован на нее за то, что вчера, после бурной радости по случаю победы над герцогом и его людьми, на его предложение переночевать вместе она вдруг замкнулась, ушла в себя, а потом решительно направилась к одному из домов и попросилась на ночевку, кинув ему на ходу, что он должен найти пристанище сам, в каком-нибудь другом доме. Он посчитал, что она оттолкнула его самым безжалостным образом.

А она не понимала, что с ней происходит. Тот порыв неожиданной нежности и даже страсти к нему прошел, она вдруг почувствовала себя замужней женщиной, со всеми обязанностями перед семьей и мужем, перед людьми, увидела себя будто обнаженной под взглядами сотен пристальных и осуждающих глаз и в растерянности поспешила убежать в свое одиночество. А с утра сегодня не покидало ее сознание какой-то вины и тягучего беспокойства, а потому она хмурилась, дерзила и не очень-то старалась понять, права она или нет.

И она сказала:

— Пусть они празднуют, а мы отправимся в Рерик.

— Почему сегодня? Придем днем раньше, днем позже — какая разница? — уперся он. — Мне надоело скитаться в лесах, хочу побыть среди людей.

— Ну и оставайся, — упрямилась она. — У меня нет никакого настроения ночевать где придется. Хочу во дворец.

Оба стояли набычившись, никто не хотел уступать.

— Хорошо, — вдруг смягчился он. — Давай сначала сходим на луга. Там начинается гуляние. У лавочников купим вина, выпьем, поедим чего-нибудь вкусненького, а потом отправимся в путь. Хочу в честь праздника принять хмельного, развеяться. Такое напряжение было за последние дни, что в груди тесно.

— Ну раз так, — неохотно согласилась она.

А на лугах развертывалось гуляние. Целыми семьями и родами выходили жители окрестных селений с едой и питьем, кое-где разжигали костры, жарили тушки баранов, зайцев, кур, гусей и прочей живности. Раздавались звуки свирелей, дудочек, сопелей, сурн и рожков, послышались песни. Веселье постепенно разгоралось, все более и более усиливаясь с приходом новых людей. Между гуляющими прохаживались торговцы, предлагали вино, квас, медовуху, разную закуску, а также сладости. Появились скоморохи, они ходили от одной группы к другой, веселили людей, за что получали щедрое угощение.

Словен купил кувшин вина, медовых пряников и пирожков с капустой и маком, они уселись на густой травке.

— Какое тесто пышное! — восхитилась Гудни, сжимая и разжимая один из пирожков. — Умеет же кто-то печь!

— Попробуй пряник, во рту тает, — предлагал ей Словен.

Они выпили по бокалу вина, лица их раскраснелись, на губах заиграли улыбки.

— Молодежь идет, — увидел Словен. — Сейчас заведут хороводы, будет еще веселее.

— А что это за чучело они несут?

— Это одетый в праздничное платье Купала. Его поставят в середине луга, вокруг него организуют веселые пляски, запоют песни, к его ногам принесут разные подношения, а потом, когда праздник закончится, сожгут.

— Это, наверно, будет так интересно! Словен, я смотрю на гуляющих и мне уже расхотелось уходить отсюда.

— А мы никуда не пойдем! — обрадовался он. — Видишь, там разожгли костер в честь Купалы, сейчас начнут через него прыгать.

— Это очищение огнем? У нас, германцев, тоже есть такой обряд.

— Не только. Многие хотят собрать богатый урожай, для этого надо прыгнуть над пламенем как можно выше. Некоторые женщины желают родить ребенка, бог Купала поможет им, для этого нужен удачный прыжок. А если, взявшись за руки, ловко перескочат парень с девушкой и при этом не расцепят рук, то наверняка у них состоится свадьба, а семейная жизнь будет долгой и счастливой.

— Я хочу это видеть, — заявила Гудни. — Давай допьем вино и отправимся смотреть на праздничный народ!

Они подошли к костру. Там прыгали в одиночку и парами. Некоторые успешно, другие не очень, а иные пугались высоких языков пламени и в последний момент отворачивали в сторону. Таких встречали неодобрительным гулом и свистом.

— Как бы я хотела быть молоденькой и прыгнуть через огонь! — с горящими глазами проговорила Гудни.

— У тебя есть дети?

— Пока нет.

— А хочешь родить?

— Какая женщина не мечтает о ребенке!

— Так попроси Купалу!

Гудни некоторое время колебалась, а потом решительно встала среди тех, кто готовился к прыжкам.

Высокая, сильная, ловкая, она легко преодолела препятствие и вернулась к Словену. В глазах горел азарт от участия в волшебном действе.

— Ты думаешь, — спросила она Словена, — Купала мне поможет?

— Не сомневаюсь, — уверенно ответил он.

Вдруг кто-то сзади их облил водой. Гудни от неожиданности взвизгнула и присела, Словен с улыбкой отряхивался, он знал, что в купальный праздник люди друг друга обливают, желая счастья. И сейчас озорной девичий голос крикнул:

— Радостной жизни вам и согласия!

Потом они гуляли по лесу, останавливались возле хороводов, смотрели на представления скоморохов, им Словен высыпал целую шапку медовых пряников, купленных у торговцев.

Вечерело. Постепенно с луга уходили взрослые и пожилые люди, оставалась одна молодежь.

— Сейчас начнутся купания, — говорил Словен. — Такие бывают только раз в году, в праздник Купалы. Парни и девушки будут совершенно обнаженными. Им разрешается поцеловать, приласкать и обнять любого, кто попадется под руку. И при этом не должно быть никакой ревности любимых. Слышишь, что в хороводе поют?

До них доносилась песня:

Ярослав Милану

Звал на купальню.

Купала, Купала!

Где, дружок, ночь ночевала?

Под осинкою с Годинкою,

А под ивою — с Радивою.

— Я тоже хочу купаться! — в радостном возбуждении произнесла Гудни.

— А кто тебе воспретит? — ответил Словен, жадно следя за каждым ее движением.

— Тогда ищи меня!

Гудни метнулась в кусты. Видно было, как она сбросила с себя платье и кинулась в воду, от нее в разные стороны полетели брызги. Словен, не упуская ее из виду, тоже сорвал с себя одежду, головой вперед прыгнул с бережка, вынырнул, поплыл. Вокруг него барахтались, веселились, кричали, звали, аукались парни и девушки, их было много, но он не обращал на них внимания, среди этой сумятицы он искал глазами Гудни. Какая-то молодушка, схватив его за плечи, поцеловала в губы; Словен кидался то в ту, то в другую сторону. Он рассчитывал узнать ее по золотистой копне волос, по удивительному блеску нефритовых глаз… Но где там! Гудни нигде не было.

Вдруг сзади Словен почувствовал прикосновение женских грудей, а сильные ноги обвили его туловище. Он догадался, кому они принадлежали, и по его телу прокатилась бешеная горячка, бурной волной ударила в голову, помутила сознание. Он задрожал, круто развернулся и увидел перед собой горящие, колдовские бирюзовые глаза.

Гудни!

Крикнул восторженно:

— Утоплю!

А сам бережно провел ладонями по ее точеной шее, плечам, стараясь привлечь к себе.

Она выкрикнула радостно в ответ:

— Не топи! Еще пригожусь!

Плеснула ему в лицо, сильным, размашистым движением откинулась назад и исчезла в воде. Он бросился вслед за ней…

Накупались, стали одеваться. Было видно, как в лесу мечутся факелы, аукается, перекликается народ. Гудни спросила:

— Чем они так заняты?

— Они ищут цветок папоротника, который зацветает только в купальскую ночь. С помощью цветка можно отыскать закрытые клады.

— Я тоже хочу отыскать колдовской клад! — азартно проговорила она. — Пойдем, Словен, в лес. Сегодня необыкновенная ночь, нам обязательно повезет!

Словен взял факел (они были сложены под развесистым деревом), зажег его, и они углубились в чащу. Неверный огонь вырывал из мрака ночи то развесистые кроны деревьев, то кустарник, порой схожий с каким-нибудь загадочным сказочным существом, то поваленные стволы с черными разлапистыми корнями, словно простертые во все стороны руки чудовищ, то трухлявые пни, в которых виделись головы подземных жителей… Воспаленное воображение Гудни рисовало стайку фей, которая окружила ее со всех сторон. Они были одеты в зеленые и синие плащи, красные шапочки с белыми орлиными перьями, а на ногах желтые чулки и коричневые туфельки на высоких каблуках с золотыми пряжками. В волосах у них были цветы и волшебные палочки, руки покрыты рыбьей чешуей.

— Смотри, смотри, — кричала Гудни Словену, — какое множество фей вокруг нас! Какие они красивые!

— Где феи? — оглядываясь, спрашивал Словен. — Я не вижу никого вокруг.

— Как ты не можешь разглядеть их? — удивлялась Гудни. — Гляди, среди них появилась королева фей, изысканно, великолепно одетая. У нее платье зеленого цвета, расшитое золотыми блестками, а на голове красуется маленькая жемчужная корона. Вокруг нее музыканты в шлемах-колокольчиках, кожа белая, как лебединое перо, голоса звонкие, как у певчих дроздов, а сами они пригожие да ладные, будто нарисованные…

— Мне не являются феи, — говорил Словен, пробираясь сквозь заросли. — Зато я вижу, как воздух вокруг наполнен серебристым блеском, деревья переходят с места на место и разговаривают между собой шумом ветвей. Если мы найдем чудесный, колдовской цветок папоротника, я сумею понять их разговор…

Они шли еще некоторое время, потом Гудни остановилась:

— Мы не можем заблудиться? Смотри, не видно ни одного факела, мы остались здесь одни. Мне становится жутковато…

Он привлек ее к себе:

— Не бойся. До реки совсем близко. Пройдем прямо и выйдем из леса.

— А как же цветок папоротника?

— Я его нашел. Это ты, самый чудесный в мире цветок. Иного мне не надо. — И, сжав ее в крепких объятиях, стал целовать жарко и требовательно…

Утреннее солнце разбудило их на сеновале сарая, на окраине села, куда они забрели, точно в бреду, той звездной купальной ночью.

— Никуда бы я отсюда не пошла, — разморенно говорила Гудни, положив голову на широкую грудь Словена. — Для меня эта деревня краше столицы, а сено, на котором лежим, мягче и приятней самой мягкой постели в великокняжеском дворце. Словен, давай останемся здесь и будем трудиться на земле, как обыкновенные селяне. Для меня такая жизнь во сто раз привлекательней, чем быть женой правителя страны.

— Чем же тебе не пригож Довбуш?

У Гудни судорогой дернулось тело, она проговорила, старательно произнося слова:

— У нелюбимого замечаешь какую-нибудь плохую черту и начинаешь ненавидеть из-за нее всего человека. А Довбуш, когда заговаривает о чем-то глубокомысленно, начинает по-птичьему медленно закрывать тонкие веки. Я была готова за это разорвать его на части!

— Но ведь он князь, а сейчас — великий князь. Ему положено изрекать мудрые мысли.

— Довбуш не очень умный человек и недальновидный правитель. И как все недалекие люди, он очень самоуверен и никогда не сомневается в своей правоте. Умные люди подолгу размышляют, прикинут и так и эдак, отметят сильные и слабые стороны противника, оценят свои силы, признают свои недостатки, а уж потом сделают выводы и наметят свои действия. А Довбуш всегда себя считает правым. А для правителя это страшно.

— Почему же ты поддерживала его?

— А ты хотел бы, чтобы я предала своего мужа, пусть и скудоумного? Кроме того, что он мне супруг, я еще и великая княгиня, поэтому исполняются мои малейшие желания и капризы, а это для любой женщины очень важно.

Словен отчужденно отодвинулся от нее:

— Как же падки женщины на роскошь и поклонение…

Она порывисто рванулась к нему:

— Словен, я не из таких. Только пальчиком пошевели, пойду за тобой в огонь и воду. Брошу и Довбуша, и дворец, и блестящую жизнь. Сокол мой ясноглазый, забери, увези с собой. Любить буду верной любовью. Не предам, не изменю, всю свою жизнь отдам без остатка, потому что знаю: не любила никого по-настоящему до тебя и не полюблю никогда…

— Наверно, и Довбушу при первых встречах говорила подобное.

— Не было такого! Отдали меня за него по сговору родителей, я даже не видела его до свадьбы. Не показался он мне сразу, не стал любым и во время супружеской жизни. Мучилась я с ним, а не жила…

— И как же ты мыслишь поступить дальше?

— Давай минуем Рерик и прямиком отправимся в столицу твоего племени.

— Неужели на такое решишься? Ведь ты замужняя женщина.

— Я оставлю Довбуша, я имею на это право и по германским, и по славянским законам, и ты это знаешь не хуже меня.

— Не передумаешь?

— И не подумаю!

— И не покаешься в своем поступке?

— И совесть не замучает, и душа не заболит.

— Ты совершенно уверена в этом?

— Да, Словен. Ты знаешь, о чем я сейчас мечтаю? В доме родителей и во дворце мужа всю пищу всегда готовили слуги, они стирали и убирались. Только у простых жителей я порой наблюдала, как женщины ухаживают за супругами, детьми, семьей, меня это не трогало и не волновало. А сейчас мне вдруг ужасно захотелось заботиться о тебе, хотя делать этого не умею. Меня преследует прекрасное видение: я стою у очага и готовлю еду для тебя, или мы сидим напротив друг друга за столом, а я тебе штопаю рубашку…

Гудни немного помолчала, продолжала:

— Как-то я сказала маме, что не знаю, люблю ли парня, с которым встречалась до Довбуша. Она спросила: «Тебе хочется родить ему ребенка?» Я ответила: «Не знаю…» И она тогда произнесла слова, которые врезались в мою память: «Значит, это еще не любовь. Любовь придет потом. Тебе тогда захочется любимому мужчине родить дитя». Вот сейчас я хочу, Словен, чтобы у нас с тобой родился ребенок. Это выше всех других моих желаний.

Словен помолчал, усмехнулся:

— Вот будет разговоров! И не на какой-нибудь захудалой улице, а пересуды пойдут по все Руссинии: словенский князь увел жену у великого князя!

— Боишься злословия?

— А кто его желает?

— Значит?..

— Да ничего не значит! — Сильной рукой Словен захватил Гудни под мышки, прижал к себе. — Коли полюбили друг друга, кинемся без оглядки в колдовской омут, а там будь что будет!

XI

Град Новый, столица словен, встречал своего князя с ликованием. Разговоры о его похищении, а потом чудесном освобождении дошли до жителей раньше приезда правителя. Ходили между ними смутные слухи, что едет Словен не один, а с женой, и будто увел он ее у самого великого князя Довбуша. Но точно ли это так, никто толком не знал, а потому с любопытством смотрели на красавицу, которая ехала рядом с ним на белом коне, одетая в дорогие, красивые одежды. Все ахали, дивились, но все отмечали согласно, что женщина необыкновенного, дивного очарования и покоряющего величия.

Тотчас начались приготовления к свадьбе. Словен снисходительно наблюдал за пышными приготовлениями. Он бы и без них обошелся, но таков вековой обычай предков, и надо его соблюдать.

Гудни между тем взяла с собой дары и отправилась к главному жрецу племени. Капище располагалось на центральной площади Града Нового. Это был невысокий насыпной курган с деревянным изваянием Перуна наверху. Вокруг него располагались изображения других богов — Велеса, Купалы, Лады, Сварога, Даждьбога, чернело несколько кострищ.

Там ее встретил древний старик с длинными, гладко причесанными волосами и бородой, со строгим взглядом синих глаз. Спросил:

— Что привело тебя ко мне, дитя?

Гудни низко поклонилась ему, ответила:

— Хочу, чтобы ты разъединил мою судьбу с судьбой мужчины, за которого по принуждению я вышла замуж и никогда не любила и не люблю.

— Закон русский разрешает развод по желанию одного из супругов, когда семейная жизнь становится невыносимой. Есть воля богов, которая соединяет судьбы людей, но есть еще и человек, который хочет устроить свою судьбу по-своему, вопреки воле богов. Здесь боги бессильны, и они отдают решение судьбы человека в руки жрецов.

— Смилуйся, великий жрец, прости заблудшую овцу, которая ищет свое счастье с любимым человеком. Сделай так, чтобы боги расторгли то брачное соглашение, которое было совершено по принуждению и моему недомыслию, хочу соединиться с человеком, которого люблю и обожаю.

Главный жрец племени был не только заранее предупрежден Словеном, но и одарен многими подарками, поэтому скоро и без всякой волокиты совершил положенные таинства.

Подойдя к ней, он сказал:

— Боги ответили мне, что человек свободен в своем выборе, а боги помогают ему. Иди, дочь моя, спокойная за свои решения. Высшие силы будут оберегать тебя от бед и напастей.

День свадьбы начался с одевания жениха и невесты. На них напялили столько одежды, что им стало трудно дышать. Потом посадили на скамейку, устланную снопами пшеницы — по старинному поверью молодожены будут счастливо жить. После этого подали праздничный поезд из возков, запряженных тройками борзых коней. Они понесли жениха и невесту к капищу, где главный жрец провел их несколько раз вокруг кургана, проговорил молитвы и бросил в костры жертвы — семена пшеницы, ржи и ячменя, а также над одним из костров отрубил голову петуху и бросил его в огонь. Затем он еще раз прочитал молитвы и объявил Словена и Гудни мужем и женой.

Словен думал, что на этом все закончится, но во дворце их с Гудни ждали новые обряды. Сначала им поменяли головные уборы: шапку невесты перенесли на голову жениха, а его шапку — на ее голову. Потом Гудни посадили на кадку, дали хмель в руки и заставили всех осыпать. После этого их завели в подклеть, вручили сваренную курицу и приказали за ноги раздирать ее на две части. Словену досталось больше, значит, он будет хозяином в доме!

Только после этого началось свадебное веселье. По обычаю, молодым выпивать не давали, дабы не родилось нездоровое потомство, и им пришлось полдня сидеть трезвыми, выслушивая и молча терпя и песни, и громкие крики, и все то, что связано с таким весельем.

Наконец дружка завернул в скатерть курицу и отдал молодым:

— Поедите перед брачной ночью.

А потом повел в опочивальню. Оставшись одни, Словен и Гудни облегченно вздохнули.

— Я голоден, аж живот подводит, — сказал Словен с улыбкой.

— Я тоже не против ножки курочки, — ответила она. — Отломи мне!

— А сейчас в постельку, — весело проговорил он, когда они поели. — Пусть они утром попытаются разбудить нас после брачной ночи!

XII

Изяслав бурей ворвался в покои Довбуша, крикнул с порога басистым голосом:

— Ты слышал, что сотворил Словен?

— А что он такое мог совершить, чтобы ты без разрешения и предупреждения врывался ко мне?

— Он увел у тебя Гудни и женился на ней!

— Я понимаю шутки, но не в такой степени…

— Какие шутки! Мне только что гонец принес весть из Града Нового. Словен и Гудни при огромном стечении народа сочетались законным браком и стали мужем и женой!

— А как же я? — растерянно пробормотал Довбуш…

— Не знаю! — язвительно проговорил Изяслав и развел руками. — Наверно, стал холостым.

Довбуш откинулся на спинку кресла, стал мучительно соображать, при этом у него по-птичьему медленно закрывались и открывались веки.

Наконец спросил:

— И что ты предлагаешь делать?

— Заголить и бегать! — складно, но раздраженно ответил Изяслав и забегал по горнице. — Словен накануне свадьбы увел невесту у меня, теперь похитил жену у тебя…

— Это она его выкрала, — поправил его Довбуш.

— Вот сейчас не пойму, кто кого выкрал — или она его, или он ее у тебя. И все ему сходит с рук! Неужели ты собираешься простить такое оскорбление?

— Оскорблений я никогда и никому не прощал, — важно ответил Довбуш. — Но что мы можем предпринять?

— А вот это уже разговор по существу, — оживился Изяслав и подсел к Довбушу. — Надо нам с тобой такое предпринять, чтобы свалить Словена, да так, чтобы он не поднялся более…

— У меня нет никаких соображений по этому поводу. Подскажи.

Изяслав поднялся и встал перед ним, высокий, широкоплечий, с ясным лицом и победоносным взглядом.

— Я изгоню его и все его племя из Руссинии, — почти торжественно произнес он.

— А народ Руссинии? Разве он позволит совершить такое кощунственное действо?

