Василий Седугин

Призвание Рюрика. Посадник Вадим против Князя-Сокола

Славене сидели около озера Илмеря, прозвалися своим именем и сделали град и нарекли его Новгород.

Лаврентьевская летопись

863 год. Того ж лета оскорбишася новгородцы, глаголющее, яко быти нам рабом, и много зла всячески пострадати от Рюрика и от рода его. Того ж лета уби Рюрик Вадима Храброго, и иных многих изби новгородцев съветников его.

Новгородская 1-я. 16

I

Масленица, по обычаю, начиналась с воскресенья. Первыми изгнание ненавистной зимы-Мораны начинали дети, которые вставали с проблесками утренней зори, высыпали на улицу и принимались строить снежные горки. Наиболее бойкие из них, выучив со слов своей бабки стародавний причет к боярыне Масленице, кричали на всю округу:

– Душа ль ты моя Масленица, перепелиные косточки, медовые твои уста, сладкая твоя речь! Приезжай к нам в гости на широк двор на горах покататься, в блинах поваляться, сердцем потешиться. Уж ты ль, моя Масленица, касаточка, ласточка, ты же моя перепелочка! Прибывай в тесовый дом душой потешиться, умом повеселиться, речью насладиться!

В ту долгую зиму Вадим почти никуда не выходил, а все время проводил с отцом в кузнице. Работы подвалило невпроворот: кому подкову изготовить да коня подковать, кому лемех или сошник выделать, а другие хотели получить изделия по мелочи: ножи, стамески, долота, шкворни, штыри… Работа силовая, все больше молотом колотить да клещами тяжести тащить, ухайдакаешься за день так, что не только пойти на гулянье, а как добраться до дома силы бы нашлись.

Но вот, вволю отоспавшись, вышел он в первый день масленичного гулянья на улицу. Погода выдалась под стать празднику, на чисто-голубом небе ярко светило солнышко, ослепительно блестел снег, легкий морозец сковал проталины. Вадим удовлетворенно щурился, с наслаждением глотал прохладный свежий воздух. Не верилось, что целых две недели будет свободен от работы, что можно, не спрашивая разрешения у отца, пойти куда захочется. От всего этого – и от наступившего праздника, и от морозного утра, и от нежданно свалившейся свободы – у него легонько кружилась голова.

Увидел кучкой стоявших друзей, направился к ним. Подойдя поближе, удивился, какими они стали маленькими и хиленькими. И что с ними такое стряслось?

Друзья повернули к нему головы, послышались удивленные возгласы:

– Это Вадим, что ли, идет?

– Да его не узнать! Во вымахал!

– За зиму такой здоровенный стал!

Смущаясь, Вадим протягивал тяжелую руку с толстыми негнущимися пальцами, боясь пожать худенькие, тонкие ладони сверстников. Пробасил:

– Здорово, братцы. Ну что, на санках пойдем кататься?

– Какое катание? Да ты санки-то раздавишь, медведь такой!

Вадим огляделся, удивленно хмыкнул:

– И правда, ваши санки мне не подходят. Не умещусь в них!

– Новые покупай.

Рядом мужичок, у него санки на любой вкус.

– Сколько просишь? – обратился к нему Вадим.

– Зря, наверно, торгуешься! Монеты нужны!

– Скуем! Дело нехитрое, – улыбнулся Вадим. – Я же кузнец!

– Ну коли так, по две ногаты[1] штука. Выбирай!

Вадим сунул мужичишке мелочь, ухватился за веревочку, которая была привязана к санкам.

– А теперь на берег Волхова!

Всей ватагой двинулись вдоль улицы. А из изб румяные, с утра хмельные молодушки зазывали:

– Зайдите, съешьте по блинчику, со сметаной, маслицем и медом!

– Блинчик круглый, что солнышко! Поторопите светило, чтобы прогнало стужу постылую!

Мимо промчались сани с разнаряженными цветными лентами конями и развеселыми седоками, начавшими праздновать с самого утра:

– Гей, честной народ, освободи дорогу! Семья Вавулы гуляет!

На берегу Волхова столпотворение, высыпала, кажется, вся молодежь Новгорода. С криками восторга, визгом и смехом скатываются с высокой кручи на речной простор, покрытый льдом и снегом. Вадим пристроился на санках, оттолкнулся ногами:

– Помчались, милые!

Навстречу упругий морозный ветер, колючая снежная пыль, а санки несутся так быстро, что дух захватывает. Кто-то поднимался на гору, оказался на пути.

– Эй-эй-эй! – только и успел крикнуть Вадим, как врезался в санки, послышался треск, перед глазами закружилось, завертелось, глаза закрыла белая муть.

Встал, стер с лица снежную пелену, огляделся. На него смотрели испуганные девичьи глаза, пухлые губки шевелились, он услышал робкий голосок:

– Ух, страху нагнал, медведь неуклюжий…

Вадим с удивлением смотрел на девушку. Одета она была в шубенку из овчины, на голове пуховой платок, на ногах – валенки; а лицо круглое, с курносым веснушчатым носом и синими глазками. Раньше к девчонкам относился он почти равнодушно. Считал их аккуратными, спокойными и прилежными существами, которые осуждали их, ребят, за шалости и озорство. А сейчас вдруг почувствовал в груди теплоту и нежность, ему захотелось прокатиться вместе с ней. И он предложил:

– А давай спустимся вместе!

Она некоторое время колебалась, испытующе глядя ему в глаза, потом кивнула:

– А что ж, можно и вместе!

Он поставил ее санки впереди своих, сжал их ногами, девушку взял за плечи, и они кинулись в снежную пропасть. В лицо ему бил воздушный вихрь, а в груди его пело и ликовало, он испытывал сладкое упоение.

Когда санки остановились, Вадим некоторое время восторженно глядел на девушку. Ему хотелось взять ее, маленькую, хрупкую, в свои могучие руки и унести на самый верх… Он потоптался, несмело улыбнулся и, прихватив санки, попёр на кручу; она еле успевала за ним. Снова понеслись вниз, а потом снова и снова… Он узнал, что зовут ее Любавой и что она часто бывает на берегу Волхова. Расстались, договорившись завтра встретиться вновь.

После обеда народ стал собираться на главной площади города. Предстояла всеобщая потеха – кулачный бой. Бились между собой улицы ремесленные и торговые. Так повелось с незапамятных времен. Участвовали в сражениях все желающие – от мальчишек до зрелых мужиков. Бились отчаянно и самозабвенно, как если бы сражались против неприятельских войск. Дрались по определенным правилам: нельзя было наносить удары ниже пояса и ногами, а также применять «заложки» – деревянные или железные штуки в рукавицах; если кого-то ловили, били смертным боем как чужие, так и свои, а потом с позором выгоняли из круга.

Вадим подошел к сверстникам, подросткам пятнадцати-шестнадцати лет, вместе с которыми дрался в прошлый год. Но сегодня он был встречен ропотом:

– Тебе нельзя среди нас!

– Вон какой вырос, иди к старшим!

– Погляди на себя: ты – мужик!

Он смущенно повел плечами, сгорбившись, отошел в сторонку.

Бой начали мальчишки. Вот один из них встал в боевую стойку и стал задиристо потряхивать кулачками, вызывая на бой сверстников. Ждать пришлось недолго. Почти тотчас из противной стороны к нему выбежал юркий мальчишка, они схватились, закрутились на месте, нанося друг другу частые удары. К ним кинулись их товарищи, кулачный бой закипел на большом пространстве.

Долго не было перевеса ни на одной стороне. Но постепенно торговые стали теснить своих соперников. Когда преобладание стало явным, в схватку вмешались подростки; мальчишки при их появлении разбежались в разные стороны.

Но и подростки сражались недолго. Охваченные азартом, к ним с обеих сторон рванулись мужики. Закипел настоящий кулачный бой. Мелькали кулаки, летели шапки, слышались громкие выкрики, но все звуки перекрывали дробные удары, будто молотило множество цепей. Толпа бьющихся мужчин колебалась то в одну, то в другую сторону, из нее порой выходили бойцы с окровавленными лицами и порванной одеждой, жадно хватали снег, умывались, засовывали в рот и вновь кидались в кучу. Вокруг стояли зрители, в основном женщины и малышня, охали и ахали, поддерживали криками своих, уводили в сторону пострадавших, вытирали кровь, давали глотнуть хмельного.

Но вот торговые стали теснить ремесленных. Напрасно мастеровые, чуть отойдя, кружковались, собирали силы и вновь кидались на противника; те встречали их плотной стеной, отбивали нападение и вновь упорно и настойчиво продвигались вперед. Уже оставлена позади площадь, сражение переместилось на одну из улиц, что было позором для ремесленной стороны.

Это видел и Вадим. Он никак не мог определиться, когда ему вмешаться в сражение. Со сверстниками, понятно, нельзя, а взрослые для него были недосягаемой высотой… Он отступал вместе с другими зрителями, и азарт и злость все больше охватывали его. Ему казалось, что бьются мужики сегодня плохо, что он мог бы драться по-настоящему. Вот ремесленные совсем прекратили сражение и медленно, молча, позорно отступали, не решаясь на новую схватку. В какой-то момент кровь ударила в голову, мутя сознание, и Вадим, не помня себя, растолкал людей и кинулся навстречу бойцам торговой стороны. Первого он сбил с одного удара, второй сумел устоять, но напасть не смел и замер в нерешительности: это Вадим увидел мельком, в мгновение оценив, что он не опасен для него, и тотчас повернулся к двум, нападавшим слева. Те перли со всей силой и яростью, но он увернулся от их ударов и одного двинул под дых, второго ткнул в скулу. Оба кувыркнулись в снег. Тогда на него хлынула вся стена противника, но на помощь уже подошли свои. И тогда, чувствуя поддержку с обеих сторон, Вадим стал бить тяжелыми кулаками по головам и телам попадавших ему на пути мужиков, прорубая себе коридор в толпе торговых. Его несколько раз сильно били в разные места. Он чувствовал эти удары, но не ощущал боли, а только, сжав толстые губы и набычив крепкий выпуклый лоб, упрямо ступал и ступал вперед…

Наконец он увидел перед собой пустоту. Остановился, огляделся. Торговцы отошли от него, и вся стена их медленно пятилась назад. Вадим вдруг почувствовал, что устал. Он оглянулся на своих, сказал спекшимися губами:

– Ну что, отдохнем?

Такие перерывы в кулачном бою делались часто, поэтому его предложение тотчас поддержали:

– Надо, надо… Выдохлись совсем.

В кулачном бою обе стороны – непримиримые противники, а в промежутки между схватками – почти приятели. Сходились, хлопали друг друга по плечам, спинам, толкали в грудь, хвалили:

– Ну ты крепко стоял!..

– Ты меня так хватил, небо с овчинку показалось!

Окружили Вадима, восхищенно глядели на него, возвышавшегося над всеми чуть ли не на голову. Говорили с неподдельным восторгом:

– Умеет драться, чертяка!

– Быка ударом свалит!

– Против него не устоять!

Вадим молчал, вытирая пот с лица. Он был немного смущен и растерян от успешного боя и похвалы. Ему даже не верилось, что с ним такое случилось.

После короткого отдыха сошлись вновь. Но теперь картина стала совсем другой. Перед Вадимом противная сторона отступала, редкий из бойцов выходил против него и, сраженный, отползал в сторонку; другие бились в стороне, а он шел вперед, заставляя пятиться всю стенку. Миновали площадь, вошли в улицу торговой стороны. Тогда на помощь пришли дружинники князя, кинулись на Вадима. Дюжие воины сумели сбить его с ног, перешагнули через него и погнали ремесленников опять на площадь. Там и закончился кулачный бой в первый день Масленицы.

Вадим стал знаменитостью в Новгороде. Его наперебой звали в гости, предлагали самые вкусные блюда, наливали вина и пива. Однако он хмельного не любил, из вежливости выпивал несколько глотков, а на еду налегал. Аппетит у него был на зависть одним и на удивление другим. Сытый и довольный, вернулся вечером домой.

На другой день снова отправился с санками на берег Волхова. На пути встретились три девицы, одетые очень богато: в песцовых и соболиных полушубках, шапках, и сапожках из мягкой кожи, отделанных тесьмой и полосками яркой ткани. Он сразу догадался, что они или из боярских, или из купеческих семей.

– Кого мы видим! – с восторгом произнесла одна из них, самая красивая. – Это идет Вадим, лучший боец города!

– Скажи нам, Вадим, – обратилась к нему другая, – как тебе удается управляться с такими крепкими драчунами?

Поскольку Вадим молчал и только смущенно улыбался, третья сделала предположение:

– Потому что он самый сильный в нашем городе!

Девушки переглянулись между собой, явно потешаясь над застенчивостью парня. Они были старше и опытнее, им нравилось подшучивать и разыгрывать его.

– С кем ты собираешься кататься с горки? Со своей девушкой?

Вадим вспомнил Любаву, но ответил:

– Нет, один.

– Может, возьмешь нас с собой?

– Да я разве против?

– Девушки, выходит, он нас приглашает на горку! – весело проговорила самая красивая. – Не будем отказываться?

– Не будем, не будем, – защебетали две другие.

Они отправились на берег Волхова. Вадим вышагивал, очень довольный собой. Еще бы, он привлек внимание самих боярышень!

На краю берега девушка, которую, как услышал из разговора, звали Велижаной, сказала задорно:

– Чур, я первая поеду с Вадимом!

Она уселась на санки спереди, он сзади. От ее волос, волной спадавших на спину, исходил дурманящий запах, плечики, которые он обхватил своими ручищами, были узкими и трогательно беззащитными, от умиления у него замирало сердце.

– Ну что, поехали? – спросил он.

– Помчались! – задорно выкрикнула она.

Он оттолкнулся ногами, и они ринулись с крутизны, подпрыгивая на неровностях и набирая все большую и большую скорость. «Схватить ее в охапку, свалиться в снег и покувыркаться в свое удовольствие!» – мелькнула шальная мысль, но он тут же оставил ее. Это не с ровесницами с улицы, все-таки рядом сидела боярышня!

Когда санки остановились, Велижана вскочила первой и радостно засмеялась, глядя на него синими лучистыми глазами.

– Ни с кем я так быстро не ездила! Повторим еще раз? – сказала она.

Он молча кивнул.

Натешившись, пошли на улицу. Народу было много, большинство находилось под хмельком, они пели, плясали, веселились. Вадим рядом с девушкой почувствовал себя сразу повзрослевшим, зрелым человеком. Кем он недавно был? Так, сопливый мальчишка, на которого никто не обращал внимания. А теперь идет с боярышней, от которой, наверно, многие парни сходят с ума. А вот он ей нравится, и она с ним провела целых полдня! В то же время он видел, что она старше и опытнее его, многое в ее поведении он не понимал, и это его настораживало и даже немножко страшило: вдруг она что-то выкинет такое, неожиданное и поставит его, Вадима, в смешное положение? А может, он делает что-то не так, и она втихомолку смеется над ним?.. Он с опаской посматривал на нее, но ничего подозрительного в ее поведении не замечал. Решил: будь что будет, семь бед, один ответ!

Они шли и разговаривали о пустяках, а потом Велижана спросила, лукаво взглянув на него:

– У тебя, наверно, много девушек, Вадим?

– Почему так думаешь? – чувствуя какой-то подвох, в свою очередь задал он вопрос.

– Ты такой видный парень, первый боец в Новгороде! Высокий, красивый, сильный!

– Ну и что? – смущенно ответил он. – У меня никого нет.

– Как? Неужели ты ни с кем не встречался?

– Только с тобой…

– Врешь поди!

– Я правду говорю! – искренне сказал он. И столько было простоты и непосредственности в его взгляде, что она поверила. Некоторое время задумчиво смотрела куда-то вдаль, потом тихо поманила его к себе:

– Наклонись, я что-то важное скажу.

Он нагнулся, и она чмокнула его в щеку, а потом засмеялась и побежала прочь. Ошарашенный, он остался стоять на месте. На щеке горел ее поцелуй, и сладостное чувство разливалось по всему телу. Ему хотелось повторения такого небывалого наслаждения, и он уже готов был кинуться вслед за ней, как к нему подбежали насколько парней с криком:

– Так вот он где скрывается! А там торговые наших уже в улицу загнали!

Он глянул на Велижану. Она стояла вдали и, смеясь, смотрела на него. Теперь она казалась ему еще красивей, от нее исходило необыкновенное сияние. Он было рванулся к ней, но дюжина цепких рук ухватила его и потащила к месту кулачного боя…

А потом его снова нарасхват зазывали в гости. Он пытался отказываться, но это не помогало. Каждый считал за честь попотчевать знатного бойца, выпить за его здоровье, посидеть рядом. Ему хотелось вырваться и уйти к Велижане, он искал ее взглядом, но ее нигде не было.

Не нашел он ее на другой день и на берегу Волхова. Походил, походил, потом махнул рукой и стал кататься один. Подумаешь, красотуля, одна, что ли, такая? Вон сколько девушек, и все смотрят на него с обожанием. Приглашай к себе в санки любую, с удовольствием пойдут! И Вадим поманил первую попавшуюся, которая приглянулась ему. И та, не колеблясь, стала кататься с ним. Как-то, спустившись с горы, встретился с Любавой. Ему приятно было видеть ее, и он спросил, ласково заглядывая в глаза:

– Любава, где ты пропадала? Я обыскался, думал, куда-то уехала!

– Не очень-то старался! – набычившись, отвечала она. – Вон вокруг тебя сколько девиц крутится, и ты не брезгуешь ими!

– Мало ли с кем катаюсь! А ты разве одна проводила время? Тоже парни крутятся! Но я всегда о тебе помнил!

– А ты не обманываешь? – смягчившись, спросила она.

– Ни в коем случае! – горячо проговорил он. – Я тебя искал по всему берегу, но ты как сквозь землю провалилась!

– Ну ладно уж, – сдалась она наконец. – Пойдем кататься!

Когда спускались в третий раз, в самом конце пути санки замедлили бег, он созоровал: свалился вместе с Любавой в снег. Они несколько раз перевернулись, а потом он, уловив момент, поцеловал ее в щечку. Она вскочила, как ужаленная, расширенными глазами смотрела на него, гневно выкрикнула:

– Как ты смел?

Потом вдруг поутихла, медленно двинулась наверх. Он поплелся следом, посмеиваясь про себя.

Скатились с горы еще пару раз. И вдруг Вадим заметил, что Любава стала посматривать на него как-то извиняюще, искательно и словно выжидая чего-то. Он некоторое время колебался, а потом, когда поднимались в гору, наклонился и снова поцеловал в щечку. Лицо ее вспыхнуло, она доверчиво прижалась к нему. Так они стояли некоторое время, а потом снова зашагали, боясь взглянуть друг на друга…

После обеда опять кулачный бой, обильные угощения. В одном доме настойчивый хозяин приневолил Вадима выпить с ним целый бокал вина. У него закружилась голова, а потом вдруг стало легко и радостно, окружающие начали казаться такими близкими и родными, что хотелось всех обнять и расцеловать. Рядом с ним возникла молодая красивая женщина. Она ласково глядела призывными голубыми глазами и шептала жарко и страстно:

– Вадим, голубь мой ненаглядный! Сокрушил ты мое сердечко. Позови, куда угодно пойду за тобой…

Он видел, что она была пьяна, чувствовал, что ласки ее притворны и обманны, что, наверно, недавно она дарила их другому мужчине, а завтра будет удостаивать знаками внимания еще кого-нибудь. Он оттолкнул ее и, пошатываясь, двинулся к выходу, но она увязалась за ним, в темных сенях приникла к нему и поцеловала жаркими горячими губами. Он весь задрожал, схватил ее в свои объятия и стал целовать и губы, и щеки… Не помнил, сколько продолжалось это сумасшествие, но потом вдруг вырвался и бросился бежать на улицу…

Опомнившись, остановился, огляделся вокруг, а потом зашагал к дому. В его разгоряченном мозгу метались покаянные мысли, он клял себя и свое поведение, называл его дурным и предосудительным. Он много слышал о любви, его сверстники и окружение часто говорили о ней, из рассказов знал, какое это большое и глубокое чувство, ждал, что оно придет к нему. А вот на поверку оказалось, что он мелкий и недостойный человек: сначала увлекся Любавой, потом влюбился в Велижану, сегодня он снова вернулся к Любаве и вдруг стал целоваться с совсем незнакомой женщиной. «Я их одинаково сильно люблю, – признавался он себе. – Они все мне нравятся, каждая по душе. Выходит я никчемный, никудышный человек, пустой и ветреный гуляка!» Нет, хватит. Завтра он запрется дома и никуда не пойдет. Ему достаточно этих бесшабашных дней. Он снова вернется к прежней размеренной жизни, будет стучать в кузнице, вместе с отцом обслуживать заказчиков.

Он проспал до полудня. Только принялся за еду, как явились друзья и просто незнакомые люди и стали звать на площадь, где собирались мужчины на очередной кулачный бой. Отказываться было бесполезно, теперь без его участия они теряли всякую привлекательность. Ему пришлось уступить, и он снова бился, вызывая восхищение у многочисленных зрителей и поклонников. А потом его так же водили из дома в дом, не зная, куда посадить и чем угостить…

II

Миновали масленичные дни, Вадим вернулся в кузницу, взялся за молот. Работы снова было невпроворот, он возвращался домой усталый, ужинал и ложился спать, не помышляя о гулянках.

Однажды в кузницу явился известный в Новгороде купец Азар. Невысокий, поджарый, с короткой бородкой и лихо закрученными усами, он по-хозяйски прошелся по кузнице, уютно устроился на чурбаке напротив наковальни и стал наблюдать за работой кузнецов. Отец и сын умело расправлялись с подковой. Вадим бил кувалдой, Дубун постукивал молоточком, иногда подносил ее поближе к глазам, внимательно рассматривал, как видно, замечал какие-то недоработки, клал изделие на наковальню, и снова раздавался согласованный стук.

Наконец подкова брошена в воду, инструменты на рабочий стол. Дубун подошел к купцу, пожал руку, произнес густым басом:

– Будь здоров, Азар.

И – сыну:

– Неси отвар.

Вадим поставил на стол чугунок, глиняные бокалы, присел на скамейку рядом с отцом. Торговец разглядывал их, улыбался. Были они удивительно похожи друг на друга. Оба здоровенные, широкоплечие, с тяжелыми руками, в толстых негнущихся пальцах объемистые бокалы казались игрушечными. И в лицах было сходство: крутолобые, носы горбинкой, глаза голубые, смелые и строгие.

Раньше Дубун был первым бойцом в кулачных сражениях, теперь сын занял его место.

– Как работается, много ли заказов? – вежливо начал разговор купец.

– Слава богам, не жалуемся, – не торопясь отвечал Дубун.

– Изделия ваши хвалят в округе, это я слышал. Только вот что-то кузница неважнецкая, старенькая уже.

– Да, подумываю новую ставить. Эта отслужила свое.

– Средств понадобится много…

– А ты что, хочешь помочь? – хитровато и с усмешкой спросил Дубун, зная скупость и прижимистость торгашей.

Азар кашлянул, стал пить отвар. Сменил разговор:

– У тебя, кажись, еще двое сыновей?

– Есть такие! – с гордостью ответил отец. – И кузнечному делу обучены!

– И где же они?

– С промысловой ватагой ушли на реку Онегу добывать пушнину. Прибыльное дело.

Купец подумал, кивнул в знак согласия, произнес:

– Коли повезет, больше, чем в кузнице, заработать могут.

– Надеюсь.

– Когда должны вернуться?

– Зимний сезон закончился. На днях ожидаю.

Наступило долгое молчание. Азар маленькими глотками потягивал отвар, кузнецы пили жадно и много: горячая работа требовала большого количества жидкости.

Наконец купец произнес задумчиво:

– Есть еще более выгодная работа…

Дубун вылил из чугунка остатки себе в бокал, задал вопрос:

– Это какая же?

– В дальнее плавание с купеческим судном сходить.

– Опасное дело…

– Опасное. И море бывает сердитым, а главное, много сейчас морских разбойников развелось, нападают и грабят почем зря. Викингами зовут себя. И кого только нет на морских просторах! И норманнские, и славянские, и финские викинги. А то и просто маленькие князьки, ярлы различные, и графы, и герцоги шныряют в поисках добычи. Туго приходится нашему брату, купцу.

Дубун кинул на него цепкий взгляд, чуть помедлив, спросил:

– Это что, ты к Вадиму, что ли, примериваешься?

– К нему. Набираю на свое судно крепких парней.

Дубун откинулся назад, проговорил жестко:

– Не пущу.

– Ты не слышал, какую цену заплачу.

– И какую?

– Впятеро большую, чем он в твоей кузнице зарабатывает.

Дубун на мгновение застыл, соображая. Глаза его при этом странно заблестели.

– Прикинь к тому же, что не каждого беру, а только по выбору. Потому и плата такая высокая.

Дубун искоса взглянул на купца, спросил:

– Не обманешь?

– Как можно!

Кузнец допил отвар, обратился к сыну:

– Ты как на это?

– Как скажешь, батя.

– Как скажу… Предложение-то заманчивое!

– Ну раз так, то я – согласен.

– Вот и ладненько, вот и сговорились! Ну что, по рукам? – радостно проговорил купец.

Дубун еще немного подумал, потом хлопнул крепкой, как железо, ладонью по белой ладони Азара. «Ударить по рукам» – означало заключить сделку; возврата назад уже не было.

– Договор следует обмыть, не так ли? – Дубун вынул из-под стола сумку, в которой оказался кувшин с вином, хлеб и копченый окорок. Кузнецы сняли фартуки, помыли руки, чинно уселись за стол.

– И когда отплытие? – спросил Дубун.

– Не раньше как через месяц, – отвечал Азар, разливая в бокалы вино; Вадим в это время резал на куски окорок и хлеб. – Тоже жду промысловую партию с севера, не знаю, с чем вернутся.

– Ну не с пустыми руками, – солидно заметил Дубун.

– Надеюсь. Только за последние годы доход резко упал. Батюшка наш, князь Гостомысл, тяжелую руку наложил на промысловое дело. До него в казну мы со ста шкурок отдавали пять, а теперь он требует все десять. Это надо же: в два раза сборы увеличились! Дерет, как с иноземных торговцев!

– Дружинников своих в кольчуги и панцири одел, – мимоходом заметил Вадим.

– Плевать мне на его дружину! – вспылил Азар. – Мне моя прибыль важнее! Были у нас в Новгороде князья – и Избор, и Владимир, и Столпосвят, и Бравлин, и Буривой, а так купцов не обирали!

В сердцах Азар одним махом выпил весь бокал вина, стал закусывать, часто-часто жуя и чавкая.

– Недолго ему осталось править, – раздумчиво проговорил кузнец. – Годков-то вон сколько!..

– Еще бы! – вскинулся Азар. – За восемьдесят перевалило. Куда больше!

– И никого из сыновей не осталось. Все погибли в боях или от болезней умерли.

– Четверых имел, – подтвердил купец. – Первый, Выбором звали, очень смышленым был, говорят. В схватке с норманнами погиб.

– А норманнов Гостомысл отвадил от наших земель. Скольких побил! Теперь боятся к нам нос сунуть.

– И не только норманнов, – добавил Вадим. – Даже хазар разгромил!

– Славная была победа, – подтвердил Азар. – Только двух сыновей он в той битве потерял. Не осталось у него наследников. Умрет Гостомысл – и прервется княжеский род Славена.

– Как же мы без князя жить-то будем? – испуганно спросил Вадим.

– Как, как… Очень просто. Соберем вече и изберем себе посадника, – проговорил Азар. – Найдем разумного человека, который бы наши чаяния понимал и нас слушался.

– Тогда жди боярского и купеческого правления, – упершись взглядом в стол, убежденно проговорил Дубун. – Тогда и сбор в казну с их доходов уменьшится.

– Конечно! Всяк на себя одеяло тянет! А ты как думал?

– Вече-то народное! У народа и власть должна быть!

– Ишь чего захотел! Это когда же было такое, чтобы страной народ правил? Вид делается, выборы разные. А власть всегда достается нашему брату, который побогаче! Так было раньше, так сегодня, так будет всегда!

Долго они еще толковали о разных делах, пока не прикончили вино в кувшине.

III

В середине мая торговое судно купца Азара отчалило от новгородской пристани. По Волхову шли ходко, несло течение да подгонял попутный южный ветер. Вадим зачарованно смотрел на берега, и порой ему казалось, что не судно плывет, а плавно движутся мимо него дремучие леса, просторные луга с пасущимися на них коровами, овцами и козами, редкие деревеньки; приложив ко лбу ладонь, провожали взглядом детвора и взрослые и, как ему казалось, завидовали им, отправившимся в дальние страны. Вадиму не терпелось приплыть, как говорилось в сказках, «в тридевятое царство, в тридесятое государство». Что-то там его ждет?..

Азар набрал на судно десять человек, все молодые, здоровенные, отчаянные, проверенные по кулачным боям. Знакомиться было не нужно, моряки знали друг друга. Красавец Оляпко, покачивая широкими плечами, подошел к Вадиму, стукнул его в плечо кулачищем, проговорил восхищенно:

– Ну ты и драчун! Влепил мне в скулу, я еле очухался!

– Ты тоже мне хороший подарок преподнес! – отвечал Вадим. – Только искры из глаз посыпались. Думал, не устою.

– Но ведь устоял! – не удержался от похвалы другой боец, по имени Ломир. – А я вот после твоего удара зуба лишился, говорю и посвистываю на смех людям.

– В общем, будет у нас что вспоминать во время плавания! – заключил Оляпко.

Миновали Ладожское озеро и реку Неву и вышли в открытое море. Вадим взошел на нос судна и поразился мощи и необъятности морского простора. Задувал свежий ветер, волны с белыми барашками обгоняли корабль, он наклонялся из стороны в сторону, почти касаясь нижней реей воды, и порой казалось, что вот-вот опрокинется и утащит всех за собой в морскую глубину. Но судно выпрямилось и продолжало мчаться вдаль, подпрыгивая на волнах. Низкое небо опускалось в море совсем близко, кажется еще немного проплыть – и окажешься на краю света. Однако сколько ни плыви, этот край оставался на одном и том же расстоянии, не удаляясь и не приближаясь.

От качки у него голова стала как чугунная, потянуло в сон. Он перешел на середину судна, там меньше качало. Азар заметил его бледное лицо, спросил:

– Тошнит?

– Нет. Спать хочется.

– Повезло. Некоторых наизнанку выворачивает, а у тебя морская болезнь проявляется по-другому: ко сну тянет. Приляг пока. Когда понадобишься – разбудим.

Вадим лег на деревянный настил, застеленный тряпьем. Думал, сразу уснет. Но его начало толкать с разных сторон: то переворачивало с бока на бок, то вдруг подбрасывало вверх, а потом он летел в бездну, на какие-то мгновения становился невесомым и сладко замирало сердце… Промучившись некоторое время, все же забылся зыбким, неспокойным сном.

Сколько спал, не помнил. Разбудил его голос Азара:

– Выходи на смену. Пусть ребята отдохнут. С парусом работать не можешь, поэтому занимай место на носу да смотри в оба. Как объявится какой-нибудь корабль, извещай криком. Место проходим опасное, слева и справа близко берега разбойники шалят.

Однако конец дня и ночь прошли спокойно. Под утро его сменили, и он ушел спать. Разбудили громкие голоса, беготня по деревянному настилу. Он поднялся, подошел к морякам, стоявшим возле борта.

– Что случилось? – спросил он Оляпку.