— Запомни, великий князь, и заруби себе на носу на будущее. Толпа — это глупая масса, которую легко провести и обмануть. Ты думаешь, люди не знают, что я ворую, а мои приближенные нагло расхищают народное богатство, живут в роскоши, покупают и строят себе дворцы, жируют за счет народа? Знают, и не только знают, но и говорят на каждом перекрестке. Но как только я выхожу на помост веча, произношу зажигательные речи, все забывают об этом и в самозабвении произносят мое имя и готовы следовать за мной на самое тяжкое испытание, и даже на смертный бой.

— И чем же ты берешь? — ревниво спросил великий князь.

— Я им обещаю кисельные берега и молочные реки. Я знаю, что никогда не выполню своего словоблудия, наверно, многие в толпе тоже сомневаются в моих клятвах, но большинство верит и идет за мной. В этом моя сила!

— И что же ты приготовил на этот раз?

— Немного. Но думаю, оно должно подействовать. Ты мне даешь полную свободу действий?

— И тогда свалишь ненавистного Словена?

— Да, я это сделаю.

Легко поддающийся влиянию сильной личности слабохарактерный Довбуш быстро согласился:

— Можешь действовать от моего имени.

— Не дрейфь! Главное — наглость, наглость и еще раз наглость, и мы победим!

Правители никогда не говорят правды, они высказывают то, что им выгодно сегодня, сию минуту, а потом при необходимости отрекаются от своих слов, противоречат себе и изощряются во лжи. Так было всегда, — и раньше, и сейчас, так будет и в будущем. Они нагло врут и обманывают народ, они водят его за нос, обалтывают, обмишуривают, врут, плетут хитрые речевые сети, в которые попадается народ. Что удивительно, всю жизнь людей обманывают, обводят вокруг пальца, лепят заведомую неправду, а они продолжают верить. Такова жажда простого человека устроить свою жизнь получше!

Главная цель вранья — власть. Жажда власти сильнее всех других устремлений человека — любви, дружбы, родственных привязанностей, богатства. Всем этим люди готовы пожертвовать ради этой всепоглощающей страсти и чтобы добраться до заветной вершины. Во имя власти они идут на любые преступления — от клеветы и обмана до смертоубийства и войны.

Изяслав заготовил заведомую ложь, уверенный, что толпа проглотит ее.

На другой день состоялось вече. На него пришло почти все мужское население столицы. Перед толпой появился Изяслав, в ярком княжеском одеянии, громадного роста, громогласный, словно вечевой колокол.

— Бодричи! — провозгласил он. — Я всегда стоял за ваши кровные заботы, ваши насущные дела. Всегда отстаивал ваши интересы. Но жизнь идет и ставит новые задачи. Теперь нам надо сделать новый решительный шаг для улучшения жизни. Что же нам, простым гражданам, людям от сохи и ремесленничества, мешает двигаться в сторону счастья и процветания?

Изяслав замолк, и толпа безмолвно стояла, завороженно смотря на своего князя.

— А я вам отвечу. Бодричи имеют самые плодородные земли в Руссинии, урожаи с них приносят громадный доход в казну. У бодричей работает богатейший порт Рерик, который дарит небывалые богатства. Бодричи самый смелый народ, он защищает границы Руссинии, несет самое тяжкое бремя по обороне родины. Так я говорю?

— Да-а-а! — ахнула толпа.

— Но есть племя, которое живет за наш счет. Это — словене. Они малочисленны, они ленивые лежебоки и лоботрясы. Их поля засеяны наполовину, их отряды редко появляются на наших границах. Они живут за наш счет, забирая заработанные нами средства и проматывая их в кутежах и пьянствах. Даже дружина их вооружена за счет казны. Разве не так? — обратился Изяслав к Довбушу, который сидел в кресле.

— Великий князь Велемудр даровал средства на княжескую дружину Словена, это знает каждый, — подтвердил великий князь.

— Да и вы это знаете! — напористо продолжал Изяслав. — Сколько можно терпеть такое положение? Никто не должен отнимать у нас нами заработанное. Иначе мы никогда не выберемся из нищеты!

— А-а-а! — взревели люди.

— И я предлагаю изгнать словен за пределы Руссинии, пусть они испытают нужду и научатся сами для себя зарабатывать!

— Во-о-о-он! — неистовствовал народ на площади.

Вече приняло постановление о высылке племени словен из страны.

— Постой, — говорил вечером за застольем Довбуш, — как ты собираешься выселить целое племя из родной земли? Против этого восстанут племена лютичей и гаволян. Да и весь народ Руссинии не примет такого жестокого поступка!

— Ай, плюнь на народ. А что касается других племен, то все продумано. Только что я получил сообщение, что князь гаволян Бранибор умер. Теперь вождем их стал его сын Жихарь, пьяница и кутила, человек неустойчивый. Напоим его, посулим золотые горы, и он пойдет за нами, не оглядываясь.

— А Брячислав?

— Что Брячислав? Когда у него было собственное мнение? Он за тех, кто сильнее и хорошо бьется в бою. Подлинный вождь племени лютичей, неистовый в бою и сражениях и неспособный к длительному и спокойному размышлению. К тому же он всегда старался действовать без оглядки на Рерик, не слушал гласа столицы, не трепетал при громком окрике великого князя. Мы ему посулим полную самостоятельность в действиях, полную свободу при решении любого вопроса. Вот увидишь: он пойдет за нами хоть на край света!

— Ну-ну, мне уже начинает нравиться, говори дальше! — потирал руки Довбуш.

— Как только получим одобрение племенных вождей, двинем все силы против Словена. Вот тогда и отомстим за оскорбления, которые он нанес нам с тобой!

XIII

Из Рерика в Град Новый прискакал гонец:

— Князь, силы великие надвигаются. Ведут их князья Довбуш и Изяслав!

Примчался другой гонец из Радигоста, стольного города лютичей:

— Государь, Брячислав ополчился против тебя!

Загнал своего коня третий гонец, прокричал хриплым голосом:

— Беда, батюшка. Вождь гаволян Жихарь поднял свою дружину и выдвигается в наши пределы!

Собралась Боярская дума племени словен. Лица бояр и воевод хмурые, головы потуплены. Тяжкая беда надвигалась на родную землю. Знают они, из-за чего сыр-бор разгорелся, да не смеют сказать об этом своему правителю. Да и говорить поздно: неприятель к стольному граду приближается.

Серьезное лицо и у князя. Не бросит шутку, как обычно, не улыбнется приятным людям, не похлопает по плечу. Молча прошел к креслу, сел, стал задумчиво оглядывать просторную залу, как видно, что-то прикидывая в уме.

Когда собралась в полном составе Дума, проговорил напряженным голосом:

— Начнем нашу работу, господа. Вопрос, который будем обсуждать, всем известный. Прошу говорить кратко, по делу, потому что времени у нас не так много.

Тотчас поднялся с места воевода Сбигнев, бывалый и опытный полководец:

— Надобно срочно выслать переговорщиков к великому князю Довбушу и спросить его, как же он, правитель страны, учиняет такой разбой на своих землях, точно какой-то полудикий сакс или морской грабитель дан? Должен радеть он о спокойствии своего народа, а не учинять войны и разорение!

— Дважды посылал я своих людей к Довбушу, — отвечал Словен. — Да возвращались они ни с чем. Не желает договариваться с нами великий князь, прогоняет посольства, и возвращались они назад несолоно хлебавши.

— Известно, что Довбуш ныне во всем слушается Изяслава и пляшет под его дудку. Может, тогда тебе, князь, к бодричскому князю обратиться следует?

— Изяслав главный зачинщик похода. Он ездил к князьям Жихарю и Брячиславу, это он поднял их против нас. Пробовал я к нему подступиться, но он меня и слушать не желает. Прет напролом!

— А что отвечали племенные князья?

— Жихарь гуляет и пьянствует в стане Изяслава, глаза вином залил, знать ничего не хочет. Ему все равно, хоть трава в поле не расти.

— Но Брячислав? Он же разумный человек! Как же его удалось им уговорить?

— У лютичского князя всегда было стремление действовать самостоятельно, он и раньше пытался вырваться из-под власти Рерика, не всегда подчинялся приказам великого князя. Изяслав знал об этом и при встрече обещал поспособствовать выделению племени лютичей из состава Руссинии.

— Но ведь это развал державы! — не выдержал кто-то.

— А им наплевать! — уже не сдерживаясь, проговорил Словен. — Главное — хапнуть как можно больше власти. Не надо быть провидцем, чтобы понять: главная цель Изяслава — свалить Довбуша и получить всю полноту власти в свои руки. Сейчас он — настоящий хозяин не только в племени бодричей, но и в Рерике. Пройдет немного времени, он лишит Довбуша всякой власти, и тот уйдет в небытие.

— Что делается, что делается! — вздыхали в зале.

— Ему нужна победа над нами, чтобы еще больше возвыситься над Довбушем. Так что не стоит рассчитывать на примирение с ним. Схватка неизбежна.

— Князь, — спросил боярин Хотибор, — но как воевать? У нас очень мало сил. Племя наше малое, народу немного, а на нас идет, почитай, вся страна…

— Я тоже так мыслю, поэтому и хочу спросить вас, воеводы и бояре: ляжем ли мы костьми, защищая отчий край, или уступим неприятелю и покинем родные земли, отправившись на поиски нового пристанища?

Наступило тяжкое молчание. Никто не решался сказать первым те мучительные слова, которые у каждого были на уме.

Тишина затягивалась. Она становилась томительной, удручающей, гнетущей.

И тогда молвил Словен, твердо, решительно, бесповоротно:

— Губить людей на поле сражения не дам. Сегодня же объявим людям, что снимаемся всем племенем и уходим за Одру. Там живут поморяне, наши братья по крови. Они примут нас и на первое время дадут приют. Переждем тяжкое время, лихую годину, а потом, будем надеяться, успокоится все в Руссинии, пройдут страсти, образумятся правители, смекнет народ, что его надурили и повели не по тому пути. Вот тогда мы сможем вернуться в родные края. А пока поднимайте народ, бояре и воеводы, да поспешайте, времени у нас не так много.

Сборы заняли недолгое время. И вот по разным дорогам к переправам через Одру двинулись сотни и тысячи телег, гурты скота, толпы людей. Шли воины, не снимавшие с поясов мечи, селяне, молодые женщины. Повозки были нагружены разным скарбом, плугами и сохами, бочками и мешками, торчали косы и вилы, многие везли возы сена первого укоса, потому что не знали, будет ли второй укос, а надо было зимой кормить скотину, без которой племя не могло существовать. Над всем этим вздымались клубы пыли, слышались человеческие крики, детский плач, мычание коров, ржание лошадей, блеяние овец и коз, лай собак, лязг железа. Вдоль дорог метались на борзых конях старосты родов, военачальники, подгоняли людей, наводили порядок, помогали слабым.

Словен возглавлял обоз, вышедший из Града Нового. Впереди он поставил обозы ремесленников, как наиболее организованную часть населения, среди них вклинил дворцовую службу, следом двигались жители деревень, а замыкали дружинники, готовые в любое время отразить нападение неприятеля. Он дважды проскакал взад и вперед, наконец, нашел время остановиться возле возка, на котором ехала Гудни. Выглядела она неважно, под глазами синие круги.

— Ты что, заболела? — встревожился он.

Но она взглянула на него глубоким, лучезарным взглядом, ответила, несколько смущаясь и таясь:

— Здорова я. Только…

— Случилось что-то?

— Да нет, все хорошо. Неужто не догадался? Беременна я.

Он соскочил с коня, пошел рядом:

— И давно заметила?

— Сегодня. Уже в пути. Мутит и тошнит.

— И от кого ребенок? — ревниво спросил он, не глядя ей в глаза.

— От тебя. От кого же еще? Сколько лет прожила с Довбушем и не понесла. Наш с тобой ребеночек, Словен! Помнишь, я Купалу просила? Смилостивился бог, одарил нас с тобой дитем!

Он натянуто улыбнулся, холодными губами ткнулся в ее щечку, потом легко кинул послушное тело в седло и ускакал.

Племя уперлось в реку и растеклось по ее берегам. Люди взялись за пилы и топоры, стали валить лес, сбивать и вязать подручные средства для переправы. И вот груженные телегами, скотом и людьми вразброд поплыли на другую сторону плоты, поплыли на чужбину, в неизвестность. Люди стояли, смотрели на покинутый берег, плакали и шептали:

— Прощай, Руссиния, прощай, отчий край. Удастся ли увидеть селения, в которых прошла вся жизнь, дома, которые согревали от холода и укрывали от зноя, вскопать огороды и поля, которые кормили веками, колодцы и родники, которые поили чистой водой? Придется ли вернуться когда-нибудь к погостам, чтобы поклониться предкам и поправить их могилки?..

НОВГОРОДСКАЯ ЗЕМЛЯ

Старший же Словен-князь с родом своим, что под рукой его, сел на реке, звавшейся тогда Мутной, потом же она Волхов прозвалась по имени старшего сына Словенова, звавшегося Волховом. И поставили град и назвали его по имени князя своего Словенск Великий…, что позже Новгород Великий прозван.

О истории, что о начале Русской земли и создании Новгорода… Летопись

Новгородцы же — те люди от варяжского рода, а прежде были словене.

Повесть временных лет

Древнейшая керамика Новгорода и Пскова, архитектура городской крепости Новгорода, оружие, хлебные печи, речь новгородцев — от современных диалектов до берестяных грамот — и, наконец, черепа в средневековых могильниках Новгорода указывают на тесную связь населения со славянской южной Прибалтикой — «Поморьем Варяжским» русских летописей.

Л. Прозоров. Русь языческая

I

На другом берегу Одры Словена встретил князь поморян Болеслав, грузный, с одутловатым лицом и большими выпуклыми глазами. Спросил густым басом:

— Как переправа, князь? Не пытались помешать Довбуш с Изяславом?

— Упредил я их. Обошлось без крови.

— Понимаю, немыслимо тяжело покидать родину. Но, может, будут милостивы боги к вашему племени, еще вернетесь в родные края…

— Теперь мы только этими надеждами и будем жить.

— А пока найдете пристанище в моем племени. Переживете лихие времена.

— Спасибо, князь. От всего моего народа огромная благодарность за доброту и щедрость вашу.

— Но сам понимаешь, не сможем мы долго вас держать у себя. И без того в лесах зверь и промысловая птица выбиты, земли плодородные заняты под пашню, на лугах пасется наш скот. Вдруг Довбуш и Изяслав укрепятся у власти, будут править десятилетие, а может и больше? Что тогда? Не прокормиться населению двух племен.

— Будем искать новое пристанище.

— И куда собираешься двинуться?

— Не знаю, — честно признался Словен. — Думал с тобой посоветоваться.

— До стольного города нашего путь далекий, Колобжег стоит у моря. Так что времени для разговора будет достаточно.

Они сели в красочный возок, запряженный двумя конями, тронулись в путь. Сзади скакали дружинники вождя поморян.

— К востоку от нас проживают пруссы, племя литовского народа. Люди воинственные, беспокойные. Что ни год, так жди нападения. Грабят, убивают, уводят в плен, продают в рабство. Сколько мы от них натерпелись! Стараюсь укрепить границу, строю крепости, валю лес и прокладываю засеки.

— Это что такое — засеки?

— Лесные завалы. Валится вековой лес. Деревья подрубаются на высоте человеческого роста и опрокидываются в сторону врага. Стволы намертво держатся за пни волокнами. Перепутываясь, сцепляются сучья. Деревья нельзя ни раскидать, ни разорвать. Через завал не могут пройти ни конный, ни пеший. Достаточно небольшого отряда, чтобы остановить крупные силы противника.

— Значит, в постоянной вражде живете с пруссами?

— Уже не одно столетие. Мои предки с ними воевали, и потомкам, видимо, достанется та же участь.

— Вижу по твоим словам, что на восток нам пути нет.

— На юге расположено сильное Польское королевство, созданное Великим Лехом. Оно объединяет ряд племен. Сейчас там правит Вацлав. Возможно, тебе удастся договориться с ним, и он возьмет ваше племя под свою высокую руку.

— Направлю к нему посольство, может, поселит на свободных землях.

— Только едва ли у него они есть, — с сомнением проговорил Болеслав. — Живут в не меньшей тесноте, что и мы.

Он помолчал, что-то прикидывая в уме.

Проговорил задумчиво:

— Туманные сведения поступают через купцов из чешских земель. Более ста лет идет там упорная борьба славян с кочевым племенем авар. Пришли авары из диких степей, потеснили многие народы, захватили равнину по реке Дунаю с тучной землей и просторными лугами. Многие десятилетия совершали разбойные набеги на соседей, воевали, грабили. Но в последнее время у чехов выдвинулся умелый полководец Само. Рассказывают, побил он степняков, даже значительными пространствами завладел. Может, он поселит на границе? Конечно, жизнь у племени начнется беспокойная, с постоянными стычками с аварами. Но уж если вгрызетесь, земля будет вашей, никто не посмеет тронуть.

На этот раз долго молчал Словен. Наконец произнес:

— Нужно не посольство к Само посылать. О чем оно будет говорить, когда полыхает война? Здесь требуется воинский отряд, который станет в боях добывать наше право жить на завоеванных землях. Тогда мы с полным основанием будем называть эти края своими. Я пошлю к Само свою дружину.

— Это верно, Словен. Я со своей стороны помогу тебе в этом предприятии. В первую очередь снабжу воинов всем необходимым на дорогу. Попрошу короля Вацлава не препятствовать дружине следовать в Чехию, мне он в просьбе не откажет, я ведь женат на его дочери.

Разговор двух князей продолжался до столицы. В Колобжеге Болеслав подарил Словену терем, из него он руководил расселением людей своего племени по всему пространству, занимаемому поморянами, совместно с Болеславом улаживал споры, уговаривал упрямых, помогал нуждающимся…

Одновременно шла подготовка дружины к походу. Сам Словен решил остаться с племенем, потому что нельзя было князю бросать людей в столь сложный период, когда еще не все обустроились и обосновались. Его присутствие было необходимо, без него не могло решиться множество вопросов. Во главе дружины он поставил воеводу Сбигнева. Невысокий крепыш с широкими плечами и длинными руками, круглой головой, посаженной на короткую шею, он был умен и расчетлив, участвовал во многих сражениях, проявил выдержку и воинскую смекалку. Словен доверял ему безгранично.

Было начало осени, когда дружина вышла из Колобжега. Провожали ее все жители столицы. А в конце месяца груденя (декабря) приехал руссинский купец и привез горькую весть: собрались в Священной роще Изяслав, Брячислав и Жихарь и договорились между собой, что, согласно воле народов, возвращаются они к стародавним обычаям и порядкам, когда каждое племя было вольным и самостоятельным, а потому объявляют Руссинию отныне несуществующим государством, а Довбуша лишают поста великого князя.

— Была великая держава — и не стало, — говорил купец, а по щекам его текли крупные слезы, и он их не вытирал. — Была защитница наша от многочисленных и кровожадных завоевателей, а теперь мы остались, горемычные, разрозненными и слабыми, и что нас ждет впереди?[1]

II

Дружина под командованием Сбигнева между тем двигалась на юг и вступила в пределы Польского государства. Более трехсот лет оно существовало, обеспечивая процветание своему народу. Дружинники дивились домам простых жителей. Сделаны они были не только из срубов, как у всех славян, но встречались и построенные из каркасов — столбов и балок, заполненных глиной, кирпичами, обмазанные глиной. Почти в каждом доме — или навес, или галерея, или арка. Внутри дома не одно помещение, а два или три, с сенями, в которых располагался камин, в него выходило устье хлебной печи, находившейся в избе.

В деревнях многие дома располагались кругами возле пруда или площади, а потом растекались лучами в разные стороны. Возле прудов или на площадях стояли наиболее добротно возведенные дома, видно, жили обеспеченные люди.

И люди одевались чисто и красиво. Женщины предпочитали полосатые ткани; из них были сшиты юбки, передники, накидки. Мужчины красовались в коротких льняных рубашках и штанах из белого сукна, на некоторых были короткие куртки из белой шерсти. В селениях жители встречали воинов с большой теплотой, угощали кислой похлебкой — мукой, заквашенной на воде, или щами из квашеной капусты, приправленной или салом, или маслом, или сметаной. Порой совали в руки дружинников сыры, а также печенье и пряники в меду, из крынок угощали кислым освежающим молочным напитком.

Прага встретила дружинников восторженной толпой. Она провожала воинов до королевского дворца. Там навстречу Сбигневу вышел Само, высокий, стройный, с вислыми усами и бритыми бородой и головой. Он сказал прочувственные слова и, полуобняв, повел Сбигнева в гостиную, где были накрыты длинные столы с различными яствами и питьем.

— Вовремя пришел ко мне, воевода, — обращаясь к Сбигневу, говорил Само громким гортанным голосом. — Замыслил я большой поход против аваров, дабы изгнать их из пределов Паннонии. Коли удастся это сделать, лишатся кочевники самых плодородных земель и вольготных пастбищ. А коли так, то не смогут они собрать большие силы, не смогут воевать соседние страны. Значит, обеспечим себе безопасность со стороны Аварского государства и сможем зажить спокойно.

— Откуда явились авары?

— Пришли они из глубины степей. Огнем и мечом промчались от Волги до Дуная, покорили кочевые народы в Причерноморье, наложили дань на дулебов и другие славянские племена, а сами обосновались на благодатных землях по берегам Дуная. Целое столетие страшными набегами опустошали земли соседей, пока не сумели объединиться мы воедино и дать им отпор. Вот с тех пор и начался упадок их державы. Слышал я, что с востока нажимает на них государство славян под названием Русь, расположенное на Днепре, во главе коего стоит правитель Кий. Пытался я с ним связаться, но пока безуспешно.

— Сильны авары в бою? Крепко ли их войско?

— Как говорят сами авары, они унаследовали достижения какого-то древнейшего государства Турана, сумели создать панцирную конницу и переняли многовековой воинский опыт, накопленный правителями Турана в многочисленных войнах с Персией и Византией. Так что войско у них многочисленное и хорошо вооруженное и воюют они умело. Впрочем, скоро нам предстоит с ними встретиться в бою, сам увидишь их достоинства и недостатки.

Помолчав, продолжал:

— Особую опасность представляет тяжеловооруженная конница, которую называют катафрактарией. Зародилась она где-то на востоке, сюда принесена аварами. Воинов заковывают в броню, на коня тоже вешают металлическую защиту. Очень трудно поразить такого всадника. Главным наступательным оружием его является не меч, а пика длиной в два человеческих роста. Она сделана из березы и покрыта красными и синими полосами, у нее острый наконечник. Пика такая тяжелая, что с трудом удерживается воином. Поэтому тупой ее конец привязывается к крупу коня, а передняя ее часть подвешивается на ремне к его шее. Всадник в бою поддерживает ее двумя руками и в стремительной атаке только направляет в уязвимое место противника. Мне самому приходилось видеть в сражениях, когда на такую пику попадали до двух воинов…

На Сбигнева рассказ Само произвел сильное впечатление. Он понял, что его дружине придется иметь дело с хорошо вооруженным и умелым противником, и что победа над ним будет стоить многих усилий и крови.

Через неделю войско во главе с Само отправилось в поход. Дружину словен король поставил в середине, чтобы постепенно осваивалась и привыкала к новым порядкам. Сбигнев присматривался к разношерстному воинству, состоящему из отрядов разных племен. Единого центра, как это было в Руссинии, который снабжал и вооружал бы рать, у Само не было; каждое племя, каждый род вооружался сам, как хотел и как умел. Поэтому воины были одеты и в кольчуги, и в панцири, и в шкуру буйвола, а иногда в простой стеганый кафтан. И щиты они несли разной формы и из разного материала: у кого-то они были круглые, у других прямоугольной формы, иные длинные, заостренные книзу, чтобы в бою можно было ставить в землю, а не держать в руке; изготовлены они были или из деревянных досок, порой обитых железными листами, а кое-кто нес плетеные щиты. Из оружия у большинства воинов Сбигнев заметил мечи разной длины, пики, боевые топоры, палицы, луки со стрелами, багры для стаскивания всадников с коней.

Войско двигалось по бескрайней равнине, покрытой высокой травой, которая в преддверии наступавшей зимы начинала жухнуть; уже виднелись целые участки, где она посохла, где-то ее зеленый цвет потускнел, утратив яркость и свежесть, она стала жесткой, ломкой. Вдали, у края земли, виднелись всадники, это авары следили за передвижением славянского войска.

К Сбигневу подскакал Само, глаза его возбужденно блестели, он уже жил предстоящими боями и сражениями.

— Как самочувствие, воевода? — азартно выкрикнул он, подняв коня на задние ноги.

— Боевое. Дружина жаждет встречи с противником.

— Перед тобой расстилается Паннония. Прогоним аваров, поселяйтесь здесь своим племенем. Земля здесь такая, что воткни кол, он даст корни. Распашете, засеете, засадите яблонями и вишнями, смородиной и виноградом, через несколько лет будет уже не степь, а цветущий земледельческий край!

— Сначала надо противника победить…

— Одолеем! За тем и пришли на эти равнины.

На четвертый день показалось войско противника. Передовые отряды сцепились в первых схватках, по полю понеслись кони, потерявшие седоков. Воины подобрались, подтянулись, лица их посерьезнели, а взгляды невольно обращались в сторону врага.

Полки с ходу развертывались в боевую линию, занимали указанную Само позицию. Сбигневу он приказал пока встать на левом крыле.

— Почему — пока? — спросил воевода.

— Посмотрим боевое построение аваров, — ответил тот, вглядываясь в передвижение отрядов неприятеля. — Часто они ставят катафрактарию в центре и идут клином, могут разрезать нас пополам и добить по частям. В этом случае я брошу конницу на оба крыла и попытаюсь окружить вражеский клин. Но порой аварские военачальники ставят тяжеловооруженную конницу в линию, тогда и у меня будет иное построение. Главное — избежать общеизвестного, избитого образца, к которому может приспособиться противник, всегда изобретать что-то новое, неожиданное, но с учетом его намерений. В этом причина моих прежних побед над аварами.

— Кто может справиться с катафрактариями и отразить удар? Наверное, только тяжеловооруженная конница? — спросил Сбигнев.

— Нет. Против них я ставлю пешую рать. Только она в состоянии бороться с бронированными всадниками, — ответил Само.

Сбигнев вывел свою дружину на левое крыло войска, развернул в боевой порядок. Он видел, как перемещаются отряды противника, и старался определить, в каком порядке они пойдут в наступление. Однако неожиданно выскочило большое число конников, они стали скакать вдоль всего строя, поднимая облако пыли. Скоро эта пыль закрыла все построение, из-за пыли замысел врага было невозможно разгадать.

Но вот пыль осела, и стало ясно, что в центре аварского войска встал клин катафрактарии, на краях его расположились легковооруженные воины. Тотчас от Само в разные стороны поскакали гонцы с приказом воеводам поменять места и занять новые позиции. Дружина Сбигнева оставалась на левом крыле.

Наконец на поле боя установилась тишина, которая предшествует жестокому сражению. Она длилась недолго, но всем показалась вечностью. Но вот над аварским войском взметнулись знамена и стяги, зазвучали рога и барабаны, строй противника колыхнулся и двинулся вперед, сначала медленно, но потом все убыстряя и убыстряя шаги.

Славянское войско стояло на месте неподвижно, только легкое колебание прокатилось по его рядам — это воины принимали удобное для себя положение.

У аваров вскоре вперед выдвинулся клин катафрактарии, нацеливаясь на центр славян. Там стояли пешие воины. Передняя линия их по команде встала на колени и уперла тупые концы длинных пик в землю, а острие нацелив на уровень груди коней; второй ряд положил свои пики на плечи первого, и их стальные наконечники оказались на той же высоте; так же поступили остальные линии.

Передние ряды катафрактариев со всего маху налетели на острия стальных пик. Взметнулись смертельно раненные кони и тут же падали, подминая под себя всадников. Вражеских воинов кололи пиками, стаскивали с седел баграми, пешцы ныряли между ними, засапожными ножами приканчивая беспомощно лежащих, закованных в броню аваров, вспарывали брюхо коням… Оставшиеся в живых катафрактарии пробивали себе дорогу длинными пиками, бились мечами, но на месте погибших вставали все новые и новые бойцы. Строй пешцев держался непоколебимо. Над равниной раздавались звон металла, яростные крики людей, ржание коней, и все это сливалось в один жуткий, протяжный гул жестокого боя.

Но всего этого не видел Сбигнев. На его дружину накатывалась толпа вражеских воинов. Они бежали, яростно размахивая мечами и пиками, он видел уже их свирепые лица, разинутые рты, слышал громкие призывные крики. И каким-то особым чутьем уловив нужный момент, послал вперед своего коня, крикнув во всю силу голоса:

— Ратуйте, братцы!

Встречный бой — самый жестокий бой. Все закрутилось, завертелось, перемешалось; люди кидались друг на друга, поражая оружием, хватая за горло, катаясь в смертельных объятиях по земле, их диким злобе и изуверству не было границ.

Сбигнев вертелся на своем коне, длинным мечом раздавая удары направо и налево. Он не беспокоился, что на него нападут с боков, там его защищали телохранители, готовые положить голову за своего воеводу. Поэтому он глядел только вперед, выискивая все новые и новые жертвы. Одновременно какое-то особое чутье военачальника улавливало ход сражения, определяло, кто кого пересиливает в тот или иной момент. Сначала бились на равных. Но скоро закованные в броню словенские дружинники стали брать верх. Все больше и больше легковооруженных пеших аваров ложились на землю, забываясь вечным сном. Дружинники, словно опытные дровосеки в мелколесье, прорубались сквозь нестройную толпу, а вскоре погнали ее, нещадно рубя мечами и поражая пиками и дротиками.

Был сломлен и левый край аваров. В то же время катафрактариям не удалось прорваться в центре, они застряли в глубоком построении пешцев, не в силах преодолеть заслон из острых стальных наконечников пик. Этим воспользовался Само, кинув в обход вражеского войска свою дружину. Видя опасность окружения, аварский военачальник приказал отступать. Умело распоряжаясь своим резервом, он сумел отразить нападение дружины и вывел свои отряды в открытую степь. Огрызаясь, катафрактарии перестроились из клина в боевую линию и, несмотря на все усилия славян смять их, довольно организованно отступили, защитив от разгрома и уничтожения остатки сил. Рано наступившая темнота заставила прекратить боевые действия.

И тут небо вдруг заволокло плотными тучами, пошел пушистый снег, стало холодно. Кое-как удалось разжечь костры, люди жались к ним, стараясь согреться. Ночь прошла спокойно.

С восходом солнца, дав воинам позавтракать, Само начал преследование противника. По пути попадались брошенные телеги с разным добром, палатки, оружие, тяжелое снаряжение, трупы воинов, умерших от ран; видно, авары торопились и не сумели подобрать их для похорон.

Сбигнев, двигаясь впереди дружины, внезапно напал на возок, одиноко стоявший среди степи. Возле него он заметил девушку в потрепанном платье и жалкой накидке, в стоптанных башмаках на босу ногу. «Как она не замерзла в таком одеянии?» — подумал он, соскочил с коня, подошел к ней.

— Ты кто такая? — спросил он ее.

Из темного провала глаз смотрели на него лихорадочно блестевшие большие голубые глаза, синие губы зашевелились, и он услышал, будто издалека, слова, сказанные по-славянски:

— Рабыня я.

— Да как же так, — засуетился он, быстро снял с себя плащ и набросил на нее… — Ты вот что, садись на моего коня… Хотя нет, лучше бы на телегу… Но где ее взять? Нет, эта не годится, не запряжена. Ладно, пока на коня, а потом посмотрим, потом решим, как поступить…

Он бестолково суетился, сажая ее впереди седла. Потом тихонько ахнул, вспомнив, что у него в походной сумке имеются теплые чулки, вынул их и надел на грязные ноги девушки. Проделав это, он чуть откинул голову, глядя на нее, после чего вскочил в седло и тронул коня. Ехал он тихо, чувствуя, как она от усталости прислонилась к нему спиной и замерла, видно, отогреваясь. А у него сердце таяло от умиления, воин боялся лишним движением потревожить ее.

Авары были прижаты к широкой и полноводной реке Тиса. Их военачальник прислал своих мурз для переговоров. Само выслушал их и согласился с предложением о перемирии. Противник оставлял все свои обозы и беспрепятственно уходил за реку. Отныне Тиса объявлялась границей между Чехией и Аварией.

Сбигнев про себя согласился с решением Само. К чему понапрасну озлоблять противника? Племя аваров большое, лет через пять вырастут новые бойцы, они заступят на место погибших и примутся мстить за уничтожение поверженных. Да и своих потерь не избежать; лучше всего отпустить врагов восвояси, пусть они зализывают раны за рекой, помня преподнесенный им урок.

Впрочем, такие вопросы его уже меньше всего занимали. Он думал о девушке, чудом спасенной им от смерти. Едва поступил приказ о приостановлении движения, он приказал раскинуть шатер, развести посредине его костер и внес в него бывшую рабыню.

Как видно, в ней еле дух держался. Сбигнев осторожно положил ее возле огня, снял плащ, чтобы пламя отогрело ее. И действительно, она стала оживать, порозовели ее щечки, задрожали веки. Тогда он влил ей в рот немного вина. Она поперхнулась, закашлялась и открыла глаза.

— Как ты себя чувствуешь? — участливо спросил он.

— Хо-ро-шо, — медленно ответила она.

— Есть хочешь?

— Не знаю…

— Эй, кто там? — крикнул он.

Вбежал один из телохранителей.

— Достань хоть из-под земли мясной бульон!

Тот мигом исчез за пологом входа.

Вернулся скоро:

— Дружинники рядом варят мясную похлебку, вот взял у них…

— Молодец! Хвалю за сообразительность.

И — девушке:

— Ешь, не стесняйся.

Тоненькой ручкой взяла она ложку, медленно зачерпнула похлебку, поднесла ко рту и не спеша проглотила. Лицо ее, бледное, исхудавшее, измученное, приковывало взгляд старого вояки, вызывало сочувствие и сострадание, он готов был кинуться исполнять любое ее желание. Почему родилось это намерение, он не знал и не задумывался, но получал большое наслаждение смотреть на нее, слышать ее дыхание, ощущать на себе ее благодарный взгляд.

— Как тебя зовут? — спросил он, когда она закончила есть.

— Денницей, — еле слышно прошептала она.

— Вот что, Денница, сейчас я прикажу принести горячей воды, ты помоешься и заодно как следует прогреешься. А потом позову лекарей, пусть они над тобой поколдуют и прогонят болезни, если найдут.

В походах он возил с собой большую бочку, в которой часто мылся, потому что был большим чистюлей и не терпел на себе грязь и пыль. И сейчас никого из дружинников не удивило, когда он распорядился внести в шатер бочку и нагреть воды.

Когда это было исполнено, а горячая вода налита, Сбигнев повесил на крючок полотенце, рядом положил мыло, сказал Деннице:

— Забирайся и распаривайся до красноты тела. Не спеши, никто мешать не посмеет, я буду находиться рядом, возле шатра. Коли понадоблюсь, шумнешь, тут же явлюсь.

Он взглянул на ее платьице, крякнул:

— Одежды девичьей у меня нет, достанем потом. А пока оденешься в мою рубашку, сверху накинешь кафтан. Там за занавеской моя походная кровать, ляжешь на нее.

Примерно через час Денница позвала его. Он вошел в шатер. В бочке ее не было, значит, помылась. Спросил, приблизившись к занавеске:

— Мягка ли перинка?

— Одно блаженство, — ответила она сонным голосом…

— Ну спи, спи, — умиротворенно проговорил он, на цыпочках удаляясь из шатра. У входа присел на скамеечку и здесь стал принимать людей, которые шли по тому или иному делу. Часто, когда кто-то повышал голос, он одергивал его и говорил, приложив палец к губам:

— Тихо, человек почивает…

Постель себе постелил на кошме, которую бросил на пол. Укладывался, удовлетворенно покряхтывая и улыбаясь в пышные седые усы.

Денница проспала ночь и весь следующий день. И снова Сбигнев никого не пускал в шатер, оберегая ее покой.

Вечером, поколебавшись, зажег свечу, подошел к занавеске, спросил негромко:

— Денница, проснулась? Пора ужинать…

Сначала было тихо, потом послышалась возня, девушка ответила испуганно:

— Я так долго спала. Сейчас, сейчас встану, примусь за работу!

— Одевайся и садись за стол. Не надо никакой работы.

Скоро она появилась из-за занавеса, одетая в его длинную и широкую рубашку. Вид у нее был крайне несуразный, и он уже хотел рассмеяться, но, боясь смутить или обидеть ее, пересилил себя, показал на табурет, произнес:

— Наверно, проголодалась? Садись.

Она села и с жадностью уставилась на еду. Тут была отварная баранина и куски сыра с хлебом, в кружках травяной отвар.

— Бери смелее и ешь, — подбодрил он ее.

Она взяла двумя руками кусок баранины и вцепилась в него крепкими зубками, стала поспешно есть, изредка взглядывая на него, как бы извиняясь за свой аппетит.

— Если бы меня не разбудил, я и дальше спала, — наконец сказала она. — Чтобы весь день проспать, со мной такого никогда не было.

— Ты почивала не день, а день, ночь и еще день, — улыбаясь, поправил ее Сбигнев.

Она удивленно уставилась на него большими голубыми глазами, спросила:

— Неужто правда?

— Истину говорю.

— Вот здорово! А у меня все это время как один миг пролетел, даже снов никаких не видела!

Сбигнев смотрел на нее и замечал, что лицо ее посвежело, на щечках появился легкий румянец, и сама она до неузнаваемости изменилась. Это была уже на замарашка-раба, а красивая девушка со скупыми, но изящными движениями, мягкой улыбкой на пухлых губках и невинным кокетливым взглядом. Он невольно ею залюбовался.

— Теперь ты под моей защитой. А я все-таки как-никак — воевода! — начал храбриться он.

— Я даже не знаю, как благодарить тебя, воевода, — ответила она, награждая его ясным взглядом.

— Мне не надо никакой благодарности. Я это делаю искренне и от всей души.

— Я никогда не забуду твоей доброты, воевода.

— Зови меня просто Сбигнев.

— А это удобно?

— Я так желаю.

Она наклонила голову в знак согласия. Наклонила так изящно, так очаровательно, так обворожительно, что у него дух занялся.

— Ну, спать, спать, спать! — всполошился он, чтобы скрыть свои чувства. — Утром встанем, начнутся новые заботы!

Три дня войско праздновало победу, выпивая непомерное количество вина и пожирая прорву пищи, в основном добытой у врага. А затем направилось в столицу.

Сбигнев в оргии не участвовал, он оберегал покой Денницы. Он это делал по наитию, по тому природному чувству, которое проявляется при сострадании к человеку, при желании помочь ему, не очень думая о последствиях. Но как-то, перед самым отправлением в столицу, он вышел из шатра, остановился под навесом, прикрывавшим караульных у входа. Надвинулась грозовая туча, ударил гром, полились струи дождя. Он стоял и смотрел на светлые потоки воды, пронизанные дневным светом, и сказал себе, что любит Денницу, и любовь у него к ней такая же светлая и чистая, как эти чистые струи, льющиеся с небес. Ему пятьдесят, вся его жизнь прошла в сражениях и походах, он не знал семейного уюта, его домом был шатер с походной кроватью, столиком и табуретками, его пища готовилась на костре, а иногда приходилось довольствоваться копченостями из походной сумки, запивая речной или озерной водой. Он никогда не сетовал на свою судьбу, был доволен тем, что есть. Но теперь ему вдруг захотелось оказаться у домашнего очага, в окружении любимой супруги и оравы детей, и чтобы супругой была Денница, самая замечательная девушка, которая спит у него в шатре…

Прага восторженно встречала победителей, Само закатил роскошный пир. После него позвал Сбигнева, сказал милостиво:

— Приглашай свое племя на богатые земли Паннонии. Как мне известно, там паслись стада гуннов, приходили другие кочевники, властвовали авары. Теперь положение изменилось, там я хозяин! Пусть племя словен встанет преградой на пути других завоевателей, которые попытаются напасть на Чехию!

— Завтра же через гонца сообщу твои слова князю Словену. Он будет рад, что наш народ найдет пристанище в пределах твоей державы, Само!