– Какой-то корабль идет навстречу, – ответил тот. – Хозяин приказал надеть военное снаряжение и быть готовым к бою.

И – верно: все были в кольчугах и панцирях, опоясаны мечами. Вадим последовал их примеру, после чего встал возле борта и стал наблюдать.

Неизвестное судно было уже довольно близко, можно было разглядеть его строение, а по нему определить назначение – военное, купеческое или разбойничье.

– Торговая посудина, – презрительно сказал кто-то. – Видишь, какой пузатый и сидит глубоко. А военные корабли узкие, длинные, поэтому и быстроходные. Этот еле плетется.

– Вижу стяг на мачте! – выкрикнул впередсмотрящий. – На нем изображен крест. Это судно датского купца!

– Ты не ошибся? – спросил его Азар. – Точно датское?

– Точней не бывает!

– Как хорошо! – радостно проговорил Ломир. – Можно сбросить железо и остаться в рубашке. Приятно чувствовать, как тебя обдувает морским ветерком!

– Никаких раздеваний! – тотчас прокричал Азар. – Всем оставаться на местах и готовиться к бою!

– Ты чего, хозяин? – удивился Оляпко. – Это же обыкновенный торгаш, чего его бояться?

– А мы не бежать от него собираемся, а, наоборот, возьмем на меч!

– Как же так, хозяин! Разве мы разбойники?

– Разбойники не разбойники, а злейших врагов – датчан – я никогда и нигде не пропускаю мимо! Знаете, сколько они наших кораблей потопили? Так что никаких разговоров. Приготовьте багры, веревки с кошками, идем на сближение!

Вадим некоторое время оторопело смотрел на Азара, недоумевая: неужели этот славный купец – разбойник? Значит, и он тоже, заодно с ним, не кто иной, как обыкновенный злодей, отнимающий с помощью оружия чужое добро!.. Но делать нечего, надо было подчиняться.

Следует заметить, что таково было то время. Не только на море, но и на суше кто мог, занимался грабежом. Грабеж являлся прибыльным и почетным делом. Нападали и забирали чужую собственность не только разбойники и пираты, но и вооруженные люди, владельцы больших и малых земель; больше всех страдали купцы, но некоторые из них при благоприятных условиях тоже превращались в обыкновенных головорезов, не брезговавших никакими средствами для захвата чужого имущества.

Между тем корабли сближались. Впередсмотрящий выкрикнул:

– Датчане подняли на мачту щит! Показывают, что у них мирные намерения. Что будем делать, хозяин?

– Да ничего, – насмешливо ответил купец. – Мало ли чего им придет в голову. Мы будем поступать по-своему.

– Датчанин меняет направление! Видно, хочет уйти!

– Поздно. Никуда он от нас не денется! Править на вражеский корабль! – приказал Азар рулевому.

Вот уже можно хорошо разглядеть людей, их лица. Датчане растеряны, они так суетятся, что трудно сосчитать, но кажется, их не более пяти-шести человек. В последний момент удалось избежать прямого столкновения. Полетели крюки, пошли в ход багры. Послышался треск дерева, суда остановились впритык друг к другу. Вадима будто кто-то подтолкнул, он легко перескочил через борта и кинулся на стоявшего недалеко датчанина. Тот был невысок, но крепок телом. Он закрылся шитом и поверх него следил пристальным взглядом. Вадим рубанул мечом, щит противника треснул, сам он покачнулся, но устоял на ногах. Второй удар пришелся по голове, которую защищал плоский шлем. Кровь брызнула в лицо, но Вадим этого не заметил и напал на второго датчанина, который защищался от Оляпки, ткнул его мечом в бок…

Перевес в силе сделал свое дело, судно было захвачено.

– Бросайте тела в воду! – распоряжался Азар. – Перегружайте товар, а судно поджигайте, чтобы не оставалось никаких следов!

Датчанин вез на продажу всевозможные товары: аметистовые и гранатовые броши, костяные расчески, серебряные зеркала, медные кастрюли, саксонскую золотую вышивку. «Всем этим Азар с лихвой окупит все расходы на свою охрану, – думал Вадим, перекидывая мешки с товаром. – Теперь сколько бы ни наторговал, обязательно будет с прибылью!»

Азар приказал взять направление на юг. Позади долго еще виден был столб дыма от горевшего датского корабля. Поглотит море его останки, и никто никогда не узнает, как погиб купец со своими людьми…

На третий день плавания показалась крепость с раскинувшимися вокруг нее посадами.

– Колобжег, портовый город славянского племени поморян, – сказал Азар. – Основан в глубокой древности, название его означает «околобережье». Богатый рынок, из каких только стран не встретишь здесь купцов!

С трудом нашли свободное место у причала, закрепили корабль, по накатанной дороге стали подниматься в гору. Перед ними открылся вид на крепостные стены и башню. Сооружены они были из толстых дубовых бревен, покоились на высоком валу. Через глубокий ров был переброшен мост, который вел к высокой каменной башне с деревянными, обитыми железными листами воротами. Через них вошли в город с тесными улочками и деревянными одноэтажными домами и теремами, внешне очень похожими на новгородские. Это и неудивительно, ведь несколько веков назад славене пришли на озеро Ильмень отсюда, с южного побережья Балтийского моря. У них и культура общая, и язык схожий; недаром славянские племена долго их считали чужаками на новой родине…

Новгородцы стали медленно проходить по торговым рядам. Чего только здесь не было! Местные купцы торговали мясом, рыбой, медом, снедью, различной утварью, изделиями ремесленников; византийцы предлагали великолепные ткани и благовония, у хазар в большом количестве лежали шелка и восточные пряности: гвоздика, корица, перец, горчица; перед новгородцами высились кипы драгоценной пушнины; западные торговцы разложили оружие…

Вадим задержался возле ножей, его привлекли красивые ручки, они были сделаны и из разноцветных колец, и из искусно обработанной козлиной ножки, и из какого-то коричневого с прожилками дерева…

Постоял, вздохнул с сожалением: у него не было таких денег. Тронулся дальше. Сзади услышал женский голос:

– Что, молодец, аль не по душе мой товар?

Оглянулся. Оказывается, ножами и другим скобяным товаром торговала молодая женщина с красивыми озорными глазами. Она, подбоченившись, задорно смотрела на него. У нее был ладный стан, нежные очертания лица, сочные губы.

Он искоса взглянул на нее. Застенчиво улыбнулся, ответил:

– Как не по душе! Прекрасные ножи. Только…

– Что – только? Не по карману? Давай торговаться. Такому видному молодцу продам и в половину цены.

Ее лучистый взгляд приковывал, звал к себе, и Вадим против своей воли вернулся к ней, исподлобья смотрел на нее, испытывая ни с чем не сравнимое наслаждение.

– И откуда же ты заявился? – сузив большие глаза и наклонив головку на бочок, спрашивала она.

– С Ильменя мы… нижегородские, – внезапно охрипшим голосом ответил он.

– И все у вас на Ильмене такие?

– Какие – такие?

– Высокие и красивые, настоящие богатыри!

– Скажешь тоже, – в смущении пробормотал Вадим и побрел вдоль ряда. Сзади услышал веселый, но не обидный для себя смех.

Его нагнал Азар.

– Вот молодость! – вздохнул он. – Парой слов перекинулись, взглядами обменялись и – любовь! Как тут не позавидовать!

– Какая любовь? – искренне удивился Вадим. – Мы просто поговорили и разошлись.

– Будто я не видел! В нашем возрасте глаз становится очень наблюдательным и понимающим по женской части. Влюбилась в тебя молодица, уж поверь мне. И наверняка какая-нибудь одинокая, незамужняя.

– Откуда тебе известно?

– А я по глазам определяю. Чутье тут мужское работает, понял? Повзрослеешь, узнаешь.

Вадим пожал плечами, ничего не ответил.

– А что? – продолжал Азар. – Она молода, красива, а главное – богата. И любовь между вами…

Вадим вспомнил своих новгородских девушек, вздохнул непритворно:

– Какая любовь? На любовь я неспособен.

– Это почему?

И Вадим поведал ему, как он в одно и то же время влюбился сразу в трех девушек, а потом легко забыл их.

– Выходит, я просто не могу испытывать настоящей любви, какая бывает у всех людей.

Азар весело рассмеялся.

– Не любовь у тебя была, а увлечение. Настоящей любви ты еще не знал. Как придет она к тебе, покой потеряешь и ни о чем другом, кроме своей ненаглядной, думать не сможешь! Вот я влюблялся! Разум терял! Готов был ходить за девушкой, как верная собачонка, ноги целовать…

– Нет, я для такой любви не рожден, – уныло проговорил Вадим.

Азар хитровато взглянул на него, но ничего не сказал.

Они подошли к пятистенному дому, Азар постучал в дверь. На крыльцо вышла пожилая женщина, аккуратно одетая, с приятным лицом, всплеснула руками:

– Ой, кого я вижу! Сам новгородский купец пожаловал! Сколько лет, сколько зим!

– Неправда, Казимира, я полгода назад снимал у тебя дом. Неужели забыла?

– Как забыть? А сказала так, потому что соскучилась по добропорядочным, услужливым и веселым людям. Снова на постой?

– А с чем я еще могу прийти к тебе? Примешь нас, морских бродяг?

– Как не принять? Дом пустой. Только я да муж остались. Младшую месяц назад замуж выдала, дом молодоженам поставила. Так что живут отдельно.

– Как же! Помню, помню твою красавицу, сколько раз у меня на коленях играла. Как быстро дети растут!

– Старые старятся, молодые растут. Вся жизнь в этом. Ну, проходи, угощу с дороги. В печи шти мясные готовятся, вместе и пообедаем.

– Как-нибудь потом. Товар надо на место определить да к торговле приступать.

– И сарай, и амбар пусты, занимай.

Они отправились на пристань. Подходя к рынку, Вадим еще издали увидел ту женщину. Стоял пасмурный день, рынок был в тени, но Вадиму показалось, что из-за туч упали на нее солнечные лучи, и она, единственная среди людской толпы, стояла светлая, озаренная. Это было так необычно и поразительно, что он не мог оторвать от нее взгляда. Вадим взглянул на Азара, подумав, что, может, и он видит такое чудо, но тот спокойно шел рядом. «Это мне кажется», – наконец догадался он, и на сердце у него вдруг стало сладко и тревожно.

Вечером Оляпко пригласил Вадима с собой в хоровод. Вадим сначала хотел отказаться, но потом подумал, что может встретить торговку с рынка, и согласился.

Оляпка был забавным парнем. Обладая огромной силой, он был спокойным и покладистым человеком. Ему было все хорошо, он всегда всем был доволен, никогда не жаловался на еду, засыпал, едва щека касалась подушки, не обижался на шутки товарищей, ни с кем не ссорился и со всеми был в добрых отношениях. Они сошлись как-то легко и незаметно, старались быть рядом друг с другом.

Хороводы в Колобжеге собирали молодежь нескольких домов. На улицу выносились скамейки, в руках некоторых парней и девушек оказывались гусли, свирели, бубны, и начиналось веселье. Пелись песни, затевались пляски. Веселье продолжалось, как правило, до полуночи, после чего участники разбредались, кто домой, а кто по укромным местечкам.

К одному из таких хороводов подошли Вадим и Оляпко, встали в сторонке. На них украдкой, но с явной заинтересованностью стали посматривать девушки, зато тотчас насупились парни, кидая косые, ревнивые взгляды. Привычная картина, когда в хоровод приходили чужаки.

Торговки в хороводе не было, и Вадим сразу потерял к нему всякий интерес. Сказал другу:

– Пройдусь по городу. Ты со мной?

– А что так?

– Поищу свою зазнобу.

– А-а-а… Я останусь. Девчонка одна приглянулась.

– Смотри, как бы парни тебе не накостыляли!

– Небось!

Вадим обошел все хороводы. Город был небольшой, дома, как и в Новгороде, стояли в беспорядке, тесно друг к другу, между ними вились кривые улочки, по которым еле-еле телеге проехать. Той, которую он искал, нигде не было. «Да ее и не могло быть, – пришла запоздалая догадка. – Хороводятся шестнадцати-семнадцатилетние, редко кто чуть старше. А торговке наверняка больше двадцати лет!»

Потом пришла совсем ошеломляющая мысль, от которой холодок охватил грудь: может, она замужем? Да, наверняка замужем, так свободно и смело может вести себя только замужняя женщина, но не девушка!

Вконец расстроенный, вернулся к тому хороводу, где оставил своего друга. Издали заметил какое-то непривычное движение. Догадался, кинулся вперед. Парни полуокружили Оляпку и теснили вдоль улицы. Ах, все на одного? Сейчас узнаете, как дерутся новгородские бойцы!

Ворвался в середину, стал раздавать удары направо и налево. Рядом кулаками работал Оляпко. От их ударов парни валились, как снопы. Остальные разбежались кто куда.

Разгоряченные схваткой, возвращались в дом.

– Завтра пойдешь? – спросил Вадим.

– Обязательно. Девушка понравилась. Мне кажется, и я ей тоже.

– Я – с тобой.

– Спасибо. Думаю, они больше не сунутся.

– Могут с соседних улиц позвать.

– Могут. Только для них это будет совсем позорно.

Но все обошлось благополучно. Парни признали силу и умение драться новгородцев, пошли на мир и приняли их в свой хоровод. Оляпко стал провожать девушку, и никто не пытался ему помешать.

Вадим рвался на рынок, но Азар поставил его на целый день охранять корабль. На утро ему было поручено подносить товар на торжище. Выполнив задание, Вадим направился к заветному месту. Он увидел ее издали и не мог оторвать взгляда. Остановился, прислонился к дереву, стал глядеть на нее. Видеть ее было для него неизъяснимым наслаждением. Так бы и глядел, не отрываясь. Вот она повернулась к соседу, что-то сказала. Они оба засмеялись. У нее залучились глаза, она стала еще красивей. Потом присела на стульчик, расправила складки платья, поправила волосы. И тут он заметил, что у нее было две косы. Девушки-славянки носили одну косу, а замужние – две. Значит, у нее была семья, а он приперся и глазеет на нее, как дурак. Вадим уже хотел повернуться и уйти, как она повернула голову и встретилась с ним взглядом. У нее застыла улыбка на губах, а глаза потемнели, лицо стало серьезным и озабоченным. Она отвернулась, потом снова искоса стала смотреть на него. А он понимал, что поступает очень глупо, что надо уйти, иначе станешь посмешищем и не только перед ней, а может, и перед всеми окружающими, но не было сил, ноги будто приросли к земле, она будто захватила его властной рукой за грудь и держала возле себя.

И вдруг женщина улыбнулась, открыто, приветливо. И Вадим, совершенно не думая о том, правильно ли, глупо ли поступает, направился к ней. Остановился напротив, не сводя с нее глаз. Наверно, у него был нелепый вид, потому что она прыснула, но потом спохватилась, прикрыла рот ладошкой и стала исподлобья с интересом и любопытством смотреть на него.

Некоторое время они молчали. Наконец она спросила лукаво:

– Наверно, занял у кого-то денег и пришел приобрести один из моих ножей? Покупай, не ошибешься. Все равно на всем рынке лучших не найдешь!

Он судорожно сглотнул, только кадык задвигался вверх-вниз, но ничего не ответил.

– Но ладно, – продолжала она, – мы решим так. Ты выбираешь приглянувшийся нож, а заплатишь потом. Я тебе верю. Договорились?

Вадим кивнул головой.

– Какой же ты, однако, словоохотливый! Прямо слова не даешь мне сказать! – весело проговорила она. – Мне бы такого зазывалу, я сразу распродала бы свой товар! Может, пойдешь ко мне в помощники?

– Пойду, – разлепил он губы.

– О, да ты и разговаривать умеешь? – шутливо удивилась она. – Тогда становись рядом, будем торговать.

Он занял место возле нее. Торговцы бросили свое дело, наблюдали за ними. Пожилой мужчина, продававший одежду, сказал весело:

– Олислава, какой славный у тебя помощник!

– С таким напарником можно остаться и на ночь торговать! – поддержал тот, у кого было разложено оружие.

Вадим чувствовал себя неловко, он понимал нелепость своего поведения, но ничего не мог поделать с собой: так хорошо было находиться рядом с ней! Он видел ее высокую грудь, заметил, как от волнения раздувались лепестки маленького прямого носика, ему нравились ее густые, немного волнистые волосы. И вдруг его взгляд упал на ее косы, он нахмурился, проговорил глухо:

– Я, пожалуй, пойду.

– Почему? Соседи смутили? Не обращай внимания, это они от скуки скалятся. Пройдет чуточек времени, отвернутся и забудут.

– Да нет. Муж может заявиться.

– Чей муж? – быстро спросила она, глянув ему в глаза.

– Твой.

– А ты боишься?

– Нет. Просто неприятно…

Она рассмеялась. Смех ее легкий, будто ручеек журчит.

– А ты, оказывается, совестливый… Ну так и быть. Нет у меня мужа. Был муж, да вот не стало. Ушел в море с товаром и не вернулся.

«Может, мы его и утопили, – холодея внутри, подумал Вадим. – Но нет, то был датский корабль. Так что к его гибели мы не имеем никакого отношения».

Она отвернулась от него и стала разговаривать с соседями, как видно, давая ему возможность успокоиться и освоиться на непривычном месте.

Вдруг прибежал Оляпко, мельком взглянул на Олиславу, зашептал торопливо:

– Ты чего тут задерживаешься? Азар ищет. Пойдем, а то ругаться начнет.

Азар совершил выгодную сделку, надо было донести товар до дома покупателя. Потом посыпались другие поручения. Освободился Вадим только к вечеру. Олислава уже укладывалась. Он помог ей покидать остатки вещей на телегу, она взяла вожжи, и они тронулись.

– Легкая у тебя рука, – говорила она, изредка кидая на него ласковые взгляды. – Не успел встать в торговый ряд, как налетели покупатели. Сроду такой торговли не было.

– Так я же ушел…

– Ну и что? Почин положил, а это самое главное в нашем деле. Даже соседи заметили, велели приглашать. Завтра придешь?

– Приду.

– А от хозяина крепко попало?

– Нет. Он у нас требовательный, но справедливый.

Так, разговаривая, доехали до дома Олиславы. Он был довольно большим, в маленьких окнах вставлена слюда, что тогда считалось редкостью, и показывала степень зажиточности, стекло позволяли себе только князья и бояре, да богатые купцы.

Они сгрузили товар в подвал, она стала прощаться.

– Иди, а то хозяин хватится.

– Очень я ему нужен. Он уже, наверно, поужинал, спать собирается.

– Я бы тебя пригласила перекусить, да у самой нет ничего.

– Как же ты собираешься вечерять?

– Много ли одной надо?

Наступила долгая пауза. Наконец он спросил:

– А давно муж погиб?

– Два года назад. Набрал товара взаймы на целое судно, думал с большой прибылью вернуться, обещал, что заживем богато, завидовать будут. А вот как получилось. Почти нищей оставил да еще с долгами. Перебиваюсь мелкой торговлишкой, чтобы как-то концы с концами свести…

– А известно, как он погиб?

– Нет. Через три дня после его отплытия ураган пронесся. Наверно, он его и прихватил где-то в море… Ну ладно, иди, а то темнеть начинает.

Он шел и думал о том, что вот поговорил с ней немного, узнал о ее бедах, и стала она ему еще ближе, еще дороже. Считал Олиславу богатой, а она, оказывается, перемогается с хлеба на квас. С каких доходов сумеет выплатить такой большой долг? На ложках, ножах и другой утвари много не наторгуешь. Чем ей можно помочь? Были бы у него богатства, не раздумывая положил к ее ногам…

Ночью снилось что-то светлое, неясное, расплывчатое, но он знал, что виделась она, Олислава, только вот разглядеть ее не мог. Утром сердце билось сладко и тревожно, это беспокоящее чувство не проходило, оно заставляло его постоянно думать о встрече с ней. Ему хотелось сделать ей что-то приятное, чтобы она забыла о своих горестях, порадовалась, улыбнулась. Но что придумать? Денег у него на дорогой подарок не было, жалованье Азар выдаст не скоро, как расторгуется, раньше не жди. На заем у товарищей рассчитывать нечего, не от хорошей жизни согласились на дальнее и опасное плавание.

И тут в голову Вадима пришла неожиданная мысль: цветы! Надо ей подарить цветы! Слышал он, что так поступают влюбленные, даже удивлялся, зачем они это делают. А теперь сердцем почувствовал, что цветы будут ей приятны, доставят удовольствие.

Он дождался, когда откроются городские ворота, и вышел в луга. Тут было разливанное море цветов! И ромашки, и колокольчики, и васильки, и одуванчики… Он быстро собрал букет и отправился на рынок. Увидев его с цветами, Олислава на мгновение замерла, глаза ее увлажнились, она бережно приняла букет и прижала к груди, не спуская с Вадима растроганного взгляда.

– Спасибо, – только и сказала она…

Зато соседи толковали это событие довольно бурно:

– О, раз цветы, значит, дело налаживается!

– Олислава, молодой человек у твоих ног!

– Будем ждать скорой свадьбы!

И тут Вадима полоснула мысль, что он не против бы жениться на Олиславе. Лишь бы она согласилась! Он уже взрослый, он сможет содержать ее – или кузнечным ремеслом, или бороздя моря наемником у купцов. Много ли им надо? Проживут не хуже других!

От этой мысли у него просветлело лицо, и он, не скрываясь, стал глядеть на нее влюбленными глазами. Заметив это, Олислава непроизвольно качнулась к нему и на мгновенье прижалась щекой к его груди, а потом оттолкнула от себя и проговорила смущенно:

– Да ну тебя! Вскружил голову совсем!

Соседи встретили ее слова дружным смехом.

День Вадим провел как в тумане, делал все машинально, бессознательно, непроизвольно, а в мыслях была только она, Олислава…

Вечером он проводил ее до дома, помог разгрузиться, а потом она пригласила его к себе. При свете вечернего солнца разглядел избу. Она была просторной, чистой. В углу была сложена печка, у окна стоял искусной работы стол, возле входа помещалась широкая кровать, застеленная красочным покрывалом, на стене висело небольшое деревянное изображение Перуна. По всему было видно, что недавно здесь жили роскошно и богато, но прежнее благополучие ушло в прошлое.

Олислава метнулась к печи, огнивом разожгла заранее приготовленные ветки, подогрела чугунки. Еда была скромной: пареная репа, отварная селедка, хлеб и настой из шиповника. Впрочем, Вадим был непривередлив, мел все подряд.

После ужина вышли на прогулку. Стоял тихий вечер. Солнце садилось в море, от него почти до самой пристани пролегала красная дорожка. Олислава была задумчивой, хмурила лоб. Наконец спросила:

– Вот ты со мной… А знаешь, на сколько лет я тебя старше?

– Нет. А сколько тебе лет?

– Двадцать.

– Только? Разница со мной три года.

– Все равно ты еще молодой.

– Просто ты замужем побывала, вот и кажется.

– Рассуждаешь как взрослый…

– Я уже взрослый!

– Ну-ну, не кипятись. У тебя были девушки? Ты с кем-нибудь дружил?

– Конечно. Целых три.

– И ты с ними целовался?

– Да.

– Тогда поцелуй меня.

Он наклонился и чмокнул ее в щечку. При этом сильно застеснялся.

Она повернулась к нему, взяла руками за шею, проговорила ласково:

– Глупенький ты мой, глупенький! Разве так целуются?

Она прикоснулась губами к его рту, и он невольно потянулся к ней, приглашая сделать нечто такое, чего он сам не понимал. От нежного покусывания у него запылали губы. Он впервые почувствовал сладостную до боли истому, растекавшуюся по всему телу, и еще теснее прижался к ней.

Когда она отстранилась от него, ему вновь захотелось повторить только что испытанное блаженство. Он обнял ее сильными ручищами и крепко прижал к себе, ища губами ее пылающие губы…

Целую неделю продолжалась эта чудесная сказка. Букеты цветов, смешные признания в любви, горящие, преданные взгляды. Они вдоволь наслаждались восторгом и ужасом влюбленности, легкомысленной потерей рассудка, которые переживает каждый влюбленный.

Как-то Вадим проговорился, что готов жениться на ней. Она спросила озабоченно:

– У тебя что, серьезные намерения насчет меня?

Он ответил, не задумываясь:

– Да.

– Ну и как ты представляешь это?

– Ты про что?

– Например, где будем жить – в Колобжеге или Новгороде?

– Конечно, в Новгороде.

– У тебя там свой дом?

– Нет. Остановимся у родителей.

– А сколько детей живет с твоими родителями?

– Двое старших сыновей и две сестры, они младше меня.

– А сколько комнат в избе?

– Одна, конечно.

– И мы влезем с тобой! Да еще дети у нас появятся…

Вадим озабоченно подергал себя за ухо. Ответил:

– Я как-то не подумал…

– Ну, вот то-то.

– Тогда… Тогда здесь останусь с тобой. В твоем доме будем жить.

– Скучать будешь по мамочке с папочкой…

– Буду, – честно признался он и добавил:

– Но как-нибудь справлюсь.

Она подумала, сказала:

– Ну вот, в моей жизни еще один труженик моря объявился. Уйдешь в плавание, а тут переживай за тебя…

– Могу и не ходить. Я с детства обучался кузнечному мастерству. Получу расчет у купца, куплю инструмент и открою свою кузницу.

Несколько дней они рассуждали о совместном будущем. Все уже привыкли видеть их рядом, перестали подшучивать, к их взаимоотношениям относились серьезно. Как-то Вадим разговорился с Оляпкой, спросил про Олиславу, нравится ли она ему. Он был его лучший друг, и хотелось, чтобы она ему понравилась.

Оляпко на похвалы не поскупился.

– По-моему, она самая красивая женщина в мире. Таких я больше не встречал.

– Правда? Ты не лукавишь? Может, просто хочешь мне подольстить?

– Нисколько. Как раз под твой характер. Умная, красивая, веселая. Ты знаешь, я ведь со своей девушкой перестал встречаться.

– Почему?

– Да спокойная она очень. И малоразговорчивая. Я мало говорю, и она молчит. Сидим, скучаем. Вот так поскучали несколько вечеров и разошлись. А тебе наверняка не скучно?

– Это верно! Она меня постоянно разными историями забавляет. Все время трещит, а мне приятно, молчу и слушаю.

– Значит, характерами подходите. Женись на ней! Только…

– Что – только?

– Боюсь, уйдет она от тебя.

– К кому?

– Ко мне.

– Отобьешь? Но мне ненавистна мысль, что тогда придется убить своего лучшего друга.

– Думаю, я в безопасности, – рассмеялся Оляпко. – Она смотрит только на тебя. И отчего тебе подвалило такое счастье? Глядеть не на что: хилой, кривоногий, косоротый…

– А если в тебя сейчас скамейка полетит нечаянно?

– Ну-ну, красавец, красавец! Ты это хочешь услышать?

– Кончай издеваться. И запомни, я люблю ее.

– Неужто любишь? А я бы ни за что не догадался. – Оляпко хлопнул Вадима по плечу. – Друг сердешный! Да у тебя это написано на лице!

Как-то Олислава пришла на рынок крайне озабоченной. На его расспросы ничего не отвечала, но вечером проговорилась:

– Купец ко мне сватается…

– Какой купец? – встрепенулся Вадим. Он привык к мысли, что они поженятся, и не допускал мысли о возможном сопернике.

– Из Волина. Есть такой большой город в земле лютичей.

– Он не знает, что мы встречаемся с тобой?

– Нет, конечно. Наведывался раньше изредка. Года полтора назад мы с ним познакомились…

– А почему ты мне о нем ничего не говорила?

– Зачем? Я не люблю его. Да и старше меня он раза в два. Седина уже пробивается в волосах…

– Прогони! Зачем он тебе нужен?

– Я гоню! Да вот родители…

– А что родители?

– Говорят, что он мои долги заплатит.

– Я заплачу! Буду работать в кузнице, и все отдадим!

– Ты даже не представляешь себе, какой долг мне оставил мой покойный муженек…

– Какой бы ни оставил! Расплатимся!

А на другой день, подходя к месту, где торговала Олислава, Вадим заметил, как к ней подошел дородный бородатый мужчина с двумя крепкими парнями, что-то стал говорить ей, а потом вынул и протянул ожерелье. Она, испуганно поглядывая то на мужчину, то на Вадима, стала отрицательно качать головой, как видно, отказываясь от подарка.

Кровь бросилась в лицо Вадима. Стиснув зубы, широкими шагами подошел к мужчине, спросил, растягивая слова:

– Что тебе нужно от моей девушки?

Мужчина полуобернулся, смерил Вадима высокомерным взглядом, спросил презрительно:

– А ты кто таков?

– Мы с ней скоро поженимся! – выпалил Вадим.

– Вот как! А по-моему, она за меня замуж выходит.

И – парням:

– Уберите его с глаз моих!

Те двинулись на Вадима. Почти не шелохнувшись, выверенными ударами под дых Вадим свалил обоих наземь, повернулся к бородатому:

– Так кто уйдет?

И тут произошло то, к чему он не был готов. Мужчина с быстротой, которую трудно было ожидать от такого полного человека, отскочил в сторону и громко закричал:

– Братцы! Волинцев бьют!

Тотчас из торговых рядов выскочило несколько человек и кинулось на Вадима. Он, медленно отступая, отбивал их удары, нескольких человек положил на траву, но число нападавших все прибывало. Подбежал Оляпко, стал громко призывать:

– Новгородцы! Чего смотрите! На помощь! Скорее!

Те не замедлили откликнуться. И вот уже на большом участке рынка развернулось настоящее кулачное сражение. Тут не шли стенка на стенку, как на Масленицу, а каждый бился в одиночку. Дрались неистово, с остервенением. Кровенили носы, выбивали зубы, кидали тела наземь. Скоро в драку втянулись те, которые просто хотели попробовать свою силу, потешить горячую кровь, у кого мутился разум при виде дерущихся людей. Торговцы, подхватывая товары, разбегались в разные стороны, и скоро рыночная площадь превратилась в побоище, в котором участвовало несколько десятков человек.

Трудно сказать, чем бы все это кончилось, если бы не вмешался князь поморян Сколон. Столь крупная драка была не в его интересах, потому что могла серьезно подорвать хорошее мнение о колобжегском рынке, уменьшить его доход с торговли. Он приказал дружинникам разогнать драчунов. Те не стали церемониться, начали безжалостно бить кого плетками, а кого мечами плашмя. Скоро порядок был наведен, площадь очистилась от людей, валялись только головные уборы, куртки, в азарте сброшенные с себя бойцами, да кое-где уползали побитые, у которых не было сил подняться.

Вадим с Оляпкой стояли рядом, отражая удары и защищая друг друга. Вокруг них валялось несколько человек. Они успевали отбивать удары с разных сторон, не давая возможности приблизиться к себе. Можно было уже торжествовать победу, как внезапно перед ними появился всадник, взмахнул плетью и резанул по спине Вадима. Тот недолго думая, стащил его с коня, на ходу ткнул кулаком в бок. Но тотчас на него налетели конные воины, накинули веревку с петлей, связали, скрутили, повели к князю.

– Кто таков? – спросил тот его, сверля суровым взглядом. Был князь уже в летах, седой, с морщинистым лицом, узловатыми пальцами, цепко державшими повод коня.

– Новгородец я, – ответил Вадим, соображая, как бы выбраться из трудного положения. Только сейчас понял, что ударил княжеского дружинника, а за это по головке не гладят хоть где, в любом царстве-государстве.

– Почему дерешься? Кто разрешил?