Однако наутро все изменилось. Примчался вестник с западной границы с сообщением, что франкский король Дагоберт[2] пересек рубежи страны и движется в глубь Чехии.

— И что ему надо в наших землях? — недоуменно говорил Само в кругу военачальников, которых он собрал на совет. — Франкское королевство в упадке, его раздирают внутренние смуты. Сидеть бы ему на престоле и заниматься делами своей страны. Ан нет, тянет на военные подвиги, хочет доказать свою силу. Кому это нужно?

— Ему и нужно, — ответил один из воевод Само. — Сумеет одолеть нас, повысит свой вес в государстве, а потом, может, и соперников своих одолеет.

Глупый расчет. Если страна раздроблена, если нет единой мощи державы, никаких побед над соседями не добиться. Готовьтесь в новый поход, князья и воеводы!

Распустив военачальников, Само остановил Сбигнева, спросил:

— Воевода, примешь ли участие в новом походе? Не скрою, дружина словен является опорой моего войска, и я бы не хотел ее терять.

— Я буду верно служить тебе, король, поскольку ты обещал земли для моего племени.

— Я не из тех, кто меняет решения. Итак, мы вместе идем на франков?

— Только так, Само.

Из совета Сбигнев тотчас отправился в терем, который был предоставлен ему на проживание королем. В одной из светлиц он поселил Денницу. Она радостно встретила его.

— Как ты одна? Не скучала? — участливо спросил он ее.

— Я до сих пор не могу поверить, что все это не во сне, а наяву! — волнуясь, ответила она ему. — Только вчера была ничтожной рабыней, а теперь живу в такой роскоши! И кого я должна благодарить? Кому обязана всей своей жизнью? Только тебе, воевода, только твоей доброте и бескорыстной щедрости!

— Ну ладно, ладно, — в смущении отмахнулся он и продолжал: — Мы снова идем в поход. Я договорюсь, и твою светлицу оставят за тобой. Вернусь, будем думать, как тебе жить дальше.

— И нечего думать! Я отправлюсь вместе с тобой, воевода.

— Сбигнев, а не воевода, — поправил он ее.

— Хорошо… Сбигнев, — слегка запнувшись, ответила она; хотя он раньше просил его звать по имени, она до сих пор не могла к этому привыкнуть. — Я заметила, что в походах ты совсем не обихожен, питаешься из общего котла, белье тебе стирают телохранители, все как-нибудь, неумело, по-мужски. Думаю, тебе нужна женская забота, тогда и в шатре будет уютно, и пища вкусная, и одежда чистая. Уж я постараюсь изо всех сил!

Сбигнев был смущен таким поворотом разговора, некоторое время молчал, не зная, что ответить, но потом взглянул в честные, открытые глаза девушки и произнес те слова, которые исходили из глубины его души:

— Коли тебе самой хочется, но я рад быть рядом с тобой!

III

Войско сразу после выхода из столицы стало двигаться в боевом порядке. Впереди был выслан авангард, затем шли полки всех племен и королевская дружина, замыкал обоз арьергард из соединений ремесленников городов. Сбигнев посадил Денницу в крытую двуколку, запряженную спокойной кобылой, в возчики выделил своего дружинника, отличавшегося ровным характером, да еще посчитал нужным дать ему наставления двигаться тихо, без лихачества. Сам он ехал недалеко от нее, не надоедал частыми разговорами, но изредка осведомлялся, хорошо ли она себя чувствует и не нуждается ли в чем. На это она неизменно отвечала:

— Благодарствую, Сбигнев. Мне ничего не надо. Я ко всему привычна.

К Сбигневу подъехал Преслав, князь племени седличан, красивый и разбитной повеса, любитель выпить; он ранее пару раз приходил к Сбигневу с кувшинами вина, угощал, сам не отнимал чарки ото рта, но умел не напиваться и уезжал, прямо сидя на коне.

— И ты, воевода, с нами? — весело проговорил он, озорными глазами оглядывая окрестность. — Да никак сопровождаешь двуколку с красавицей? Хотелось бы знать, кто она такая.

— Это моя служанка, — сдержанно ответил Сбигнев. — Прошу держаться от нее подальше.

— Понимаю, понимаю! Лель, бог любви, покоряет даже в старческом возрасте! Да ладно, меня это не очень интересует. Вот скажи мне, Сбигнев, ради чего ты так стараешься, ради чего ведешь свою дружину на смертный бой?

— Завоевываю право на владение землей в Паннонии для нашего племени.

— Это я слышал. А личная выгода у тебя в чем состоит? Никогда не поверю, что ты ограничиваешься только этим желанием.

— Ничем другим.

— Тогда ты наивный и глупый человек. Каждый должен бороться за что-то большее, что можно ухватить в данный момент.

— Из-за чего ты воюешь? — Сбигнев заметил, что князь был навеселе, поэтому с ним излишне откровенен. — Разве может быть что-то важнее, чем служба родине, своему народу, благоденствие державы?

— Хе, сказал же такое! Что такое держава? Соединение племен под началом Само. Ущемление прав племенных вождей. Вот что такое благоденствие!

— И какие же племена объединил король?

— Большое число. Под его высокой рукой оказались чехи, зличане, дулебы, серличане, хебане, пшоване, хорваты и еще несколько более слабых племен.

— Но это прекрасно! Вы были разрознены, а сейчас представляете грозную силу, которая сокрушила авар. Теперь вы устремляетесь против могущественного Франкского государства.

— А я в этом потоке затерялся! Я потерял всякую самостоятельность! Я — почти никто!

— Ты остаешься князем. Разве этого мало? У тебя масса привилегий, поблажек, перед тобой продолжают пресмыкаться твои подданные, к тебе с уважением относится Само. Что тебе еще надо?

— Независимости. Чтобы я был полным хозяином в своем племени. Чтобы не оглядывался на верховного правителя. Вот что мне нужно.

Они некоторое время ехали молча. Потом Сбигнев сказал:

— Именно это погубило Руссинию. Боюсь, как бы оно не погубило державу Само.

— Да ладно, что это мы о каких-то высоких делах говорим. Я тут вижу прелестную мордашку. Почему бы ей не подарить цветы, которые я сорвал по пути к тебе?

Преслав с этими словами подъехал к двуколке и вручил букет Деннице. Та зарделась, но оттолкнула букет, произнеся:

— Вот еще. Совсем некстати. И с чего бы это?

Преслав хохотнул и умчался вдаль. Денница долго смотрела ему вслед…

Через два дня противники встретились на широком поле.

— Надо знать врага, с которым завтра сойдемся в бою, — говорил Само, нервно прохаживаясь между военачальниками в своем шатре. — Главное оружие у франка — секира с одним или двумя лезвиями. К ней привязана веревка, после броска секира возвращается к воину. Кроме того, противник имеет средней величины копье, он метает его во время сражения, и оружие вонзается в щит неприятеля, он наступает на копье, оттягивает щит и поражает беззащитного врага. Надо учесть, что каждый род у них по обычаю выстраивается клином и разрезает строй противника, как зубчатая пила.

Само передохнул, собираясь с мыслями, продолжал:

— Что мы можем противопоставить столь опасному неприятелю? Глубокое построение наших боевых порядков. Я строю свои войска в двадцать рядов. В этом построении заключается главная сила и преимущество перед врагом. Мы нанесем неожиданный, страшный удар по противнику, сокрушим его подвижной стеной, а если надо, то перейдем к обороне, оказав наибольшую силу сопротивления. В этом моя задумка на предстоящее сражение, глубоко отличное от противостояния аварам. Что вы скажете на это, князья и воеводы?

Князья и воеводы согласно кивали головами.

Наутро началось сражение. Славянское войско двинулось на ряды франков. Сначала двигалось медленно, но затем постепенно убыстряя шаг, а потом перешло на бег. По врагу был нанесен страшный удар, линии его смешались, перепутались, завязался тягучий, изнурительный бой. Потеряв преимущество в построении клиньями, франки пытались взять превосходство упорством, но их усилия разбивались о могучую стену воинов, построенных большим числом рядов. Постепенно преимущество славянского войска начинало сказываться то на одном, то на другом участке сражения, наконец, франки начали всеобщее отступление.

Само не ограничился преследованием разгромленного противника, а вторгся в пределы Франкского государства. Сбигнев с интересом рассматривал римские постройки в городах. Он поражался термам — искусно построенным баням с бассейнами, наполненными горячей водой, комнатами отдыха и библиотеками при них; его поражали акведуки, по которым текла в эти города вода из далеко расположенных водоемов, вызывали восхищение дороги, выдержавшие не одно столетие движение различного транспорта…

Возле города Вормс путь силам славян преградило войско короля Дагоберта. Сражение шло целый день, франки вынуждены были отступить. Но и рать Само понесла большие потери и вынуждена была вернуться назад. Сокрушить Франкское государство не представлялось возможным.

Сбигнев возвращался в Чехию в смятенных чувствах. Конечно, он радовался победам над сильным и умелым противником, его восхищало воодушевление воинов, одержавших три победы над врагами. Но сердце отягчали те встречи, которые происходили на его глазах у Денницы и Преслава. Тот уже открыто стал ухаживать за бывшей рабыней. Красуясь на дивном скакуне, он подносил ей букеты цветов, говорил любезные, приятные слова, а потом, опасаясь надоесть, покидал ее. Сбигнев видел, что Денница начинает постоянно думать о нем, против своего желания хотеть все новых и новых встреч, и не в силах был предотвратить развитие нежелательных для себя событий.

Ах, если бы он знал, как все обернется! Тогда бы никогда не взял ее в поход. Может даже, перед уходом из Праги предложил ей выйти замуж… Да мало ли что можно было предпринять!.. Но теперь было поздно. Это он понимал, руководствуясь особым чутьем, которое появляется вместе с рождением большого чувства.

Порой им овладевало отчаяние. Он знал наверняка, что больше никого не полюбит, это его последняя любовь. Были у него раньше кое-какие приключения на этот счет, все-таки прожил он долгую жизнь, но такого глубокого чувства, которого он испытывал к Деннице, у него не было никогда. В последнее время он жил только ею, он не мыслил жизни без нее.

На обратном пути Сбигнев мучительно думал, как вернуть Денницу. Нет, она вроде бы верна ему, говорила слова благодарности за свое спасение, но он видел и чувствовал, что мысли ее далеки от него, они витают вокруг Преслава, она заворожена им, она думает только о нем, и воевода не в силах вернуть ее.

Почему бессилен? Да, он не может запретить князю встречаться с Денницей, но у него есть люди, которые могут исполнить любую его прихоть, им ничего не стоит убить или искалечить человека. Почему бы не подослать убийц к Преславу? Одним пустым человеком будет меньше на этом свете. Невелика потеря. Зато он обретет семейное счастье, к которому стремился в последние годы… А уж это проще простого — быть вне подозрений: надо находиться в момент убийства на виду Само или его приближенных…

Эти мысли одурманивали его мозг, от них кружилась голова, они преследовали его повсюду.

Он чувствовал, что сходит с ума, что может совершить то, против чего протестовала его душа. И по прибытии в Прагу он пошел к главному жрецу.

Древний старец принял его в своей хижине, где не было ни окон, ни хорошей обстановки. Сидел священнослужитель на чурбаке возле столика, сколоченного из необструганных досок. Спросил скрипучим голосом:

— Что привело тебя ко мне, сын мой?

Сбигнев рассказал ему все как на духу.

Старец пожевал синими бескровными губами, погладил длинную бороду и, устремив на воеводу быстрые глазки, промолвил:

— Никто не вправе лишать жизни живое существо. Боги дают им жизнь, только они вправе отнять ее.

— Но как же войны, когда гибнут тысячи?

— Люди в сражения идут добровольно. Кто-то защищает родину, кто-то имеет свои интересы. Человек распоряжается своей судьбой сам, здесь боги бессильны.

— Но я люблю ее! Я эту любовь ждал всю свою жизнь. Неужели я должен отказаться от нее?

— Любовь нельзя купить никакими богатствами. Человек не может по своему желанию и хотению полюбить кого-то. Любовь нисходит на него по великой щедрости бога Леля и богини Лады. Их надо молить, чтобы они ниспослали великое чувство тебе и тому человеку, которого ты любишь.

— Так, значит, все мои старания, все мои муки бессмысленны?

— Увы, это так.

Сник после этого разговора Сбигнев. Ходил, будто в воду опущенный, отрешенный от всего мирского. Что-то говорил своим подчиненным, что-то выслушивал и отдавал приказания, но мысли его были где-то далеко, он вроде бы жил в каком-то особом, воображаемом мире.

Как-то зашла Денница. Он не видел ее несколько дней, с тайной надеждой глядел в ее полные доверия и признательности глаза:

— С чем явилась, Денница? Что ты мне хочешь сказать?

В его душе теплилась надежда, что она начнет говорить о своей любви к нему, о своем желании остаться с ним навсегда, но первые же ее слова развеяли всякие надежды.

— Воевода… Сбигнев, — тотчас поправилась она, — я бы хотела обратиться к тебе с просьбой решить мою судьбу. Я полюбила Преслава, он зовет меня замуж. Позволь мне ответить согласием… Ты для меня больше чем отец родной, без твоего слова я не решусь на такой серьезный шаг.

Сбигнев почувствовал, как что-то остро и сильно кольнуло его сердце, оно забилось часто и неровно.

Ответил:

— А ты уверена в своих чувствах к нему?

— Да. В последнее время я только и думаю о нем.

— Но он такой ветреный и непостоянный малый. Будет ли он тебе надежной опорой в твоей жизни?

— Он с другими такой. А меня он любит, клянется в вечной верности и преданности…

Все мы обещаем женщинам золотые горы, чтобы добиться от них самого важного, а потом хоть трава не расти…

Но ответил:

— Не буду возражать против вашей свадьбы.

Денница поцеловала его в щеку и убежала, веселая, радостная.

А он лег на кровать и невидящими глазами уставился в потолок. Вот такая она, жизнь… Вроде бы ухватил он жар-птицу за перья, уже держал ее в руках. Но явился хлыщ, молодой, статный, красивый, умеющий говорить складные ласковые слова, и увел ее, мою красавицу, мою лебедушку, мою прелестницу, мою мечту. Увел диву дивную, чудо чудное… Как же дальше жить мне, горемычному?

Свадьбу сыграли славную. В разгар ее к Сбигневу подсел Преслав, пьяненький, хотя согласно старинным обрядам молодоженам не положено было принимать хмельных напитков. Обнимая его, говорил горячо, напористо:

— Ох, тестюшко дорогой, удружил ты мне. Сроду не встречал я такой славной девицы, как Денница!

— Не отец я ей и не тесть тебе! — противился Сбигнев.

— А мне наплевать! Чудную женщину я получил в жены, это главное! А тесть ты мне или не тесть, какая разница! Давай выпьем! Жили мы дружно, делить нам с тобой нечего. Через пару-тройку дней отправимся с Денницей во владения моего племени, и станет она княгиней, и будут перед ней преклоняться все мои подданные!

Слег в постель после свадьбы Сбигнев. Вроде бы и не было у него серьезной болезни, ворочали и переворачивали его тело лекари и кудесники и ничего не находили ни в его сердцебиении, ни в его дыхании, ни в чем другом, что было им доступно исследовать. Согласно решили:

— Старческий организм. Всему свое время.

А тут стали поступать вести, горше одна другой. Отказалось подчиняться Само племя седличан, его поддержали зличане и дулебы, выжидательную позицию заняли сермичане и хебани… Авары перешли Тиссу и заняли Паннонию. Держава Само разваливалась на глазах.

К постели Сбигнева пришел Само, сказал несколько ободряющих слов. Но вид его был уже не тот, что несколько месяцев назад.

— Поправляйся, воевода, — пожимая руку Сбигневу, говорил он. — Мы с тобой таких делов натворим! Соберу силы, разгромим аваров и вернем Паннонию. Призовешь свое племя, мы выберем из него крепких воинов, побьем не только аваров, но и все соседние народы…

Но чувствовал Сбигнев, что хоть и говорил громкие слова Само, но не верил он в свои далекие предначертания…[3]

— Так остаешься на земле чешской и борешься за новые земли? — спросил Само.

— Дружина моя обескровлена в боях, сам я немощен и хил. Решил я вернуться к своему племени.

— Как знаешь, воевода. Не в моих силах задержать тебя. Прикажу я снабдить тебя всем необходимым в дорогу, ни в чем вы не будете нуждаться. Это моя последняя благодарность за все, что ты со своей дружиной сделал для меня.

Через неделю словене выступили в дальнюю дорогу. Сбигнев был так слаб, что его положили в возок, застеленный пуховой периной. Он на глазах терял силы. Когда пересекли польскую границу, попросил остановиться и обратился к военачальникам и дружинникам, окружившим его:

— Братия! Чувствую последний час свой. Похороните меня там, где я испущу последнее дыхание. Руссиния, моя родина, перестала существовать. Земля поморян никогда не будет отчим краем для словен. Мы теперь племя беспризорных людей. Пытался я отвоевать частицу земли, но все старания оказались напрасными. Как умру, выройте для меня могилку, насыпьте над ней курган, чтобы с неба увидел я свое последнее пристанище. Погляжу, вспомню свою бурную жизнь, наполненную войнами и сражениями…

Он хотел добавить — и любовью, но промолчал, закрыл глаза и отдал себя вечности.

IV

Прошло несколько месяцев после того, как осело племя словен на поморской земле. У Словена и Гудни родился сын — Светозар.

Перед рождением Светозара Гудни приснился сон, она пересказала его Словену:

— Явилась мне богиня наша германская Фрейя — мать богов и мира. У вас она называется Лада. Явилась она ко мне неожиданно, внезапно, высокая, красивая, длинноволосая, протянула ко мне руки и сказала приятным, завораживающим голосом:

— Счастье тебе подарила я, такое счастье, которое будет согревать тебя всю жизнь. Пройдет девять месяцев и родишь сына. Но будет он не как все, а станет отличаться умом и поражать всех людей своими способностями.

— Чем же он удивит людей? — спросила я ее, но она в ответ только улыбнулась и растаяла в радужном сиянии. И тотчас проснулась я, и ощутила во всем теле такую необыкновенную радость, такую легкость, будто напоила меня Фрейя каким-то чудесным напитком.

Родился Светозар с белой головкой и синими глазами.

В три года он заболел. Подняли на ноги лекарей и кудесников. Светозар стал поправляться. Как-то вошла в его горницу мать, спросила:

— Ну как ты, сыночек? Не скучно ли?

— Скучно, — ответил Светозар. — Но скоро ко мне придет мой друг.

— Откуда ты знаешь? Кто-то сообщил тебе?

— Нет, никто не говорил, но я знаю. Он уже подходит к нашему дому.

И действительно, почти тут же вошел его друг.

В это лето стояла сушь и солнце жарило невыносимо. Горели посевы на полях, стали пересыхать реки. Заговорили о голоде, который неумолимо надвигался на племя словен и поморян. И тут Светозар вдруг сказал:

— Послезавтра начнется дождь.

Все недоуменно уставились на него. На небе ни облачка, дышать нечем от духоты и пыли.

— Тебе что-то приснилось во сне? — осторожно спросила его мать.

— Нет.

— С чего же ты взял, что прольется дождь?

— Не знаю. Но через день прольется ливень, и он продлится три дня.

— Неужто правда? — заломила руки мать. — Если бы это случилось, то урожай был бы спасен.

Прошел день, а к вечеру следующего небо заволокло тучами, заморосил мелкий дождь, он усиливался, пока не превратился в настоящий ливень. Люди выбегали на улицу под теплые потоки воды и воздевали руки к небу, плясали от радости среди луж, умывались, пригоршнями пили дождевую воду…

Дождь шел три дня, а потом засветило солнышко. Голод миновал!

Словен рассказал о сыне главному жрецу. Тот решил испытать Светозара и пригласил с родителями в свой терем.

Когда они вошли в просторную залу, то увидели много народа, это были жрецы, кудесники и волхвы со всего племени. На возвышении стояло кресло, на нем сидел седобородый старец. К Светозару обратился один из волхвов и сказал:

— Светозар, перед тобой главный жрец племени. Подойди к нему и поклонись.

Но мальчик вдруг заупрямился:

— Не пойду. Не хочу.

Словену стало стыдно за сына, за его строптивость и непослушание. Он подтолкнул его вперед и сказал строго:

— Светозар, старших надо почитать.