– Да сам не знаю, – прикинулся Вадим наивным человеком. – Шел по торговому ряду, а тут дерутся. Ну и меня кто-то ударил сзади, а я не люблю тех, кто со спины нападает, дал сдачи…

– Почему дружинника моего стукнул?

– Виноват, князь, не разобрал вгорячах. Думал, какой-то драчун…

– Крепко он его задел? – спросил князь своих воинов.

– Да вон лежит, не может отдышаться, – ответили ему.

– Здоровенный парень, мне бы в дружину такого. Пойдешь?

– А почему бы и нет? Собираюсь жениться, девушка из местных. Коли буду жить в Колобжеге, тогда и к тебе, князь, обязательно приду, – стал заливать Вадим.

Князь еще раз одобрительно оглядел могучую фигуру Вадима, приказал:

– Ладно. Отпустите его. Драка есть драка. Там сам черт не разберет, кто прав, а кто виноват.

Довольный, что все обошлось благополучно, вернулся Вадим домой. Но вечером его вызвал к себе купец Азар и стал говорить приглушенным шепотом:

– Чего ты натворил? Ты знаешь о том, что тебя собираются убить?

– Да нет же! – возражал он. – Я поговорил с князем, он отпустил меня. Что касается дружинника, тот встал и пошел своим ходом, так что все в порядке.

– Я не о том. Знаешь ли ты, с кем связался? Этот купец из славянского племени лютичей.

– Ну и что? Разогнали мы их, как котят. Кто против новгородцев устоит?

– Вот то-то и оно, что разогнали…

Купец пожевал сухими губами, продолжал:

– Лютичи славятся своей воинственностью. Недаром они называют себя лютичами, значит лютые воины. Но это бы ладно. Они еще славятся злопамятностью и мстительностью. Никогда обид не забывают, оскорблений не прощают.

– Никого я не оскорблял, о чем ты? Ну подрались, ну побили немного друг друга…

– Ты положил много их бойцов, и они собираются отомстить тебе. Мне сообщил верный человек, что между ними достигнута договоренность подстеречь тебя и убить. Так что бежать тебе надо из Колобжега, братец, да как можно скорее!

– Пусть грозят. Больно я их боюсь!

– Если бы они пошли в открытую, я бы с тобой согласился, им тебя не одолеть. Но они будут действовать исподтишка. Подкараулят где-нибудь одного, сунут нож под ребра – и поминай как звали! Мы же не можем тебя держать все время под охраной, у каждого свои дела. Подумай хорошенько.

Вадим прикинул: купец прав.

– Мне что, в Новгород возвращаться?

– Да нет, ни одного корабля на нашу родину не ожидается.

– Тогда что, прятаться дома? На это не согласен! Будь что будет, а мышиную жизнь вести не намерен!

– Я другое соображаю… Есть у меня хороший товарищ из поморских купцов. Давно познакомились, человек верный. Живет в одном дне езды от Колобжега. Есть такой городок, Красногорьем называется. Вроде небольшой сам по себе, а торговлишка там идет бойкая. Съезжаются туда со всей округи, даже из соседних стран наведываются. Зовет меня мой товарищ к себе, да я как-то все не мог собраться. Поезжай к нему! Соберу телегу разного товара, если продашь, то десятая часть выручки твоя. И получишь прилично, и от ножа убережешься. Погибнуть по-глупому дело нехитрое. Решайся!

Вадим уцепился за мысль: он может хорошо подзаработать! А Олиславе так нужны деньги!

– Хорошо, я согласен. Когда отправляться?

– Завтра. С восходом солнца и тронешься. Я сейчас прикажу погрузить товар, накормить коня. Ребята проводят за околицу.

Вадим тотчас отправился к Олиславе. Увидев его, она вскрикнула и кинулась на грудь.

– Жив, жив! А я уж всякое думала…

Он гладил ее по волосам, спине.

– Ну что ты, что ты, глупая. Как видишь, целехонек явился.

– Такая драка! Как полосовались! Как морды были! Я чуть со страху не умерла!

– Все обошлось! Жаль только, что этого купчишку не достал. А надо бы ему памятку на лице оставить, чтобы к чужим девушкам не приставал.

– Вот ведь вы, мужики, какие, злые иногда бываете! Ну ладно, садись, ужинать будем.

За столом он как бы между прочим сказал:

– Еду я завтра утром в Красногорье с купеческим товаром.

Она испуганно посмотрела на него.

– Одну оставляешь?

Он тотчас успокоил:

– Ненадолго. Зато хорошо подзаработаю. Купец отдает мне десятую долю выручки.

– Щедрый он у тебя! Обычно продавцам платят двадцатую часть.

– Так что не переживай, отдадим твой долг!

Когда он уходил, она прижалась к его груди и, смущенно заглядывая ему в глаза, прошептала тихо:

– Может, останешься, вместе проведем прощальную ночку?..

IV

Купец Клуд оказался сухоньким мужчиной лет пятидесяти с желтым, испитым лицом, но живыми глазами и цепким взглядом. Было заметно, что он прибаливал, и, как видно, давно. Встретил Вадима со всей сердечностью, долго расспрашивал про Азара, рассказывал, как встретились, как промышляли на разных рынках, как однажды вместе отправились в Византию, где едва убереглись от разорения.

– Таможенники там сущие черти! – сжимая сухой ручонкой бокал с вином, из которого за весь вечер выпил лишь пару глотков, говорил он с непонятным восторгом. – Обирают нашего брата, как липку. Грамотные, изворотливые, наглые! Как рыба налим в руках, извиваются, не ухватишь. А они тебя опутывают, охмуряют, только успевай поворачиваться. На что мы с Азаром бывалые торговцы, так еле концы с концами свели, так они нас порастрясли!

Рядом с ним сидела жена, на вид лет тридцати, полная, широколицая, с большими навыкате глазами. Она подставляла Вадиму блюда с огуречками, грибами, жареным мясом, соленой и копченой рыбой, говорила приветливо:

– Кушай, кушай, гостюшка дорогой! Мы от всей души…

Сначала она ничего не ела, следила за разговором мужчин, а потом поставила тарелку с мясом себе на высокие груди и принялась уписывать кусок за куском. Покончив с мясом, взялась за рыбу. Ела деловито и увлеченно, забыв обо всем.

Хозяин Вадиму понравился с первого взгляда. Несмотря на болезнь, оставался он доброжелательным и душевным человеком и, хотя у них была большая разница в летах, обращался к Вадиму с уважением и почтением. Он отвел ему отдельную горницу, а когда приехали на рынок, то потеснился и предоставил место рядом с собой, в центре торжища, где всегда было много народа.

Вадим никогда не торговал, поэтому не знал, с чего начинать. Он уселся перед своим товаром и стал ждать покупателей. Клуд некоторое время следил за ним, а потом начал наставлять:

– Так ты прождешь до вечера, и никто к тебе не подойдет. Надо зазывать покупателей. Но не каждого встречного-поперечного, а по выбору. Внимательно гляди на проходящих. Вон идет прощелыга, он ничего не купит, а пришел наверняка затем, чтобы стащить что плохо лежит. Его опасайся, чтобы чего не стибрил. А вон тот господин с тугим кошельком, поймай его взгляд и быстро соображай, что ему надо на рынке, может, такой товар у тебя найдется…

– А за чем этот господин пришел?

– Кафтан у него дорогой, штаны тоже, а сапоги изношены. Может, за ними явился? Ну-ка позови!

– Да он уже далеко…

– Значит, надо быстро соображать и еще быстрее приглашать к себе!

В другой раз Клуд наставлял его по другому случаю. К Вадиму подошла какая-то богатая особа, привередливая и капризная. Стала без конца мерить одни сапожки за другими, башмаки за башмаками. Вадиму надоело подавать ей вещи, он не выдержал, сказал в сердцах:

– Ты что, придуриваться явилась? И это ей не нравится, и это не по ноге. Или покупай что-нибудь, или проваливай на все четыре стороны!

Покупательница обозвала его болваном и, презрительно хмыкнув, удалилась. Клуд тотчас стал ему выговаривать:

– Ты чего людей отпугиваешь? Разве можно так обращаться со своими покупателями?

– А чего она тут выпендривается? И то нехорошо, и это не подходит. Цаца какая! Хоть бы ножки были красивые, а то тощие, как палки, какая обувь подойдет! – продолжал кипятиться Вадим.

– Нет, нет, так не пойдет. Это не торговля, а баловство одно. Того обругал, другого послал. Так тебя скоро все за версту обходить будут.

– А как с такими? Ковриком стелиться?

– Ковриком не ковриком, это уж как получится, а только чтобы было им приятно с тобой побыть рядом, побеседовать, поделиться новостями. Ты заметил, сколько времени проводят возле меня некоторые покупатели? И про семью расскажут, и на мужа или жену пожалуются, и детей пожурят или похвалят. А я слушаю, сочувствую, да так, что они меня чуть ли не за родного признают. И в следующий раз за покупками идут не к кому-нибудь, а только ко мне. Тут, брат, не только мастерство, но и душу свою надо вкладывать!..

С трудом постигал Вадим премудрость торгового человека, но постепенно одолевал, и дело стронулось с места, товары у него стали разбирать. Между делом торговцы вели между собой неторопливые разговоры. Рядом с Вадимом оказался купец из Рерика, стольного города племени бодричей. Звали его Озмар. У этого поджарого, подвижного человека с худощавым лицом был умный взгляд голубых глаз, он с первого дня знакомства привлек Вадима трезвостью суждений и основательностью выводов.

Как-то Озмар стал рассказывать о своей родине.

– Беда пришла на нашу землю. Одолели саксы и даны. Сумели захватить в плен князя нашего Годолюба, на глазах жителей Рерика казнили. Столица была на краю гибели, да подоспела помощь твоих земляков, новгородцев во главе с князем вашим Гостомыслом. У Гостомысла за нашего князя была выдана дочь Умила, вот он и пришел на выручку своему зятю. Сумел этот мудрый правитель не только избавить нас от порабощения, но и помирил с вековыми врагами. Посадил он на престол внука своего, Рерика, и отправился восвояси…

– И столица называется Рерик, и княжич тоже. Почему?

– Рерик – это древнее название сокола. Сокол является племенным знаком бодричей. Мы – племя соколов! Соколом прозывается и наша столица, соколом назвал князь Годолюб своего сына, внука Гостомысла.

– И что же, Рерик правит вашей страной?

– Нет. Его сверг дядя, а с дядей расправились младшие сыновья Годолюба. Смута была большая на радость нашим врагам. А Рерик не вернулся на родину. Где-то скитается. Говорят, обосновался на острове Руян[2], стал славянским викингом. Бороздит моря и уничтожает суда саксов и данов.

– С великим уважением относятся мои соплеменники к новгородцам, – сказал как-то Озмар. – Трижды приходил Гостомысл в наши края, помогая в борьбе с супостатами. На деле доказал, что вышли мы из одного гнезда, из великого государства, называемого Русинией. Объединяла когда-то, много веков назад, эта страна и бодричей, и лютичей, и поморян, и славен, и все мы назывались русами.

– Да, наши деды тоже много рассказывают о Русинии, – подтвердил Вадим. – Они говорят, что после распада Русинии начались смуты, наше племя славен ушло на восток и обосновалось возле озера Ильмень. Но многие мои соотечественники продолжают именовать себя русами. На Новгородчине в честь прежней родины назвали они этим именем реки и местечки. У нас есть города Руса и старая Руса, селения Русье, Порусье, Околорусье, две реки по названию Русская, Руса есть на Волхове, Русыня – на Луге, Русская – в Приладожье, а Ильменское озеро раньше называлось Русским морем, вокруг него жители до сих называют себя русами…

– А знаешь, откуда пошло название страны – Русиния?

– Рассказывали деды предание о вождях славян Русе, Чехе и Ляхе.

– Да, живет такая легенда. Служили эти три брата в римских войсках, но были недовольны обращением властей и подняли восстание. Потом, боясь наказания за неповиновение, ушли они на север и образовали три государства: Чех основал Чехию, Лях создал Польшу, а Рус возглавил Русинию. Бодричи, словене, лютичи и поморяне входили в государство Русиния. Могучая была страна, никто не смел напасть на нас. Не то что сейчас, когда мы разобщены…

– Я поразился тому, что, приехав в Колобжег, услышал ту же речь, что и на Новгородчине. Как будто я тут родился! А ведь у нас много людей приезжает из соседних племен – кривичей, полян, вятичей, полочан, древлян, дреговичей. У них речь разительно отличается от нашей[3]!

Жил Вадим в Красногорье спокойно, пока не стал замечать на себе томные взгляды жены Клуда, Услады. Заподозрив неладное, стал избегать ее, но она настойчиво преследовала его, старалась то коснуться плечом, то прижаться бедром. Особенно нравилось ей поливать ему из ковша при умывании. Услада становилась вплотную к нему, Вадим чувствовал ее жаркое тело. Он догадывался, чего Услада хочет от него. Но она, толстая, потная, с колышущимися телесами, была противна ему. А главное, как он сможет после этого смотреть в глаза Клуду, принявшему его как родного сына, помогавшему ему словом и делом?..

Однажды ночью, когда уже засыпал, услышал он возню возле себя, потом почувствовал, как его обнимают горячие руки.

Он испуганно приподнялся, спросил:

– Что случилось?

– Тихо, тихо, – раздался горячий шепот. – Это я, Услада.

– Ночь на дворе, спать хочу. Уходи!

– Не гони! Совсем извелась от тоски по тебе…

Вдруг из комнаты, где спали супруги, раздался сонный голос Клуда:

– Услада, где ты? Куда подевалась?

Ее будто сдуло.

Опасаясь, что любвеобильная женщина явится к нему вновь, Вадим на ночь стал закрываться на крючок. Стучать она не посмела, потому что мог услышать муж. Но однажды, когда он возился со своим товаром в подвале, она незаметно подкралась, обняла и стала униженно просить:

– Ну миленький, ну приголубь разок…

Он оттолкнул ее, проговорил:

– Ищи себе забаву где-нибудь в другом месте!

Тогда она стала мстить ему. То шти пересолит, то вместо навара из трав подаст какое-то месиво, в рот не возьмешь. А раз, после дождя, стала кричать на него:

– Ходят всякие, грязищи наносят, телегами не вывезти! И когда только избавимся от таких нерях! Сил больше нет!

Вадим хотел уже уехать, не распродав до конца товара. Но случился удачный день, он сбыл все вещи и на другой день, поблагодарив хозяев, отправился в Колобжег.

Ему так не терпелось увидеть Олиславу, что он всю дорогу подгонял коня, совершенно измучив его. Миновав ворота, бросил телегу и бегом устремился к ее дому. Было уже темно, двери были закрыты. Тогда он стал стучать. На порог вышла незнакомая женщина, спросила:

– Тебе чего?

Вадим подумал, что Олислава наняла служанку, отстранил ее и попер в дом. Женщина всполошилась:

– Ахти, грабитель заявился! Ратуйте, люди!

В избе он увидел мужчину, стоявшего со свечой в руке. Тут опешил уже Вадим. Озадаченный, задал вопрос:

– Ты кто таков?

– Как кто? – ответил тот. – Хозяин дома.

– А Олислава где?

– Олислава вышла замуж за купца и уехала в Волин.

– Врешь! – машинально проговорил Вадим, холодея внутри.

– С какой стати? Продала дом, собралась, и только мы ее видели.

Все еще не веря в происшедшее, он спросил:

– Когда это случилось?

– Неделю назад.

Вадим буркнул слова извинения и удалился. Он шел по городу, еле передвигая ноги. «Не дождалась, уехала, – металось в голове. – А я ей деньги привез, долг уплатить… Под солнцем сгорал, под дождями мок. Глупенький, зря старался. Купчик купил ее, деньгами совратил. Не устояла против соблазна, теперь, наверно, надо мной насмехаются. Еще бы! Куда моим заработкам по сравнению с богатством лютичского купца!»

Вадим сжимал в бессильной ярости кулаки, хотелось крушить все подряд, и он еле сдерживался.

Но потом, уже подходя к дому, где они обитали, его рассуждения вдруг повернулись совсем в другую сторону. Он вспомнил, как она сказала ему, что родители хотят отдать ее замуж, но она ни за что не пойдет за старого мужчину. «Олиславу насильно увезли из Колобжега! – озарила его новая мысль. – Связали и отправили под охраной! Сама она не могла решиться на такое, потому что любит меня! А дом продали родители!»

Это открытие привело его в сильное волнение. «Я должен ее спасти! Она заперта в купеческом тереме, как в крепости, ее не выпускают на волю! Бедненькая, томится она в своей светлице, глядит в окошечко и мечтает, когда я приду, освобожу ее и увезу с собой!»

Рассчитавшись за товар и получив хорошую плату, Вадим стал отпрашиваться у купца на неделю, чтобы побывать в Волине по своим делам. Азар не возражал: работы у моряков в Колобжеге было мало, охраняли судно, подносили товар на рынок или доставляли его покупателям, но в основном бездельничали, изнывая от скуки.

Вадим забежал к себе, стал собираться.

– Ты куда лыжи навострил? – спросил его Оляпко.

– В Волин.

Оляпко загорелся:

– Возьми меня с собой. Я здесь, кажется, скоро паутиной покроюсь. Хоть развеюсь немного.

Вадим приостановил сборы, присел на скамейку, серьезно взглянул на него:

– Еду по рискованному делу. Надо выручать из купеческого плена Олиславу.

– Ого! И ты хотел это проделать без меня, своего друга?

– Всякое может случиться. Ее насильно выдали замуж, держат взаперти. Сам понимаешь, охрана и прочее.

– По дороге расскажешь. А я мигом сбегаю к Азару, отпрошусь, и мы тронемся в путь!

От Колобжега до Волина – два дня пути. Город располагался на острове и в лучах вечернего солнца красиво выглядел на фоне бескрайнего моря. Перевозили к нему несколько лодок и небольшое судно. В ожидании их друзья присели на бережок, отдыхали после дальнего пути.

– Вот мы и на месте, – сказал Оляпко задумчиво. – Но ты подумал о том, как найти свою любимую?

– Войдем в город и отыщем, – беспечно ответил Вадим.

– Ты знаешь терем, в котором она содержится?

– Нет, конечно.

– Имя купца удосужился узнать?

– А зачем?

– Как – зачем? Как же ты найдешь его в городе, в котором проживает несколько тысяч человек?

Вадим насторожился:

– Как-то не подумал…

– Вот-вот, влюбленные всегда так: главное – обожать свою ненаглядную, а там хоть трава не расти.

– Обо мне так нельзя сказать. Вот прибыли издалека, чтобы освободить ее из рук похитителя.

– На это вы способны! А вот окажемся скоро в городе, с чего начнем поиски?

Вадим подумал, ответил:

– Будем спрашивать, какой купец недавно гулял свадьбу. Делают они с таким размахом, что весь город знает, и терем наверняка укажут.

– Однако ты иногда можешь соображать…

– Но-но! Я могу некоторых и в воду сбросить!

– Это мы еще посмотрим, кто кого!

Переправились в город. Волин был крупнейшим торговым центром на Балтике. Окруженный протяженной деревянной стеной с высокими башнями, он являл собой мощную крепость, в которой располагались терема бояр и купцов, а также дома дружинников и простых горожан. Вокруг крепости раскинулись обширные посады, населенные ремесленниками и мелкими торговцами. Возле пристани стояли десятки судов из разных стран.

Вадим договорился с женщиной о постое. Устраиваясь на новом месте, спросил как бы между прочим, не было ли недавно купеческой свадьбы.

– Была такая, – подтвердила она. – Недели две тому назад. Ох, богатая была свадьба! Полгорода, почитай, гуляло!

У Вадима болезненно сжалось сердце. «Рано радуешься, купец, – мстительно проговорил он про себя. – Я тебе такое устрою, что не раз пожалеешь средства, истраченные на торжество!»

Наутро друзья отправились к купеческому терему. Терем как терем, каких много вокруг. Двухъярусный, с крыльцом, накрытым покатой крышей, с резными окнами, закрытыми слюдой, сквозь которые невозможно увидеть, что творится внутри.

– Сидит, наверно, на скамеечке и поглядывает, бедная, на белый свет, тоскуя по свободе и любимому, – проговорил Оляпко, наслышавшись в пути рассказов Вадима о злой доле Олиславы. – Чует ли сердечко, что мы пришли освободить ее?

– Тихо ты! – предупредил его Вадим. – Охранник вон стоит у дверей, услышит, тогда нам несдобровать.

– Это верно.

Подошли к охраннику, стоявшему в полном боевом вооружении, в начищенном шлеме и панцире, блестевших на солнце, коричневом плаще, небрежно накинутом на плечи. Взгляд у него был отстраненным, отсутствующим, словно ничто его в мире никогда не волновало.

Поздоровавшись, Вадим спросил:

– Хозяин дома?

Тот повел бровью, с высоты крыльца глянул на него, ответил сквозь зубы:

– Дома.

– У нас к нему дело.

– Он скоро выйдет, тогда поговорите.

– Долго придется ждать? У нас нет времени.

– Я же сказал – скоро.

– Ладно. Подождем.

Они отошли в сторонку. Через полчаса отворились двери и появились молодые, богато одетые мужчина и женщина. По первому взгляду было видно, что перед ними молодожены. Но это был не тот купец!

– Пойдем, Оляпко, нам тут делать нечего, – обняв за плечи, повел друга прочь от терема Вадим. – Будем Олиславу искать в другом месте.

– Где? Теремов десятки. В каждый, что ли, заглядывать?

– Не знаю. Но надо что-то придумать.

– Выходит, хозяйка нас обманула? – задался вопросом Оляпко.

– Едва ли. Просто купец похитил Олиславу, спрятал ее в тереме и не решается на свадьбу, потому что она может сбежать.

– Пожалуй, ты прав. Сидит, горемычная, среди чужих людей и слезы льет. А мы бессильны помочь ей, потому что не знаем, где находится.

– Ладно, не причитай. Лучше подумай, как сыскать ее.

Они пошли по узким улочкам, кругами расположенным вокруг княжеского дворца. Идешь, идешь и снова попадаешь на прежнее место. Так строились почти все города в то время.

– Пойдем на торжище, может, нечаянно встретим этого купца, – предложил Оляпко. – Вдруг он там торгует?

– Едва ли! У него столько подручных, будет он сидеть в торговом ряду!

– Это верно. Но на всякий случай…

Обошли обширный рынок. Все напрасно.

– А если поспрашивать?

– Давай попробуем.

Обратились к первому попавшемуся торговцу:

– Нам надо знать, где живет один купец, – спрашивал Вадим. – Лет сорока с небольшим. Бородатый. Дородный. Богато одетый.

Тот рассмеялся.

– Вы знаете, сколько таких в Волине купцов? Бородатых, дородных и богато одетых!

– Глаза у него светлые. Синие, наверно.

– Да здесь у всех синие да голубые глаза, мы же славяне, а не греки или хазары какие-нибудь.

– Вспомнил! – оживился Вадим. – Носик у него такой маленький, аккуратненький. И губы бантиком, как у женщины.

– Да-а-а, примет не шибко много…

– И неженатый он! Это точно. Жены у него нет, он собирается играть свадьбу. Невесту себе привез из Колобжега!

– Это уже что-то… Постой, постой, кажись, я знаю такого. Вон видите тот терем, с красной черепицей? Там проживает купец Венд. У него пару лет назад умерла жена, оставила ему четверых детей. Может, он?

Они отошли, посовещались. Откладывать было нечего, решили идти сегодня же. Сбегали за конями. Стали совещаться, как будут действовать.

– Надо все делать быстро. Выводим из строя охрану, – торопливо говорил Вадим.

– Каким образом?

– Припугнем для начала. Не поможет, придется оглоушить. Ты остаешься снаружи, я проникаю внутрь…

– Один не справишься.

– Но и оставлять без наблюдения выход тоже нельзя. Запрут, обоим тогда не выбраться!

– Ты прав. Но как найдешь ее, терем большой, помещений много…

– Там увидим. Лишь бы удалось войти!

Возле дверей никого не оказалось. Вадим приоткрыл дубовую резную дверь, сунул голову в проем, обернулся, возбужденно блестя глазами, выдохнул:

– Никого!

– Давай! Я жду!

Вадим шагнул в дверь. Сквозь маленькие окна, закрытые слюдой, лился тусклый свет. В коридоре ходили люди. Никто не обратил на него внимания. Хозяева, как правило, живут на втором ярусе, туда вела лестница. Вадим торопливо взбежал по ней, увидел несколько дверей. Открыл первую – пусто. Вторая была заперта изнутри. Из-за угла вывернулся какой-то худощавый мужичишка, спросил гнусавым голосом:

– Тебе кого?

Вадим стукнул его кулачищем по голове, тот без звука опустился на пол. Дернул третью дверь – Олислава! Она испуганно отпрянула от него, вытянула вперед руки, будто защищаясь, прошептала испуганным голосом:

– Откуда ты?

Не говоря ни слова, перехватил ее за пояс и, точно волк зарезанную в стаде овцу, кинул себе на плечо и выскочил из светлицы. Навстречу пожилая, полная женщина, закричала:

– Ахти, разбойник! Ратуйте, люди!

Слуги забегали, несколько человек оказались на его пути. Он с ходу смел их, будто перышки, выскочил на улицу. Там, держа коней под уздцы, стоял Оляпко. Вадим вскинул Олиславу на коня, сам вскочил в седло сзади. Оляпко уже сидел в седле.

– И-эй, милые! – закричал он диким голосом, и они понеслись по улице. Люди шарахались, прижимались к стенам домов. Дело привычное, немало лихих конников, разгорячив коней, любили попугать жителей, порой давя и калеча неосторожных. Вот и эти юнцы решили позабавиться, что с ними поделаешь? Подрастут, остепенятся, а пока приходится терпеть. Так что никто не пытался их остановить, и они выскочили к крепостной башне. Ворота были открыты, охрана лениво прогуливалась рядом.

«Остановят или пропустят?» – металось в голове. И вдруг Вадима осенило. Он крикнул:

– Давай, ребята, с нами! Погуляем вволю!

Воины на некоторое время замешкались, вникая в суть его слов, а они за это время проскочили ворота и вырвались на простор. Только тут сзади послышался крик:

– Эй, держите! Ловите!

Вадим услышал, как скакавший сзади Оляпко как-то странно вскрикнул, то ли от охватившего его азарта, то ли по другой причине. Оглядываться было некогда, а главное, он слышал равномерный скок его коня, значит, все было в порядке.

Недалеко был лес, беглецы правили туда. Над ними сомкнулись кроны деревьев, они резко взяли вправо, запутывая следы. Наконец Вадим остановился, соскочил с коня.

Оляпко тяжело навалился на гриву коня, из его спины торчала стрела. Вадим кинулся к нему, стащил на землю. Друг был без сознания. Как только держался в седле?

Что было делать? Конечно, вынуть стрелу. Но если тащить ее за хвостовое оперение, то наконечником выдерешь все внутренности. Нет, вынимать надо по ходу движения стрелы.

– Быстрее сюда! – крикнул он Олиславе. – Помогай!

Она соскочила с коня, подбежала к нему. Вадим положил Оляпку грудью ей на колено, несколько мгновений прикидывал что-то в голове, потом решительно отломил оперение стрелы, отбросил в сторону. Затем, собрав силы, резко нажал на стрелу, вгоняя в тело Оляпки; острие ее вышло с другой стороны. Теперь надо было осторожно вытащить ее. Крепкими пальцами ухватив окровавленный металлический наконечник, стал медленно вытаскивать стрелу из груди. Оляпко слабо дышал, лицо было бледным, изо рта потекла струйка крови.

«Ничего, самое страшное позади, – думал Вадим. – Немного полежит, отойдет. Лишь бы погоня не обнаружила!»

Он с беспокойством стал вглядываться в чащу леса, но там было тихо.

– Принеси из моей седельной сумки чистые тряпки, – приказал он Олиславе.

Он перевязал рану Оляпки, уложил его на траву. И тут почувствовал страшную усталость, отошел в сторонку, руками оперся о дерево. Некоторое время постоял, собираясь с силами, прикидывая, что делать дальше. Конечно, долго задерживаться на этом месте было нельзя, рано или поздно их обнаружат. Но как ехать, когда у Оляпки такая тяжелая рана? Видно, придется просить кого-то из местных жителей взять его к себе, пока не выздоровеет. Деньги есть, уплатит щедро. Потом, через месяц-второй вернется, заберет с собой. Другого выхода нет. Ах, друг, друг, как же тебя угораздило?..

– Вадим, подойди скорее! – раздался испуганный голос Олиславы.

Вадим с трудом оторвался от своих дум.

– Что случилось?

– Оляпко, кажется, не дышит.

Вадим метнулся к другу, прижался ухом к груди и не услышал биения сердца. Взглянул в лицо. Оно было мертвецки-бледным, к уголкам рта с двух сторон протянулись белые полоски, следы смерти. Оляпко лежал каким-то чужим, отстраненным, словно знал что-то важное и значительное, чего было не ведомо ему, Вадиму. Он почувствовал, как защипало глаза, отвернулся, чтобы Олислава не видела его слез.

– Его надо похоронить, – словно издалека услышал ее голос. Встал, мечом стал рыть яму. Совсем недавно стали они друзьями, а будто прошли всю жизнь вместе, настолько стал для него Оляпко близким и родным. Умел находиться вроде бы в стороне, не мешал ни мыслям, ни делом, но в то же время оказывался рядом в нужный, подходящий момент. Вот и в этот раз никто не просил его поехать в Волин, а без него не смог бы он похитить Олиславу, его затея была бы обречена на провал. А теперь лежит бездыханный и никогда не встанет рядом с ним, Вадимом, не заступится, не защитит…

Вадим вырыл глубокую яму, вместе с Олиславой положили туда прах Оляпки, засыпали землей. Долго сидели молча.

Наконец Олислава сказала:

– Я вернусь в Волин.

– Почему? – спросил он безучастно.

– Там моя семья.

Он возразил:

– А разве мы – не семья?

– Нет. Нас не благословлял у капища жрец, мы не играли свадьбы.

– А с тем купцом у тебя все было?

– Да.

– Но тебя насильно родители отдали! Ты не хотела за него замуж! Разве не говорила мне об этом?

– Может, и так. Но я не возражала.

– Не возражала? Почему?

– Я всегда была привязана к отцу. Слушалась его советов и подчинялась беспрекословно. И знаешь, что он мне сказал?

Вадим молчал. Она продолжала:

– Он внушил, что я еще не знаю жизни, но с годами пойму, что страстная любовь длится только пять-шесть лет, богатство же – всю жизнь. Вот и выбирай сама, предложил он.

– И ты выбрала?

– Да, я предпочла богатство. Пожила с новым мужем немного, но уже поняла, что не ошиблась.

– Вон ты какая…

– Уж какая есть! Какая уродилась! Теперь не переделать! – в запальчивости вдруг выкрикнула она.

– Не ожидал… А я-то мчался, стремился. Думал, ждешь, тоскуешь, обрадуешься, на край света за мной пойдешь…

Он подошел к ней, взял за руки, стал глядеть в глаза. К нему стала возвращаться жизнь, теперь на первое место выходила она, а гибель Оляпки куда-то отступала, уходила вдаль. Это тотчас почувствовала Олислава, невольно сжалась, будто ожидая удара, мысли ее заметались, ища выхода. Она уже давно решила порвать все связи с ним, теперь ее решение только окрепло. Чутье ей подсказало, что единственный способ прогнать его – обидеть, может, даже оскорбить, вывести из себя; тогда он сам уйдет.