— Он не старший, — насупился Светозар. — Старший стоит вон там, — и указал рукой на толпу.

— А ты раньше видел главного жреца? — спросил его волхв.

— Нет. Но я знаю, что старец в кресле — не он.

— Тогда укажи нам его.

Светозар некоторое время потоптался на месте, потом, насупившись, решительно тронулся с места и направился к кучке старцев, стоящих справа от кресла. Здесь он остановился возле высокого длиннобородого жреца и сказал твердо:

— Вот этот дядя — самый главный!

После этих слов все ахнули и сгрудились вокруг Светозара. Со всех сторон слышны были изумленные голоса:

— Мальчиком управляют боги!

— Он угадал главного жреца!

— У него необыкновенная прозорливость!

— Он настоящий волхв.

— С таких малых лет, и уже ясновидец!

Когда шум стих, главный жрец произнес:

— И все же устроим, князь, твоему сыну еще одно испытание. Ты не будешь против?

Словен дал свое согласие.

Главный жрец хлопнул в ладоши. В залу внесли небольшой столик, накрытый льняной скатертью с вышивками по краям птиц и зверюшек.

— На этом столе, — обратился ко всем главный жрец, — лежат шесть одинаковых шариков из хлеба, в одном из них — амулет с изображением бога богатства и учености Велеса. Если Светозар выберет этот шарик, то я повешу амулет на шею мальчику и дам ему новое имя — Волхов!

Главный жрец замолчал, чтобы все уяснили стоявшую перед Светозаром задачу, а затем произнес:

— Ну что ж, мальчик, действуй! Ты должен найти среди шести одинаковых хлебных шариков тот единственный, в котором спрятан божественный амулет.

Все, затаив дыхание, следили за Светозаром. А тот вдруг стал чрезвычайно серьезным, некоторое время стоял неподвижно, вперив взгляд в уложенные в ровный ряд шарики, а потом решительно шагнул к столу и пальцем указал на один из них.

— Возьми шарик в руку и принеси мне, — распорядился главный жрец.

Светозар исполнил его указание.

Главный жрец не спеша принял шарик, высоко поднял его над собой и разломил надвое.

Присутствующие изумленно ахнули: в одной из частей шарика они увидели золотой амулет.

— Ты настоящий ясновидец, настоящий волхв, — громко и торжественно проговорил главный жрец. Он расправил золотую цепочку и повесил изображение Велеса на шею Светозара. — Отныне нарекаю я тебя новым именем — Волхов. Служи честно и преданно своему племени, помогай ему избегать бед и напастей, будь путеводной звездой в годы тяжелейших испытаний.

V

По прошествии трех лет пригласил к себе Словена князь поморян Болеслав:

— Истощились наши леса и угодья, стали испытывать нужду люди моего племени. Не пора ли, князь, подумать о своем новом месте пребывания?

Словен помолчал, подумал. Ответил:

— Путь на юг нам заказан. Остается пространство на востоке.

— Я свяжусь с вождем племени пруссов. Может, пропустят они через свои владения.

Весной племя словен начало подготовку к новому походу. Бросали все лишнее, оставляли только нужное, необходимое.

Встретили пруссы словен на своей границе. Три дня бились две силы великие, одолели словене пруссов и прорвались в земли литвы.

Встретила литва племя словен добром и ласкою, не препятствовала продвижению больших масс людей, и вышли словене на просторы полноводной реки.

— Как эта река называется на вашем языке? — спросил Словен у проводника финна.

— Мутямэ мы ее зовем.

— А как перевести на славянский язык?

— Мутная река, потому что несет много ила.

— Мутная так Мутная, пусть будет так, — соглашался Словен. — А вон там я вижу холм, на котором воздвигнем новую столицу племени и назовем — Словенск.

Явился один из старейшин финского рода, широколицый, курносый, с синими любопытными глазками. Спросил Словена:

— Кем будете? Тоже из варягов?

— Да нет, словене мы. Совсем другое племя.

— А я подумал, что из варягов. Так мы называем отряды вооруженных людей, которые приходят из-за моря, нанимаются охранять купеческие суда, которые проплывают мимо нас в дальние страны. А несколько варяжских людей обосновались у нас, построили дома, окружили их частоколом, сидят в них и торгуют с нашим племенем и другими народами, а также с проплывающими мимо кораблями.

Знал Словен, о ком вел речь старейшина финского рода. В стародавние времена, еще до прихода славян и германцев, на берегу Балтийского моря поселилось племя варангов иллирийского происхождения. С появлением двух могущественных народов варанги оказались как бы между молотом и наковальней, мужественно отстаивали свою независимость. Но постепенно, ослабев от неравной, изнурительной борьбы, часть варангов германизировалась, другая ославянилась, а большинство ушло в чужие края. Именно тогда выходцы из этого племени во Франции основали город Варангевилл, в Англии воздвигли Вэрингвик, в Скандинавии поселились возле залива, который местные жители назвали Варенгфьорд. Многие, организовавшись в отряды, поступали на службу к правителям других стран, охраняли крепости и города, сопровождали купеческие караваны. В Византии их так и звали — варанги, на Руси — варягами; постепенно название варяги стало относиться ко всем наемникам, а потом только к выходцам из Скандинавии и Дании.

Закипели строительные работы. Укрепления возводили так, как привыкли во времена Руссинии: сначала готовили сруб, вроде бы дом собирались строить. Но потом прокладывали поперечные бревна, которые скрепляли сооружение накрепко, не давая развалиться в случае таранных ударов противника. Затем засыпали землей. Как потом выяснилось, восточные славяне ограничивались изготовлением срубов, заполняя пустое место породой. Но иногда при нападении врага стена пробивалась тараном, и тогда земля сползала вместе с воинами прямо на врага, открывая ему пути в крепость… Нет, не подходили такие укрепления словенам, смеялись они над ними и возводили по-своему — добротно.

Одновременно приступили к строительству жилья. Приглядывались к домам местных жителей. Финны жили небольшими селениями, далеко расположенными друг от друга. Порой можно было полдня плыть по реке, не встретив ни одной деревни. Жилища их были невысокими, приплющенными к земле, без окон, свет в них проникал только через дверь.

Стали расспрашивать, почему строят они такие убогие избушки, ведь столько леса кругом!

— Зимы здесь суровые, дуют жестокие сквозные ветры, — отвечали им финны. — Чуть что, мигом выдувают тепло из помещения. Мы бы и в землю зарылись, да болота кругом. Вот и пригибаемся к земле да топим пожарче. Иначе не выжить зимой.

— Деревья потолще спиливать да пазы между бревен поглубже вырубать, — советовали словене. — В пазы мох сухой в достатке положить, тогда и ветер бессилен.

— А что сделаешь, коли в руках медный топор? — возражали им местные жители. — Это у вас стальные топоры и пилы, вам легко. Коли и у нас они будут, мы тоже дома высокие станем возводить.

Прикинули словене, какие им жилища на новом месте строить. Прежние, в которых в Руссинии жили, не годились: земли болотистые, вода под ногами хлюпала, значит, в доме влага будет настаиваться. И тут родилось единственно верное решение: сначала сооружать подклети и подвалы, а уж над ними возводить жилые помещения.

Каждый мужик был плотником, поэтому дело подвигалось споро. На глазах рос стольный город.

Тогда у язычников существовало поверье, что крепость будет крепкой, если в основание ее заживо положить живое существо — животное или человека. Поэтому старейшины родов, следуя древнему обычаю, перед солнечным восходом послали во все стороны гонцов с наказом захватить первое живое существо, которое им встретится. Навстречу попалось дитя, оно и было положено в основание крепости, которая в Словенске стала называться не «кремлем», как во всех славянских городах, а «детинцем».

Словен хотел, чтобы его новый стольный град прозывался Словенском, но жители упорно именовали его Новым Городом в память о прежней столице племени; так имя Новгород закрепилось за молодым поселением.

Часть словен строила стольный город, остальные обосновывались по рекам и озерам, на просторных полянах, или принялись вырубать лес, чтобы на этом месте заняться земледелием. Расселение проходило мирно, потому что местность была почти пустынной с редкими поселениями финнов. Финны оказались народом чрезвычайно дружелюбным, тепло встречали пришельцев, по возможности оказывали помощь. Ни стычек, ни ссор между двумя племенами не было. Ни одна летопись, ни одно древнее сказание не содержат упоминания о какой-либо вражде или розне между народами.

Пришли словене в новые земли, но в их сердцах еще жила Руссиния, поэтому стали называть они свои селения, реки и озера в честь покинутой родины: Руса, Рось, Порусья, Русская, Русыня, Околорусье, Русье, Русино, Руска…

Возведя жилища, промысловые люди двинулись в леса. Нашли они там неисчислимое множество зверья и птицы, а в реках и озерах — рыбы. Но — главное — болотную руду, совершенно нетронутую и в большом количестве. Тотчас были сооружены домны, крепкие парни валили лес, жгли угли, плавили металл, кузнецы делали из него стальные топоры и пилы, ковали подковы и лемеха для сох, мастерили плуги и разную необходимую для населения утварь.

Как-то в строящийся город прибыл вождь племени финнов, невысокий худощавый старик лет шестидесяти, круглолицый, курносый, со светло-синими внимательными глазами, явился не один. Его сопровождала почетная свита, одетая в опрятную холщовую одежу и кожаные башмаки.

Словен с почетом принял их. Возле строящегося дворца были выдвинуты столы, на них накинуты скатерти, поставлена еда, в кувшинах подали вино и квас.

— Не обессудь, дорогой гость, что не принял во дворце. — Широким жестом он усадил вождя рядом с собой. — Как завершатся работы, будешь у меня самым знатным гостем.

— Непременно, князь. С благодарностью приму приглашение.

Спросили друг у друга о здоровье, благополучии семьи и близких, выпили по бокалу вина.

— Так получилось, что вынуждены мы были сняться с обжитых мест и искать себе пристанища, — говорил Словен. — Долго скитались мы по свету, пока не остановились в ваших краях. Места здесь суровые, но богатые, пришлись они нам по душе. К тому же земли для расселения, как мы видим, достаточно. Так что начинаем мы с тобой, вождь, и с твоим племенем совместную жизнь, что называется, бок о бок. Может, есть к нам какие-либо притязания, на что-то хочешь пожаловаться, может, кого обидели наши люди, кому-то досадили. Говори мне об этом открыто, а уж я, князь, разберусь с нарушителями или обидчиками строго и по справедливости.

— Не слышал я никаких жалоб на обиды или притеснения от вашего племени, — ответил вождь. — Пришли ваши люди издалека, никакого вреда моему народу не сделали. Но уже многому наш народ учится у пришельцев, много получил от него. Пользовались мы раньше только медными и бронзовыми орудиями, да и те за шкурки ценных зверей покупали у соседей. От вас мы перенимаем стальные изделия. Не знали мы искусства изготовления украшения с тщательной, тонкой отделкой, ваши люди учат нас этому. Что касается земли, на которой вы селитесь, то ее хватит не только на нас всех, но и на наших потомков!

— Благодарю, вождь. Могу ли я узнать твое имя?

— Имя мое простое — Вергис, что по-нашему означает волк. Только не волком я вам буду, а другом и соратником, потому что пришли вы в наши края мирно и тихо и нет в вас желания завоевать и поработить нас, а только дружить и сотрудничать.

VI

Подружилась Ильмера, младшая сестра Словена, с девушкой из близлежащего финского селения. Звали эту девушку Сянявой, что означало по-фински ласточка. Была Сянява полноватой, с круглым лицом, с вздернутым носом и синими глазами, а нрав имела веселый, жизнерадостный, непрерывно щебетала, но как-то все по делу, и Ильмере ее приятно было слушать.

Сама Ильмера с детства была замкнутой, плохо сходилась с подружками, все они ее чем-то не устраивали, а тут прикипела душой к простоватой девушке, и они подолгу проводили время вместе. Разговаривали они, мешая славянские и финские слова.

Любила Ильмера бывать в хижине Сянявы. Она поражалась трудолюбию и мастерству ее отца и матери. У матери все просто горело в руках. Она вязала, вышивала, шила. Порой возвращается с улицы, в руках у нее самые обычные сучочки, веточки и листья. Посидит, поколдует над столом, что-то приклеит, что-то раскрасит, а потом еще приделает в нужных местах какую-нибудь ягодку-безделушку — и получится вещица необыкновенной красоты, хоть выставляй ее на всеобщее обозрение!

К ней приходили селяне, а потом и строители города, просили сделать для них что-нибудь необыкновенное, чтобы поставить у себя в доме на видное место и любоваться. Она никому не отказывала, исполняла работу с душой, и все оставались довольными.

А как она умела готовить! Кажется, чего проще, поджарить рыбу, выловленную в реке Мутной, или что-то испечь мучное, или поджарить мясо. Все умеют, все стараются. Но Сезьган (так звали мать Сянявы) проделывала это с таким искусством, что Ильмера даже у лучших поваров княжеских никогда такой вкуснятины не едала.

А отец Сянявы любил в свободное время мастерить игрушки для детей. То стульчики-качалки соорудит и подарит соседям (дома все это уже было), то небольшой дом сотворит, а в нем крохотная мебель, да такая красивая, что и у богатых не всегда отыщешь.

С Сянявой Ильмера обошла все окрестности, особенно они любили бродить по лесу, где было много грибов и ягод.

— Хозяйку леса зовут Вирявой, — рассказывала Сянява. — Беловолосая, тонкая, ходит голой. Она бродит по лесу и все видит. Она очень громко смеется. Любит щекотать людей. В нашей деревне попались ей два мужика. Она одного поймала и давай щекотать, а второй убежал.

— И что, защекотала до смерти?

— Нет. Потешилась и отпустила. Есть у нее муж, зовут его Ведятя. У него серебряная борода. Живут они в глубоких местах и стараются затащить к себе неосторожных людей.

— А у нас хозяина леса зовут Леший. Это существо дикого вида, выше всякого высокого дерева, но иногда может представиться простым человеком. Волосы у него длинные, серо-зеленые, зато на лице нет ни ресниц, ни бровей, а глаза как два изумруда, горят в лесных потемках зеленым огнем. Леший — существо шалое. Он старается сбить человека с пути, завести в непроходимые болота, трущобы. Если ему удается погубить человека, он злобно хохочет, и этот хохот заставляет цепенеть от ужаса того, кто его нечаянно услышит.

— И нельзя никак от него спастись?

— Можно. Надо просто надеть шубу наизнанку.

— А от Вирявы уходят, пятясь. Она тогда идет по следам, но совсем в другую сторону.

Они прошли некоторое время молча, переживая каждая по-своему услышанное.

Наконец Сянява промолвила:

— А хозяйкой вод у нас считается Ведява. Она не только может утопить человека, но и наказать какой-нибудь болезнью. Чтобы вылечить такого больного, устраиваются моления, приносятся различные подарки. При этом произносятся такие слова: «Ведява матушка, ты точно серебром выходишь, точно золотом катишься, все моешь-вытираешь, во всяком месте нужна. На это место пришли, руки вымыли, белым платком вытерли. Услышь, что просим — дай, от чего боимся — убереги. Кто к тебе попадет, нехорошо о тебе подумает, пусть не заболеет, не отбирай у него здоровье. Кто тебе кланяется, кто тебя умоляет, того прости-умилости, возьми болезнь его, отдай его здоровье!

— Нашего хозяина вод зовут Водяной, — рассказывала Ильмера. — Он живет в омутах, на дне рек, озер, часто под водяной мельницей. С виду похож на утопленника: старик с раздутым животом, волосы и борода в тине и водорослях. Между пальцами перепонки, вместо ног — рыбий хвост. А служат ему русалки. Это души утонувших или умерших насильственной смертью девушек. Они лунной ночью выходят из воды и пением и чарами стараются заманить человека в воду и там защекотать до смерти. Но если в руках у человека полынь, то они боятся его тронуть. С виду они красавицы, с длинными-предлинными волосами, одеты в белые сорочки без пояса.

Так, гуляя, делились они друг с другом о своих божествах, нравах и обычаях народа.

Однажды Ильмера предложила Сяняве посетить княжескую конюшню. Та с радостью согласилась, она тоже любила лошадей.

Они вошли в низкое помещение и невольно сморщили носики, там стоял густой запах навоза. Ильмера первой направилась к одному из стойл. В нем находился молодой жеребец серой масти. Увидев девушку, он переступил ногами, у него стали нервно вздрагивать ноздри, большими, влажно блестевшими глазами он следил за каждым ее движением.

Ильмера приблизилась к нему, протянула посоленный кусок ржаного хлеба, проговорила успокаивающе:

— Спокойно, спокойно, Резвый. Это я. Неужели не узнал? А это моя подруга Сянява. Она тебя никогда не обидит. Сянява, подойди, погладь Резвого. Он только с виду такой свирепый, но на людей он никогда не нападает.

Сянява робко, несмело пальчиками коснулась гладкой шерсти коня и тотчас убрала руку.

— Что, девушки, решили навестить наших коней? — раздался веселый голос у них за спиной.

— Дыбко, как ты незаметно подкрался! — невольно вздрогнув, сказала Ильмера. — Сянява, это наш главный конюх, Дыбко, а это моя лучшая подруга.

Дыбко, высоченный, с красивым продолговатым лицом и круглыми глазами, чуть поклонился Сяняве, произнес игриво:

— Ильмера, кажется, у тебя никогда не было такой красивой подруги!

Сянява густо покраснела и потупилась.

— К тому же она еще и большая скромница. Мне такие девушки очень нравятся.

— Мне кажется, Дыбко, ты всяких привечаешь.

— Ну, ну, только не преувеличивай. А твоя подруга шут знает что обо мне подумает. Ну что, девушки, посмотрим других наших коней?

Около часа водил их Дыбко по конюшне, со знанием дела рассказывал про лошадей, об их повадках, их пристрастиях к той или иной еде, а под конец предложил покататься. Девушки отказались.

Тогда он вывел их на волю и, оттирая Ильмеру, все норовил поближе встать к Сяняве.

— Опасайся ты этого Дыбко, — наставительно говорила Ильмера, когда они остались одни. — У него этих девок бывало-перебывало!! Я, когда только вошли в конюшню, заметила, как из одного стойла выскочила девица. Раскрасневшаяся вся. Не иначе с Дыбко целовалась.

— Мне-то что, — ответила Сянява, а у самой на глаза слезы навертываются…

— Влюбилась, что ли? — строго спросила Ильмера.

— Понравился очень…

— Ну и дура.

Прощаясь, Сянява спросила:

— Пойдем сегодня вечером на луга?

Каждый вечер на лугах возле реки Мутной собиралась молодежь. Приходили словене, являлась и финская молодежь. Было весело: зажигались костры, водились хороводы, играли свирели, рожки, сопели. Ильмера гуляния почти не посещала, они ей были неинтересны. Потому ответила:

— Иди. Я чем-нибудь займусь дома.

— Может, у тебя свидание с Дыбко? — подозрительно глядя на подругу, вдруг проговорила Сянява.

Ильмера удивленно уставилась на нее:

— Ты что — сдурела?

— И ничего не сдурела. Видела, как ты его охаивала, он и такой, он и эдакий. Это потому, чтобы я на него внимания не обращала!

Ильмера некоторое время не знала, что ответить.

Наконец сказала:

— Иди и лови своего Дыбко!

Резко повернулась и направилась во дворец.

Сянява догнала ее:

— Ну ладно, Ильмера, прости меня. Сбрякнула, не подумавши.

— Надо думать.

— Просто девчонки так поступают. Наговорят, наговорят на того, кто нравится, отобьют желание у своих соперниц, а потом встречаются спокойно.

— Я тебе не другие девчонки. Я твоя подруга.

— Давай забудем про этот разговор. Забудем, а?

Умела подольститься Сянява. Скоро подруги разговаривали, будто и не было между ними размолвки.

— Кто за кем зайдет? — спрашивала Сянява. — Хочешь, я у твоих ворот подожду, хочешь — наоборот.

— Давай наоборот.

Они рассмеялись, разошлись по домам.

Молодежи на лугах собралось, как никогда. Наверно, потому, что вечер выдался тихий, теплый. В небе ни облачка, на западе догорала зеленовато-красная заря, природа отдыхала после знойного дня. Подруги, взявшись под руки, прохаживались среди гуляющих. Наконец Сянява увидела Дыбко, у нее подкосились ноги, она стала потихоньку поднывать:

— Вокруг него столько девушек… Все они такие красивые… Он на меня даже не смотрит…

— Пройдемся мимо. А на таком расстоянии разве он тебя заметит?