– Ну кто ты есть, чтобы с тобой на край света идти? – уже открыто стала издеваться она. – Ты моложе меня, еще сосунок. Куда тебя сдвинуть, туда ты и идешь. Невыдержанный, драчливый, самовлюбленный. А мне нужен сильный мужчина, чтобы мной командовал. Мне так больше нравится. А за душой у тебя что? Ничего! Ты гол как сокол!

– Неправда. Я заработал в Красногорье большие деньги. Я собирался заплатить твои долги!

– Мои долги! А знаешь, их сколько? Сколько надо средств, чтобы расплатиться за целое судно товара? А у мужа они есть, он рассчитается за меня!

– Но я хороший кузнец! Я буду день и ночь трудиться в кузнице. Я попрошу помочь отца. У меня двое братьев, они тоже не останутся в стороне!

– Слышала! Но и их денег не хватит! Да и будут ли они тебе помогать? У них у самих голодные рты, их кормить надо!

– Я в двинские леса уйду! Знаешь, сколько там промысловых зверей? Пушнины столько добуду, что завалю весь рынок в Новгороде, корабль найму и за границу увезу, там с руками отхватят. Сколько человек у нас сразу из грязи в князи выбились? Вчера были никем, а вернулись из полуночных краев и заделались богатыми и знатными. У нас в Новгороде, если ты стал зажиточным человеком, звание боярина дают! Поедем со мной, я тебя боярыней сделаю!

Он попытался обнять ее, но она стала отталкивать его, вгорячах выкрикивая:

– Это все сказки! Ты мне сказки рассказываешь, небылицами кормишь! Выйду за тебя замуж, в нужде и бедности всю жизнь проживу. Надо мне это? Я не хочу жить в лишениях и убожестве! Я пожила в роскоши со своим новым мужем и не хочу терять такую жизнь!

Вадим вдруг замер и некоторое время смотрел ей в лицо. Потом проговорил в сердцах:

– Ну и иди к своему мужу! Подумаешь, какая цаца выискалась!

Он круто повернулся и направился к коню. Потом остановился, бросил через плечо с ожесточением:

– Уходи прочь и не попадайся мне на глаза!

Он толкнул пятками коня и устремился в чащу леса. Его били по лицу ветви деревьев, он спотыкался о трухлявые пни, перескакивал через поваленные деревья, то спускался в овраги, то поднимался по крутым берегам, но ничего не видел; внутри его все кипело и бурлило. Ради кого преодолел такое расстояние, мчался, рвался, рисковал жизнью, потерял своего лучшего друга? Ради пустышки, никчемной женщины, в голове которой только деньги, богатство, сытая, обеспеченная жизнь! А как же любовь, признания, поцелуи, жаркие объятия? Выходит, все это пустое, никчемное, зряшное, которое ничего не стоит, которым можно пренебречь, на которое можно наплевать…

Потом его мысли потекли в другом направлении. Почему она его бросила? Почему предпочла этого купчишку? Значит, в нем, в его характере, есть какие-то изъяны, которые не нравятся женщинам. Как она сказала? Слишком юный? Сосунок? Но это дело поправимое, пройдут года, и он станет взрослым. Невыдержанный? Есть у него такое в характере, иногда не может управлять собой, особенно когда касается драки… Самовлюбленный? А кто себя не любит? Но ради нее я был готов на все, даже на смерть. Я доказал это, пытаясь выручить ее из плена!

Из плена… Нет, этот плен она сама предпочла свободе. Предпочла ради роскоши. Значит, для женщин это главное – изобилие и великолепие. Вот это основное. Это надо иметь всегда в голове, в уме: для женщин самое важное, чтобы мужчина был богатым и влиятельным, тогда она пойдет за ним, даже не любя. Наплевать им на любовь, на страсти. Только мужчина способен на настоящую любовь и самопожертвование, от женщин их ждать нечего. Значит, надо так построить свою жизнь, чтобы добиться и богатства, и власти, и тогда все женщины будут у твоих ног. Важно сейчас, пока молодой, выбрать верную дорогу, чтобы добиться этого. Куда пойти, кем стать? Оставаться кузнецом нет смысла. Отец всю жизнь тюкал молотом, но так и остался бедняком, нужда никогда не покидала семью, хотя голода не испытывала, чему и радовалась. Соседи жили еще хуже… Но Вадиму такая жизнь не подходит. Можно больше заработать в море, но не столько, чтобы стать богатым и влиятельным. Притом там постоянно подстерегают опасности: то бури и ураганы, то морские разбойники. Можно легко сложить голову. К тому же все равно останешься в услужении, будешь зависеть от кого-то. А главное, никогда не сравняешься с купцами и боярами. Даже мечтать нечего. Так куда кинуться, чем заняться?

Остается один путь – наняться в промысловую партию, которые набирают купцы и бояре, и отправляться на долгие годы в леса. Он видел таких охотников, они помногу привозили пушнины, целые ворохи. Правда, не всем удавалось выбраться в состоятельные люди. Истосковавшись в диких чащобах по нормальной жизни, они, прибыв в Новгород, кидались в длительный загул, за бесценок спускали все добытое и нищими снова отправлялись в леса… Но он, Вадим, не станет увлекаться хмельным, его вообще к нему не тянет. Он вернется с пушным богатством, заведет свою торговую лавку, а может, даже объединится с каким-нибудь купцом и отправится в дальние страны, где пушнина на вес золота. Так он станет состоятельным и уважаемым человеком, тогда покажет Олиславе, чего он стоит. Она еще пожалеет, что ушла к нему, к этому купчишке…

Еще лучше – создать промысловую артель и уйти с ней в леса хозяином. Тогда все добытое будет твоим. Но для этого нужны большие средства. Следует купить лошадей, продукты питания, орудия охоты на всех, доставить на место промысла, может, построить избушки, потом в течение всего сезона снабжать людей всем необходимым, снаряжая в леса все новые и новые обозы… Нет, это ему не под силу. Можно, конечно, сорганизовать друзей на неделю-другую со всем своим. Но что за это время возьмешь? К тому же в окружающих лесах ценный зверь давно выбит, бегают волки с зайцами… Нет, остается прямой путь в промысловую ватажку, по возвращении в Новгород он так и сделает.

В Колобжеге его рассказ о поездке в Волин произвел удручающее впечатление. Оляпку моряки любили, его гибель больно затронула каждого. Все ходили подавленные и угнетенные. Вадим чувствовал себя виноватым в его гибели, поэтому ему тяжело было вдвойне, он невольно стал уединяться, стал замкнутым и неразговорчивым. Кто-то ему сочувствовал, а кто-то между делом намекал, что если бы не его безрассудство, то парень остался бы жив. Зачем надо было кидаться за непутевой женщиной, которая прельстилась богатством и открыто убежала с другим? Да и вообще, какой прок гоняться за каждой юбкой? Разве мало женщин без этой Олиславы? И кто она, в конце концов? И замужем была, и трепалась, говорят, направо и налево, со встречным-поперечным… Вадиму и так было тяжело, но такие намеки его просто добивали.

К счастью, Азар скоро распродал свои товары, закупил нужные, и судно отправилось в море. Вадим почувствовал себя легче. Бескрайнее, могучее море вбирало в себя его тоску, лечило горе. Вадим был готов часами стоять у борта и смотреть на живую, беспокойную поверхность воды…

Как-то рано утром, когда он еще спал, раздались громкие крики, началась беготня. Вадим поднялся, посмотрел на море. Задувал легкий попутный ветерок, глаза резало от ослепительных блесток. В лучах восходящего солнца поперек направлению их движения плыл острогрудый, узкий корабль. С первого взгляда было видно, что это не торговое, а боевое судно.

– Датчанин, наверняка датчанин! – убежденно выкрикивал кто-то из моряков.

– А я тебе говорю – норманн! – спорил с ним другой. – Это шнек, от него не уйдешь!

– А мы и не будем уходить, – спокойно возразил ему Азар. – С такими молодцами да бежать! Дадим ему жару, кто бы он ни был! Вооружайтесь, ребята, основательнее, горячий бой предстоит!

Вадим облачился в кольчугу, надел островерхий шлем, опоясался мечом, в руки взял лук со стрелами. Возле борта расположились остальные воины, напряженно и молча наблюдая за неизвестным кораблем. На нем хорошо видны были вооруженные люди.

Но вот над судном взвился флажок, затрепетал на ветру. На флажке был изображен стремительно летящий сокол. И Вадим вспомнил разговор с купцом на торговой площади в Колобжеге, радостно выкрикнул:

– Перед нами корабль княжества ободритов! Это их племенной знак!

– Славяне! Братцы, славяне плывут! Никакого боя не будет! – тотчас послышались радостные голоса.

Когда суда сблизились, Клуд крикнул:

– Эй, кто вы? Чьего роду-племени?

– Мы из племени бодричей! А вы кто такие?

– А мы словене с озера Ильмень! Кто у вас предводитель?

– Князь Рюрик! А ты кто такой будешь?

– Новгородский купец Азар! Приглашаю князя Рюрика и всех его славных воинов на свой корабль! Устроим пир во имя славянской дружбы!

На судне ободритов на некоторое время замолчали, видно, совещались. Потом тот же звонкий голос выкрикнул:

– Князь Рюрик принимает приглашение!

Когда корабли подошли друг к другу, с обеих сторон полетели канаты с кошками, потянулись багры, и вот уже борт подтянут к борту, привычно и умело закреплены. После этого на судно новгородцев хлынула ватага разномастно одетых воинов. Сомнений не было: так богато и пестро облачались лишь морские разбойники – викинги. Самым последним перешел невысокий, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти в блестящем панцире, белом плаще, окаймленном золотой вышивкой и скрепленном на груди искусно сделанной серебряной брошью. У него было продолговатое лицо с длинным орлиным носом и узкими усиками; взгляд из-под нависших бровей внимательный и строгий. Это был князь Рюрик.

Навстречу ему вышел Азар, протянул руку, произнес почтительно:

– Добро пожаловать, князь, на мое судно. Рады будем угостить тебя и твоих товарищей! Располагайтесь и чувствуйте себя не в гостях, а как дома!

Новгородцы тотчас раскинули ковры, покрыли ими тюки с товарами, вытащили бочонки с вином и пивом, стали раскладывать закуску. Все оживленно переговаривались, хлопали друг друга по плечам, обнимались. Речь новгородцев и бодричей была одинакова, никаких различий, будто были они выходцами из одного племени. Это роднило и объединяло людей. В море встретились настоящие братья, вышедшие из единого государства – Русинии!

Азар и Рюрик сидели друг против друга, рядом с купцом расположился Вадим. Он почти не пил, а больше налегал на еду. Такой вкуснятины купец никогда не выкладывал, было чем потешиться! Заодно прислушивался к разговору.

Сначала Рюрик и Азар поприветствовали и пожелали доброго здоровья друг другу и всем родственникам, потом стали расспрашивать о делах, как идет торговля, как проходит плавание.

– Торговля стала успешной, – неторопливо говорил купец. – Раньше в соседних странах нас прижимали, ущемляли, чинили препятствия. Но князь Гостомысл укрепил Новгородское княжество, усмирил внутреннюю смуту, поэтому с нами стали считаться. Он наладил отношения с соседями, заключил торговые договоры со многими городами и странами. Теперь нас там встречают доброжелательно, как желанных долгожданных гостей. Мудрый и дальновидный правитель наш князь. Мы живем за ним как за каменной стеной.

Рюрик слушал молча, только кивал головой.

Азар осторожно спросил:

– Слышал я от одного купца в Колобжеге, будто ты приходишься внуком Гостомыслу?

Рюрик быстро взглянул на него, взгляд его был подозрителен и жесток. У Азара по спине побежали мурашки. От такого человека можно ждать всего, особенно здесь, в открытом море, где он был полным хозяином. Однако лицо князя смягчилось, он ответил неопределенно:

– Кто его знает. Может, оно и так.

Азар сидел, замерев, боясь не только продолжать расспросы, но и произнести какое-либо слово и прогневить собеседника. Но Рюрик внезапно стал говорить, задумчиво глядя куда-то в сторону:

– Жизнь приучила меня к осторожности. На моих глазах из-за мелкого, глупого расчета погиб отец. Потом из-за доверчивости к другу, герцогу саксонскому, страна была завоевана противником, и понадобилось много, слишком много крови, чтобы освободить ее. Потом меня предал дядя, человек, который годами жил рядом со мной и моими родителями, которому мы все доверяли и верили. Он отнял у меня престол, изгнал с родины, и я стал скитальцем… Сейчас мотаюсь по морским просторам, беспощадно мстя исконным врагам – саксам и данам. Я воюю и постоянно ожидаю, кто и с какой стороны нанесет мне внезапный удар.

– Но почему бы не вернуться в отчизну и не попробовать отобрать княжескую власть? – все же решился задать вопрос Азар.

– Дядя свергнут и убит. Сейчас ободритами правят мои братья. Им я не нужен, они против моего возвращения. Зачем мне смута и война среди ободритов, людей моего племени? Чтобы саксы и даны воспользовались случаем и захватили наши земли? Нет, на это я никогда не пойду! Пусть будет так, как есть.

Помолчали. Шуршала за бортом вода, изредка пролетали чайки, садились на рею, отдыхали, чтобы вновь улететь в морские просторы.

Наконец Азар спросил:

– Как давно, князь, пришлось тебе в последний раз встречаться со своим дедом?

Рюрик вновь метнул на Азара жесткий взгляд, немного подумав, ответил:

– Давно. Еще в детстве…

И – без перехода, ощерив крепкие зубы:

– Думаешь, не хочется завернуть в Новгород и повидаться со своим дедом? Но я достаточно нахлебался разного рода предательств, повидал много вероломства, стал мнительным и подозрительным. Я боюсь, что мое появление в вашей стране вызовет всевозможные слухи и опасное для моего деда брожение. Надо ли ему, и мне, и всем вам, новгородцам?

Вдруг Рюрик как-то сник, проговорил устало:

– Иной раз кажется, что мое пребывание где бы ни было несет только беды и несчастья. Поэтому и боюсь появляться у деда в Новгороде. Единственно, где мне везет – это море. Наверно, судьба мне определила жить и умереть в этих необъятных просторах. Я здесь владыка и повелитель, здесь мне все подчинено, кроме стихии. В море я не чувствую усталости, не испытываю тоски по берегу, как мои соратники. Я бы безостановочно мотался по морям, не сходя на землю. Я стал жителем моря.

«Нет уж, мне такая судьба не по нутру, – думал Вадим, слушая Рюрика. – Хлипкое суденышко, которое постоянно болтается по воле волн, – какое это обиталище? Я люблю земную твердь, надежную основательность, чтобы ноги попирали прочную основу».

Он потерял интерес к разговору князя и купца и ушел на свою лежанку. Не думал, не предполагал тогда Вадим, что через много лет на узенькой дорожке придется ему встретиться с Рюриком в кровавой борьбе за власть в Новгородском княжестве…

По возвращении в Новгород он нанялся в одну из промысловых партий купца Азара и отправился в леса далекого Двинского края.

V

Минуло шесть лет. Ранней весной возвратился Вадим в стольный город. После долгого отсутствия все казалось необычным: удивительно высокими представлялись дома и терема, яркими и сочными красками пестрели одежда и обувь людей, а девушки поражали чарующей, волшебной красотой, от них невозможно было оторвать взгляда. Голова его слегка кружилась, будто от хмельного напитка. Он шел по улице и беспричинно улыбался.

Дома все побросали дела, стали обнимать его, а потом принялись собирать стол. Прибежали соседи, родители поставили угощение, начался пир. Народ все прибывал, Вадиму показалось мало хмельного, он подозвал младшую сестренку Живану, приказал:

– Бери одну подводу с пушниной, веди к купцу Велезару, попроси его купить. На выручку будем потчевать гостей.

– Нельзя торговать по пьяному делу, – рассудительно ответила Живана. – Обманет купец, обязательно проведет. Проспишься за ночь, а завтра сам отвезешь товар на рынок, возьмешь хорошую цену.

Но хмель ударил в голову Вадима. Он забыл, о чем думал в лесу, как зарекался не пить и не гулять, а собирался на привезенную пушнину купить торговую лавку и заделаться предпринимателем. Все это было забыто, как у всех возвращавшихся из леса; хотелось пить, гулять и угощать других.

– Исполняй, что приказал старший брат! – набычился Вадим. – Ради чего я шесть лет пропадал в лесах и кормил комаров? Хочу гулять!

Пушнина была продана, на двор привезли бочки вина и пива, пир продолжился с удвоенной силой.

– Вадим, друг сердешный! – пробивался с бокалом вина к нему одногодок Крутояр. – Как мы с тобой бились против торговых! Как мы их укладывали рядами, как в поленницу дрова. Давай выпьем за былые победы!

– Вадим, силач ты наш прославленный! – кричал ему с другой стороны какой-то мужичишка, которого Вадим не мог вспомнить. – Пропадаем без тебя! Побеждают нас барышники, совсем одолели, спасу нет!

– Не может того быть! – грохнул кулачищем по столу Вадим. – Чтобы дельцы побороли мастеров! Ни в жисть не поверю!

– Так оно, так, Вадим! – выходил из себя третий мужчина, кажется, из соседей. – Как Масленица, так не только прогоняют нас с площади, но сквозь наши улицы гонят до самого до конца! Плохи наши дела!

– Побивают нас! Бессильны мы без тебя, Вадим! На тебя вся надежда! – неслось со всех сторон.

– Завтра же пойду на круг, и мы покажем торговцам! – горячился Валим.

– Через неделю начнется Масленица, – говорил какой-то голос возле его уха. – Тогда и двинем дружно на площадь!

В первый день Масленицы с раннего утра возле дома Вадима собралась большая толпа. Его выход встретили восторженным ревом, окружили, подняли на руки и понесли на площадь. Там уже ждали бойцы торговых улиц. Перед ними важно прохаживался здоровенный парень, вызывал желающего на поединок.

Вадим снял полушубок, на него положил шапку, засучил рукава, сказал ему:

– Бей первым.

Тот повел широкими плечами и неожиданно нанес сильный удар под дых. Вадим перегнулся надвое и так долго стоял, не двигаясь. Наконец отдышался, выпрямился, взглянул в лицо противника. Тот стоял и с детским любопытством смотрел на него. Ах, вот как ты, ну погоди же…

Коротко от груди ударил в скулу. Тот хрюкнул и брякнулся наземь. Лежал, не двигаясь. Бойцы противной стороны некоторое время ошеломленно смотрели, потом кинулись, подняли поверженного и унесли за свои ряды.

И тотчас взревели ремесленники, бросились вперед. Точно два встречных потока, завертелись, закружились, слышно было, как бухали кулаки, раздавались азартные выкрики… Вадим, набычившись, медленно шел вперед, укладывая перед собой подвернувшихся под удары пожилых и молодых, с обеих сторон его поддерживали бойцы ремесленных улиц. Противник уступил площадь и втянулся в узкую улицу. Порой несколько ядреных мужчин собирались кружком, о чем-то уговаривались, все вместе кидались на Вадима, но он валил их себе под ноги и продолжал двигаться вдоль улицы.

Внезапно кто-то громко крикнул:

– Стойте! Заложка!

Драка тотчас прекратилась. Бойцы разошлись в разные стороны. Кричавший из числа торговцев указал на парня ремесленной стороны:

– Вот он ударил меня заложкой!

Тот пытался было что-то возражать, но тотчас к нему подошли дюжие мужики, заставили снять варежку. В ней оказалась деревяшка. Ее показали всем, выкинули, а парня начали охаживать кулаками. Били и ремесленники, и торговцы, а потом с позором выгнали. В круг его больше не допустят, чтобы неповадно было другим. Бой должен быть честным, так издавна было заведено у славян.

А потом вновь стенка на стенку. Все закончилось, когда торговцев прижали к крепостной стене, отступать им было некуда. Остановились, сошлись вместе, стали разговаривать и смеяться, будто не бились только что смертельным боем.

– Ну, сегодня ваша взяла!

– Не все вам должно везти!

– Вадим, Вадим все сделал!

– Его не свалить!

Вадима хвалили и свои, и чужие. Как и много лет назад, повели по домам, стали угощать лучшими блюдами и заморскими винами. Он охотно ел, но чарки с вином только пригубливал: он не хотел повторения первых дней после прибытия из леса.

Уже наступили сумерки, когда он наконец вырвался из-под опеки тесного круга поклонников и доброжелателей. Друзья его все переженились, поэтому разбрелись по семьям, он тоже решил идти домой. Вышел к какому-то терему. Перед ним стояла небольшая толпа молодежи, на качелях забавлялись парень и девушка. У девушки развевалось платье, моталась толстая коса, ее глаза азартно блестели, а сама она выкрикивала задорно:

– Выше! Толкай сильнее!

Парень, как видно, боялся высоты, поэтому отвечал с вялой усмешкой:

– Хватит. И так высоко!

Вадим некоторое время смотрел на них, потом решительно подошел, остановил качели, сказал:

– Ну-ка я!

Узнав Вадима, парень покорно слез. Вадим встал на доску, взглянул на девушку. Лицо ее разрумянилось, глаза запальчиво блестели, она излучала такое обаяние красивой и жизнерадостной молодости, что он не утерпел и улыбнулся ей, открыто и призывно. И она не замедлила ответить. Глаза ее озорно светились, она не сводила с него взгляда. Чувствуя необыкновенный подъем, который распирал грудь, он стал толкать доску, с каждым разом ускоряя движение. И вот уже они взлетали выше перекладины, на которой были укреплены качели, а она смеялась, закинув голову и продолжала выкрикивать:

– Еще! Еще выше! Выше!

Тонкая, гибкая, азартная, она была очаровательной, он видел только ее, забыв обо всем. Внезапно почувствовал, как на мгновение из-под ног ушла доска, веревки ослабли, и он повис в воздухе; кто-то внизу вскрикнул, глаза девушки застыли в испуге, и он понял, что перели́шил. Качели продолжали движение, но он уже не стал их подталкивать, и они постепенно остановились. Вадим сошел на землю, чувствуя, как его покачивает. Рядом стояла девушка, восхищенно смотрела на него.

– Как тебя звать? – спросил он.

– Уладой, – ответила она; голос ее был низкий, грудной.

– А меня Вадимом.

– Я знаю.

– Откуда?

– А кто тебя не знает? Самый умелый кулачный боец в городе!

Ему эти слова польстили. Они вышли из круга и пошли по улице.

– Говорят, ты только что вернулся из лесов?

– Да, шесть лет промышлял пушнину для купца Азара.

– Хорошо уплатил?

– Щедро. Он ко мне благоволит. Поставил во главе ватаги, наделил большой властью, а главное – доверием.

– И ты его не подвел?

– Как можно? Надо быть верным своему слову, иначе кто тебя будет уважать?

– Да, ты прав… И как дальше собираешься жить? Снова в лес?

– Нет, хватит. Если только в крайнем случае.

– Это как?

– Да мало ли что может случиться! Вот один из ватажников, Доброслав, в драке случайно убил норманна. Виру платить было нечем, так он подался в леса, скрылся от кровной мести.

– А как сейчас? До сих пор скрывается?

– Нет, вернулся. Шесть лет прошло, все забылось. Да и норманны давно на родину вернулись.

Вадим шел, еле дыша. После долгого пребывания в мужском обществе невольно начал он боготворить всех женщин, считать их необыкновенными, почти неземными существами. И сейчас Улада казалась ему удивительно красивой. Многолетняя тоска по женщинам делала свое дело. Ему боязно было находиться рядом с ней, он опасался обидеть ее неосторожным словом или поступком, поэтому держался немного в сторонке, с благоговением оглядывая ее стройный стан и милое личико. По тому, как она вела себя на качелях, по ее глазам он чувствовал, что она способна на решительные, смелые поступки, это ему нравилось и невольно притягивало к ней. Смелых людей он любил и уважал.

– Здесь я живу, – сказала Улада, останавливаясь возле дома с маленькими окнами, закрытыми слюдой. В подобном жил и Вадим.

– Кто твои родители? – спросил он.

– Папа шьет сапоги, поршни и башмаки, мама прядет пряжу, продает на рынке. Я ей помогаю. А ты из семьи кузнецов?

– И это знаешь?

– Про тебя в народе все известно.

С Уладой ему было легко и просто, и они стали встречаться. Потекли радостные и счастливые дни. В середине дня Вадим шел на кулачные бои, а вечером спешил на свидание с Уладой.

Как-то стояли возле терема. Говорили о пустяках, но не это было главное. Важно, что были вместе, что любили друг друга. На этот раз он рассказывал о том, как коротали они в лесах долгие зимы.

Она вдруг спросила:

– А стоило убивать годы на такую жизнь?

Он подумал, ответил:

– Конечно. Я же хорошо заработал.

– И как распорядишься своим богатством?

Он рассмеялся:

– Чего распоряжаться? Половина уже ушла на встречу с друзьями, родней да соседями.

– Как же так?

– Сам не знаю. Хотел по возвращении лавку по торговле пушниной открыть, да видно, не получится.

– И что, – разочарованно протянула она, – снова придется мотаться по лесам?

Ее слова больно стеганули по его сердцу. Он внутренне сжался, тотчас вспомнилась Олислава, как она выкрикивала ему в лицо:

– А за душой у тебя что? Ничего! Ты гол как сокол!

– Ищешь богатенького женишка? – неприязненно спросил он.

– С чего ты взял? Просто поинтересовалась…

Но он ей уже не верил.

Возвращался со свидания от нее с каким-то внутренним опустошением… «Все они одинаковые – богатство им подавай. Хоть умри, а будь состоятельным человеком. Из-за бедности Олислава меня оставила, теперь и Улада туда же метит».

Он вспомнил, как тяжело переживал разрыв с Олиславой. Как метался, оставшись один. Как хотел увидеть ее, как любил и одновременно проклинал, как стремился душой к ней и в то же время ненавидел ее! Неужели снова подобное повторится с Уладой? Нет, никогда! Ни за что не доверится ей, как когда-то доверился Олиславе. Он тогда ни на кого не смотрел, никого не видел, кроме нее, поэтому так переживал. Теперь все будет по-другому. Пусть Улада нравится ему, но он заведет себе другую девушку. И если Улада оставит его, он тотчас уйдет от нее. Мучиться и переживать, как раньше, не станет. С него хватит. Если девушки ветрены и непостоянны, то и он будет с ними таким же!

На другой день после кулачного боя Вадим вновь был окружен толпой поклонников и поклонниц, ходил из дома в дом, ел, пил. Но одновременно высматривал себе девушку. Вон та кажется по душе. Улучив момент, взял ее за руку. Она не сопротивлялась. Наоборот, была довольна, что такой известный парень обратил на нее внимание. И когда они остались вдвоем, привлек к себе и поцеловал в щечку. Она теснее прижалась к нему. Вадим с ней проворковал до темноты, а потом отправился к Уладе. С ней было так же приятно, но он почувствовал какую-то легкость в груди: попробуй покапризничай, он тут же оставит ее и уйдет к той девушке. Когда порой начинала мучить совесть, когда ему становилось стыдно глядеть в глаза Улады, он говорил себе: а разве не так поступила со мной Олислава? Разве не обманывала меня, не клялась в любви, а сама в это время заигрывала с пожилым мужчиной, которого даже не любила?.. А эта девушка, с которой он немного побыл вместе, молодая, красивая и к тому же нравится. Пусть он не любит ее, но все равно его чувство к ней не поддельно, не связано с какими-то выгодами, он не рассчитывает через нее получить богатство. Он даже не знает, из какой она семьи. Так что ничего зазорного в том нет, если некоторое время будет встречаться с двумя девушками. Так даже интереснее, появляется острота ощущений, будто идешь по краешку пропасти, аж дух захватывает, вот-вот можешь сорваться, а ты еще идешь. Тебя еще не разоблачили!..

VI

В конце второй масленичной недели грохнула страшная весть: умер князь Гостомысл. Тотчас прекратились всякие гулянья, всякое веселье. Люди погрузились в глубокую скорбь и печаль. Все знали, что он стар, что ему давно перевалило за девяносто. Но он так долго жил, так новгородцы привыкли к нему, дорожили его спокойным и мудрым правлением, что считали князя чуть ли не вечным. Так было хорошо за широкой, надежной спиной правителя! И вдруг все рухнуло в один день.

Новгородцы понимали, что наступают сложные дни. Беда в том, что у Гостомысла не осталось наследника престола. Все его четыре сына или погибли в борьбе с супостатами, или умерли от болезни. Были еще три дочери, но они жили со своими семьями где-то за пределами Новгородского княжества.

Государство не может жить без правителя. Это приведет или к смуте, или нашествию врагов, в любую минуту готовых поработить слабого соседа. Вопрос власти могло решить только народное вече. Справят тризну по князю, и оно соберется. А пока всеми делами в стране заправлял посадник, Клям. Он был в свое время избран народным собранием, но при Гостомысле властью, впрочем как и вече, почти не обладал; жители по каждому вопросу шли к князю, ему во всем доверяли, он судил и рядил.

Едва весть о кончине Гостомысла достигла ушей новгородцев, засуетились богачи. Сколь бы много ни говорили о князьях и народном вече, они хорошо знали, что по-настоящему власть принадлежит им, главным хозяевам страны. Но они не были едины. Так сложилось издавна, что разделились они на два больших объединения. Одно собиралось в теремах, примыкавших к капищу Перуна, главного бога славян; второе – к капищу бога Велеса, бога скота, богатства и мудрости. Они не только решали внутренние вопросы, помогали друг другу, но и старались воздействовать в свою пользу на решения князя и народного вече, боролись между собой за влияние в городе и княжестве. Даже в кулачных боях объединения стояли по разные стороны: богачи капища Перуна поддерживали ремесленников, а их противники – торговцев.

И вот теперь собрались они, чтобы выдвинуть своих людей на должность посадника.

Объединение купцов и бояр капища Перуна заседало в тереме Азара. С десяток молодых и пожилых мужчин теснились вокруг стола и, уставив лбы, с горящими глазами высказывали свои мнения.

– Вы должны понять, что мы можем иметь, если сумеем поставить своего посадника! – горячился боярин Валомир. – Это и снижение пошлины при торговле, большие ссуды на промысел зверя из княжеской казны. Вы представляете, какой доход получим через своего человека!

– Если победим, то сможем прижать к ногтю объединение капища Велеса! – поддержал его боярин Боеслав. – Мы сможем потеснить их на рынках, а это сулит дополнительные прибыли!

– Так. Все так, – соглашался с ними Азар. – Но как добиться того, чтобы народ проголосовал за нас? Вот в чем загвоздка!

– Поить надо! Это в первую очередь! – высказался Астар.

– И еды не жалеть! – добавил Волобуй.

– Это само собой! – соглашался с ними хозяин терема. – Но кормить и поить надо не только ремесленников, но и торговую сторону!

– Мало этого, – тихо проговорил боярин Боеслав, но все услышали его. – Мало, говорю. Про самое важное забыли.

– Это про что?

– А вы не догадываетесь?

– Скажи…

– Да это же очень просто!

– Ну, ну?

– Эх, вы! А еще во власть лезете!

– Говори, не томи! – раздались голоса.

– Обдурить надо народ! Заморочить ему голову! Чтобы он не только голос рвал за тебя на вече, но и в драку полез! Вот тогда мы победим!

– Раз так, то подскажи, как это сделать, – обратился к Боеславу боярин Валомир. – Болтать мы все мастера. А вот как сделать так, чтобы народ за тобой пошел, особое мастерство требуется!

– Все очень просто. Надо обещать всем и все; купцам – сверхприбыль, ремесленникам – снижение дани, воинам – повышение жалованья, охотникам – увеличение платы за промыслового зверя. И тогда все пойдут за нами!

Все замерли, пораженные предложением Боеслава. Потом оживились, повеселели, стали хлопать боярина по спине, плечам, приговаривая:

– Ну, голова!.. Надо же такое придумать!.. Ай да Боеслав! Вот мы тебя и предложим вече в посадники!

От объединения капища Велеса выдвинули купца Сваруна.

Через десять дней после кончины состоялись похороны Гостомысла. Все это время он лежал в глубокой, холодной яме, а слуги и дружинники занимались приготовлением всего того, что понадобится ему на том свете. Они кроили и шили одежду и обувь, варили пищу и священное питье, выбирали оружие и различную утварь.

Был определен высокий холм рядом с городом, на него снесли гору сухостоя, а наверху поместили большую лодку. В нее был положен князь, рядом с ним набросаны различные вещи, поставлены еда и питье; принесли собаку, рассекли ее на две части и бросили в судно. Затем взяли двух лошадей, гоняли их, пока они не вспотели, потом разрубили их мечами и мясо бросили туда же; так же поступили с двумя быками, петухом и курицей. Верховный жрец прочитал молитву, окропил князя священным напитком, взял факел и зажег дрова. Пламя занялось быстро, скоро оно с ревом рванулось ввысь, и душа Гостомысла устремилась в рай…

Три дня новгородцы справляли тризну по князю. А на четвертый состоялось вече, собрание всех взрослых мужчин города. Площадь была заполнена до отказа. Левую сторону заняла ремесленная сторона, правую – торговая. На помост вышли посадник и главный жрец. Жрец прочитал молитву и удалился. После этого Клям подошел к краю помоста и сказал в полной тишине:

– Господа новгородцы! Знаете, по какому поводу мы собрались. Скорбное время наступило для нас, покинул бренный мир князь Гостомысл, не оставив после себя наследника. Потому должны мы все вместе избрать нового правителя. Предлагайте, господа новгородцы, людей, которых вы хотели бы видеть во главе княжества.

На помост уверенным шагом поднялся Влас, тридцатилетний купец, высокий, полный, брюхатый. Снял шапку, произнес громко и внятно:

– Объединение наше, что возле капища бога Велеса, предлагает избрать посадником уважаемого в городе купца Сваруна!

И не спеша сошел в толпу.

– Ясно, – Клям расправил длинные усы, погладил бритый подбородок. – Все слыхали? Нам предлагают в посадники купца Сваруна. Как вы относитесь к этому человеку?

– Пусть выйдет и выскажется! – тотчас взлетел над толпой веселый голос.

Все одобрительно загудели.

Откуда-то сбоку вывернулся невысокий, сухонький тридцатилетний мужчина, наклонив голову (одно плечо выше другого), мелкими шажками взошел на возвышение, повернулся к толпе. Все знали, что купец недавно крепко пил, но его хватил удар. С тех пор он ни капли не брал в рот хмельного, дело его процветало. У этого тщедушного человека с желтым испитым лицом была цепкая хозяйственная хватка, он мог быть хорошим хозяином в княжестве. Правая – торговая – сторона одобрительно загудела.

Сварун оглядел площадь острым, колким взглядом и произнес негромким скрипучим голосом:

– Господа новгородцы! Если вы изберете меня посадником, то прежде всего я наведу порядок в казне. Я не позволю кому то ни было распоряжаться государственными средствами…

– В одиночку станешь транжирить! – выкрикнул кто-то в толпе ремесленников.

– Честность мою знаете, не позволю ни одну гривну истратить зря!

– Честность у торговца! Это что-то новое! – раздался другой веселый голос.

Толпа захохотала.

Однако Сваруна трудно было сбить с толку. Он продолжал тем же настойчивым, скрипучим голосом:

– Надо нам стены крепостные поправить, чтобы не оказаться беззащитными перед врагами. Ров тоже засыпало, расчистить следует немедля! Для дружинников закупить вооружение новое, пришло время… Я это сделаю в первые же месяцы своего правления, и по этому будете судить о моей честности. А потом за другие дела возьмусь!

Сказав это, Сварун сбежал по лестнице и скрылся в толпе.

Кашлянув, посадник вновь обратился к народу:

– Кто еще хотел бы выступить?

После этих слов, расталкивая толпу, двинулся к помосту Боеслав, невысокий крепыш, с глубоко посаженными глазами. Он встал рядом с Клямом, пошевелил широкими плечами, начал говорить глуховатым басом:

– Правильно сказал выступавший передо мной Сварун, что и крепостные стены надо обновлять, и ров углублять, и вооружение для дружинников закупать. Все это надо делать. Но только откуда поступают средства в казну? От вас, господа новгородцы. И чем лучше будете вы жить, тем богаче будет государство! Поэтому мое слово будет таким.

Он обвел толпу строгими глазами, продолжал, веско произнося каждое слово:

– Трудно живется вам, ремесленникам, знаю все ваши нужды. Не хватает вам для развития своего дела средств, отбирают мытники большую часть вашего дохода в казну. Так вот, если приду во власть, снижу дань. Меньше будете платить в казну, больше пойдет на развитие производства. Вот тогда и вздохнете свободно, и нанять работников сумеете, и больше товаров произведете для рынка, для продажи!

Толпа молчала, будто завороженная.

– Для вас, господа купцы и бояре, я снижу пошлину на торговлю. У вас будет больше выручки, тогда вы по-настоящему развернете свое дело!

– Как же ты государственные расходы будешь вести? – раздался скрипучий голос Сваруна. – Всем дань снизишь, все раздашь, а в казну кто будет платить?

– Когда больше вещей станут делать ремесленники, а у купцов заведутся дополнительные товары, тогда и дани с них будет больше! Неужто непонятно? Казна станет прибавляться, доходы ее будут расти!

– Мудрено что-то, – протянул голос…

– Чего мудреного? Богаче будете, и доходов будет больше! Пошевелите мозгами! А когда много доходов, тогда на все средств хватит! Тогда и воинам нашим жалованье повышу!

– Ишь ты, какой добрый! – насмешливо выкрикнул кто-то из толпы. – Прямо богатырь из сказки!

– А я верю! – вдруг раздался разудалый голос.

И толпу взорвало. Все вдруг заговорили, зашумели, задвигались, непонятно было, кто чего хочет, кто кого поддерживает, против кого возражает.

Посадник Клям терпеливо ждал, пока не стихло. И тогда спросил:

– Есть еще желающие высказаться?

Таких не оказалось.

– Тогда приступим к голосованию. Кто за то, чтобы избрать посадником купца Сваруна, поднимите руки!

Лес рук поднялся над правой стороной, где стояли торговцы.

– Хорошо. Теперь кто за Боеслава?

За него выступили ремесленники.

– Значит, половина на половину, – подытожил посадник. – Что же делать?

– Ай да купцы! – выкрикнул веселый голос. – Хорошо поили своих людей!

Хохот прокатился по толпе.

– Так что же предпримем? – переспросил Клям.

– Стенка на стенку! Чего же еще? – тотчас отозвались в толпе. – Впервой, что ли?

Действительно, исстари так повелось, что, если вече при принятии решения раскалывалось на две части и постановление не принималось, исход дела решали кулаки.

– Тогда, мужики, расходитесь в разные стороны, – распоряжался посадник. – Чья возьмет, того и будет посадник.

Ремесленники и торговцы разъединились и приготовились к кулачному бою. Отличие от масленичных потех сегодня состояло в том, что на праздник, как правило, драку начинали мальчишки и подростки, а теперь сразу ринулись взрослые, дружно, сплоченно, будто только того и ждали.

«Под хмельком народ, – ухмыляясь, подумал посадник, наблюдая за развернувшейся схваткой с высоты помоста. – Вот и рвется душу потешить. Правильно подмечено, не одна бочка пива и вина выпита!»

Сначала все смешались воедино, как бурлящий поток, невозможно было разглядеть, кто и как дерется. Но вот посредине выделилась высокая фигура Вадима, который неутомимо работал могучими кулаками, укладывал вокруг себя бойцов противной стороны и медленно пробивался вперед; рядом с ним продвигались остальные. Скоро посаднику стало ясно, что ремесленники во главе с Вадимом одолевают торгашей. Те, упорно отбиваясь, начали пятиться, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Вот уже вся площадь была очищена от дерущихся, толпа втянулась в одну из улиц. Клям встряхнулся, освобождаясь от видения ожесточенного побоища. «Все ясно, – решил он про себя. – Посадником будет Боеслав».

И ушел домой.

Однако события стали развиваться совсем по-другому. Ночью в разных местах города неожиданно вспыхнули пожары. Горели дома и терема как на ремесленных, так и торговых улицах. Кто поджигал, осталось неизвестно, но новгородцы вдруг притихли, предвидя еще более худшие беды. Всем стало ясно, что противостояние зашло слишком далеко и может кончиться кровью. А когда на вторую ночь сгорело еще несколько зданий и на улицах нашли три трупа, тревога переросла во всеобщий страх. Все попрятались по домам, выставили охрану, вооружились как могли.

А тут еще одна за другой пришли еще более тяжелые вести: сначала кривичи, потом и финские племена – чудь, меря и весь – отделились от Новгорода и объявили о своей независимости. Великое государство, созданное Гостомыслом, распалось на глазах. За границами Новгородского княжества остались тысячи славен, которые ушли осваивать новые земли, селились между финскими деревнями и прочно осели на новых местах.

В это тревожное время в тереме Азара собрались купцы и бояре. Настроение было подавленное, все переглядывались между собой, не зная, что предпринять. Даже к вину, поставленному в кувшине, никто не притронулся. Все молчали, ожидая, что кто-то начнет трудный разговор и выскажет дельное предложение.

Первым начал хозяин.

– Беда надвигается на Новгород, – сказал Азар глухим голосом. – Боюсь, что это только начало. Пока находчивые молодцы мстят другой стороне за выбитые зубы и поломанные челюсти. Но если в дело вмешается чернь, подлые люди, которым лишь бы пограбить, город погибнет, и мы с ним…

– Это мы сами понимаем, потому и пришли, – проговорил Боеслав. – Да вот как остановить насилие?

– Мириться надо с противной стороной! – решительно заявил Велигор.

– Как мириться, как мириться? – вспыхнул Волобуй. – Заговори с ними, они тотчас потребуют отказа Боеслава от посадничества. Тогда эта должность перейдет к ним!

– Нет, этого нельзя допустить!.. Только не такая уступка!.. Это какие доходы потеряем! – загалдели кругом.

– И все-таки мириться надо! – перекрывая всех, настаивал Азар. – Если продолжится смута, от нас отложится и Ладога. Тогда Новгороду не устоять!

– Не устоять, не устоять, – раздраженно говорил Волобуй. – Ты предлагай дельное, чтобы мы выстояли!

– Если бы я знал, то вас не пригласил. Вместе давайте думать!

После некоторого молчания Боеслав проговорил уверенно:

– Одно я знаю: мы, купцы и бояре можем потерять все. Значит, надо вести переговоры. Думаю, и они обеспокоены не меньше нашего. Вот с этого и надо начинать.

Под охраной троих воинов к капищу Перуна отправились Азар и Боеслав. Стояла непроглядная темень, в городе было тихо, даже собаки не брехали, на улицах мелькали какие-то тени, от вооруженных людей испуганно шарахались встречные. Кто это был – не разобрать: то ли воры и грабители, поджидавшие своих жертв, то ли спешившие по своим делам жители.

В тереме Сваруна тоже заседали бояре и купцы. Лица напряженные, напуганные. Встретили переговорщиков настороженно, но без ненависти. Усадили за стол, предложили вина. Боеслав отодвинул от себя налитый с краями бокал, проговорил сурово:

– Не до того сегодня, мужики. На трезвую голову дела надо решать, а то можно и головы лишиться. Что делать дальше, скажите мне?

В ответ – молчание. Наконец Сварун проскрипел:

– Вот думаем…

– Мириться надо, – не стал тянуть время Боеслав. – Давайте ваши условия.

– Сначала послушаем твои.

Боеслав пожал плечами, ответил:

– Вече решило. Надо его и придерживаться…

– Вече ничего не решило! – вскочил здоровенный Влас. – Половина на половину! А потом в дело вступил кулак! Но волю кулака не хотят признать многие! И мы тоже не согласны!

– Но таков обычай, – пытался было возразить Боеслав, но его перебил Сварун. Тыча сухоньким кулачком в крышку стола, точно вбивая гвозди, он говорил, чеканя каждое слово:

– Мы решаем сегодня крупное дело, это раз. Вече оказалось не в состоянии дать однозначный ответ, это два. Большое число людей не хочет признать силу кулака, это три. Какой вывод сделаем? И мне, Сваруну, и тебе, Боеславу, следует отказаться от попыток стать посадником. Посадником может стать только кой-то третий человек, который устроит как нашу, так и вашу сторону. Это четыре.

«Вот черт, разложил все по полочкам, и стало все ясно, – с невольным уважением подумал Боеслав. – А ведь верно, надо обоим уступить, другого выхода нет».

Сказал:

– Есть такой третий человек?

В глубоко посаженных серых глазах Сваруна мелькнули искорки удивления. Как видно, такого ответа он не ожидал. Но это лишь на мгновение. Тотчас испитое лицо его приняло обычное бесстрастное выражение. Ответил:

– Надо подумать.

Потом, после долгого молчания, добавил:

– Чтобы он не был связан выгодой ни с нашим, ни с вашим объединениями.

– Да, чтобы обоих устраивал, – подтвердил Боеслав.

– И пользовался уважением новгородцев, – добавил кто-то из угла, из темноты.

– Это где же такого найти?

Последовала длительная тишина. Потом Сварун проговорил тихо:

– Кажется, я знаю одного человека…

Боеслав кинул на него быстрый взгляд, спросил:

– Вадим?

– Он самый.

И тотчас все задвигались, заговорили, зашумели, словно скинули с себя тяжелую ношу:

– А ведь и верно, подходящий человек…

– Из дома в дом водят, угощают…

– Весь город примет его, как своего!

– И гол как сокол!

– Да нет, кое-что привез из лесов.

– Чего там? Пропил половину.

– Главное, в наших руках будет.

– Купим, куда денется?

– По струнке ходить станет, приучим!

– Побудет временно, а потом сбросим, как посадили!

С этим решением Боеслав и Азар вернулись к соратникам. Те известие встретили с восторгом: хоть и уступили в чем-то, но и свое не упустили, ведь Вадим – человек Азара, столько лет на него работал. Не может он быть неблагодарным к своему хозяину!

Наутро к Вадиму явились Азар, Боеслав и Сварун. Переполошился весь дом. Хозяйка метнулась на кухню, соображая, чем угостить таких высоких гостей (муж в кузнице, послала за ним). Хорошо, что кое-какие запасы были сделаны после приезда сына из лесов, сейчас они пригодились очень кстати. Сам Вадим несколько растерялся, он никак не ожидал видеть в своем доме столь важных людей. Не совсем понимая, в чем дело, усадил за стол, проговорил растерянно:

– Сейчас мама принесет угощение…

– Не переживай напрасно, не за этим пришли, – ответил Азар. – У нас разговор важный к тебе.

Мать между тем поставила перед дорогими гостями кувшины с вином и пивом, копченый окорок, соленые рыбу, сало и огуречки. Встала возле, готовая выполнить любое приказание. Азар махнул рукой:

– Справимся сами. Спасибо, Лагута.

Когда хозяйка отошла, Азар приступил к изложению дела.

– Слышал, наверно, что творится в городе? – сказал он. – Пошли грабежи, поджоги. Лихие люди только и ждут, когда начнется смута, народ баламутят…

– Как не знать, весь город говорит об этом! – вымолвил Вадим.

– Вот-вот, все жители напуганы. Надо искать какой-то выход. Вот мы порассуждали, пораскинули мозгами и придумали, как вернуть мир и покой в город…

Азар откашлялся, продолжал:

– Вчера ночью посовещались и пришли к единому мнению, что ремесленной и торговой сторонам надо действовать сообща, а во главе княжества поставить человека, которому доверял бы весь народ.

– Трудно найти такого. Народ обозлен, любого на вилы поднимет, – задумчиво проговорил Вадим.

– Есть такой человек. И он сидит за этим столом, – проговорил Боеслав и вдруг улыбнулся Вадиму. У того мурашки пошли по спине. Он начинал догадываться, зачем пришли эти люди…

– Вы хотите сказать, – начал он, но его перебил Азар:

– Да-да, мы за этим и явились. Тебя на руках носят, за тобой пойдут и ремесленники, и торговцы, и дружинники, весь люд примет как своего человека. Решили мы выдвинуть тебя в посадники.

– Так неожиданно… Справлюсь ли?

– А мы на что? Поможем! – веско произнес Сварун и положил на огромные кулаки Вадима свою сухонькую ладошку. – Всем когда-то сначала было трудно, все тыкались как слепые котята, но вовремя рядом оказывались знающие люди, подсказывали, помогали. Мы тоже будем направлять тебя, где советами, а где и своим богатством…

В это время пришел отец, неторопливо поздоровался, присел за стол. Азар обратился к нему:

– Вот, Дубун, сына вашего сватаем в посадники. Что ты скажешь на это?

Дубун неторопливо разгладил усы, промолвил солидно:

– А что ж, дело хорошее. Добрый из моего сына получится хозяин города!

– Да ты что такое говоришь, отец? – накинулась на него хозяйка. – Куда на такое дело? Молодой еще, годами не вышел!

– Цыц, Лагута! Не загораживай дорогу сыну! Он только начинает жить, а ты уже препоны ставишь!

– Да он еще жизни как следует не познал, ничего-то не видел!

– Когда года пройдут, будет поздно. Надо в молодости всего добиваться!

– Правильно, Дубун, умные слова молвишь, – поддержал хозяина Азар. – Не боги горшки обжигают. Смотришь, через некоторое время и он премудрости управления княжеством одолеет!

Как видно, весть о решении богатеев назначить Вадима посадником каким-то образом распространилась по городу, и вот вокруг его дома начала собираться толпа. Она постепенно росла, за окном стали раздаваться крики:

– Вадим, выйди к нам!

– Просим, Вадим!

Купцы переглянулись между собой, Азар сказал:

– Придется выйти к народу, Вадим, раз просят.

Вадим появился на крыльце, большой, неуклюжий, смущенный, растерянный. Проговорил негромко:

– Здравствуй, народ новгородский…

В ответ толпа взревела восторженным воем, подхватила его на руки и понесла по улицам. По пути присоединялись все новые и новые люди, и вот уже, кажется, все жители города, охваченные единым порывом, шествовали за своим любимцем. Народ вывалил на площадь, поставил Вадима на помост, стал дружно кричать:

– Посадник! Посадник! Посадник!

Откуда-то появился Клям, долго стоял рядом с Вадимом, потом поднял руки, призывая к тишине. Наконец площадь успокоилась, но по раскрасневшимся лицам и блестящим глазам было нетрудно определить, что люди в любой момент готовы взорваться восторженными криками. Так оно и случилось, когда Клям произнес:

– Ну что, господа новгородцы, лучшего посадника и найти невозможно!

Долго бушевала толпа, потом снова подхватила Вадима на руки и стала носить по улицам города. До самой ночи шумел и веселился народ новгородский по случаю избрания нового посадника…

VII

Вадим поселился в княжеском дворце, стал жить в тех же горницах, где недавно пребывал Гостомысл. К этому было трудно привыкнуть, казалось, что тень старца следует за ним по пятам, присутствует при его разговорах с людьми. А к нему валом валил народ, чтобы поговорить по душам, рассказать о своих бедах, дать какой-нибудь совет. Он никому не отказывал. В государственные дела втягивался постепенно. Купцы и бояре не приходили, он жил так, как хотел, в свое удовольствие. Ему даже казалось, что ничего особенного в его жизни не произошло, что он остался тем же сыном кузнеца, как и был, только поменял место жительства, да влияния в народе приобрел поболе.

В один из вечеров пошел к Уладе. Она встретила его восторженно, говорила с придыханием:

– Каким ты стал, Вадим! Как вознесся высоко! У меня даже голова кружится, когда подумаю, что за мной сам посадник ухаживает!

Его неприятно поразили и слова, и отношение к нему девушки; было бы лучше, если бы она вела себя как прежде, а не заискивала перед ним. Выходит, прав был он, когда подумал, что судит она о нем и ценит его по богатству: останься он простым кузнецом, давно бы бросила. Он не выдержал и сказал ей об этом.

Она возмутилась:

– Как ты мог такое подумать? Я люблю тебя таким, какой ты есть!

– Чего же тогда расспрашивала, какие ценности я привез из леса?

– Как же не поинтересоваться, коли ты так долго промышлял? Просто из любопытства.

– И разочаровалась, что я не стану лавочником…

– Да любой человек станет переживать, коли ты половину добытого спустил за бесценок на пьянки-гулянки!

– Ого! Еще замуж не вышла, а уже отчитываешь. Какой же ты будешь, когда станешь моей женой?

– Ничего я тебя не отчитываю! Слова нельзя сказать, какой привередливый!

Они поругались. В сердцах Вадим ушел на луга, где водили хороводы, познакомился с какой-то молодушкой, которая недавно потеряла мужа, и проворковал с ней до самых петухов. Тоже мне, какая-то Улада будет указывать, как жить! Без нее обойдемся! Тут же похвалил себя, что не позволил девушке овладеть его сердцем, как это удалось сделать Олиславе. Никакой тоски, никакого страстного влечения к Уладе он уже не испытывал; так, легкая тяга еще оставалась, но она не ложилась камнем на сердце и не заставляла выть от гнетущей тоски и безысходной страсти, как к Олиславе во время пребывания в лесах; повторения этих дней и ночей он мучительно боялся и не хотел.

Наутро явились купцы. Всем составом, от Перунова и Велесова объединений. Расселись в просторной гриднице, сразу завели деловой разговор.

– Залежалась у покойного Гостомысла пушнина, полученная от населения страны дани, – начал Азар. – Многие сараи забиты, лежит без движения. Слышали мы, что начинает уже портиться. Так вот пришли мы просить тебя, посадник, чтобы продал ты ее нам, а мы развезем по заграничным рынкам. И казне выгода, и нам всем прибыль. Что ты на это скажешь, Вадим?

Вадим впервые решал крупное государственное дело, чувствовал себя неуютно, как вроде бы чужое место занял. Однако виду не подал, решил держать себя подобающим образом. Кашлянул, ответил солидно:

– Запасами пушнины пока не интересовался, сколько там хранится ее, не знаю. Сейчас прикажу позвать чашника, он нам доложит.

Чашник в те времена распоряжался не только организацией пиров и веселий при князьях, но и всем их имуществом. При Гостомысле этим ведал Скарбомир. Вызванный Вадимом, стоял он перед всеми, невысокий, худощавый, с живыми юркими глазами, хитровато поглядывал на всех, на вопросы отвечал, сперва подумав, а не с маху.

– Так много ли пушнины скопилось на складах? – спросил его Вадим.

– Много, господин посадник. В последние годы Гостомысл стал очень прижимистым, велел придержать товар на всякий непредвиденный случай. Чего-то ожидал, чего-то боялся.

– А какие беды ему виделись, тебе не ведомо?

– Не делился князь со мной такими мыслями. Ничего не могу сказать.

– Умом стал трогаться старик, – высказал предположение Боеслав. – У многих людей под старость жадность проявляется. Сущими скупидомами становятся.

– А в каком состоянии пушнина? – снова задал вопрос Вадим.

– Есть немного побитой молью и разными червячками. Но такой мало. Слежу я со своими людьми, перебираем, сушим. Так что товар хоть сейчас на рынок можно везти.

– Хорошо. Приготовь к продаже. Торговцы вот явились, хотят скупить разом.

Когда чашник удалился, Вадим задал вопрос:

– По какой цене решили приобрести, честные купцы? Пушнина ныне дорогая. Говорят, мор охватил промысловые районы, немного вывезли охотники из лесов драгоценного товара. Ну так что, кто первым предложит цену? Давайте торговаться.

Бояре и купцы переглянулись. После неловкого молчания заговорил Азар, видно, ему было поручено вести торг с посадником.

– Мы тут подумали и решили, что надо выручать казну, раз пушнина пропадает из-за длительности хранения. Да и какую цену можно дать за побитый молью и червем товар?

– Господа, о чем вы? – удивился Вадим. – Вы только что слышали от моего чашника, что шкурки в отличном состоянии. Порченые выбросим, оставим только добротный товар. Разве можно своих людей обманывать?

– Так-то оно так, но все-таки у нас сложилось мнение, что больших денег выкладывать нельзя. В убытке останемся…

– В каком убытке? На новгородском рынке за бесценок отдают пушнину. А в заморских странах золотом и серебром платят. Сам я был в Околобжеге. Недалеко от нас расположен этот торговый город, а цены взлетают во много раз! Что говорить о Царьграде или арабских городах? Нет, господа хорошие, дешевле новгородских цен свой товар я не отдам.

– Ну, товар-то не твой. Не ты его приобретал, – раздался осторожный голос Волобуя. – Насколько мы знаем…

– Подождите, подождите, а сколько вы решили платить? – перебил его Вадим. – Называйте вашу цену!

Азар показал ее на пальцах. Вадим ошарашенно глядел на него.

– Но ведь это впятеро ниже новгородских! – наконец выдохнул он.

– А как ты думал? Неужто ради казны мы разориться должны?

– Какое разорение? – не успокаивался Вадим. – Да, да, вы разорите, но только не себя, а казну пустите по ветру!

– Государство ничем никогда не разоришь! – наставительным голосом начал говорить Сварун. – Богатство в нем можно брать ведрами, бочками, мешками, телегами, и оно все равно не обедняет! Государство на то и существует, чтобы его обирать, грабить, наживаться! Оно сходно с колодцем: сколько ни черпай, содержимое не убавляется. Потому-то и рвутся к власти, потому-то и режут, убивают, травят друг друга! Из любопытства, что ли, или от нечего делать крутится смертельная карусель вокруг каждого трона и престола? Нет, господин посадник, все хотят захватить кормушку! Такую кормушку, которая никогда не иссякает, которая каждого и накормит, и сделает богатым! И ты здесь сидишь не по воле народа, а по нашему желанию, потому что через тебя добрались мы до желанного корыта! А ты вдруг хочешь лишить нас завоеванного. Сам-то понимаешь, чем это может кончиться для тебя?

Сварун откинулся на спинку кресла. Желтое лицо его обострилось, во рту обозначился волчий оскал.

В гриднице повисла мертвая тишина. Вадим сидел на престоле и так вцепился в подлокотники, что побелели костяшки пальцев. Лицо его застыло, взгляд сверлил лица купцов и бояр. В его голове шла мучительная борьба. Он мог сейчас, вызвав стражу, прогнать их всех, а потом обратиться к народу. Мог засадить в поруб – специальный подвал с железной дверью и крепким замком. Но он тут же представил себе, что последует следом за таким шагом: он будет убит или во дворце, или при выходе из него, ему не дадут дойти до площади, чтобы обратиться к народу. Вся охрана дворца были людьми богатеев, они окружили его со всех сторон своими людьми.

Это он уловил чутьем загнанного в ловушку зверя. Надо было решать быстро, не теряя времени, и он не стал медлить.

Расслабился, слегка улыбнулся, потом сказал примирительно:

– Ну что вы, господа. Стоит ли ссориться из-за пустяка? Ну конечно, казну надо выручать, и я благодарен вам, что вы пошли на такой благородный шаг. Забирайте товар по предложенной вами цене. Да помогут вам боги в удачной торговле! Надеюсь, и в дальнейшем мы будем так же едины в отстаивании государственных интересов!

В этот день он впервые напился. Наверно, все случилось нечаянно. Сразу после совещания к нему подошел купец Валомир, взялся за пуговицу на кафтане, стал говорить с ласковой сердечностью в голосе:

– Экий день тяжелый выдался, выглядишь ты просто вымотанным. Пойдем ко мне в терем. Устрою угощение для небольшого числа лиц, с музыкой, певцами. Ах, какие голоса среди моей дворни водятся! Не поверишь, но порой слушаешь и будто в небесах паришь! Не отказывайся, отдохнешь душой и телом.

Вадим согласился.

Горница для гостей – сени – и впрямь оказалась небольшой, но уютной. Столы и скамейки не подавляли громоздкостью, как у других, а привлекали легкостью и изысканностью отделки. Челядь безмолвными тенями скользила по помещению, незаметно для глаз расставляя еду в небольших глиняных чашках, между которыми помещали кувшины с вином и пивом; делали они это проворно и быстро. Вадим прошелся по чисто выскобленному полу, ступил на небольшой коврик. Ему очень понравилось у купца.

– Дорогому гостю и место в красном углу! – провозгласил Валомир.

– Только рядом с хозяином! – ответствовал Вадим.

Сперва выпили здравицу в честь бога Перуна, потом за хозяина и хозяйку. Затем Валомир встал, высоко поднял бокал, произнес торжественно:

– Я рад, что мой терем посетил любимец новгородского народа. Волей жителей города вознесен он на вершину власти. Будь здоров, посадник Вадим, пусть боги дадут тебе сил и ума, чтобы мудро и честно править страной!

«С вами поправишь честно и справедливо!» – усмехнулся про себя Вадим. Он поблагодарил за теплые слова, а сам искоса – дело молодое! – уже поглядывал на девушек, среди которых выделил красавицу, сидевшую недалеко от него. Кто она такая, с кем пришла на пир?

Красота ее была роскошной. Большие голубые глаза смотрели смело и открыто, густые русые волосы обрамляли привлекательное лицо с нежными очертаниями, лепестки носа трепетали, выдавая страстную натуру. На его испытующий взгляд она ответила сияющим взглядом. Сердце Вадима вдруг подпрыгнуло и стремительно понеслось куда-то в пропасть, замирая от сладкого предчувствия.

– Кто эта женщина? – незаметно кивнув в сторону незнакомки, спросил он у Валомира.

– Эта? Дочь моя, Любонега. Муж – боярин – погиб два года назад в стычках с норманнами. Многие сватались к ней, от женихов отбоя нет, а подходящего человека не встретила.

Явились музыканты, ударили в гусли, барабаны, свирели. Дворовые кинулись в пляс, господа считали такое увеселение недостойным для себя. Хмель, музыка и шумное веселье закружили голову Вадима, он почувствовал, как невидимая волна вознесла его вверх, он стал казаться себе важным и значительным. Ему хотелось своими мыслями поделиться с кем-то. Хотя бы с хозяином. Валомир, толстенький коротышка, круглолобый, лысый, казался ему по-домашнему своим человеком, простым и понятным, и он высказал ему то, о чем думал:

– Вот только сейчас я ощутил себя посадником, избранным народным вече! Я – хозяин города, властелин новгородских земель, правитель и владыка!

И тогда Валомир положил на его тяжелую руку свою пухленькую ладонь и стал говорить ласковым, успокаивающим голосом:

– Конечно, ты властитель. Разве кто спорит? Но только подумай сам, где и когда один человек управлял страной? Это не под силу никому! Такое просто невозможно! Ты должен понимать, что без окружения, без помощников, верных и умелых людей, ты бессилен. Ты должен опираться на тех, у кого в руках власть на местах. А она у нас, у богатых – бояр и купцов. Разве не так?