— Боюсь. А вдруг он при всех надсмеется надо мной?

— С какой стати? Ты иди и не гляди на него, будто не знаешь совсем. Если он о тебе думает, то заметит, а если нет…

— А что, если нет?

— Ничего. Пройдем мимо, а потом уйдем в какой-нибудь хоровод.

— Ага, легко сказать — уйдем! А меня сами ноги несут к нему. Как мне быть?

— Какие же вы, влюбленные, зануды. И так не эдак, и эдак не так.

— Будто сама никогда не влюблялась.

— Никогда. Думаю, и любви на свете нет никакой. Так, одни выдумки и капризы.

— Вот влюбишься, тогда узнаешь!

— Еще чего!

Разговаривая, они прошли мимо группы парней и девушек, среди которых стоял Дыбко. Он на них не обратил никакого внимания. Сянява готова была расплакаться:

— И зачем только согласилась с тобой пойти на конюшню.

— Ладно хныкать, — шикнула на нее Ильмера. — Пойдем встанем в этот хоровод.

— Ничего не хочу! Никуда не пойду! Веди меня домой! — раскапризничалась та.

— Ну, домой так домой, — вдруг охотно согласилась Ильмера.

Она было повела ее в сторону города, но та утянула вновь к молодежи, где находился Дыбко.

— Я ему, наверно, взглядом дырку на затылке просверлила, а он на меня даже не глянул, — тихо жаловалась Сянява, покорно следуя за подругой.

Они прошли уже шагов двадцать, как вдруг сзади их кто-то легонько обнял, а потом раздался веселый голос Дыбко:

— Ищу, ищу их по всему лугу, а они вот где прогуливаются!

Затем он взял обеих под руки и повел по лугу. Они подходили то к одному, то к другому костру, стояли, наблюдая за забавами молодежи, слушали хороводы, которые разыгрывали различные картинки: то как выбирали невесту, то чествовали светлого князя, то сватали девушку, то высмеивали ревнивых мужа и жену.

В моем муже правды нет,

С чужой женой знается,

Со мной же ссорится,

Надо мной же издевается.

Чужой жене башмаки,

А мне, младой, фифи!

Чужой жене сережки,

А мне одни слезки.

Я ж мужа одарю,

Рубашку ему сошью.

Сошью из полотна,

Из дерюжного конца!

После гуляния они прошлись до княжеского дворца, здесь Дыбко и Сянява распрощались с Ильмерой и растаяли в темноте ночи. А Ильмере почему-то стало так печально, так грустно, что она чуть не расплакалась…

Еще две недели встречались Сянява и Дыбко, а потом объявили о предстоящей свадьбе. Поздравить молодых пришел князь Словен, пожелал счастья молодым, а всем остальным холостым и незамужним посоветовал брать пример с Дыбко и Сянявы, которые породнили славянский и финский роды…

По привычке Ильмера иногда заходила к Сяняве в гости, но той всегда почему-то было некогда. Она торопливо встречала подругу, на ходу о чем-то говорила, что-то отвечала и, сославшись на занятость, убегала по своим делам. «Да, — как-то сказала себе Ильмера, — к замужним как ни приди, всегда не вовремя!» Она поняла, что потеряла подругу и осталась вновь одна.

Теперь ей понравилось прогуливаться по пристани. Там стояли суда из различных стран. Грузились и разгружались товары, все торопились, куда-то спешили, слышались громкие крики, всплески веселого смеха. Особенно интересно было наблюдать отход корабля от пристани. Еще бы: их ждали просторы морей и дальние, загадочные страны! Как бы ей хотелось отправиться вместе с ними! Родись она мужчиной, нанялась бы на какое-нибудь судно и уплыла, чтобы развеять скуку и однообразие серой жизни…

И, будто чувствуя ее настроение, моряки кричали ей:

— Красавица, садись на наше судно!

— Найдем тебе за морями прекрасного принца!

— Станешь царевной, повелительницей морских просторов!

Как-то, прогуливаясь по пристани, взглянула она вдоль реки и замерла в изумлении: из-за поворота выплывал корабль необычайной красоты. Был он узким в корпусе, с искусно изогнутым длинным носом, увенчанным какой-то сказочной фигурой. Но не это главное. Все его мачты, реи и канаты были расцвечены флажками всевозможных расцветок, они трепетали на ветру, и казалось, корабль был воздушным, он вот-вот оторвется от воды и поднимется в воздух, паря над рекой, лугами и лесами…

И тут зазвучала музыка, судя по всему, играли гусли. Играли складно, проникновенно, звуки над рекой лились просторно, широко, вольготно, они западали в душу, от них щемило в груди. Кто-то изливал свою тоску по родине, радовался прибытию в отеческие просторы, торжествовал победу над теми трудностями, которые пришлось перенести в долгом, нелегком пути. И так эта музыка полнокровно слилась с красочным видом корабля, так дополнила его, что Ильмере на короткое время даже показалось, что судно уже взлетело над рекой и стремится ей навстречу…

«Кто же хозяин этого чудесного судна? — подумала она. — Наверно, какой-то необыкновенный, загадочный купец. Он побывал в сказочных странах и везет невиданные товары. Как бы мне хотелось хоть одним глазком взглянуть на него, узреть, каков он из себя!»

Корабль между тем приближался. Ильмера, спрятавшись за наложенными друг на друга ящиками, с замиранием сердца наблюдала, как по нему суетливо бегали моряки, снимали паруса, убирали весла, двое у борта приготовились бросать канаты для швартовки.

И тут она увидела его. Она сразу поняла, что он является купцом, хозяином этого диковинного судна. Он был высок, красив лицом, с волнистыми льняными волосами и быстрым взглядом больших голубых глаз. У Ильмеры замерло сердце, потом ухнуло куда-то вниз и вдруг зачастило ударами, толчками отдаваясь в висках. Она не могла оторвать взгляда от этого красивого и властного лица, любовалась его уверенными, порывистыми движениями, была покорена силой его гибкого и подвижного тела. В ее представлении таким должен был быть бог любви Лель, и она про себя назвала его этим именем.

Всю ночь снился ей красивый купец, в душе играла сладкая музыка и, проснувшись утром, она с какой-то сладостной обреченностью поняла, что влюблена в него, и ни о чем не может думать, и ничего не может желать, кроме как увидеть его еще раз, тайком проследить за каждым его шагом, за каждым его движением…

Она вспомнила, как недавно издевалась над влюбленными, называла любовь глупостью, блажью, и теперь ей стало стыдно. Она поняла, что была неправа, что не знала, как это прекрасно и в то же время мучительно любить кого-то, и как безжалостно и властно покоряет это могучее чувство все существо. Впрочем, особых угрызений совести она не испытывала, ее мысли были заняты тем, как быстрее попасть на пристань и застать там молодца, которого она назвала Лелем.

Когда стала собираться, ею овладел стыд, что она ждет, когда он заметит и сам подойдет к ней, что ей не следует идти на пристань, что некрасиво девушке гоняться за парнем, за это могут осудить всем миром, тем более ее, сестру князя. Она все это понимала, но ничего не могла поделать с собой. Ноги сами несли ее к причалу.

Придя на пристань, Ильмера снова встала за ящиками и начала подглядывать за судном. На нем ходил только один моряк, как видно, охранял привезенные грузы. Долго она стояла, надеясь, что придет хозяин, но его не было. Тогда, осмелившись, подошла к кораблю и робко спросила у парня: будет ли сегодня на судне купец?

— А зачем он тебе? — охотно вступил с ней в разговор одуревший от скуки моряк. — Если по делу, то можно послать за ним, а коли по пустяку, то наверняка придется ждать долго. Сама понимаешь, месяцами были в море, людям хочется отдохнуть и развеяться. А хозяин у нас не из таких, которые отказываются от приятных удовольствий…

— А из каких краев он родом?

— Кривичи мы. Слышала о нас? Преогромные пространства занимаем, от Чудского озера до Волги и Оки раскинулись наши земли. Самое могучее племя среди славян… А еще хочу сказать тебе по секрету, что…

— Значит, его сегодня не будет? — прервала Ильмера словоохотливого парня.

— А что ему тут делать? Коли он тебе очень нужен, то ищи в каком-нибудь кабаке или в избушке у приветливой вдовушки…

— Кому это ты про меня сказки рассказываешь? — раздался у нее за спиной веселый голос, и Ильмера чуть не присела: она сразу догадалась, что это был тот, кого она называла богом Лелем.

— Да вот, Велезар, какая-то девушка тебя спрашивает. Видно, ты ей очень понадобился.

— И что же это за девушка?

Велезар за плечи повелительно развернул Ильмеру к себе и произнес восхищенно:

— Да она настоящая красавица! И как тебя зовут, дива дивная?

— Ильмерой прозываюсь…

— Ходил я за многие моря, но нигде не встречал такой прелестницы. Ты само обаяние и очарование, способное свести с ума любого мужчину!..

— Неправда это, — нашла в себе силы возразить Ильмера, глядя ему в лицо серьезными, глубоко посаженными глазами. — Ты так говоришь, чтобы свести с ума молоденькую, неопытную девушку…

— Нет, я искренен! — в запальчивости проговорил он, тут же вынул из мешочка, прикрепленного к поясу, ожерелье и надел его ей на шею. — Вот тебе подтверждение того, что мои слова идут от чистого сердца!

Уж в чем другом, но в украшениях Ильмера толк понимала и с первого взгляда оценила изящество и тонкость работы. Это было ожерелье, изготовленное в каких-то восточных странах, с затейливым орнаментом и множеством драгоценных камней; оно сверкало и искрилось на солнце, оно могло свести с ума любую девушку. Ильмера тоже была покорена подарком.

— А теперь рассказывай, зачем ко мне пожаловала, — не давая ей опомниться, наседал на нее Велезар. — Ведь не из простого любопытства явилась к моему судну?

Именно так и случилось, подумала про себя Ильмера. Но не могла же она сказать это ему! Однако заранее ничего не придумала, поэтому молчала, не зная, что ответить.

Ее молчание он расценил по-своему. Он подумал, что бедная девушка настолько поражена его подарком, что даже лишилась дара речи. Поэтому он решил ее воодушевить:

— Думаю, ты пришла по поручению своих хозяев насчет покупки у меня товара? Кто тебя послал ко мне?

— Я… я от князя, — наконец промямлила она.

— Ах, значит, ты в услужении у князя Словена. И что интересует его? Пилы, топоры, гвозди? Или оружие? А может, дорогие ткани для жены и дочери? Говорят, у него имеется дочь, я бы недорого продал для нее наряды.

— Пилы и топоры наши кузнецы сами делают. А вот про все остальное я перескажу князю, он решит, что приобрести у тебя, и пришлет чашника или еще кого-нибудь.

В ту пору всем хозяйством князя заведовал чашник, человек, вышедший из прислуги и обеспечивающий всем необходимым на пирах; постепенно в его руках оказывалось все имущество князя, в том числе и дань, собранная с подчиненных. Точно так же бывший конюший становился распорядителем конницы всего войска, отвечал за снабжение воинов продуктами питания. Подобные люди ведали и другими отраслями обширного хозяйства княжеств.

— Куда ты? — остановил купец Ильмеру. — Я приглашаю тебя на свое судно. У меня имеются сладкие напитки, приготовленные за границей, есть заморские кушанья, каких здесь не видели. Неужели так зазорно отведать их?

— Молодой девушке не положено находиться среди чужих людей. — Она окинула его с ног до головы неулыбчивым взглядом.

— Ну, хорошо. Но мы можем где-нибудь встретиться?

— Не знаю. К тому же мы почти не знакомы.

— Вот и познакомимся! Знаю, у вас по вечерам устраиваются гулянья на лугах возле реки Мутной. Придешь сегодня?

— Может маменька не отпустить.

— А ты сбеги!

— Как можно своих родителей обманывать…

— Вот ведь какая ты несговорчивая! — огорченно проговорил он. — Ну да ладно, поступай как знаешь. Только знай, что сегодня жду тебя на лугах. Придешь или не придешь, все равно буду надеяться на встречу.

Ильмера отошла от судна ни жива ни мертва, а потом, уже подходя ко дворцу, похвалила себя: сумела-таки вывернуться и не проговорилась, что она — сестра князю Словену. А то проболтайся она нечаянно, вот была бы потеха! Княжна сама явилась на свидание к купцу!

Но как же быть вечером? Идти или не идти? Да ни в коем случае нельзя показываться ему на глаза. Ведь только она припожалует к подружкам, сразу ему кто-то сообщит, кто она есть на самом деле. А после этого ей проходу не будет, засмеют, и только! Нет, нет, нельзя ей идти на гулянье, ни в коем случае. Вот пройдет время, распродаст Велезар свой товар, уплывет в свое родное племя кривичей, вот тогда ей можно будет идти, куда душа пожелает. А пока надо сидеть во дворце и на улицу носа не показывать.

А все же как бы хотелось поглядеть на него, как он будет вести себя. Наверно, к девушкам будет приставать, вон какие у него глаза вертучие, туда-сюда зыркает постоянно. А девушки только рады будут: красивый, богатый, веселый…

У Ильмеры защемило сердце. Она уже ясно представила себе, как он с ее подружками прыгает через костер, как водит хороводы, как удаляются они в кусты и сейчас примутся целоваться…

Ну и пусть! Не нужен ей такой вертопрах! Без него жила, без него и проживет дальше! Тоже мне, свалился, будто снег на голову, переживай тут из-за него. А она не будет переживать и мучиться. Сейчас займется вышиванием. Сроду, как женщинам становилось трудно, одолевали разные мысли, брали они в руки иголку с ниткой и принимались выводить замысловатые узоры. Сразу все пустые мысли из головы вылетали, и наступали в душе мир и покой.

Ильмера устроилась возле окна и принялась за вышивку. Сначала дело шло хорошо, но потом вместо рисунка перед глазами возник образ Велезара, он улыбался, смеялся над чем-то, она вспоминала, как купец говорил с ней, перебирала в голове его слова, приглашение прийти на луга. Нет, не вышивалось ей сегодня. «Постою в сторонке, погляжу, как веселится молодежь, и уйду, — решила она. — Приду незаметно и исчезну потихоньку, чтобы никто не видел, зато успокоюсь, мысли ненужные не будут надоедать…»

На луга она вошла со стороны леса и притаилась возле березового мелколесья. До гуляющих было далеко, невозможно никого разглядеть. Тогда она, придерживаясь края лесных зарослей, начала подбираться поближе. Наконец стали различимы лица. Велезара среди молодежи не было. Ильмера облегченно вздохнула и направилась к подружкам, с которыми дружила с детства. Скоро они кружились в хороводе.

Вдруг кто-то властно оторвал ее руку от руки подружки и взял в свою. Она обернулась и обомлела: рядом с ней с ослепительной улыбкой шел в хороводе Велезар. Его сильный, с хрипотцой голос выводил хороводную песню:

А я вью веночки, вью веночки!

Хожу ль я вокруг городочку,

Хожу ль я, найду ли я

Ласкову себе невесту.

Ты будешь мне, красна девушка, невестой.

А я вью веночки, вью веночки!

Когда хороводная песня закончилась, он легонько притянул ее к себе и прошептал:

— Я уже не надеялся, что придешь. Не можешь себе представить, как я рад!

А сам совал ей в руки припасенные заранее сладости:

— Это финики, растут далеко на юге. Ты пробуй, пробуй, они очень вкусные. Для тебя одной нес, только тебе берег…

От нее разом ушли все сомнения и метания, будто их и не было, а на душе стало светло и радостно, а главное, ей было так хорошо рядом с ним, сильным, ласковым, добрым и — любимым… Она робко взглянула ему в глаза и увидела, как непритворно радостно и счастливо они улыбаются ей.

— Хочешь снова в хоровод? — спросил он ее, и по голосу она почувствовала, что он пойдет за ней туда, куда она пожелает. Это придало ей необычную силу, Ильмера впервые поняла, что получила большую власть над ним, что ей надо умело и ненавязчиво распорядиться ею. И хотя она еще не знала, как это делать, в душе зрела уверенность, что она справится с этой задачей.

И она ответила:

— Не хочу в хоровод. Давай просто погуляем по лугу.

А ему она все больше и больше нравилась. Первое впечатление его не обмануло. У нее был красивый высокий лоб, тонкий с небольшой горбинкой и с трепетными лепестками нос, аккуратные пухлые губки и нежные очертания лица. Но особенно ему нравились ее глаза, глубоко посаженные, серьезные, со строгим взглядом. Он так до сих пор не мог понять, какого они цвета, то ли темно-синие, то ли коричневые или черные. «Встретимся завтра днем, обязательно разгляжу», — решил он про себя.

— Расскажи мне, как ты плаваешь в море, — попросила она.

— Я не плаваю, а хожу в море. Да и не в море, а в моря, потому что приходится бывать во многих странах, а для этого надо пересечь много морей.

— Как это можно ходить по воде? — удивленно спросила она. — Если мы собираемся перебраться на ту сторону реки или покататься на лодке, то никогда не говорим, что пойдем по реке…

— Так говорят моряки — идем в моря, — сбитый с толку ее рассуждениями, ответил он. — А откуда родилось это выражение, я не знаю. Все говорят, я тоже так повторяю за ними.

— А страшно… ходить в моря?

— Нисколько. Наоборот, как выйдешь на просторы, такой восторг охватывает от необъятной шири воды, бесконечных морских просторов, вольного воздуха, который наполняет паруса и гонит судно вперед!.. Этого словами не передать, это надо испытать. Вот я сейчас на суше, а душа тоскует по водной глади, хочется лететь по ветру, ни о чем не думая!

— Как бы я хотела хоть раз на корабле проплыть по морю…

— По морю не удастся. А по реке Мутной и озеру Мойскому прогулку могу устроить.

— Правда? А это не страшно?

— Если на лодке плавала, то на корабле какой может быть страх? Чего бояться?

— И правда. Чего это я?

— Кстати, на Мойском озере ты когда-нибудь бывала?

— Нет, не приходилось. Издали видела.

— Вот тебе и море! Когда выйдешь на его середину, берегов не видать. Точь-в-точь как на море. Так что если согласишься со мной проплыть на судне, можешь всем говорить, что побывала на море.

— Финны называют его иногда не озером, а морем.

— Вот видишь! А народ не обманешь, он точную оценку дает. Так что, завтра поплывем?

Она была готова с ним хоть на край света.

Поэтому ответила:

— Я согласна. А ты не передумаешь?

— Я — никогда. Если слово дал, то его держу. Возьмем для прогулки несколько моряков, продуктов прихватим — и в путь!

Они засмеялись, довольные собой.

— Да, — вдруг спохватился он, — а родители тебя отпустят?

— Я им ничего не скажу.

— Как же так — примерная дочь…

— Появилась единственная возможность побывать на море, может, такой не будет никогда в жизни. Неужели я ее упущу?

— Молодец! Могу только сказать: храбрая девушка!

После гуляния он пошел ее провожать. Он положил ей руку на плечо и прижал к себе. Она покорно и с тихой радостью подчинилась этой его ласке.

— Я сегодня был как в дурмане, — нежно шептал он ей на ухо. — Для меня этот вечер запомнится на всю жизнь.

— Я тоже… счастлива, — с трудом ответила она; внутри нее все трепетало, от переполнявших чувств она настолько ослабла, что ей казалось, вот-вот упадет.

— Я с нетерпением буду ждать этой встречи…

— А я, наверно, не засну эту ночь…

Они остановились возле княжеского дворца.

— Здесь я живу.

Он воспринял ее слова как должное, ведь она представилась княжеской служанкой.

— Я не хочу покидать тебя, — сказал он, нежно гладя ладонями ее спину, плечи и теснее прижимая к себе.

Она не противилась ласке, прильнув щекой к его сильной груди.

— Я люблю тебя, — горячо прошептал он.

— А я влюбилась в тебя, как только увидела на пристани… Влюбилась в тот самый день, как ты приплыл на своем красочном корабле.