– А народ? Почему про него ничего не говоришь, честной купец? Меня народ избрал! – возражал Вадим, наблюдая, как Любонега подносит к малиновым губкам чарку с вином; но не в чарку смотрят ее бедовые глаза, а на Вадима устремлен ее пленительный взгляд, он проникает в душу, чарует и пленяет. У Вадима кружится голова, сени вместе с людьми начинают ходить и колыхаться, словно в тумане. Ах, как сладко плыть в этом хмельном дурмане… А рядом слышится вкрадчивый голосок Валомира:

– И про народ не надо забывать. Так, малыми подачками ублажать. Нам жирный кусок, а ему крошки. Нам пригоршнями, а ему – щепотками. Нам возами, а ему совками. Но главное – обещай, обещай щедро всяческие блага и на вече, и на миру, убеждай, что ты помнишь и заботишься о нем, что народ у тебя всегда на первом месте. Тогда народ за тобой в огонь и в воду пойдет. Легенды станет складывать. Будет верить в твое самое мудрое правление, самый справедливый суд. Ему это надо, он жить без этого не может.

А Любонега своим взглядом зовет его к себе, приглашает занять место рядом с ней. Не понять это может только совсем глупый человек, а он, Вадим, схватывает все на лету, недаром его избрали посадником! Что там еще лепечет Валомир? Ну его к черту, надоел этот льстивый человек. Сейчас главное для него эта очаровательная девушка.

Вадим встал, обошел сидящих за столом, сзади приблизился к Любонеге. По обеим сторонам возле нее сидели какие-то свиристелки. Он взял одну из них за плечо, сказал нехотя:

– Исчезни!

Той будто и не было.

Вадим с трудом перелез через скамейку, склонился к Любонеге, прошептал горячо:

– Всю жизнь мечтал познакомиться…

Она легонько отстранилась от него, наградила ослепительной улыбкой, ответила игриво:

– Так я и поверила!

– Это почему?

– Столько девушек красивых около тебя вьется!..

– Кто сказал?

– Сама видела.

Он взглянул в ее лицо. Вблизи оно было еще красивее, ее взгляд завораживал, подчинял себе, и Вадим готов был охотно выполнить любое ее желание, не думая и не рассуждая. К тому же она была боярыней, а не какой-нибудь там ремесленницей или торговкой! Ему казалось, что она парит где-то высоко в небе, и когда он глядел на нее, у него дух захватывало: он разговаривал с такой знатной красавицей!

– Все, с кем я раньше был знаком, твоего мизинца не стоят! – в пьяном дурмане говорил он. – Мне кажется, что до тебя не было у меня девушек. Ты – первая и единственная!

– Но ты, оказывается, опасный соблазнитель! – притворно удивилась она. – Я боюсь находиться рядом с тобой.

– Почему?

– Уведешь в даль неизвестную и погубишь!

– А тебе не хотелось бы отправиться в какое-нибудь упоительное путешествие?

– С тобой?

– Конечно.

– Хоть на край света!

– Ты мне так доверяешь?

– Больше, чем себе!

– Почему?

– Ты такой могучий. В тебе чувствуется настоящая мужская сила!

– И только?

– А что бы ты хотел услышать еще?

– Я хоть немного нравлюсь тебе?

Она стукнула его пальчиком по носу.

– Однако ты многого хочешь. Чтобы девушка призналась тебе в любви!

– А все-таки?

– Я уже сказала, что все девушки города от тебя без ума…

Внезапно он почувствовал, как дурманящая волна нахлынула на него, замутила разум, тело покрылось липким потом. Он хрипло произнес:

– Мне что-то дурно. Наверно, от духоты…

Она тотчас поднялась и взяла его за руку:

– Выйдем на вольный воздух, будет легче.

Он послушно пошел за ней.

На крыльце он несколько раз шумно вдохнул воздух, извиняюще улыбнулся:

– Перепил я. Никогда столько не употреблял.

Она молча, с интересом смотрела на него. Спросила:

– До дома дойдешь?

Он искоса взглянул на нее, спросил с пьяной обидой:

– Прогоняешь?

– Ну как ты можешь так говорить? – запротестовала она. – Я просто подумала, что в таком состоянии лучше всего отправиться домой.

– А вот возьму и никуда не пойду, – набычился он. – Посторонись, я в терем пойду. Гулять хочу!

– Ну что ты, что ты, – ласково сказала она и нежно коснулась плеча и погладила его. – Зачем снова в духоту? Немного постоим. Какая ночь – тихая, лунная, одно загляденье!

Он некоторое время тупо смотрел на нее, потом полез обниматься. Она легко вывернулась из-под его рук, погрозила пальчиком:

– Ишь, шалун какой! Мы только-только познакомились, а ты себе такое позволяешь!

Он посопел, что-то соображая, наконец произнес решительно:

– Я, пожалуй, пойду.

Повернулся и двинулся вдоль улицы, слегка пошатываясь.

Любонега вернулась в терем. В коридоре ее встретил отец.

– Ну как? – с придыханием спросил он.

– Да никак! – отмахнулась она. – Боров. Настоящий боров. Сопит, как кузнечные мехи. Когда жрет, громко чавкает. Тоже мне жених!

– Но он посадник! Ты представляешь, какая власть в его руках? Если выйдешь за него замуж, мы в один год обогатимся!

– Он мне противен! Огромный, грубый, наглый мужик. Найду я себе подходящую пару.

– Кого найдешь? Купчишку какого-нибудь или сынка боярина? А этот одним мановением руки может назначить меня старшим мытником на пристани. Вся торговля с иноземными странами будет в моих руках! Представляешь, какой куш можно получить от каждого купца!.. Или послабления на посылку промысловой артели в леса выдаст. Без всякой дани, весь доход нам в кошелек пойдет. Ни с казной, ни с кем другим не надо делиться!

– Я сказала – нет! Нравится он тебе, вот ты с ним и живи, а я не хочу! – в сердцах проговорила Любонега и проскользнула мимо отца в сени, где в разгаре было веселое гулянье.

Наутро Вадим встал с головной болью. Мать суетилась с огуречным рассолом, укоризненно поглядывала в его сторону, но ничего не говорила. Да и что скажешь: сын – хозяин города, и не только города, а всего княжества! Сам себе голова, куда ей до него, хоть и сын он ей. Однако терпела, терпела, но все-таки не выдержала:

– Не пил, как все было хорошо!

Она думала, что Вадим взбрыкнет и станет дерзить, но тот молчал, только усиленно сопел себе под нос. Сквозь помраченность от головной боли вспоминал он вчерашний вечер, Любонегу. Понравилась ему в ней не только красота, но больше того ее независимость, самостоятельность. Девушки сразу подпадали под его мужское обаяние и безропотно подчинялись. А эта не спешила восторгаться его силой и властью. Да, говорила, что он такой видный мужчина, что все им восхищаются. Но сама-то держалась в стороне, особняком. Непостижимая женщина! Вот такую завоевать, на руках бы носил!

Вадиму захотелось увидеть ее вновь. Но где искать? В хороводы она, бывшая замужем, не пойдет, так не принято. Видно, придется снова наведаться в терем боярина. Но под каким предлогом? А мало ли может быть вопросов у посадника к своим подчиненным! Что-нибудь придумаем на ходу!

Встретил его сам боярин, провел в свою горницу. Слуги тотчас нанесли хмельного, угощения. Вадим пил мало, часто посматривал на дверь, надеясь, что появится Любонега. Но ее не было. Боярин перехватил его взгляды, хитро щурился. Разговор клеился с трудом. Вадиму так и не удалось придумать что-то дельное, дольше засиживаться было просто неудобно, и он ушел.

Проводив Вадима, Валомир напустился на дочь:

– Ослушаться родителя! Я тебе приказал выйти к Вадиму, почему не явилась? Я кто тебе, отец или не отец?

– Да зачем? – пыталась схитрить Любонега. – Он же не ко мне приходил, а к тебе. По делу какому-то важному. Разве посадники разгуливают по пустякам? Я бы только помешала вашей беседе…

– Цыц, я тебе говорю! Допрыгаешься у меня! Завтра же отдам замуж за старика! Вон боярин Басарга давно сватается к тебе. Возьму и соглашусь!

– Это за семидесятилетнего? Да я лучше с портным Немиркой в леса убегу! Умыкнет он меня, и ничего не сделаешь! Станем законными мужем и женой! Куда тебе против обычая?

– Ах, вон ты как? Я тебя ремнем!

Любонега убежала. Валомир присел на скамейку, задумался. Конечно, очень хотелось заиметь зятем посадника, через него можно было провернуть немало выгодных сделок. Но в то же время он очень любил дочь, угадывая в ней свой несговорчивый, упрямый характер. Когда-то он так же воспротивился отцу и женился против его воли, и жизнь прожил со своей супругой в любви и согласии. А Вадим, как видно, ей не нравился. Такой видный парень да еще глава города – и не по душе! Вот и пойми их, этих женщин…

Валомир вздохнул и отправился по своим делам. А через неделю вновь явился Вадим. Какай-то пришибленный, с виноватой улыбкой на лице. Уселся за стол, рассеянно ел и пил, говорил невпопад. Но на этот раз Валомир ему был не помощник, он даже не старался поддерживать разговор, заставляя гостя мучиться в долгие минуты молчания, когда тот не знал, о чем вести речь.

Вдруг в горницу вошла Любонега. Поздоровалась и, покачивая бедрами, прошествовала к окну, стала задумчиво смотреть сквозь муть слюды. Вадим тут же встрепенулся, стал рассказывать, какой товар привезли купцы из Рерика, какая большая пошлина поступила от них в казну…

Любонега пальчиком начертила на слюде какой-то замысловатый рисунок, притворно вздохнула, произнесла томным голосом:

– Душно у нас что-то… Папа, разрешишь мне погулять недолго?

– Конечно, конечно, – заторопился боярин.

Любонега ушла. Тут же стал прощаться Вадим. Валомир не удержался, выглянул в дверь: дочь и Вадим не спеша шли по улице, переглядывались, о чем-то говорили. «Слава богине Ладе, – прошептал про себя боярин. – Может, сговорятся, сладятся. Тогда и мои дела пойдут в гору!»

А Любонега эти дни старалась разобраться в своих чувствах. Накануне она рассорилась с Немиркой. Она была на три года старше его, но он оказался молодым да ранним, начал склонять к сожительству. Это обидело и разозлило ее, и она прогнала его. А когда вновь увидела Вадима, то показался он ей вполне привлекательным парнем. Что же оттолкнуло ее в первый раз? Ах да, Вадим был очень пьян, еле на ногах стоял, держался развязно, даже нахально. А сейчас такой паинька, шагает не дыша, боится даже прикоснуться к ней. И собой приятен. Его даже красивым можно назвать, если бы не тяжеловатый, раздвоенный подбородок и низкий лоб, они выдавали натуру настойчивую, упрямую. И такой высокий, здоровенный, а какая женщина может устоять против обаяния мужской силы?

Она поняла, что он втюрился в нее по уши. Интересно, сумеет ли она полюбить его? А почему бы и нет? Все-таки посадник, глава города. Пройтись с ним рядом – значит вызвать зависть у всех женщин, а уж если выйти замуж, как на том настаивает отец, да зажить посадницей… Все подруги с ума сойдут от зависти.

Любонега шла и ждала, когда он заговорит. Наконец Вадим проговорил пряча глаза:

– Мне неудобно за тот раз…

Она мельком взглянула на него, спросила:

– И часто у тебя такое бывает?

– Нет, в первый раз.

Она много слышала о первом бойце Новгорода, как его повсюду зазывают в гости и щедро угощают, но он, хотя и не отказывает никому в уважении, пьет мало, вообще в хмельном строг и воздержан, и это ей нравилось.

– Кто же тебя сумел уговорить пригубить лишний бокал? Наверно, какая-нибудь зазнобушка?

– Да нет… Нет у меня зазнобушки.

– Никогда не поверю, чтобы у такого видного парня не было девушки!

Вадим как-то беспомощно развел руками и в этот момент был так похож на большого, неуклюжего ребенка, что она непроизвольно рассмеялась.

Он боязливо поглядел на нее, проговорил поспешно:

– Я правду говорю. Не обманываю.

Она решила промолчать, наслаждаясь властью над ним. А он первым не решился заговорить, только усиленно сопел себе под нос.

Наконец она спросила:

– Я, наверно, надоела пустыми разговорами. У тебя такие важные государственные дела!

– Нет, что ты, что ты! – поспешил он успокоить ее. – Мне приятно пройтись рядом с тобой.

И снова замолчал, как видно, ожидал, что она скажет. Но и у нее на ум не приходило ничего подходящего. Она шла и думала: «Какой же он нескладный! Спросил бы о чем-нибудь! Ну хотя бы о моем прежнем муже, как мы жили с ним. Или есть ли у меня парень сегодня. Я бы, конечно, не стала рассказывать про Немирку, но все равно стали о чем-то говорить. А то молчит, как старый филин!»

Она остановилась, сказала:

– Ну вот и нагулялась. Сейчас вернусь домой.

– Я провожу…

– Не надо, не надо! – заторопилась она, боясь, что придется еще какое-то время скучать рядом с ним. – Тут близко, я одна дойду.

Он потоптался на месте, проговорил:

– Как хочешь. А то я бы с удовольствием…

– Ничего, ничего…

– Завтра встретимся?

Глаза умоляющие, не похоже, что посадник перед ней стоит, а скорее какой-то простой парень, и это ей понравилось.

Ответила игриво:

– Посмотрим на твое поведение.

– Тогда…

Она с улыбкой смотрела ему в лицо и видела, как оно стало напряженным и сосредоточенным. Насладившись его покорностью, ответила:

– Буду ждать вечером.

Лицо его осветилось неподдельной радостью, он широко улыбнулся, проговорил облегченно и искренне:

– Спасибо! Я обязательно приду!

На другой вечер подкатил он к ней на возке, запряженном лихим жеребцом; и возок, и коня ему подарили бояре и купцы, когда он заступил на должность посадника. Сначала промчался по улицам Новгорода, а потом увез на берег Волхова, где они гуляли по лугу и любовались закатом. Поездкой Любонега осталась очень довольна. Единственное, что ее смущало – это молчаливость Вадима. С ним было скучно, не то что с Немиркой; тот болтал обо всем, что придет на ум, иногда такую ерунду, что и слушать нечего, а все равно с ним было интересно и их встречи пролетали незаметно. А Вадим погулял с ней, ничего толком не сказав, и попрощались так, будто мимоходом увиделись…

Возле крыльца путь ей преградил Немирка.

– Немирка, – спросила она, – ты чего пришел? Мы же договаривались встретиться завтра.

– Ты с Вадимом каталась по городу? – глядя на нее исподлобья, спросил он.

– Прокатились разок. Ну и что?

– Он ухаживает за тобой. Неужели не понимаешь?

Она вздохнула, ответила честно:

– Отец заставляет. Все-таки посадник, как можно портить с ним отношения?

– А ты не порть!

– Но как?

– А что, надо обязательно встречаться, разъезжать на красивом возке на виду всего города? А обо мне ты подумала? У меня, когда увидел вас, сердце обмерло, думал, сейчас скончаюсь на месте. Я забыл обо всем и прибежал к твоему терему, стою уже столько времени, а тебя нет и нет. Где ты была, что вы с ним делали? Целовались, наверное. Он парень видный, а я ведь знаю, как ты любишь целоваться…

– Немирка, что ты говоришь? Я с Вадимом в первый раз встретилась, – соврала она.

– Ну и что, что в первый? Он вон какой представительный мужчина, да еще посадник! Обнимет тебя, облапает и поцелует. Куда ты денешься против его силы? А про меня ты забыла, уже не помнишь? Забыла, как миловались на зорьке? Какие нежные слова мне шептала?

– Ох, Немирка, не разрывай мне сердечко. Все, все помню!

– То-то же! А мне ты сердце разбила, это ничего! Как я теперь буду жить, когда все время вижу, как вы, такие веселые и разудалые, мчитесь на возке? Я уж точно знаю, что сегодня всю ночь не усну, буду в памяти перебирать наши встречи, как ты сумела покорить мое сердце и что ты теперь с ним сотворила…

– Ну полно, полно, – перебила она его, не в силах слушать такие слова. – Иди пока домой, как стемнеет, приходи на это место, я буду тебя ждать!..

После свидания с Любонегой Вадим завернул к родителям. Отец продолжал жить в своем доме и по-прежнему стучал в своей кузнице. На приглашение переселиться во дворец решительно отказался, сказав, что там для него все чужое, а родной очаг никогда не покинет.

Сели ужинать. Отец сначала ходил вокруг да около, а потом спросил напрямик:

– Слышал, что о тебе говорят в народе?

– А что говорят?

– Многого ждали от тебя, да, как видно, зря.

– Отец, может, не надо? – вмешалась Лагута.

– Надо! Обязательно следует сказать, чтобы знал об этом посадник! – стукнул по столу кулаком Дубун. – Кто ему скажет правду, если не отец? Вокруг него одни блюдолизы да лицемеры! Каждый норовит ухватить кусок пожирнее, поэтому все врут и изворачиваются как могут!

Вадим сжался и покорно слушал отца, как он делал это раньше, не смея перечить.

– На что надеялся новгородский люд, когда избирал тебя посадником? – продолжал Дубун. – Он полагал, что ты – человек из народа. Что, когда станешь правителем, у тебя не будет иных забот, кроме как о благе простого человека. Все мы видели, что в прошлом было много несправедливостей, что князья старались ублажить тех, у кого наполнен монетами мешок, что им дороги были богатые да влиятельные люди. А про нас, про сирых да немощных, они и не помышляли. И несмотря на это, народ верил князьям, что они занимаются державными делами, постоянно думают и о нас. Как я вот все время забочусь о своих чадах, так и правители должны заботиться о нас. Мы испокон надеемся на справедливость и доброту власти, потому что мы пашем и сеем, кормим страну, а они не должны иметь других помыслов, кроме блага государства и народа. Так я говорю?

– Так, отец.

– И что получается? Князья – это князья. А ты – посадник, человек из народа! Прошло несколько месяцев, а ты палец о палец не ударил, чтобы чем-нибудь помочь мирянам. Разве не так?

– Так, отец.

– А почему?

Вадим хмыкнул, повертел большой головой, ответил неопределенно:

– Трудно сказать…

– А все-таки?

– Не дают.

– Богатеи, что ли?

– Они самые. Им все мало. Хапали, хапали и еще больше хотят заглотить. Все, что можно.

– А разве не ты хозяин в городе?

– Выходит – нет.

– Во-он они какие дела, – протянул отец… Немного подумав, добавил:

– Тогда разговор продолжать нет смысла. Почивай, сын, безмятежным сном в родных стенах. А завтра тебе снова придется нелегкое бремя тащить.

Дела делами, а по вечерам Вадим продолжал встречаться с Любонегой. Радость свиданий огорчал ее вид, по-прежнему неприступный, а в последнее время все более замкнутый и рассеянный. Она вечно что-то забывала, будто была занята каким-то важным и неотложным делом. Иногда он спрашивал ее:

– Чего ты такая ходишь?

– Какая такая?

– Ну… невеселая, что ли.

– А чему веселиться? Разве сегодня праздник?

– Люди не только по праздникам бывают в настроении.

– Ну то люди!..

– А ты что, не людь? – пытался пошутить он.

– Кто его знает! – как-то отстраненно отвечала она.

А он все больше и больше привязывался к ней. Она была и красивой, и из богатого боярского рода, так что по всем статьям подходила ему, посаднику. Но пожалуй, больше всего распаляло и притягивало его к ней то, что ему никак не удавалось покорить ее сердце. Он привык, что девушки сами тянулись к нему, он завлекал их чуть ли не с первого взгляда. А тут хоть вывернись наизнанку, но Любонега не шла в его руки. Он даже ни разу ее не поцеловал. Едва начинал приближаться к ее губам, как она какими-то неуловимыми кошачьими движениями выскальзывала из его объятий, окатывала его холодным взглядом и произносила одни и те же сухие слова:

– Шутить изволишь, посадник!

Он был так избалован женским вниманием, что ему и в голову не приходило, что она может думать о ком-нибудь другом, кроме него. Сам же он теперь мечтал только о ней, напрочь забыв о прежних увлечениях. И когда нечаянно увидел Уладу, то ничто не дрогнуло в его лице, будто они и не встречались. Зато Улада долго и неотрывно смотрела на него измученными глазами, словно не могла наглядеться. Спросила:

– Почему не приходил эти дни?

Он сначала хотел ответить грубо, но увидев обведенные темными кругами глаза, смягчился и произнес не очень уверенно:

– Но ведь мы поссорились в последний раз…

– Ну и что? Поссорились – помирились, разве такое не бывает между влюбленными?

– А ты что, влюбилась? – с усмешкой спросил он.

– Будто не заметил, – обиженно ответила она и стала смотреть преданным взглядом прямо, не таясь.

– По-моему, я тебе не подходил, – стал клонить он свое. – Ты все время ко мне придиралась.

– Уж и пожурить нельзя. Да ты и сам понимаешь, что есть за что…

Вадим промолчал, соображая, как отделаться от нее. Действительно, раньше он увлекся Уладой, некоторое время казалось, что был влюблен в нее. Но теперь, после того как стал встречаться с Любонегой, она померкла в его глазах. Так, личико, конечно, красивое, но какое-то простенькое, обыденное, не говоря уже о платье. Любонега по сравнению с ней кажется истинной красавицей, гордой и недоступной. С такой где угодно можно появиться, хоть среди народа, хоть на пиру у бояр и купцов, сильных мира сего. И все будут смотреть на них с завистью и обожанием: посадник идет с красавицей женой!

И он сказал:

– Скучно мне стало с тобой, поэтому и не приходил.

Ее будто кто-то ударил, она даже пригнулась, испуганно взглянув на него. Он смотрел на нее свысока, холодно и отчужденно. И она поняла все. Спросила:

– Потому что стал встречаться с боярыней Любонегой?

Вадим ничего не ответил, стоял, отвернувшись и глядя куда-то вдаль.

Повисло тягостное молчание.

Вдруг она выпрямилась, гордо подняла головку, произнесла твердо и решительно:

– Что ж, любитесь, коли так. Я вам не помеха!

И ушла, не обернувшись.

Вадим подивился ее гордости и тут же забыл про девушку.

А в тереме Валомира он стал завсегдатаем. Все видели, что дело идет к свадьбе. И верно, сам боярин как-то сказал:

– Чего ждать, посадник? Засылай сватов, будем рады их встретить!

И вот в терем Валомира отправились Дубун с женой и сыном. Кузнец нарядился в белую домотканую рубашку, короткий кафтан, широкие штаны и поршни – башмаки, сделанные из одного куска кожи и стянутые ремнями. Жена его надела длинное платье, поверх него – куртку, отороченную соболиным мехом, на ноги – нежные, из тонкой кожи черевички, остроносые, с невысоким подъемом. Вадим же был наряжен по-княжески: в красную шелковую рубашку, расшитые узорами штаны и червленые сапоги из козлиной кожи, на плечи был накинут дорогой плащ с красной каймой, закрепленный золотой пряжкой. Густые волосы были смазаны маслом и блестели в лучах утреннего солнца.

На крыльце они старательно отерли ноги о половик, вошли в терем. Там их встречал боярин Валомир с боярыней Дареной.

– Мир и покой вашему дому, – густым басом проговорил Дубун.

– Милости просим, дорогие гости, – засуетился юркий Валомир, уступая дорогу.

Вошли в горницу, расселись по скамейкам возле стола. Дубун, кашлянув для солидности, стал неторопливо выспрашивать:

– Как поживают хозяин с хозяйкой?

– Слава богам, живем хорошо, чего и вам желаем.

– Здоровы ли дети?

– Болезни обходят наш дом стороной. Пусть всесильный Перун бережет и ваше семейство.

– Слышал я, – продолжал неторопливо Дубун, – что разбогатели вы в последнее время скотом и кое-что намечаете на продажу.

– Есть такое. Бог скота и богатства Велес милостив к нашему стаду, прибывает оно год от года, чему мы очень рады.

– И будто завелась в этом стаде телочка необыкновенной красоты. Нельзя ли нам сторговаться с тобой, боярин Валомир? Не продашь ли ее? У нас богатый купец объявился, мошна у него полна монет, любую цену готов дать!

– А что ж, может, и сторгуемся! – хлопнув кулаком по колену, произнес Валомир. – Торговаться много не будем, но цену запросим большую. Это я сразу хочу предупредить, чтобы монет побольше готовили. А хорош ли собой купец?

– Вот он перед тобой! – и Дубун указал на Вадима, который стоял рядом с родителями.

– Пригож, пригож купец, – разгладив усы, удовлетворенно проговорил боярин. – Такому купцу можно вполне доверять!

– Но и нам бы хотелось взглянуть на ваш товар…

– Как же без этого? Покажем и свой товар!

И, обратясь к жене, приказал:

– Ну-ка пригласи сюда Любонегу!

Любонега вышла в праздничном наряде: красивое с замысловатой вышивкой платье, перехваченное вязаным поясом с золотой узорчатой пряжкой, на голове – узкий венчик из серебра тонкой работы. Глаза были полузакрыты, на щеках играл румянец. Любонега была очень красива, и все невольно любовались ею, а Вадим не мог оторвать от нее взгляда.

– Вот, дочь, пришли родители Вадима свататься к тебе. Согласна ли ты выйти замуж за него? – спросил Валомир.

– Как прикажешь, батюшка, – не поднимая глаз, еле слышно ответила Любонега.

– Так и должна отвечать послушная, хорошо воспитанная дочь, – тотчас заговорил боярин. – Но мы все обговорили в семье и решили, что лучшего жениха, чем Вадим, быть не может.

Он взял в руки каравай хлеба, принесенный родителями Вадима, и разломил его напополам. Это означало, что сватовство принято; если бы он вернул каравай, то это означало отказ.

Вскоре на столе появилась закуска и вино, начался «пропой» невесты и жениха. Попировав немного, родители отправились в княжеский дворец, чтобы продолжить обрядовое гулянье.

Согласно обычаю, после сватовства до самой свадьбы жених должен был ночевать в доме невесты. Каждый вечер Вадим отправлялся в терем боярина. Там его ласково встречали боярин и боярыня, усаживали за стол, заранее уставленный блинчиками, лапшой, вареным мясом, рыбой. Появлялась Любонега, чинно садилась рядом с ним. Они молча, не торопясь, соблюдая порядок, ужинали, степенно вставали и благодарили за ужин, а потом уходили каждый в свою горницу. Отношения между женихом и невестой оставались целомудренными. Так жениха приучали уважать и чтить новых родителей.

Поначалу Вадима несколько тяготила эта обязанность, но потом он привык и охотно шел в терем боярина. Нравилось уважительное, даже благоговейное отношение к нему, приветливость, сердечность; его волновало, что находится под одной крышей с Любонегой, что она где-то рядом почивает в своей кровати и наверняка думает о нем…

Однажды Вадим проснулся ночью, в полусне вышел во двор и за забором услышал приглушенные голоса.

– Как же я жить буду без тебя? На кого ты меня бросаешь? Я сейчас готов в омут броситься и больше света белого не видеть! – торопливо и жарко говорил мужской голос.

– Ну что ты, что ты, Немирка, разве можно так говорить? Потерпи немного, может, все устроится, все наладится, – отвечала ему женщина. Вадиму голос ее показался знакомым, но в это время громким лаем залилась собака, и он, справив нужду, ушел в терем и тотчас уснул. Утром об этом случае даже не вспомнил.

Накануне свадьбы в тереме невесты проходил девичник. Невеста прощалась с подругами, оплакивая свое девичество. Пелись грустные песни, лились слезы. Но постепенно печаль уходила в сторону, под влиянием выпитого хмельного песни становились все оживленнее, и вечеринка заканчивалась веселыми и беспечными песнями.

Вадим в это время принимал своих друзей в доме отца. Там в большой печи был испечен каравай хлеба, украшенный целующимися голубками. Его вынимали из печи под пение:

У Вадима во дворе свои кузни новые

И ковали молодые.

Вы берите молоты, разбивайте печеньку.

Доставайте каравай, доставайте каравай…

Каравай был поставлен на стол, вокруг него началось веселое застолье. Однако каравая никто не трогал, он должен был оставаться на столе всю свадьбу.

Утром Вадим на белом коне в окружении друзей поскакал к терему невесты. Там уже стоял красочный возок, в который усадили Любонегу. Вокруг собралось много народа – и родственники, и просто любопытные, многие на лошадях, Вадим, горяча коня, подскакал к возку и, гикнув, помчался вдоль улицы; он должен был первым прибыть на капище богини Лады. Немного подождав, следом тронулся возок с невестой и все остальные.

На месте Вадим помог Любонеге сойти на землю и повел ее к капищу – выложенному камнем большому кругу с деревянной фигурой богини брака и семьи Лады посредине; вокруг него горели шесть жертвенных костров. Встречал жениха и невесту жрец, пожилой мужчина с длинными бородой и усами и распущенными по плечам седыми волосами. Он повел их вокруг священного круга, читая на ходу молитвы и бросая в костры зерно, хлебцы и выливая из жертвенного кувшина священный напиток – сурью. Прочитав заключительную молитву, жрец повелел жениху и невесте обменяться кольцами и объявил их мужем и женой.

Но, согласно языческим обычаям, предстоял еще один порядок обрядовых действий: молодожены должны были посидеть под ракитой – священным деревом, которое благословляло их на счастливую семейную жизнь. Для этого свадебная процессия с песнями, гиканьем и громкими возгласами проследовала на луг возле берега реки Волхова, где стояла раскидистая ракита. Возле нее был расстелен ковер, на него усадили Вадима и Любонегу, остальные расположились кто где, и начался пир под открытым небом.

Погуляв некоторое время, все направились в терем боярина, причем молодожены ехали самой дальней дорогой, петляя по улочкам; считалось, что благодаря этому у них будет долгая семейная жизнь. В тереме уже был готов свадебный стол. Для них в переднем углу поставили скамейку, накрыли вывернутой наизнанку шубой, чтобы новая семья жила богато.

Сначала молодых поздравили их родители; после каждого поздравления гости дружно выпивали и закусывали, а Вадим целовал Любонегу в холодные губы. После этого молодожены стали обходить гостей и каждому с поклоном подносить по бокалу вина, а гость в свою очередь дарил им подарки. На свадьбу собрались все бояре и купцы города, и молодые были завалены всяким добром: и пушниной, и серебряными, и золотыми украшениями, и искусно сшитой одеждой и обувью… Не скупились богатые люди на подарки новгородскому посаднику!

Затем с новой силой продолжилось свадебное веселье. Ударили в бубны, сурны, трубы музыканты, кинулись в пляс разгоряченные хмельным гости. Появились ряженые: женщины одевались в мужские, а мужчины – в женские одежды. Они подбегали к сидящим за столом людям, вытаскивали их в круг и заставляли плясать вместе со всеми.

Молодожены сидели, сохраняя достоинство. Это давалось нелегко. Шум и гам, царивший в помещении, давил и раздражал. Любонега переводила рассеянный взгляд на лица, на стол, полный яств, которые нельзя было даже попробовать, и желала одного: чтобы это все побыстрее закончилось. И вдруг почувствовала, что ее начало что-то тяготить, словно что-то тревожное витало в воздухе. Она обеспокоенно стала оглядываться и вдруг заметила, что из проема двери устремлен был на нее напряженный, немигающий взгляд горящих глаз. Она их сразу узнала, это были восхитительно-обворожительные, любимые глаза Немирки. Она подалась вперед, не в силах оторваться от них. И вдруг поняв, что может совершить что-то страшное, непоправимое, закричала, указывая на него:

– Уберите его! Выгоните вон! Вон его, вон!

Музыка оборвалась, шум стих, все недоуменно смотрели на нее. А она продолжала выкрикивать в беспамятстве:

– Прочь гоните! Прочь!

– Кого ты велишь прогнать? – спросил ее Вадим.

Она глянула в проем двери. Немирки там не было. Тогда она почувствовала, как дрожь прокатывается по ее телу, опустилась на скамейку и проговорила отрешенно:

– Никого. Мне почудилось.

– Что, что тебе почудилось? – спрашивал сидевший рядом с ней Валомир.

– Не знаю. Чудище какое-то страшное и смешное, – отвечала она, сочиняя на ходу небылицу.

– Чур, чур нас! – зашептал побелевший лицом боярин. – Видно, кто-то наслал на нас нечистую силу. Или Чернобог направил кого-то из своих слуг: вурдалаков, черную Кали или черного аиста Ваку, чтобы навести зло и проклятие на новую семью. Срочно надо позвать волхва, чтобы очистил помещение от злых сил!

– Не надо, папа, – слабо возражала Любонега. – У меня голова разболелась от шума, в глазах зарябило и просто померещилось. Все пройдет само собой.

– Нет, нет! Я знаю, как у купца Хвалимира на свадьбу явилась злая колдунья и заворожила молодоженов. Так всю жизнь они мучились, не зная ни счастья, ни покоя…

Впрочем, скоро все забылось, и свадьба пошла своим чередом. Когда отгуляли в тереме невесты, перешли во дворец. Там столы накрывали бояре и купцы, приспешники Вадима. Кажется, не было на свете яств и питья, которые не были представлены здесь. Гости восхищались и ахали, от восторга теряя дар слова. Свадебный пир зашумел с удвоенной силой…

А потом начались будни. Целый день Вадим мотался по различным делам, приходил во дворец усталый, но довольный: народ, несмотря на его молодость и неопытность, прислушивался к его советам, исполнял приказы и указания. Но дома он чувствовал себя стесненно и неуютно, никак не мог привыкнуть к новым правилам, которые ввела Любонега. В отцовском доме он делал все сам: вставал, наливал себе воды, умывался, ел, что было поставлено матерью на стол, одевался во что придется, шел на работу, а вечером переодевался и отправлялся на гулянье. Так он поначалу жил и в княжеском дворце. Пыталась было в его быт вмешаться челядь, но он прогонял их, чтобы не мешали и не надоедали.

С приходом во дворец Любонеги все перевернулось. Едва он вставал, как к нему спешили слуги, неся одежду, полотенце, мыло и прочие принадлежности. Если они этого не делали, их тотчас отчитывала жена, заодно попадало и ему. Приходилось терпеливо сносить присутствие посторонних людей. Слуги стояли рядом, и когда он завтракал, обедал и ужинал. К тому же еще жена отчитывала его за то, что он неправильно ведет себя во время еды: жадно, торопливо ест, чавкает, а надо вести себя чинно, ложку ко рту подносить не спеша, жевать, плотно сжав губы, и прочее и прочее. Мучением было, когда одевался. Любонега всего обглядит, ощупает, потрогает. То ей не понравится, как воротник неровно лежит, то пола выпирает, то еще к чему-нибудь придерется. Пока она крутится около него, Вадим вспотеет, изнервничается, не чая, когда отпустит его. Во время частых встреч, пиров и различного рода вечеринок она постоянно следила за каждым его шагом, а потом выговаривала, где и как он неправильно себя вел, не так говорил, не вовремя засмеялся или, наоборот, был мрачным и не поддерживал беседу. Это ему так надоело, что он стал избегать Любонегу, старался быть в стороне от нее, в ее присутствии больше молчал, боясь где-то ошибиться. К тому же она после свадьбы не старалась сблизиться с ним, была по-прежнему сдержанной и даже холодной. В их отношениях постепенно наступал разлад, они все больше и больше отдалялись друг от друга.

Миновала зима, наступила весна. За последние годы вокруг города расплодилось столько волков, что от них взвыли селяне: то корову, то овец задерут, а то и на людей нападут. Вадим создал несколько охотничьих артелей, в казне нашел для них средства. С одной такой артелью сам решил пойти в лес, чтобы немного развеяться и отдохнуть от повседневных забот. К его удивлению, за ним увязались купец Азар и боярин Боеслав с женами. Не отстала от них и Любонега.

У Вадима сердце взыгралось, когда увидел ораву охотников с собаками, сразу вспомнились годы бродяжничества в поисках промыслового зверя в придвинских лесах. Все-таки шесть лет не могут изгладиться из памяти!

До лесной избушки доехали на подводах, разгрузили продукты, скинули вещи. После этого разбились на группы и углубились в лес. Вадим шел между золотистых стволов сосен, вдыхая могучий запах, шедший от деревьев, муравейников и забродившей соками весенней земли. Вошли в густой осинник, миновали глубокие, с настоявшейся сыростью овраги, затаились в буреломе. Где-то впереди расположился вабельщик – охотник, умеющий подражать голосу самца. Он должен был навести на охотников стаю волков.

Вадим огляделся. Рядом с ним высилась куча муравейника. Мураши бегали, оживленно суетились. Он раздавил несколько муравьишек, понюхал острый, прочищающий мозг ароматный запах; этим способом в Придвинье они снимали усталость. Блаженно растянулся на влажной, полуистлевшей листве. Вот так бы и лежать, ни о чем не думая. Зачем его понесло на высоты власти, что дало ему это звание посадника? Стал ли он счастливее после въезда в княжеский дворец? Нет, все наоборот, неудачи и разочарования подстерегают его на каждом шагу. Богачи смотрят на него, как на дойную корову, и сколько их ни ублажай, им все мало. Простой народ в последнее время стал настороженно относиться к нему, потому что для него он ничего не делал. Дома с Любонегой одни нелады, нет не только любви, но даже обыкновенной семейной теплоты… Не лучше ли уйти прямо сейчас в лес, обосноваться в какой-нибудь избушке и зажить первобытной охотничьей жизнью, какой он жил шесть лет в Придвинье? На его место сразу найдется с десяток охотников, и через пару лет о нем и не вспомнят. Может, так и поступить?..

И в то же время он чувствовал, что не сумеет оставить место посадника. Возникают порой в быстрине могучих рек круговерти, мощные воронки, которые безжалостно и беспощадно завлекают в свое ненасытное горло все окружающее и не выпускают до тех пор, пока не утащат в бездонную глубь и не погубят в ней. Так и власть, какой бы она ни была, если сумеет захватить человека, то не выпустит из своих объятий, пока не закрутит и не перемелет всего, выплюнув его жалкие останки – где на славу, а где на позор.

Впереди послышалась возня, раздались крики, шум. Вадим вскочил, побежал. Охотники кинулись куда-то в сторону, как видно, преследуя волка, и он, охваченный азартом, последовал за ними…

VIII

Вадим видел, как беспрестанно не хватало средств. Казна истощалась, не успев пополниться. У него были большие надежды на ежегодную дань, собираемую с населения в зимние месяцы. Пушниной, медом, воском и другим товаром завалили склады, но снова все за бесценок утекло в руки бояр и купцов. Правда, удалось ему навязать им новую цену, но все равно она была ниже рыночной. Он успокаивал себя тем, что власть его окрепла и ничто ей не угрожает, однако ошибся. Удар был нанесен с той стороны, с какой даже не ожидал.

В поисках новых средств Вадим как-то пошел советоваться к своему тестю, Валомиру. Беседовали они у него в горнице, за столом, уставленным довольно скромно: рыба копченая, мясо отварное, огуречки. Ну и само собой в кувшинах стояло вино. Вадим по-прежнему пил немного, так, больше из уважения к собеседнику.

– Ну как у тебя жизнь с Любонегой? – спрашивал Валомир. – Уж скоро год как поженились, а ребеночка так и не нажили. Без детей будет скучно. Дети как солнечные лучики, всю жизнь освещают. А мы внуков ждем не дождемся…

Вадим вспомнил вечно сумрачное лицо Любонеги, ничего не ответил.

– Ты построже с женой. Женщины, они любят крепкую узду, уж природа у них такая. Чуть ослабил вожжи, берут волю и могут натворить черт знает что.

Вадим неопределенно хмыкнул, хлебнул вина, с хрустом откусил огурец, стал неторопливо жевать. Наконец произнес:

– Я вот к тебе зачем… Поправил я стену детинца, кое-кому выдал помощь, еще по мелочи произвел расходы, и казна опустела. Надо где-то брать дополнительные средства.

Валомир коротко взглянул на него, спросил:

– И какие твои мысли?

– Да какие… Не взял бы ты на себя разговор с боярами и купцами, чтобы сбросились понемногу и заткнули дыры в казне?

У Валомира удивленно поднялись брови:

– Это как?

– Объясни, что надо дружину перевооружать, запасы оружия для народного ополчения срочно пополнить. Грянет противник, чем страну оборонять будем?

– А почему сам не хочешь поговорить?

– Не послушают они меня.

– А мне, думаешь, подчинятся?

– Вы все-таки одного поля ягода…

– Э-э-э, да ты не знаешь нашего брата! Что нам в руки попало, то пропало! Нам всегда всего мало. Урвали куш здесь, стараемся грабануть и в другом месте. Некоторые такие ловкачи, что не только родину, но и мать родную продадут, лишь бы прибыль получить! А ты предлагаешь – поговори… Пустая твоя затея!

– Что же делать? Расходы не стоят, к тому же расходы на важные дела.

Валомир пожевал губами, кинул пытливый взгляд на Вадима, произнес осторожно:

– Есть у меня одна мыслишка, только не знаю, стоит ли говорить…

– Скажи.

– Есть еще хороший источник дохода, но решишься ли пойти на него?..

– Решусь.

– Надо поднять пошлины на товары иноземных купцов.

Вон куда хватил! Сразу после свадьбы назначил Вадим своего тестя главным мытником на новгородской пристани. Тотчас пошли к нему с жалобами заграничные гости, что берет Валомир большую мзду, а проще – взятки, что непосильными стали его поборы. Пытался усовестить его Вадим, но только бесполезно, как хапал, так продолжает хапать. Узнав о родственных связях старшего мытника с посадником, перестали к нему ходить иноземцы. Вот он какой, Валомир! А теперь предлагает наложить на них дополнительные тяготы. Но мог бы и поступиться частью своих доходов…

Ответил:

– Не правомочен я увеличивать пошлины. Только вече может решить этот вопрос.

– А ты поставь его на очередном народном собрании!

Вадим так и сделал. Когда собрался народ, к нему подошел Азар, сказал озабоченно:

– Кто-то народ баламутит. Как бы нежданной бучи не случилось.

– А в чем дело?

– Да недовольны твоим правлением. Дескать, ничего для народа не сделал.

– Так средств в казне нет! – в сердцах ответил Вадим. – Откуда я возьму на помощь малоимущим?

– Так-то оно так, но предупредить тебя я обязан.

– Что посоветуешь?

– Обещай побольше. Народ это любит. Так уж он устроен, хлебом не корми, но посули златые горы.

– А если не смогу исполнить?

– Снова обещай. Народ быстро забывает обещанное и снова поверит. Это тебе не богачи. Нам уж коли пообещал, вынь да выложь! А народу можно.

Выйдя на помост, Вадим оглядел площадь. Лица мужчин были такими же, как всегда. Зря, наверно, говорил Азар, будто новгородцы затевают что-то против него. Обойдется и на этот раз. Стал говорить о мелких делах, которые следует решить в ближайшее время. Потом перешел к главному.

– Так вот получилось, господа новгородцы, что казна наша снова пуста. Расходы производились на ваших глазах, никакого подвоха нет, вы знаете. А на очереди стоят важнейшие задачи, которые непременно требуют больших трат. Так вот предлагаю вече повысить на десятую часть пошлины на иноземные товары. Это нам позволит закупить оружие для дружины и ополчения. Как вы смотрите на это, господа новгородцы?

После некоторого молчания кто-то выкрикнул:

– Так ведь и иноземцы на свой товар цены повысят! Стало быть, нам же и придется оплачивать повышение пошлины!

– Не обязательно, – тотчас возразил Вадим. – Потому как на пристани у иноземцев наши купцы товар берут скопом. Так что население оказывается ни при чем!

– А что, нашим купцам заморские торговцы по прежней цене, что ли, отдадут? Прибавят, как пить дать! А наши сдерут уже с нас!

«Дотошные черти», – в сердцах подумал Вадим и хотел уже что-то возразить, но тут на помост выскочил невысокий мужичок в залатанной рубашке и, уставив на него злые глаза, стал задавать вопросы:

– А скажи мне, наш дорогой посадник, куда делись средства из казны? Почему ты продал пушнину за бесценок? И когда ты вспомнишь про нас, сирых и бедных, и поможешь нам в нашей тяжкой жизни?

И нет бы уйти после этого с помоста, как все делали до этого, а остался недалеко от Вадима, не сводя с него требовательного взгляда.

– Давай по порядку, – начал неторопливо Вадим. – Пушнину, верно, ты говоришь, я продал за бесценок, потому что ее долго хранил Гостомысл, потрачена она молью и червячками разными…

– Неправду говоришь, господин посадник! – перебил его мужик. – Траченую пушнину выбросили, добротная осталась. Ее ты и сплавил богатеньким за бесценок!

– Брешешь, зловредный человек! – не сдержался Вадим. – От ненависти совсем забрехался!

– Брешет собака, а я говорю правду! Нам это сам чашник Скарбомир говаривал!

Вадим поперхнулся приготовленными словами, растерянно взглянул на Азара, тот на него. У обоих мелькнула одна и та же мысль, и они поняли друг друга: предал их чашник, убирать его срочно нужно!

Ответил:

– Конечно, не вся пушнина была испорчена. Кто же такую возьмет? Но все равно давнишние шкурки были!

– Богатым потрафляешь, а про нас забыл! – настаивал мужичок. – Кто тебя на власть посадил? Народное вече! А надо бы помнить всегда!

И тут на помост вышел боярин Боеслав, заговорил горячо, напористо:

– Вы тут о мелочах разговариваете, а есть дела поважнее, которые требуют немедленно разрешения! Я говорю о том, что при Гостомысле мы были великой державой от моря до Каменной гряды, а теперь все земли порастеряли, народы от нас отложились, наши соплеменники остались за пределами Новгородского княжества, а мы тут пустяками, болтовней занимаемся! А не лучше ли нам сообща подумать о том, как вернуть наши прежние земли и возродить наше могучее государство, которого боялись все окружающие страны!

Вече заволновалось. Одни стали выкрикивать, что пора принудить финские племена к покорности, другие, наоборот, высказывались, что наплевать им на соседей, пусть живут как хотят, что нам в своем княжестве надо порядок навести и жизнь сносную наладить. Шумели, правда, недолго, скоро стихли. Тогда мужичок спросил Вадима:

– А как ты думаешь, господин посадник? Стоит нам идти войной против чуди?

Такой вопрос неоднократно задавали ему новгородцы ранее, он обдумал его, поэтому отвечал неторопливо, спокойно и твердо:

– Испокон веков живем мы рядом с чудью. Никогда войны между нами не было. Селились мы в финских землях, женились и выдавали своих дочерей за финнов. Я шесть лет жил среди чуди в Придвинских лесах, ни разу не случалось между нами драки или какой-нибудь распри. Так неужели мы пойдем войной против мирного народа? Неужто прольем кровь и свою и чужую неизвестно во имя чего? Тогда мы посеем вражду и ненависть между нашими племенами! Я уж не говорю, что финны могут вырезать всех славен, проживающих на их земле. Так что никогда, ни под каким видом, пока я занимаю должность посадника, войны между чудью и славенами не допущу! Это мое последнее слово, и говорить по этому поводу больше не намерен!

И, передохнув, спросил:

– Так что, господа новгородцы, поднимем пошлины для иноземных гостей?

Вече дружно поддержало его предложение и стало расходиться. Двое мужиков шли и негромко разговаривали. Первый сказал:

– Хитрый все-таки богатенький народ! Как зачуял, что разговор против них повернулся, сразу речь про другое завели!

– И ведь отвлекли народ от главного, легко отвлекли! – молвил второй.

– Мы же стояли и рты разинули!

– А они свое решение провели!

– Сами же мы и голосовали!

– Вот какая новая власть: вроде в руках народа, и посадник из народа выбран, но все равно дела повертываются не в нашу пользу, а на обогащение бояр и купцов!

– Не говори! Мечтали, что жизнь станет лучше при посаднике, а закручивается все туже и туже!

– Приходится признать, при Гостомысле лучше было жить. И порядка было больше, и уверенней чувствовали себя.

– Согласен. Держал Гостомысл народ в ежовых рукавицах. У него все по струнке ходили! Не забалуешься! А что сейчас? Чудь от нас убежала, вокруг города разбойники появились, да и в самом Новгороде шалить стали больше. Да как не разболтаться? Вадим, может, и стал бы править пожестче, кое-кого, может, и прижал, да все на вече и бояр с купцами оглядывается…

– Одним словом, была власть плохая, а пришла еще хуже!

Долго шли молча. Наконец первый мужик спросил:

– Как думаешь, уберут Вадима с поста посадника? Народ проголосует за его устранение?

– Вряд ли… Народ что, не видит? Сними Вадима, дорвутся до власти бояре да купцы. Все под себя подомнут. А Вадим все-таки свой, наш. Не даст им разгуляться. Нет, народ за Вадима будет стоять до конца.

IX

Видно, накаркал боярин Боеслав с войной. Не прошло и несколько дней, как прискакал гонец от князя финского племени меря с просьбой о помощи: на него шло большое войско Хазарского каганата.

– Не выступим вместе, не отбросим хазар от границ, – передавал слова князя гонец, – враг завоюет наши земли, а потом придет и к вам.

Тут было над чем подумать. Хазарская держава простиралась на огромные расстояния от Урала до Днепра и от Оки до Черного моря. Ей покорялись северокавказские народы, воинственные венгры, лесное племя мордвы, а также славянские племена вятичей, северян и полян. Войска хазарского кагана потрясали могущественную Византию, грозной тучей нависали над обширным Арабским халифатом. Легко ввязаться в войну с Хазарией, но невозможно было предсказать ее исход.

Именно так и говорили на Боярской думе. Одни стояли за немедленное выступление в поход, а другие предостерегали от серьезных последствий такого решения. Когда высказались, взоры всех обратились на Вадима. Ему, посаднику, принадлежало последнее слово.

Вадим был в смятении. Это был один из тех случаев, когда и то, и другое решение могло быть пагубным для Новгородского государства. Если не помочь племени меря, то завтра хазары станут соседями и неизвестно как себя поведут, может вскоре придется отбиваться от них на стенах города. В то же время вступить в отрытую вооруженную борьбу со столь мощной страной, обладающей хорошо вооруженным войском, было крайне рискованным делом.

Но он раздумывал недолго. Победили бушевавшие внутри его силы молодости и азарт бойца, привыкшего побеждать.

Он сказал:

– Друзей в беде не бросают. Иначе потом останемся одни. Так что будем сбираться в поход. Кого, господа бояре, предложите в воеводы?

В последние годы страна почти не воевала, соседи побаивались тяжелой руки Гостомысла и предпочитали мир и дружбу. Поэтому человека с военным опытом было трудно сыскать. Наконец остановились на боярине Багуте, кторый несколько раз ходил с отрядами против шаек норманнов и возглавлял пограничную службу на финском побережье. Он и был назначен воеводой.

Вече без особых проволочек поддержало решение Боярской думы, начались поспешные сборы воинских отрядов. Багута, невысокий, поджарый, порывистый в движениях, развил активную деятельность. На черном жеребце он совершенно неожиданно появлялся в разных местах, подгонял, поругивал и распекал нерадивых. Наблюдая за ним, Вадим все больше и больше успокаивался: если он слабо разбирался в военных вопросах, то боярин знал все тонкости войсковой организации, умел вовремя подправить и подсказать, выделить главное и отсечь мелочи.

Наконец наступил день выступления. За хлопотами Вадим почти не видел Любонеги. На этот раз он завернул на рынок, у византийского купца купил золотую цепочку тонкой работы, с затаенной улыбкой шел ко дворцу, представляя себе, как она обрадуется подарку. Он и раньше любил баловать ее разными мелочами. Забавно было наблюдать, как Любонега отзывалась на них. Когда он входил в горницу, то она обычно вздрагивала и испуганно смотрела на него, будто ожидая чего-то худого, неприятного. Тогда он вынимал из мешочка, привязанного к ремню (карманов тогда не пришивали), какую-нибудь безделушку – или кольцо, или перстень, или подвески, или браслет – и подавал ей. Ему доставляло большое наслаждение наблюдать, как разглаживались черты ее лица, в глазах зажигался радостный блеск, а на губах появлялась слабая улыбка. Она робко взглядывала на него, принимала вещицу и говорила неизменно:

– Спасибо. Не ожидала…

Так было и на этот раз. В светлице было полутемно, горела лучина, при ее слабом свете Любонега вышивала платок. Вадим подкрался к ней сзади, обнял. Она вздрогнула, проговорила испуганно:

– Не ожидала тебя…

– А кого бы хотела видеть? – спросил он шутливо, надевая цепочку.

– Кого, кроме тебя? – поеживаясь от его рук, ласкавших ее шею и плечи, спросила она.

– Смотрю, платок вышиваешь?

– Да-да, – поспешно проговорила она. – Думала в поход подарить, да не успела.

– Я заберу и такой. Он будет напоминать о тебе.

Он хотел обнять ее, но она неуловимым движением выскользнула из его рук, торопливо вымолвив:

– Пойду распоряжусь насчет ужина. А то папа должен прийти, он не любит, когда тянут с едой…

Вадим досадливо крякнул. Вот так всегда, норовит улизнуть, как дикая козочка. Его это раздражало и обижало, но одновременно возбуждало и еще больше тянуло к ней. И сейчас так хотелось прижаться к ее нежной щечке, вдохнуть запах волос. Но ничего, не все сразу. Раньше она была скрытой и замкнутой, теперь стала немного ласковее. Пройдет еще немного времени, привыкнет, все у них наладится…

Два дня войско двигалось при солнечной погоде. А потом навалились тучи, заморосил надоедливый ненастный дождь. Дорога, раскисшая, растоптанная тысячами копыт, обувкой воинов, колесами телег, напоминала сплошную рану земли. Шли бесконечными лесами, которые иногда прерывались полями ржи, ячменя и репы, а иногда травянистыми низинами с кочкарниками и ручьями, корявыми ольшаниками и редкими березами; часто встречались просторные луга с высокими – по пояс – травами. Впереди скакали разведчики, шныряли по сторонам, выискивая засады – от хазар можно было ожидать всего, народ с большим воинским опытом.

На речке Медведицкой встретились с войском меря. Князя звали Карго, что по-мерянски означало журавль. И, действительно, был он долговязый, длинноногий, с худощавым лицом и горбатым носом, сидел на коне довольно нелепо, свесив ноги чуть ли не до земли. Подскакав к Вадиму, проговорил озабоченно:

– Хазары в двух переходах от нас. Я выбрал место для сражения, поедем посмотрим.

Вадим, Багута и Карго поскакали по лужку, тянувшемуся вдоль извилистой речки. Речка нырнула в лес, они выехали на просторное поле, переходившее в луг, поросший кое-где кустарником; обширную равнину с обеих сторон окружал дремучий лес.

– Большими силами по лесу хазары обойти нас не смогут, – говорил Карго, показывая рукой на окружающую местность. – А мы могли бы спрятать засаду.

– Лучше всего конницу, – вмешался Багута.

– Я могу выделить конный полк. Как ты на это смотришь, Вадим?

– Не против. Только сомневаюсь, что разведка хазар не проверит лесную чащу.

– А что теряем? – пожал плечами Карго. – Обнаружат – уйдем. Только и всего. Но попытаться можно.

– Пытайся. Еще какие предложения?

– Надо готовить позиции, – сказал Багута. – Слева встанут твои воины, князь, а новгородцев поставлю справа. В запасе расположится дружина. В случае успешного развития боя ее силами нанесем решающий удар.

Бойцы заняли указанные места, приступили к сооружению оборонительных укреплений. Многочисленные отряды отправились в лес, стали валить деревья, очищать сучья и заострять их концы. В это время другие воины рыли глубокие ямы, и в них устанавливались деревья сучьями вверх. Таким образом между лесом и крыльями войска образовывалась стена из трех рядов оголенных стволов, в случае попытки обойти с боков хазары натыкались на острия сучьев и не могли их преодолеть. В продолжение рядов оголенных деревьев воины копали косыми рядами глубокие ямы, постепенно сужавшиеся книзу. В эти ямы опускались гладкие стволы толщиной с человеческое бедро, заостренное сверху. Чтобы придать им полную устойчивость, каждый из них у основания закапывали в землю и утаптывали, а верхнюю часть ямы прикрывали прутьями и хворостом, чтобы скрыть ловушку. Такого рода ям было проведено по пять рядов в шаге друг от друга.

Хазары появились в конце второго дня. Все побросали свои занятия, с жадным любопытством наблюдали, как из-за леса вываливались все новые и новые волны вооруженных людей, не спеша растекались по лугу, постепенно заполняя его противоположную сторону. Колыхались стяги – лошадиные хвосты, красные, синие и зеленые куски материи прямоугольной и треугольной формы с рисунками на них; отряды выдвигались, останавливались, по-хозяйски осваивались на своих местах.

Вадим оглянулся на Багуту. Тот сидел на коне во всем вооружении. Круглое лицо его побледнело и вытянулось, глаза прищурились, он напряженно вглядывался во вражеское войско.

– Что скажешь о противнике? – спросил его Вадим.

Никогда не участвовавший в сражениях, Вадим чувствовал себя неуверенно, не знал, что делать, и во всем полагался на военных руководителей, старался никому не мешать, а по возможности помогал своим влиянием и властью.

– Издали трудно разглядеть. Но навскидку можно сказать, что вооружены они кажется лучше нашего. Оно и понятно: велика держава Хазарская, много данников у нее, есть средства, чтобы хорошо обеспечить свое войско.

– А велико ли по численности? Больше наших сил?

– А сам разве не видишь? – с напряженной улыбкой спросил Багута.

– Мне кажется, что вдвое больше нашего, – неопределенно ответил Вадим.

– Да нет, преувеличиваешь. На мой взгляд, даже поменее или столько же. Но вот вооружение, организация…

– Разве не надо готовиться к бою? Почему не строишь войска?

– Сегодня боя не будет. Солнце клонится к закату. Никто вечером сражений не начинает. Дождемся утра, тогда и будет потеха!

Оба войска зажгли сотни костров, по лугу поплыл сизый дым, запахло жареным мясом.

Подъехал Карго, спрыгнул с коня, присел к костру, вокруг которого сидели Вадим и Багута, палочкой стал поправлять горящие ветки.

– Колдуний с собой взял? – спросил его Багута.

– Прибыли в обозе.

– И что говорят?

– Да что они скажут? Как всегда, загадками изъясняются.

– А все-таки?

– Вещают, что если завтра утром солнце будет играть в небе, то победа склонится в нашу сторону.

– Будем следить за солнцем.

– Да, только и забот будет с утренней зари, что следить за тем, каким появится в небе солнышко и будет ли оно играть! – в сердцах проговорил Карго и порывисто встал. – Нападения хазар придется отбивать, а не на небушко смотреть!

Ночь прошла спокойно. Едва засветился край неба, как оживились оба войска. Поскакали в разных направлениях всадники – это вестовые разносили приказы военачальников. Воины спешно доедали вчерашнее мясо, строились в длинные ряды. Взметнулись стяги и знамена, заколыхались пики. Вадим промчался на коне перед строем новгородцев, вглядывался в лица бойцов. Были они сосредоточенными и суровыми, все понимали, что идут не улица на улицу, а в смертельный бой. Но и испуга не было, все были настроены решительно и твердо.

Подскакал к Багуте. Тот внимательно наблюдал за противником.

– Какое твое окончательное решение: наступаем или держим оборону? – спросил он его.

– Да вот ожидаю, кого они в первые ряды поставят, тогда решу.

Вадим тоже стал вглядываться в хазарское войско. Там царило беспрерывное движение, отряды перемещались с места на место, вдоль строя скакали всадники, запутывая и без того непонятную для Вадима картину расстановки хазарских отрядов. Он какое-то время пытался разобраться в ней, а потом понял, что это ему не под силу, и смотрел на противника только потому, что не в силах был оторваться от необычного зрелища.

– Так я и думал, – после некоторого молчания произнес Багута. – Бек решил выставить вперед лучников. Прикройся щитом, посадник, сейчас в нас полетят стрелы!

– А где твой щит?

– Не до того. Поскачу к всадникам, нельзя дать хазарам безнаказанно расстреливать наших бойцов!

И он умчался за ряды войск.

Между тем перед строем хазар выбежало несколько сот лучников, они приблизились к строю новгородцев и мери и, подняв над собой луки, стали пускать тучи стрел. Вадим поднял над собой щит, услышал, как затенькали, отскакивая, стрелы. Сзади послышались крики людей и ржание лошадей.

И тут из-за строя новгородцев выскочил отряд всадников, и, набирая бег, устремился на лучников. Впереди, поблескивая на солнце высоко поднятым мечом, мчался Багута. Вадим подивился храбрости воеводы, ему казалось, что достаточно противнику кинуть навстречу массу конницы, как он попадет в ловушку.

Лучники, увидев несущихся на них всадников, бросились врассыпную. Новгородцы их догоняли, рубили сплеча, кололи пиками. Однако Багута не стал увлекаться погоней, а завернул коня перед самым носом противника и увел своих бойцов за линию построения, потеряв трех человек.

Луг перед войсками очистился. Тогда взревели трубы, ударили барабаны, и вперед двинулись пешие хазары. Шли медленно, не спеша, не замедляя и не ускоряя шага, шли уверенные в своей непобедимой силе. Вадим почувствовал, как у него по спине побежали мурашки. «Это что же, трус я, что ли?» – спросил он себя и ответил: «Да вроде нет, на стенку в одиночку шел! Так в чем же дело?» И тотчас пришла отгадка: «На то и рассчитано это спокойное движение хазар, чтобы невозмутимостью и непоколебимостью вселить сомнение, а может, и страх в наших войсках!»

Он слез с коня, отдал его своему вестовому, и, вынув меч, встал в первых рядах воинов.

Хазары приближались. Вот уже можно было разглядеть бородатые лица, островерхие шлемы, кольчуги и панцири воинов. Раздалась команда, новгородцы выставили перед собой длинные пики. И в этот момент противник бросился вперед, раздались удары копий и мечей, молотов и секир; разлетались шиты, рвались доспехи и кольчуги, раздирались жалами копий груди, стрелы роились между одетыми в защиту воинами, клевали доспехи, нащупывали голое тело, вонзались в туши коней. Задние напирали на передних, робким не было хода назад, все кружились в смертельной рубке. Вадим работал огромным мечом, словно кувалдой в кузнице, мощно и неутомимо, вырубая стоявших перед ним врагов, но они все прибывали и прибывали, заступая места павших бойцов. Все было как в кулачном бою на новгородской площади, только малейшая ошибка теперь могла стоить жизни.

Первый натиск новгородцы и меря выдержали. Это Вадим почувствовал как-то неожиданно, когда увидел перед собой пустоту; только что рубился с плотным строем хазар, и вдруг оказалась перед ним лишь груда поверженных тел, а враги медленно начали отступать. Вадим не стал преследовать. Он сразу почувствовал большую усталость, пот заливал глаза. Не спеша воткнул меч в землю, снял шлем, рукавом вытер лицо. Подумал: может, вернуться к воеводе Багуте, вдруг понадобился? Потом решил: там без него обойдутся, а здесь он нужен. И действительно, к нему тянулись воины, хвалили за мужество, стойкость в бою. Говорили:

– Ты для нас опорой был…

– Мы вокруг тебя как на подхвате…

– На тебе весь ряд держится!