Его огненные губы скользнули по ее горячей щеке, приблизились к губам. Она на мгновение отстранилась, но потом ее что-то толкнуло к нему, и она вновь прижалась к нему с обреченной радостью. Его поцелуй пронзил ее насквозь, ей показалось, что огромной силы вихрь подхватил ее и унес в поднебесную высь…

Сколько длился поцелуй, она не знала, ей казалось — целую вечность.

Наконец он оторвался от ее губ, его пальцы пробежались по ее щеке, скользнули по шее и очертили маленькие крепкие груди. Произнес хрипло:

— Ильмера… Я жду тебя завтра на пристани.

Она молча кивнула и, склонив голову, двинулась ко дворцу, сначала медленно, а потом все убыстряя и убыстряя шаги…

Наутро она уже была на пристани. Он ждал ее. На мгновенье прижал к себе — у нее сердце екнуло и покатилось в пятки, — повел на корабль.

— Все готово. Беру с собой четырех моряков. Они будут заняты веслами и парусом, так что им не до нас. Мы отлично отдохнем. Тем более погода установилась замечательная.

Действительно, удивительно тихим выдалось утро. В небе ни облачка, солнце заливало все пространство ярким светом, на деревьях не шелохнется ни один листочек.

— Принимай гостью, Колояр, — обратился Велезар к пожилому крепышу с окладистой бородкой. — Покажи ей все прелести плавания на судне. Она до этого знала только лодку, да и то, когда переплывала через Мутную.

— И на рыбалке пару раз бывала, — с улыбкой поправила она его.

— Все сделаем в лучшем виде, хозяин, — громким, командным голосом ответил Колояр. — Сначала, боярышня, располагайся за столиком, мы его по приказанию хозяина накрыли. Перекуси на дорожку.

Посредине судна стоял небольшой столик, возле него скамеечка. На столе были разложены фрукты, которых Ильмера никогда не видела.

— Это апельсины, а это ананас, — угощал ее Велезар. — Они очень хорошо утоляют жажду.

От угощения Ильмера была в восторге.

— Куда поплывем? — спросил Велезар Ильмеру. — Хочешь, сначала по течению Мутной в сторону Ладожского озера направимся, осмотрим берега, а потом вернемся и в Мойское озеро войдем…

— Хочу сразу в озеро! Берега реки везде одинаковые, я на них насмотрелась. А вот водной глади еще не видела!

— Будет по-твоему, — учтиво ответил Велезар и приказал морякам:

— Ветра нет, придется садиться на весла. Ну да здесь недалеко, не больше десяти верст. Доберемся быстро.

Судно отчалило от причала и двинулось против течения.

Велезар и Ильмера стояли на носу, любовались разворачивавшимися перед ними красотами. Мимо них проплывал строящийся город, ярко белели в лучах солнца свежеструганные срубы и только что возведенные дома, копошились люди — кто тюкал топором, кто работал пилами, где-то, положив на плечи, перетаскивали бревна. «Наверно, брат сейчас позавтракал и куда-то поспешил по делам, — думала Ильмера. — Может, даже видит наш корабль и даже не подозревает, что я плыву на нем. Вернусь, все расскажу ему. А может, не надо? — вдруг засомневалась она. — Ругать еще примется, что отправилась в путешествие с малознакомым человеком. А какой он мне малознакомый? Мы любим друг друга, и мне кажется, что я знаю его всю жизнь…»

Затем сразу с обеих берегов обступили леса. Стояли стройные сосны в медных панцирях, словно древние старики задумались вековые дубы, мальчишескими стайками то тут, то там виднелся кустарник.

Встречались редкие, приткнувшиеся на пригорках деревеньки, на лугах паслись ленивые стада коров, гуляли беспокойные, всегда что-то ищущие козы, разбрелись по траве овцы. Пастухи, прикрыв ладонью от солнечного света глаза, молча провожали взглядами расцвеченный яркими флагами корабль… Ильмере порой казалось, что это не они, а берега вместе с деревнями, людьми и лесами проплывают мимо них. Очаровательное, восхитительное чувство охватывало ее, и она делилась им с Велезаром, а он отвечал ей влюбленным взглядом.

Более четырех часов понадобилось морякам, чтобы на веслах довести судно до озера. И тут задул легкий ветерок. Все ему очень обрадовались. Быстро был поставлен парус, корабль ходко побежал по невысоким волнам.

Ильмера взгляда не могла оторвать от бескрайней глади воды. Солнечные лучи преломлялись в мириадах блесток, от них слепило глаза; вдоль борта пробегали невысокие светло-зеленые волны, а даль терялась в синей дымке. Над ними с громкими, резкими криками носились белые чайки, некоторые из них ныряли в воду, касались воды и тотчас взмывали вверх, неся в клюве трепещущих рыбок. Воздух, насыщенный острым запахом водорослей, был таким свежим и чистым, что Ильмера почувствовала, как у нее закружилась голова. Она восторженным взглядом осматривалась вокруг, стремясь все вобрать и ничего не пропустить.

К Ильмере и Велезару подошел Колояр:

— Вы знаете о том, что финны Мойское озеро называют Морамс?

— Впервые слышу, — ответил Велезар. — А что означает это название?

— А вот послушай. Во время бури и урагана с него доносятся странные, звенящие звуки, будто кто-то надрывно поет или стонет. Финны говорят, что это духи беснуются, веселятся, отмечая какие-то свои праздники и торжества. И с финского название переводится как озеро поющее, голосистое, песенное, певчее. А уж славяне переделали его на свой лад — Мойское, потому как моются в нем, купаются, освежаются.

Они выплыли на середину озера. Берегов не было видно, всюду простиралась водная гладь.

— Можешь считать, что ты в море, — сказал ей Велезар. — Порой плывешь неделю, другую и вот так же не увидишь даже кромки земли.

— Неужели не скучаешь по земле? Я бы, наверно, с тоски померла…

— Всякое бывает. Но не представляешь, какая радость охватывает, когда сходишь на берег!

— Сейчас представляю, — ответила она.

Она помолчала немного, а потом произнесла с чувством:

— Боги, как хорошо!

В это время к Велезару подошел Колояр, отвел его в сторонку:

— Хозяин, чаек не вижу. Не к добру это.

Велезар оглядел небо, ответил:

— Вроде никаких тучек не видно. Не похоже, чтобы шторм собирался.

— Видишь вот эту едва заметную тучку на краю неба? Она надвигается на нас и может принести большие неприятности.

Там, куда показывал Колояр, небосклон был какого-то странного, скорее свинцового, чем лазурного, оттенка. Тучка быстро превращалась в синюю тучу.

— Синяя туча опаснее черной, — задумчиво проговорил Велезар.

И добавил:

— Это грозовая туча. Надо заворачивать назад.

— Верно, хозяин. Тем более что у нас неполный состав моряков, так что надо пошевеливаться.

— Давай команду.

Судно быстро развернулось в обратную сторону. Внезапно налетел вихрь, парус дважды громко хлопнул, наполнился ветром, судно легко понеслось по пенистым волнам.

Ильмера подошла к Велезару:

— Мне кажется, на нас идет гроза.

— Пустяки, успеем скрыться в устье Мутной.

— А вдруг разыграется буря?

— Мое судно в морях ураганы выдерживало. А тут какая-то лоханка. Ты отойди к мачте и не мешай морякам. Им сейчас много работы.

— Ты уверен, что нет никакой опасности?

— Совершенно. Видишь, как быстро мы идем? Еще немного, и окажемся в безопасном месте. Так что стой спокойно и не волнуйся.

Ильмера прижалась к мачте, стала смотреть на озеро. А оно стало совершенно другим. Недавно было ласковым и приветливым, теперь же, гонимые ветрами, мчались холодные серые волны с гребешками, гулко ухали в борта, ветер свистел в реях, снастях, завывал где-то в необозримой выси. За что ни возьмись, все мокрое; по дну судна катались бутылки, кувыркались какие-то предметы, металась скопившаяся вода.

Вдруг в бок судна ударила волна, неодолимая сила толкнула Ильмеру к борту, она сильно ударилась о него плечом, страх сковал ее сердце: каким чудом не выбросило ее в озеро? К ней тотчас подскочил Велезар, глаза испуганные, губы перекошенные:

— Не ушиблась? Давай я тебя к мачте привяжу на всякий случай.

— Велезар, я боюсь! Мы погибнем, Велезар! — заплакала она.

— Ничего, не такие шторма переживал, а, как видишь, жив остался. Переборем и этот!

Он оттащил ее к мачте и накрепко привязал веревкой:

— Теперь даже не надо держаться. Осталось немного, и мы окажемся в устье Мутной!

От нее он метнулся к Колояру:

— Снимаем парус! Полезай первым, ребят за тобой пошлю! Я буду стоять в руле!

Корабль мотало из стороны в сторону, мачта едва не касалась верхушек волн, а четверо моряков, ловкие, словно кошки, лезли вверх по веревочным лестницам и отвязывали парус. У Ильмеры дух захватывало от смелости и бесстрашия, казалось, люди делали невозможное. Наконец парус смялся, чуть задержался возле мачты, а потом исчез в бушующей водяной стихии. Судно выпрямилось и перестало так сильно раскачиваться. Моряки спустились вниз, Ильмера перевела дух. Казалось, самое страшное миновало.

Но тут в нос судна ударила высокая волна, и тысячи мелких брызг обрушились на девушку. Она тотчас промокла с головы до ног, вода попала в рот, нос, она отфыркивалась, отплевывалась, задыхаясь в водяной пыли. Еле успела передохнуть, как новая, еще большей силы, водная масса с треском прошла по верхней части борта, прихватила с собой одного из моряков, провезла через все судно и оставила у самой кормы, едва не выбросив в озеро. Расширенными от ужаса глазами Ильмера следила за ним, думая, что он погиб. Но тот выбрался из кипящего водоворота и даже нашел в себе силы улыбнуться ей.

Это взбодрило ее, она стал искать взглядом Велезара. Он оказался недалеко, рядом с ним стоял Колояр.

— Ураган налетел! — прокричал Велезар.

— Людей не хватает, — говорил старый моряк. — Зря ты оставил на берегу моряков. Воду надо вычерпывать, а некому! Погибнуть можем из-за твоей бесшабашности!

— Ничего, выкрутимся! — оскалив зубы, отвечал Велезар. — Смени рулевого, а потом я подойду!

Тут новая волна накрыла судно, Ильмера снова стала задыхаться от массы брызг. Сквозь пелену видела она, как огромные валы заходили вокруг корабля, били его с разных сторон, рассыпая все новые и новые брызги и водяную пыль. Вдруг над самой головой ослепительно сверкнула молния и раздался страшный треск, будто кто-то могучей рукой раздирал небо.

— Всемогущий Перун! — почти без памяти закричала Ильмера. — Спаси и помоги мне!

В ответ молнии засверкали одна за другой, удары грома слились в один зловещий гул. Казалось, небо и озеро превратились в единый крутящийся, воющий хаос. Судно остановилось и мелко-мелко задрожало, словно человек в предсмертных судорогах, а потом стало медленно опускаться в воду. А над ним не прекращалось буйство неистовой стихии…

Гибель Ильмеры поразила Словена и многих его соплеменников. Девушку любили за редкую красоту, скромность и самостоятельность. Целые толпы шли к озеру, чтобы отдать последние почести ее светлой душе. Люди молча смотрели на водную гладь, поглотившую невинную душу. Постепенно словене, чтобы имя ее не исчезло из памяти людской, Мойское озеро стали называть Ильмерским, а впоследствии — Ильменем.

VII

Текло время. Рос и мужал Волхов. С годами росла и прибавлялась у него известность целителя и кудесника. Все больше и больше шло к нему народу за разной помощью: у кого-то надо болезнь вылечить, кому-то в беде помочь, из беды вызволить, кому-то мудрым советом помочь. Всем помогал сын Словена. Только стали препятствовать слуги княжеские входить во дворец разному люду — и грязь несут, и запахи неприятные, а еще и украсть что-то могут. Пришел Волхов к отцу, попросил:

— Построй мне, батюшка, дом на берегу Мутной. Пусть люди без помех заходят, когда захочется. Да и мне радостней будет жить. Люблю я зорьки встречать на нашей реке, где и порыбачу между делом, а где и искупаюсь…

Дом своему сыну Словен выстроил на славу — просторный, двухэтажный, с сараями для сушки лекарственных трав, с добротной печью для приготовления различных смесей. Пошел к Волхову народ со всех концов.

Разные чудеса рассказывали про кудесника Волхова. Так, пришел как-то к нему мужичок и пожаловался, что украли у него коня, а конь у него был единственный на всю семью, в которой было полтора десятка голодных ртов.

— Погибать нам всем голодной смертью без лошадушки, — жалостливо говорил крестьянин. — Ходил я по всем окрестным селениям, выспрашивал, выведывал — и все напрасно. Никто мне не мог сказать, у кого теперь моя кормилица. Может, ты мне сумеешь как-то помочь, кудесник?

Походил, походил Волхов по избе, подумал о чем-то, пару раз глянул на мужичонка. Потом подошел к нему и уперся лоб в лоб с ним. Долго так стоял, напрягшись, а потом с трудом оторвался, неуверенными заплетающимися ногами дошел до скамейки, тяжело опустился и некоторое время молчал, собираясь с силами. Мужичок со страхом следил за ним.

Наконец Волхов проговорил слабым голосом:

— Пойдешь к тому месту, где река Мста разделяется на два протока. Там стоит большое селение. В нем найдешь дом пятистенный, деревянными досками крытый. Вот в сарае того дома и находится твой конь.

Через неделю прискакал мужичок на своей лошадке, стал благодарить Волхова и совать ему в руки шкуры собольи.

Но Волхов ответил:

— Помогаю я людям бесплатно. А коли начну мзду брать, то пропадет мой дар.

В другой раз явился к нему богатый человек издалека, из племени полочан, которые жили на реке Полоте. Рассказал он про свою закавыку:

— Дед мой всю жизнь торговал, ходил в заморские страны и скопил разных золотых и серебряных вещиц прилично. И вот внезапно скончался он. А перед смертью поссорились мы с ним, а может, не поссорились, а скорее повздорили. Ну да дело не в этом. Только вгорячах пригрозил он мне, что отдаст все богатства жрецам, которые отправляют обряды на капище Перуна. Похоронил я деда честь по чести, а потом сунулся в его сундук, но в сундуке богатства того не оказалось! Искал я, искал — и все бесполезно. Пошел к жрецам. А те богом Перуном клянутся, что видеть не видели никаких драгоценностей, никто им не приносил. Вот и хочу спросить тебя, Волхов: где они могут быть, эти вещицы, коли не у жрецов? А ради богатства иной человек и через клятву переступит. Дошел слух до меня, что ты можешь с душами умерших беседовать и они тебе всю правду говорят. Не возьмешься ли за мое дело, чтобы грех с души снять? Только вот с чьей души, я не знаю…

Волхов согласился и пригласил внука купца зайти через три дня.

Тот явился в указанное время.

— Не передавал твой дед никаких сокровищ жрецам, — сообщил ему Волхов. — Только в порыве гнева, когда ты наговорил ему всяких гадостей, спрятал он их в сарае под стреху, где гнезда от птиц остались. Вот в одном из таких пустых гнезд ты и отыщешь свои драгоценности.

Через пару месяцев заезжий купец от полочан сообщил Волхову, что нашлось сокровище там, где он указал.

Когда Волхову исполнилось восемнадцать лет, стал сниться ему один и тот же сон, будто где-то далеко на юге храбрый и мужественный князь ведет жестокую войну с аварами, заклятыми врагами славян. Сны были такими яркими, такими подробными, что он не утерпел, рассказал о них заезжему купцу из южных краев. Тот удивленно проговорил:

Восточная Европа в VI–VII веках

— Тебе снится все то, что происходит в Днепровской Руси. Там под руководством князя Кия русы сражаются с полчищами аваров. Они после некоторых неудач сумели добиться победы и изгнали неприятеля из своей земли.

И тогда Волхов загорелся желанием пойти с дружиной на помощь Днепровской Руси.

— Отец, — говорил он Словену, — нельзя бросать братьев в годину их испытаний. Погибла Руссиния на берегах Балтии, но мужает и крепнет Русь на Днепре. Разреши мне взять дружину и повести ее на помощь князю Кию.

— Сегодня же отдам распоряжение воеводе Брониславу готовить воинов к походу, — тотчас согласился Словен. — Проследи, чтобы кони были подкованы, на телеги одеты колеса с железными ободьями и военное снаряжение подобрано добротное.

Через неделю дружина выступила в поход. Славянское население по пути встречало воинов радостью и большой приветливостью. Все желали скорейшего окончания войны с ненавистными аварами.

Перед Киевом Волхов послал гонца к Кию с извещением о своем прибытии. Князь Кий встретил его перед главными воротами города. Это был богатырского сложения, крепкий в костях и мышцах мужчина, с проницательным взглядом и суровыми чертами лица, на котором была прилеплена вежливая улыбка. «Человек прошел жестокую жизнь, — тотчас определил Волхов. — У него не осталось ни бесплодных грез, ни веры в цветистые обещания, ни в призрачные мечты. Ему подавай дело, подлинное, настоящее, действенное, только это он поддержит».

Не знал тогда Волхов, какое тяжкое испытание выпало на долю Кия. В детстве аварами был похищен он у родителей, десять лет был рабом в кузницах Каменска, чудом вырвался из рабства, воевал в соединениях катафрактариев, приобрел военный опыт, который обратил против аваров. Много побед, но и немало поражений понес он от могущественного и опытного врага, пока не одолел его в жестоких сражениях и не изгнал противника из земли русов.

Кий провел Волхова в свою горницу, усадил за богато заставленный стол, вперил в него немигающий взгляд, спросил:

— Так ты и есть тот самый Волхов, который прославился своими предсказаниями?

— Я княжич новгородского князя Словена, прибыл к тебе, князь, чтобы бороться против угнетателей аваров.

— Хитришь, брат! Ну да ладно. Я верю в твою искренность и принимаю на службу к себе. А теперь угощайся с дороги.

Волхов был действительно голоден, потому что в последние дни ел все больше всухомятку и наспех, торопясь на помощь русам.

— Скоро ли в поход? — спросил он, принимаясь за новый кусок отварной баранины.

— Об этом поговорим потом. Ты вот что мне скажи. Что это за оказия такая, что народы и правители позволили развалить и уничтожить такое могущественное государство, как Руссиния? Где у них здравый ум был, куда девался рассудок?

Волхов ответил на вопрос, как умел.

— И где же этот самый великий князь Довбуш, который способствовал гибели великой страны?

— Точно не знаю. Но заезжий купец недавно сообщил, что Довбуш настолько ненавидим жителями своей страны, что даже свой день рождения справлял во Франкском государстве.

— Неужели может быть такое?

— А почему бы и нет? Раньше перед Франкским государством была сильная в военном отношении страна, к границам которой правители его боялись приблизиться. А сейчас перед ними находятся несколько враждующих между собой племен, которые ведут бесконечные войны, чтобы доказать, кто из них главнее. Можно их стравливать между собой, бить поодиночке, поступать, как тебе заблагорассудится. Разве не прийти от этого в восторг и не возлагать почести на человека, который помог сокрушить главного врага?

Кий некоторое время сосредоточенно молчал, а потом произнес:

— Голову положу, но не допущу такого с Киевской Русью.

В это время в горницу вошла статная девица, поцеловала Кия в щеку и произнесла:

— Папа, ты сегодня обещал с нами прокатиться на конях в роще…

— Отложим прогулку на завтра. У меня гость.

— Ах, как жалко! Ну, я не буду мешать.

Она кинула любопытный взгляд на Волхова и ушла.

— Моя дочь Радива, — извиняющимся и потеплевшим голосом произнес Кий. — Что поделаешь, и взрослыми они нам кажутся детьми…

А Волхов не мог оторвать взгляда от двери, за которой скрылась девушка. В ней была не только красота, но виделись изящество, очарование и пленительность. Он был покорен ее походкой, ее милой, нарочитой развязностью, чтобы привлечь к себе внимание, ему почему-то показалось, что делала она это ради него. «Впрочем, наверно, она и перед другими парнями так же себя ведет, — поспешил одернуть он себя. — Так поступают все молодые девушки».

Он себя считал взрослым, умудренным человеком.

— Страшное дело — межплеменная рознь, — вновь заговорил Кий. — Она разрушает государства, ввергает народ в тяжкие испытания. Мы тоже только что пережили такое. У нас племенные вожди перессорились между собой. Этим воспользовались авары и захватили страну. Но тут против них поднялся весь народ. К тому же враги допустили одну глупость. Они рассеялись по нашей земле малыми группами, грабя и разоряя все на своем пути, а в столице оставили лишь небольшой отряд. Авары стали напоминать паутину, раскинутую над Русью, с пауком в столице. Тогда я связался с оставшимися силами русов, и мы одновременно с разных сторон нанесли удар по столице. Она была захвачена легко. Паук был раздавлен. Это послужило толчком к восстанию, аваров поодиночке стали избивать на местах. Они с позором бежали. Так мы изгнали противника, а заодно извлекли урок: впредь крепить единство всех племен и не допускать между ними никакой розни. Может, еще можно как-то возродить Руссинию?

— Кто знает? Может такое случиться, но уже без нас. Наше племя обосновалось на новом месте, обратного пути нет.

Они еще поговорили на эту тему, а потом Кий сказал:

— Иди отдыхай. А завтра приступим к обсуждению, как вести войну с аварами.

Только Волхов ушел, к Кию зашла Радива:

— Папа, кто у тебя только что был?

— Княжич словенский. С далекого севера прибыл. Волховом зовут.

— То-то же я смотрю, глазищами так и зыркает, так и зыркает. Истинный волхв!

— Да, он известный кудесник, слава о его чудесах дошла до Киева. Неужели ты о нем не слышала?

— Так это о нем говорили? Я и не подумала…

— Вот теперь будешь знать, какие они бывают, ясновидцы.

— Взгляд у него колдовской, завораживающий…

— Уж не приворожил ли он тебя?

— Ах, скажешь же такое, батюшка!

И — убежала.

Кий усмехнулся в длинные вислые усы.

На другой день Кий посвятил Волхова в свои планы:

— Мы недавно прогнали аваров со своей земли, каган намерен собрать силы и вновь вернуть владычество над нашей страной. Но пока у него нет на это сил. Ему приходится отбивать нападения с разных сторон. А главное, он никак не ожидает нападения с нашей стороны. Я решил этим воспользоваться.

Волхов внутренне собрался, слушая эти слова. В них было столько силы, столько уверенности, что порой ему казалось, будто не слова ронял Кий, а камни падали, весомые и тяжкие.

— Войну против Аварии я планирую провести в два этапа. Чем это вызвано? В восточной Аварии два центра — порт Ольвия на Черном море и Каменск на Днепре, где производится почти все оружие и снаряжение для аварского войска. Ни один из них не сдадут без боя. Поэтому на первом этапе мы внезапно переходим через Днепр и идем на Каменск — центр экономического могущества Аварской державы. Без него она — ничто. Это знает каждый. Поэтому авары будут отстаивать его всеми наличными силами. Но подтянуть все свое войско каган не успеет, поэтому бросит в бой наличные силы, значит, часть своего войска. Мы непременно разобьем его на подступах к Каменску, а затем двинемся на Ольвию, где уничтожим остатки сил противника и прогоним его за Днестр.

Войск в Киеве было видимо-невидимо. Все население столицы высыпало на улицы, провожая воинов в дальний поход. Волхов ехал на коне во главе своей дружины, вглядывался в толпу, совершенно не надеясь увидеть Радиву. Толпа была красочная, радужная от множества цветов, улыбок, сияющих взглядов, как он мог разглядеть дочь князя?

Но он ее увидел. Она стояла в том месте, где войско совершало поворот и невольно задерживало движение. Нет, не просто увидел, будто высветилась она из толпы, красивая, в нарядном платье, с блестящим взглядом, устремленным на него. И он забыл обо всем, все это скопище народа ушло куда-то в сторону и осталась только одна она, легкая, воздушная, почти неземная. И он смотрел на нее, пожирая взглядом, а она не сводила с него глаз, и очи светились у нее, излучая чарующий, чародейный свет…

Сколько это длилось, он не мог сказать, но ему эти мгновения показались вечностью. Войско минуло поворот, Радива исчезла где-то позади, он оглядывался, еще надеясь увидеть ее, но дружина втянулась в городские ворота, потом вышла в просторное поле… Прощай, Киев, прощай, Радива…

Войско русов перешло через Днепр и двинулось на Каменск. На горизонте теснились грозовые тучи, но настроение у воинов было бодрым и приподнятым. Они шли беспрерывным потоком, громкими криками приветствуя Кия и его воевод, стоявших на высоком берегу и следивших за переправой.

Противоположный берег был пуст. Авары совершенно не ожидали нападения. Только кое-где появлялись группы кибиток, но и они быстро скрывались в синей дымке горизонта. Разведка доносила: на расстоянии двух дневных переходов войск противника не обнаружено. Путь на юг был открыт.

Целый день заняла переправа, а наутро все силы были брошены в степь. Теперь разведка сообщала князю, что авары бегут к Каменску. Местное население, узнав о вступлении войск русов в пределы Аварии, восстало. Оно нападало на ненавистных поработителей и поголовно истребляло их — от детей до стариков. Никого не щадили и стремительно наступавшие войска. Ненависть к врагу, накопленная за десятилетия жестокого ига, была таковой, что сметалось с лица земли все аварское: по дороге Кий видел трупы людей и животных, разбросанные среди разломанных и сожженных кибиток, поверженные культовые сооружения, гибель и запустение. В нем порой возникало чувство сожаления, но он знал, что остановить уничтожение было не в его силах; это было глубокое, идущее из глубины души каждого воина и порабощенного жителя озлобление к угнетателям, жесточайшими методами правившим местным населением и бессовестно грабившим соседние страны. Да и в душе Кия это сожаление появлялось на некоторое время, а потом вытеснялось воспоминаниями о своем десятилетнем рабстве…

На третий день наступления разведка доложила, что навстречу движется многочисленное войско неприятеля. Кий отдал приказ остановиться, после столь стремительного перехода воинам нужен был отдых. К вечеру подошли соединения противника. Когда забрезжил рассвет, Кий поднял свое войско. Авары тоже строились в боевые порядки. Всегда они начинали бой первыми, двинув на врага железный клин.

Но на этот раз Кий решил опередить их. Он выдвинул вперед большой отряд конницы и бросил ее на передний край противника с задачей: осыпать врага тысячами стрел, потрепать боевые порядки, но в длительный бой не ввязываться и тотчас возвращаться назад. Отряд выполнил приказ. Не успел он вернуться на исходные позиции, как Кий бросил второй отряд, затем третий. А потом снова первый, второй, третий… Конница подняла перед строем аваров плотный столб пыли. Под его прикрытием Кий двинул полк пешцев, построенных в двадцать рядов, по линии он занимал расстояние до одной версты. Полк незаметно подошел к передним рядам противника на короткое расстояние и получил возможность для короткого удара. И тогда Кий бросил его в атаку. Атака была стремительной и страшной, сопровождалась воем труб, звуком рожков и громкими криками. Натиск сплошного глубокого строя пешцев оказался таким ураганным, что враги растерялись, не успели восстановить боевой порядок и не смогли выдержать внезапного и мощного удара. После короткого ожесточенного боя они начали медленное отступление. Видя это, Кий бросил на края неприятельского войска конницу. Но здесь она встретила яростное сопротивление, успех клонился то в одну, то в другую сторону. Тогда он ввел в бой дружину Волхова. Застоявшиеся кони с ходу, лихо ринулись в галоп. Волхов несся впереди всех, будто на крыльях, не чувствуя под собой седла. Дружина со всей силой нанесла удар по центру и завершила разгром так и не сумевшего перестроиться в боевые порядки противника. У аваров произошло перемешивание войск.

Теперь с русами сражались не стройные ряды воинов, а толпа, которая рассекалась на отдельные части проникающими языками конницы. Впереди сражался Волхов. Его красный кафтан мелькал то в одной, то в другой заварухе. Он всюду успевал. Его не брали ни меч, ни стрела. «Со смертью играет», — подумал о нем Кий, с замиранием сердца следя за отчаянным словеном.

К обеду сопротивление врага было сломлено. Началось его преследование, которое продолжалось до самого Днепра. Здесь многие из степняков, не умевших плавать, сдались в плен, другие пытались переплыть реку на лошадях или подручных средствах; множество погибло в широких и глубоких водах великой реки.

Войско Кия двинулось к Ольвии. Туда стягивались лучшие войска аваров. Сражение должно было быть решающим. Обе стороны понимали, что от него зависело все: поражение аваров означало потерю всех восточных владений, а разгром русов вел к восстановлению аварского ига и уплате позорной дани.

Кий в центре построил полк пешцев, который углубил до двадцати рядов, на краях поставил конницу; дружина Волхова заняла правый край. Позади войска была устроена пирамида из телег, с высоты которой Кий внимательно наблюдал за передвижениями своих и неприятельских войск.

В центре противник поставил свой железный клин, конницу разместили по обоим краям; между клином и левым крылом конницы встали наемники.

Послышались отдаленные звуки труб, и аварское войско медленно пошло в наступление. Набирая темп движения, вперед выдвинулись закованные в латы всадники; рядом с ними шли огромного роста наемники, теперь Кий узнал их — это были лангобарды, в бытность службы в аварском войске он встречал их и знал, какие они сильные и мужественные в бою воины.

Исход боя во многом решал удар железного клина, это понимали все. При его приближении передняя линия русов встала на колени и, уперев копья в землю, выставила острия на уровне лошадиных грудей; вторая линия положила копья на плечи воинов первой и их острия целили туда же; воины третьей повторили действия второй. Таким образом, полк встречал конников врага частоколом острых пик, которые зашевелились, задвигались, заученно-точно нацеливаясь на незащищенные места воинов и лошадей противника.

Вот передний ряд клина врезался в строй русов и стал вдавливаться в глубь его. Теперь все решали мужество, упорство и военная выучка русских воинов.

На правом фланге конница противника опрокинула передовые ряды, но по ней ударили всадники Волхова. Он первым мчался на вороном коне в красном кафтане и островерхой шапке; на нем не было никакого защитного вооружения, кроме щита; меч он держал на уровне плеча, готовясь к встрече с противником. Который раз замечал Кий его безрассудную храбрость и удивлялся, что из самых жарких схваток он выходил без единой царапины. Ах, словенский княжич, да хранят тебя боги!

Внезапный удар дружины смял противника. Волхов погнал конницу аваров в степь.

Но почти тут же возникла новая опасность. В бой пошли лангобарды. Высокорослые, с ярко блестевшими щитами, в сияющих поножах, одетые в черные хитоны, они, потрясая железными щитами и огромными мечами, вдруг с громкими криками яростно кинулись на отряды русов. Удар был настолько сильным, что русы не выдержали и стали подаваться назад.

Но лангобарды, увлекшись легкой победой, кинулись вперед, не заботясь о своем правом фланге. И тут Кий спрыгнул со своей вышки, вскочил на коня и во главе дружины ударил в бок лангобардов. Началась безжалостная рубка заметавшихся по полю гигантских воинов.

Удача не приходит одна. Из степи вырвалась конница русов. Это Волхов, разогнав аварских конников, не стал увлекаться преследованием и вернул свою дружину к месту боя. Он ударил в бок железного клина, расстроил и смял его ряды. Создалась противоречивая обстановка: на левом крыле наступали авары, а с правого бока теснили противника русы. Победа могла склониться как в одну, так и в другую сторону.

Кий понял: пора вводить свежие силы, все свои запасные войска.

Масса полных сил войск решила исход сражения, авары сначала попятились, а потом побежали на всех направлениях. Началось беспощадное преследование…

Перед воротами Ольвии Кий и его войско встретила представительная делегация жителей. Возглавлял ее глава греческой общины Синесий, толстый, большеносый, большеглазый купец. Он поклонился Кию, держа в руках шкатулку с драгоценностями; все члены делегации выложили свои дары.

Синесий произнес речь, торжественную и напыщенную, подчеркнув, что Ольвия — греческий город, захваченный аварами, что они, греки, в полной мере испытали на себе аварское иго и видят в войске русов своих освободителей. Теперь греки вновь стали хозяевами своего города и просят пощадить его, не подвергать грабежу и разрушению. А Ольвия дарит победоносному войску драгоценности и богатства, обещает кормить войско, а в будущем вести с Русью беспошлинную торговлю.

Кий видел, как его воины стремились к Ольвии, богатейшему портовому городу на Черном море, в надежде поживиться несметной добычей. Но он знал, как жители города ждали своих освободителей и был не в силах обмануть их ожидания, надежды и чаяния. Он не должен был допустить бесчинства над теми людьми, которые встретили его воинство как освободителей.

Кий не спеша слез с коня, подошел к Синесию и принял из его рук шкатулку, передал ее своим приближенным, а затем обнял грека и произнес по-аварски:

— Благодарю жителей Ольвии за теплый прием войска русов. Город я передаю снова в руки греков. Пусть между Русью и Ольвией отныне установятся хорошие, дружественные отношения.

Ликованию греков не было предела. Кий завернул свое войско у ворот Ольвии и увел в степь. Здесь и был устроен отдых. Целых три дня воинов-русов кормили и поили жители Ольвии.

На четвертый день Кий поднял своей войско и бросил его в преследование аваров, ушедших в сторону Днестра. Преследование велось неспешно, но настойчиво, Кий не хотел больше ни мести, ни сражений, ни крови; он только стремился изгнать злейших врагов — аваров со всей территории Причерноморья.

Наконец разгоряченные кони вынесли Кия и его войско на берег Днестра. С высокой кручи увидел он, как по широкой глади воды плыли к тому берегу лодки, шлюпки, баркасы, баржи, парусные и гребные суда, большие и малые.

— Убегают авары! — восторженно кричали воины.

— Жаль, не на чем их догнать! — сожалели некоторые.

— Пусть бегут, — проговорил Кий. — Пусть утекают, обратного пути для них не будет никогда.

Затем войско повернуло вспять.

Ехал Кий задумчивым, погруженным в какие-то свои думы, к нему приблизился Волхов.

— Князь, — обратился он к Кию, — можно задать тебе один вопрос?

— Говори, Волхов, — неохотно ответил Кий.

— Полюбилась мне твоя дочь, князь. Не отдашь ли ты мне ее замуж?

Кий внезапно оживился, словно сбросил с себя невидимую пелену, с интересом поглядел на княжича, промолвил усмехаясь:

— Воином ты себя показал мужественным и храбрым. А почему бы и не отдать? Тем более породнимся с племенем словен, с княжеством Новгородским. Да вот только одна загвоздка: пойдет ли она за тебя? Заранее предупреждаю: против ее воли замуж не отдам.

— Ну, это уж наше дело! — радостно проговорил Волхов, хлестнул коня плеткой и стремглав ускакал в степь.

По прибытии в Киев князь устроил смотрины своей дочери. В княжеской горнице собрались родственники, князь вальяжно сидел в кресле, поодаль на стульчике примостился Волхов, на его лице выступили багровые пятна.

— Ну что же, гости дорогие, пригласите дочь мою любимую. Пусть войдет да людям покажется.

Вошла Радива в сопровождении нянек. Ее редкую красоту подчеркивали темно-синее платье из драгоценной материи, перехваченное в поясе золотой лентою, браслеты на руках, драгоценное ожерелье и серебряные подвески. Все невольно задвигались и издали возгласы восхищения, никто не остался равнодушным к прелестной княжне.

— Вот, Радива, княжич словенский сватается к тебе, — произнес Кий, довольный тем, как встретили его любимицу. — Что скажешь в ответ?

Радива кинула быстрый взгляд на Волхова (он в это время поджался, словно ждал нечаянного удара), потом взглянула на отца, произнесла, слегка волнуясь:

— Батюшка, уважаю волю твою и уповаю на милость твою. Не перечь моей воле. Люб мне Волхов и согласна я выйти за него замуж.

Все разом зашумели, а Кий ударил ладонью по ляжке и произнес весело:

— И пусть будет так, как дочь желает!

Свадьбу играли громкую, пировали всю неделю. На улицы Киева были выкатаны бочки с пивом, брагой и медовухой, на кострах жарились туши баранов, кабанов и телят, гулял и веселился весь честной народ.

А потом молодые прибыли в Новгород. Там князь Словен тоже не ударил в грязь лицом, новгородцы никогда не видали такого угощения. Молодые поселились не в княжеском дворце, а в доме Волхова на берегу реки. И снова потек поток людей в его хоромы. Но только стал говорить народ, что теперь идут не к реке Мутной, а к Волхову; начали забывать прежнее название реки, а приняли новое, которое всем стало до нраву — река Волхов.

Жизнь семейная у молодой четы протекала спокойно. Разумной, выдержанной и заботливой супругой оказалась Радива. Родились первые дети — сын и дочь. Радоваться бы Волхову, да одно огорчало и печалило его. Еще не очень старым был отец — и пятидесяти нет, — но начал внезапно сдавать.

В последнее время Словена стали мучить боли. Они поселились где-то внутри живота. Боль отдавала то в спину, то в ребра. Он щупал, трогал, мял те места, но все равно не мог понять, откуда она исходила. Боли то становились острыми, жгучими, мучительными, невыносимыми, то отступали, и появлялась надежда на выздоровление. Кудесники и знахари осматривали его, заглядывали в рот, глаза, прислушивались к дыханию, но ничего определенного сказать не могли.

Постепенно он сам по какому-то особому наитию больного человека определил, что источник его страданий находится где-то на внутренней стороне позвоночника, стал просить лекарей накладывать на то место мази и припарки. Вроде бы наступало улучшение, но болезнь не уходила, будто зарываясь все глубже и глубже.

Словен чувствовал, что какая-то грозная, могучая, неодолимая сила, словно крутая волна, безжалостно надвигается на него и вот-вот задавит, а он беспомощен перед ней. Всегда в жизни, даже в тяжелейшие времена, отыскивал выход, обнаруживал пути отхода, удачный, ловкий шаг; теперь же видел, что попал в безвыходное положение и вынужден смириться. Эта безнадежность истощала и изнуряла его, заставляла покорно принимать удары судьбы.

Так прошло несколько месяцев. Словен сильно исхудал, от него ушли силы, он с трудом вставал, еле передвигался, наконец, болезнь уложила его в постель.

Между приступами боли к нему приходили дети, навещали со своими заботами бояре и воеводы. Почти не отходила от его кровати Гудни.

Но однажды под утро ему стало необыкновенно хорошо. Все боли куда-то ушли, как будто у него их никогда не бывало. Тело стало легким, невесомым. Он словно заново родился. Он попытался пошевелить пальцами, они у него двигались; были послушны ему и руки, и ноги.

«Поборол-таки болезнь проклятущую», — подумал он про себя и тихонько засмеялся. Теперь примется за еду, будет постепенно набирать силы, потом встанет и возьмется за государственные дела — назло недругам и на радость сородичам и подвластным племенам. Нет, он не станет ущемлять самостоятельность Волхова, наоборот, даст ему полную свободу, но будет находиться рядом с ним с долголетним опытом и мудрыми советами. И станет еще нежнее с детьми и внуками, наверно, за заботами и постоянными хлопотами он мало уделял им внимания. Он поселит их рядом с собой, в соседних горницах и светлицах, станет приглашать к себе на игры и увеселения, задарит подарками и нарядами. И обязательно организует большие охоты с выездом всех домочадцев и слуг. В лесу хорошо, привольно! Не станет он стрелять зверей и птиц, за свою жизнь он достаточно погубил живности; вместо него это сделают другие, кому внове или интересно. А он просто раскинет шатер на небольшой поляне, окруженной вековыми деревьями, ляжет возле него на зеленую травку и станет любоваться бездонным голубым небом с легкими кучевыми облаками, наслаждаясь, как сейчас, тишиной и умиротворенностью…

Он не знал, что наступивший покой и безмятежность означали конец его жизни.

Примечания

1

В 843 г. Франкское государство разделилось на Францию, Италию и Германию. В XII веке Германия захватила земли западных славян. Бранибор был переименован в Бранденбург, Милин — в Мекленбург, Зверин — в Шверин, Старгород — в Нейштадт, а Рерик — в Висмар.

2

Дагоберт (629–639) — король Франкского государства.

3

В 658 году после смерти Само его государство распалось на отдельные племена.

Content

Василий Седугин
Словен, первый князь Новгородский. Отец городов Русских

РУССИНИЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

НОВГОРОДСКАЯ ЗЕМЛЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

Примечания