Перед строем на коне промчался Багута, потрясая мечом, выкрикивал:

– Вперед, молодцы! Одним натиском сокрушим врага!

Тотчас стали обходить строй десятские и сотские, словами стремясь поддержать своих бойцов:

– Соберемся с новыми силами, братцы!.. Держитесь плечом к плечу, ударим по хазарам крепкой стеной!.. Смелее, смелее, братцы!

По команде Багуты воины издали гортанный крик и кинулись вперед. Вадим на ходу замечал, как поспешно противник строил и равнял ряды, прикидывал в уме, успеют ли хазары изготовиться к отпору, и получалось, что успеют. Видно, надо было сразу ударить, когда враг только начал отступать. Но как ударишь, если сами устали и надо было хотя бы отдышаться после жаркого боя?..

Приближаясь к строю врагов, Вадим чувствовал, как привычное возбуждение охватывает все его тело, будто он нападал на бойцов торговой стороны; не было ни страха, ни колебания; хотелось быстрее вступить в жаркой схватке, потешить тело и душу. И он, забыв обо всем, кинулся на выставленные перед ним острые пики…

Но и новгородцам и меря не удалось сокрушить строй хазар. Отступали, оставив трупы, помогая раненым добрести до своих позиций. Шли медленно, то растекаясь по лугу, то вновь смыкая свои ряды, чтобы отбить свирепые наскоки противника. К Вадиму подскакал вестовой, крикнул:

– Господин посадник, воевода кличет к себе!

Багута стоял на воздвигнутых друг на друга трех телегах. Махнул рукой Вадиму: залезай наверх! Вадим вскарабкался, огляделся. Поле боя было как на ладони. Вот, стелясь над лугом, понеслась легкая конница мерян, намереваясь стремительным ударом сбить правое крыло противника. Но не дремал бек, как видно, предугадав действия Багуты. Тотчас раздвинулись ряды пешцев и из глубины выдвинулись закованные в броню хазарские всадники. Набирая бег, нацелились они ударить в бок зарвавшимся конникам, но те вовремя успели повернуть коней и на большой скорости ускакать за спины пеших воинов.

Зато хазарская бронированная конница, гулко погромыхивая металлом, стала приближаться к строю мери. Те выставили перед собой пики. И тут случилось неожиданное. Кони противника стали проваливаться в заранее приготовленные ямы, валиться набок, кувыркаться через головы. Раздавалось жалобное ржание лошадей, крики ужаса обезумевших воинов, срывавшихся в пустоты с острыми кольями, на них сверху валился второй ряд, третий… Остальные осаживали коней, на них натыкались разогнавшиеся всадники, произошла кутерьма, столпотворение. На бронированных бойцов, оказавшихся на земле, кинулись мери, чтобы безнаказанно добить их кинжалами и ножами, беспомощных и неспособных к сопротивлению.

Багута обратил сияющее лицо к Вадиму, проговорил в запальчивости:

– Погубили мы лучших конников бека! Надо добивать врага! Пора давать знак засаде!

И, обратившись к вестовому, приказал:

– Скачи на правое крыло, пусть боярин Бус начнет притворное отступление! Он знает и готов к этому!

И точно: через некоторое время строй новгородцев стал пятиться вдоль леса так, что засада в лесу оказалась за спиной хазар. И вот конники новгородцев вырвались из кустов и ударили противника сзади. Их было немного, но враг тотчас смешался и побежал. Багута не удержался, сжав кулаки, стал притоптывать и выкрикивать восторженно:

– Так их! Так! Гоните их, добивайте!

Но вдруг из-за дальнего леса выдвинулась большая масса конницы хазар, стремительно понеслась на новгородцев и напала с тыла, напирая и тесня. Получился слоеный пирог, когда сражался строй новгородцев, потом хазар, потом снова новгородцев и опять хазар. Но это продолжалось недолго. Удар бронированных конников был мощным и ошеломляющим, небольшой отряд славен был смят, там все закрутилось, завертелось.

Багута даже присел от неожиданности, такой быстроты смены обстановки он никак не ожидал. Наконец, опомнившись, обратил к Вадиму вытянутое побелевшее лицо и проговорил, еле шевеля непослушными губами:

– Дружину, дружину свою бери, посадник. Спасай положение…

Вадим взметнулся на коня, поскакал к дружинникам. Не доезжая до них, стал разворачиваться, выкрикивая на ходу:

– За мной! За мной, братцы! Скорее, скорее! Поспешаем, братцы!

Но он все равно опоздал. Навстречу ему надвигалась толпа обезумевших людей, в панике спасавшихся от наседающего противника. Дружина была смята, только небольшой отряд во главе с Вадимом сумел добраться до неприятеля и вступил в сражение. Вадим рубился яростно, отчаянно, изо всех сил. Его тяжелый меч крушил шлемы и панцири, вдребезги разбивал деревянные щиты, повергал на землю врагов. Однако скоро большинство его товарищей были убиты, он получил несколько ударов по корпусу и голове, разум его стал мутиться, он начал клониться набок. Тогда один из дружинников схватил повод его коня и устремился в сторону леса. Уже при въезде под защитные кроны деревьев его догнала стрела, ужалив под правую лопатку, и он потерял сознание.

X

Когда очнулся, не мог понять где находится. Деревянная изба, из небольшого окошечка бил столб солнечного света, в нем затейливо кружились пылинки. Как будто в детстве проснулся ранним утром, и вот-вот войдет мать и позовет завтракать…

Но нет, это не его дом. Невысокие потолки, толстые сосновые бревна, в пазах серый мох, возле стены грубо сколоченный стол со скамейкой. Так где же он и как сюда попал?

Пока пытался сообразить, снова погрузился в зыбкое забытье. Снова пришел в себя от легкого прикосновения, кто-то поправлял одеяло.

Открыл глаза. Над ним склонилось лицо девушки, круглолицое, полнощекое, с маленьким курносым носом. Явно не славянка. У славянок лица продолговатые, носы прямые. «Она из финского племени меря», – догадался он. Спросил на финском языке, которому обучился во время пребывания в двинских лесах:

– Где я?

Девушка улыбнулась, ответила участливо:

– В лесу. У своих друзей.

Он пошевелился, попытавшись принять более удобное положение, но резкая, пронизывающая боль заставила откинуться на подушку. Он легонько застонал, пот выступил на лбу.

Девушка засуетилась, стала успокаивать:

– Лежи смирно. Тебе нельзя двигаться. Раны тяжелые.

И тут он вспомнил все. Как с дружиной бросился на помощь правому крылу войска, как их смяли бежавшие в панике воины, как получил ранения… Обожгла мысль: а как там с Новгородом, захватили его хазары или он сумел устоять?

Спросил:

– Есть ли известия из Новгорода?

Она приложила пальчик к губам, ответила:

– Тебе нельзя волноваться. Лежи тихо.

– Но что с Новгородом? Я его посадник, я отвечаю за город!

– Хазары ушли восвояси. Они сейчас далеко в своих степях.

Вадимом овладело успокоение, и он уснул.

Сколько спал, не знал. Но проснулся со свежей головой, отдохнувшим. Подошла девушка, села рядом.

– Как долго я лежу у вас?

– Пятые сутки.

– Никого из наших нет?

– Не видели. Мы живем в глухом лесу, до нас трудно добраться.

– Ладно. Это не столь важно. Главное – хазары ушли.

– Да. Они наложили дань на наше племя и поторопились в свои края. Идет разговор, что против них какие-то венгры восстали. Бог Ильмаринен спас нас от грабежей и разорения.

– Ильмаринен – творец мира, – вспомнил Вадим. – Он выковал небесный свод, светила, землю, плуг и меч.

– Верно. Все окружающее – дело его рук.

– Вроде нашего бога Сварога, который сварганил мир.

– Добрый бог Ильмаринен спас тебя от гибели, потому что ты пришел защищать наше племя от порабощения.

– Но он не спас наше войско от поражения…

– Ильмаринен не всесилен. Есть более могучие боги. Но он старается делать людям только хорошее, полезное, несет в мир процветание и благополучие. Хочешь расскажу о подвигах Ильмаринена?

И, не ожидая согласия, стала повествовать, наверно, чтобы отвлечь Вадима от мрачных мыслей:

– Когда вырос Ильмаринен, стал сильным и мужественным, решил он жениться. А в невесты выбрал дочь царицы Севера – Анники. Девица та, красота земли и моря, сидела на радуге-дуге, одета была в платье из белой ткани и шила одежду золотую… Мать ее, Лоухта, потребовала, чтобы Ильмаринен выковал для нее Сампо – чудесную мельницу, источник изобилия, которое никогда не иссякает. И выковал Ильмаринен чудесную мельницу из пушинки лебединой, из кусочка веретенца, молока коровы, крупинки ячменя. Но тогда царица Севера задала ему новую задачу: вспахать поле змей, да так, чтобы сошник не подвигался и плуг нисколько не качался. И сковал Ильмаринен плуг из золота и серебра, обувь сделал из железа, а поножи – из меди, надел железную рубашку, опоясался сталью, взял варежки из камня, запряг огненную лошадь и стал бороздить пашню. Вокруг головы змеиные вертелись, черепа ужасные шипели, но он сделал свое дело и вернулся к невесте. Но Лоухта дала ему новое задание: привести из страны мертвых волка и медведя, которых пытались взять многие, но никто не возвратился. Тогда Ильмаринен выковал ремень железный и узду из стали и привел животных. Но не успокоилась Лоухта и приказала поймать щуку в темных водах реки Маны, протекающую в Манале – царстве мертвых, но выловить ее без невода и тенет, чего никто до этого не смог совершить. Но Ильмаринен из огня выковал орла, и тот принес ему щуку. Тогда Лоухта согласилась отдать свою дочь за него замуж. Однако Анники сбежала от него прочь. С тоски выковывает себе Ильмаринен новую жену из золота и серебра. В постель приносит пять суконных одеял и три медвежьи шкуры. Но когда лег с ней в постель, то от соприкосновения с золотой супругой лишь мороз страшный леденил его бок, который отвердел, словно камень. И понял Ильмаринен, что никогда не найдет он в жизни своего счастья…

Вадим вспомнил Олиславу, спросил:

– Чего же ей не хватало? Жених мужественный, очень богатый. Зачем надо было убегать?

– Не любила, потому и не согласилась жить. Видно, мать хотела насильно отдать, а она проявила характер и поступила по-своему.

– Выходит, любовь сильнее богатства?

– Конечно. Ради любви идут на все!

– А меня вот женщина бросила из-за богатства, хотя и любила.

– Может, не по-настоящему любила…

– Может быть.

Воспоминания об Олиславе растревожили душу Вадима. Думал, забылось, ан нет, сидит она где-то глубоко в сердце, как заноза, ничем ее не выковырнуть. У него испортилось настроение, он отвернулся к стенке и замолчал. Девушка ушла.

Но вскоре она вернулась, принесла обед – похлебку из курицы. Он с жадностью съел целую тарелку. Потом снова разговорились. Вадим узнал, что звали ее Нимилявой, что в переводе с меря означало «бабочка». Жила она с матерью и отцом, дом их одиноко стоял в дремучем лесу. Рядом с ним был раскорчеван и распахан небольшой участок, на котором сеяли рожь и репу, а также лук, морковь, свеклу и капусту, держали корову, с десяток овец. Остальное добывали в лесу.

– Не скучно жить одним? – спросил Вадим.

– А мы не одни. К нам часто приходят люди из соседних селений. Моя мама известная на всю округу лекарь, лечит травами. Вот только что была женщина с семилетним сыном, горло у него заболело. Без малого полдня просидели, пока мама настой готовила. Угощали их пирогами с капустой, с молоком, а они разные истории рассказывали. Как можно скучать?

– Выходит, она и мои раны лечила?

– Конечно. А я помогала. Я уже многому научилась у нее. А еще она умеет лечить заговорами. Пошепчет, пошепчет – и болезнь проходит.

– А ты умеешь исцелять?

– Да, но не так, как мама. У нее лучше получается. Это у нас по наследству. И бабушка, и прабабушка колдовали.

– И не боятся вас в округе? Как-никак – колдуньи.

– А мы добрые колдуньи. Мы только добро людям несем.

– А есть и злые колдуньи?

– Да. Они наводят порчу. Человек, пораженный черными заговорами, вдруг начинает ощущать необъяснимую тревогу, впадает в подавленное состояние, ни с того ни с сего начинает смеяться или, наоборот, плакать. Ему перестает везти в делах. Мы снимаем с них порчу.

Вадим слушал, удивлялся. Конечно, знал, что такие люди есть, но сейчас впервые встретил колдунью.

Вечером пришли родители Нимилявы. Марашка[4], так звали хозяйку, сразу подошла к Вадиму, стала справляться о самочувствии. Потом размотала льняные тряпки, внимательно оглядела раны, сказала удовлетворенно:

– Заживают. Хорошо заживают. Сейчас смажем мазью, она очень помогает.

Ему подали в кровать глиняную чашку с мясом и репой, сами сели за стол, тихо разговаривали. Вадим и раньше много раз был в семьях финнов, любил это миролюбивое, кроткое племя. Всегда они были приветливы, спокойны, незлобивы. Жили тихо и незаметно. К пришедшим на их земли славянам относились доброжелательно, по-соседски помогали и делились, чем могли. Между славянами и финнами сразу установились дружеские отношения, молодежь водила совместно хороводы, женились и выходили замуж, не различая рода-племени. И вот сейчас сидела семья, и слышалась неторопливая, мягкая речь, будто журчал между камушками ручеек, а Вадим чувствовал себя среди чужих, незнакомых людей так, будто прожил с ними долгие годы.

Через пять дней Марашка сказала ему:

– Надо потихоньку вставать, сколько сможешь ходить. Чтобы раны срослись так, как надо. Иначе болеть будут потом.

Двигаться было тяжело, будто изнутри кто-то ножом резал, но Вадим преодолевал боль и сначала по избе, а потом возле дома начал делать небольшие прогулки. Через неделю он, к большой радости Нимилявы, совершал длительные переходы. Она сопровождала его все время. Сначала они стали посещать земляничные и брусничные поляны, расположенные возле дома. Ягод на них было немного, настоящие участки, с которых запасались на зиму, располагались далеко, но на еду и здесь хватало.

– Потом покажу грибные места, – говорила она, медленно ступая босыми ногами по усыпанной сухими сосновыми иголками и шишкам песчаной земле. – Их иногда встречается столько, хоть косой коси.

– И вы посещаете одни и те же места?

– Да. Но иногда находим новые. Я их по запаху определяю. Идешь по лесу, и вдруг в нос бьет запах, насыщенный сыростью и плесенью. Останавливаешься и начинаешь ходить вокруг и обязательно нападаешь на россыпь грибов. Это такое приятное занятие!

– И далеко приходилось забредать от дома?

– Конечно! Иногда увлечешься и в такие чащи попадешь, в каких никогда не бывала.

– А как находишь свой дом?

– Когда наберешь ягод или грибов, поворачиваешь к дому и возвращаешься.

– И никогда не плутала?

– Никогда.

– Когда светит солнышко, это понятно. Но вдруг весь день пасмурно?

– Все равно. Иду и прихожу домой.

– Но как у тебя это получается?

– Сама не знаю. Наверно, Тапио помогает.

– Тапио? Это кто, добрый дух?

– Бог леса. Он живет со своей женой Миэликки, они вместе помогают охотникам и всем жителям леса. Для них мы оставляем на пнях мелкие подношения. То лепешку, то кусок хлеба, или еще чего-нибудь. А он платит нам добром, защищает от злого духа Хийси.

– Ты когда-нибудь видела их?

– Конечно. Особенно когда темно становится в лесу. Тапио и Миэликки тенями между деревьев скользят, дорогу указывают. А у Хийси глаза злыми желтыми огоньками блестят. За ним не ходи, он в болото и трясину заведет и погубит, а потом еще долго хохотать станет.

– И ты слышал такой хохот?

– Несколько раз. Аж мороз по коже пробегает.

– А какие еще духи в лесу обитают?

Нимилява подумала, ответила:

– Удутар, дева тумана. Внезапно опустится с неба, окутает все кругом, идешь и на деревья натыкаешься…

– А она – злая или добрая?

– Когда как. После нее в низких местах грибы растут лучше. Но может с дороги сбить, завести в чащобы. Лучше с ней не связываться, не заигрывать. А просто сесть под деревом и подождать, пока она уйдет.

– Забавно. У нас бог леса есть, Лешим зовут. Он соединяет в себе и доброго и злого духа. Может человека выручить, но и погубить. А вот духа тумана я не знаю.

Как-то Нимилява предложила:

– Хочешь послушать глухариный ток? Меня однажды папа водил, с тех пор тянет слушать эту забавную птицу.

Вадим, конечно, согласился.

Они встали перед рассветом, еще в темноте, тихонько оделись и отправились в лес. Впереди шла Нимилява, Вадим следом. Он шел и удивлялся, как в такой темноте, которая стояла почти осязаемой плотной пеленой, можно не ошибиться и находить верную тропку.

– Глухари селятся в сосновых борах и смешанных лесах, – тихо говорила она. – Питаются они хвоей сосны, а со второй половины лета – ягодами черники, голубики, брусники, морошки и клюквы.

– Значит, мы должны выйти на одну из ягодных полян?

– Мы пойдем на окраину соснового болота. Там глухарки устраивают гнезда и выводят птенцов. В тех местах и располагается глухариный ток.

Наверху в кронах деревьев слегка просветлело. Нимилява вдруг остановилась, прошептала:

– Пойдем тихо-тихо. Скоро будем на месте.

Они стали красться среди мелколесья. Наконец Нимилява присела на сухом бугорочке, движением руки пригласила его занять место рядом с ней. Они затаились. Сначала где-то недалеко что-то легонько скрежетнуло и умолкло, как будто кто-то потер одним камешком о другой. А потом началось торопливое скрежетание, которое то усиливалось, то уходило куда-то вдаль. И вдруг появился заговорный вкрадчивый шепоток, какой бывает у волхвов, когда они предсказывают человеческую судьбу, но делают это наедине, только одному человеку. И так, чередуясь, продолжалось без перерыва некоторое время, и Вадим слушал не дыша, очарованный необыкновенной, магической глухариной песнью…

После этого утра почувствовал Вадим особую близость с Нимилявой, будто прикоснулся к чему-то заветному, сокровенному, разделил с ней таинственное и загадочное.

Рядом с домом располагалось небольшое озеро. Вадим порывался поплавать на лодке, но Нимилява не соглашалась: лодка могла качнуться и разбередить раны. Наконец согласилась.

Вадим осторожно вошел в лодку, сел на корму. Нимилява взялась за весла, и они поплыли. Стояло удивительно тихое солнечное утро. От отраженного голубого неба озеро казалось бездонным, и у Вадима захватывало дух, когда он смотрел вниз, где в насыщенной голубизне плавали белые облака.

Его охватила истома, он сполз на дно, растянулся в полный рост и закрыл глаза. Лодка неслышно скользила по гладкой поверхности озера, только поскрипывали уключины весел, навевая дремоту. Вот так бы и плыть всю жизнь, ни о чем не думая, ни о чем не заботясь. Может, остаться здесь, в лесу, в этом доме, рядом с Нимилявой? За эти дни он привязался к ней, она стала близкой, почти родной. Она тоже не отходила от него, ее глаза говорили, что он ей небезразличен. Зачем возвращаться в Новгород, в эту кутерьму, где ожидали тяжкие государственные заботы, равнодушие и холодность Любонеги, любовь которой он не смог купить ни страстными ласками, ни щедрыми подарками?..

Вдруг почувствовал, как лицо защекотали, а его губ коснулись губы Нимилявы, по-девичьи нежные, будто шелковые. Она не поцеловала, а только прикоснулась и тотчас отодвинулась, потом снова слегка дотронулась, на какое-то мгновение задержалась и снова отстранилась. По телу Вадима пробежала сладостная дрожь, ему хотелось, чтобы она вновь и вновь дарила ему свои чистые девичьи поцелуи.

Но он пересилил себя, сказал тихо:

– Я женат, Нимилява…

Он думал, что она встрепенется, шарахнется от него, но она проговорила спокойно:

– У тебя нет жены.

– Как нет? – удивился он. – Нас соединил жрец на капище богов, наш брак закрепило свадебное торжество с участием многих людей.

– Я не вижу рядом с тобой жены, – упрямо повторила она. – Если бы она у тебя была, я бы увидела.

– Ты обладаешь необыкновенным даром ясновидения?

– Я же говорила тебе, что оно перешло ко мне от мамы. Она не только лечит людей, но и может предсказать будущее человека.

Он открыл глаза. Над ним склонилось ее лицо, на губах трепетала улыбка, глаза ласково смотрели на него. Ах, какая она была красивая в своем раннем, девичестве!

Он спросил:

– А мою судьбу ты можешь мне рассказать?

– Могу.

– И как она тебе представляется?

Нимилява на некоторое время откинулась назад, замерла, как видно, прислушиваясь к себе, а потом проговорила каким-то чужим, отстраненным голосом:

– Я тебя вижу идущим по узенькой дорожке, а внизу с обеих сторон разверзнута бездна подземного царства Маналы. Там клубятся холодные туманы, гремят водопады, копошатся разные твари. От дорожки отходят другие тропинки, но они короткие и обрываются в пропасть. Тебе надо идти прямо. Не смотреть ни вниз, ни вверх, нельзя качнуться ни в ту, ни в другую сторону. В лицо тебе бьет свирепый северный ветер, щеки режут ледяные снежинки, бури и ураганы стараются сбить с ног. Труден путь, но ты должен идти только вперед, иначе погибнешь…

– А дойду ли я до конца, до другого берега?

– Не знаю, не ведаю. Он спрятан от меня в волнах тумана, растворяется в неверном свете переливающихся лучей… Я пытаюсь разглядеть, напрягаю последние силы… Нет, никак! Все плывет перед глазами, рябит и исчезает…

Вадим задумался, потом спросил:

– Я сам понимаю, что быть посадником новгородским значит подвергаться постоянным опасностям, играть в жизнь и смерть. Вот только что чуть не погиб в битве с хазарами. И много еще ждет меня испытаний. Где же ждет меня кончина? Или я спокойно доживу до глубокой старости?

– Не ведаю. Знаю только, что пока будешь идти прямо, никто и ничто тебе не угрожает. Опасайся уклониться в сторону, там подстерегает главное бедствие и злосчастие, а может, и гибель!

А через неделю Вадим отправился на родину. Он знал, что хотя хазарское войско ушло на юг, однако военные отряды с чиновниками шныряют по стране, надо проявлять осторожность, поэтому сопровождать его в пути вызвались охотники во главе с отцом Нимилявы, они тайными тропами вывели его к границам Новгородского княжества. Всю дорогу перед глазами Вадима стояли печальные глаза девушки…

Воин, сидевший у крепостных ворот, при виде Вадима вдруг вскочил, закричал радостно:

– Кого я вижу? Наш посадник явился, живой и здоровый! Братцы, скорее сюда, встречайте нашего Вадима! Скорее, скорее!

Из ворот выбежали остальные охранники, окружили Вадима, теребили его за полы кафтана, за ноги, гладили коня, говорили, перебивая друг друга:

– А мы думали, что ты погиб в сражении…

– Собирались другого посадника выбирать!

– Как тебе удалось выжить?

Они, бросив ворота, пошли рядом с его конем по улицам Новгорода, выкрикивая:

– Собирайся, народ честной! Радуйся счастливой вести! Наш Вадим вернулся!

Со всех сторон бежали люди, скоро собралась большая толпа. Из княжеского дворца выбежали слуги, челядь. Вадим рассеянно слушал восторженные крики, искал взглядом Любонегу. Ее нигде не было. Спросил чашника:

– Почему не видно посадницы? Отчего не встречает?

– Любонега ушла.

– Куда ушла? К родителям? Тогда срочно пошлите за ней!

– Нет, она совсем ушла.

– То есть как это – совсем ушла? – не понял Вадим. – Надолго, что ли? Когда обещала вернуться?

– Насовсем ушла из дворца, господин посадник, – мрачно проговорил чашник. – Вместе с портным Немиркой уехала из Новгорода, теперь они живут в Ладоге.

Холод прошел по всему телу Вадима. У него сразу пропала радость от возвращения в родной город, все стали немилы. Он взошел на крыльцо дворца, бросил через плечо:

– Ко мне никого не пускать!

Войдя в свою горницу, он как во сне снял верхнюю одежду, тяжело опустился на скамейку, оперся локтями о стол. Что нужно этим женщинам? Олислава захотела богатства, ради него отреклась от любви. Чего мало было Любонеге? Мало у нее было роскоши, драгоценностей? Разве что птичьим молоком он ее не обеспечивал. И всю свою любовь отдавал, ни с кем не делил. Так что же надо было ей, Любонеге, от него?..

Но может, он явился жертвой какой-нибудь порчи? Может, кто-то из его недоброжелателей навел на него черный заговор, поэтому так не везет в любви? Ах, поговорить бы сейчас с Нимилявой, она бы сумела раскрыть причину череды неудач. «У тебя нет жены, – сказала она. – Я не вижу ее рядом с тобой». Как она сумела предугадать уход Любонеги, даже не зная, никогда не видя ее! Но Нимилява далеко, не услышать ему больше ее вещих слов. К кому обратиться? Слышал он, что жила в Новгороде древняя старушка, которая слыла в народе ведуньей. Может, к ней наведаться?

И Вадим отправился к старушке. Домишко ее врос в землю, только маленькое окошечко, закрытое бычьим пузырем, подслеповато глядело на мир. Внутри избы было полутемно, густо пахло разными травами, дымом. На скамейке под шубой лежала сухонькая старушка. Вадим от порога вежливо и уважительно поздоровался с ней, попросил позволения приблизиться. Она слабо пошевелила рукой. Он принял это за разрешение и встал возле. Из провала черных глазниц смотрели на него живые, внимательные глаза. Вадим присел на скамеечку, стоявшую рядом, кратко рассказал про свои горести.

– Не вижу я на тебе порчи, – сказала она слабым голосом. – Чист ты душой и перед людьми чист. Этим и пользуются некоторые алчные люди, и не можешь ты устоять перед ними.

Она немного передохнула, продолжала:

– Нахрапистые люди будут наседать, и тебе все труднее будет сопротивляться им. Будущее твое, судьба твоя будет зависеть от того, сумеешь ли противостоять этим бездушным и бесчувственным людям, или им удастся совратить тебя на пагубные дела. Я дам тебе оберег от лихих, злобных и недобрых глаз. Запомни и обязательно исполни их в течение одного месяца ежедневно.

Она вновь замолчала и слегка пошевелилась, как видно, собираясь с силами. Затем стала говорить тем же слабым, но уже наставительным голосом:

– В новолуние поставишь на свежем воздухе деревянное ведро с водой и поместишь в него серебряную вещицу до рассвета. Как только взойдет солнце, внесешь ведро в дом, поставишь в темное место и накроешь льняной тканью. На следующий день вечером смочишь серебряной водой кусок ткани, слегка отожмешь и оботрешься начиная со ступней и заканчивая лицом. При этом нужно будет читать старинный заговор.

Она прервалась, отдышалась. Спросила:

– Запомнишь что я скажу?

– Запомню. Память у меня хорошая, – ответил он.

– Тогда слушай и запоминай: «Я, Вадим, вышел не из дверей в дверь, а из двери в ворота. Пошел к морю-океану, к бел-горюч Алатырь-камню. Из-под камня две речки бежит, две струи журчит. В одной реке вода живая, в другой мертвая. Правой рукой живой воды зачерпну, левую в мертвую опущу. Правой рукой себя окачу, а левой водичку по миру пущу, чтобы чернь сторонняя в землю ушла и ни на кого не перешла». Запомнил?

– Накрепко запомнил. Не собьюсь.

– Тогда иди. Только обязательно исполни, что я тебе наказала.

«Две ведуньи одинаково предсказали мою судьбу, – с удивлением думал он, шагая по пустынным улицам Новгорода. – Нимилява наставляла меня идти прямой дорогой, никуда не сворачивая, а старая колдунья советовала не слушаться зловредных людей. Я знаю, о ком они говорили, поэтому буду остерегаться и делать по-своему, как мне ум мой и сердце подсказывают».

Он дождался новолуния и в течение трех дней добросовестно исполнял указания старой ведуньи. А потом его отвлекли различные важные дела. К тому же в нем победило убеждение молодого и здорового человека, что никакие напасти ему не страшны и он сможет обойтись без заклинаний и проделок, и он скоро забыл и про предсказания ведуньи, и про ее наставления.

XI

Как-то в горницу Вадима пришел Азар и по-домашнему расположился за столом, закинув ногу на ногу. Вадиму это не понравилось. Хоть и не очень стеснялись купцы, бояре и другие люди, приходившие к нему решать различные дела, да и он принимал всех по-простому, но такого развязного поведения никто из них себе не позволял. Вадим замер в своем кресле, будто охотничья собака, сделавшая стойку на птицу. Ничего хорошего для себя он не ожидал. Так оно и получилось.

– Помнишь, Вадим, как мы с тобой ходили на корабле в Колобжег? – спросил Азар.

– Как не помнить? Конечно, помню.

– Разве плохо я тебе уплатил?

– Уплатил как всем. Но и мы рисковали ради тебя.

– Это когда?

– Например, когда датчанина на дно моря отправляли…

– А-а-а… Я и забыл!

– Неплохой товар ты тогда получил, было из чего платить морякам.

– Это точно… Но я не об этом. Любонега вот от тебя ушла…

– Я бы тебе не советовал вести разговоры про это! – предупреждающе проговорил Вадим и сделал нетерпеливое движение.

– Да не о ней речь, совсем не о ней! Ты меня не так понял! – заторопился Азар. – Когда ты женился, мы все правильно поняли твое решение назначить своего тестя на должность главного мытника на пристани. Место доходное, а как не порадеть своему родственнику!

Вон куда хватил Азар, никогда не пропускавший возможности урвать жирный кусок. Теперь понятно, зачем пришел.

– Опозорила тебя его дочь на весь город. Это надо же – убежать с каким-то сосунком в Ладогу! Наверно, не обошлось без одобрения отца. Неужели простишь обиду?

Вадим и сам думал, что Валомира надо смещать с должности главного мытника, а на его место ставить другого человека. Зарвался человек. Мзду брал без зазрения совести, считая, что зять-посадник покроет его. Так оно и получалось. Но это надоело Вадиму, к тому же алчность тестя кидала тень на него, правителя Новгородской земли. Он еще раньше прикидывал, кем бы заменить его. Человеком честным и справедливым, но такого среди бояр и купцов не находилось. Но вот сейчас, когда слушал Азара, расхотелось ему это делать, тем более назначать этого пронырливого и ухватистого человека.

И он ответил, сам себе противореча:

– Валомир добросовестно исполняет свои обязанности, и заменять его кем-то другим я не намерен.

Азар откинулся назад, будто его ударили. Некоторое время недоуменно смотрел на Вадима. Видно, ожидал совсем другого ответа, надеялся, что посадник тотчас предложит ему эту доходную должность.

– Это как же так? – едва не поперхнулся он словами. – Неужели оставишь взяточника на прежнем месте?

– Оставлю. Тем более что Валомир хорошо знает свое дело и приносит большой доход в казну.

Азар в упор глядел на Вадима круглыми глазами, как видно, еще надеясь, что он передумает. Но посадник был непреклонен, и Азар, досадливо крякнув, удалился ни с чем.

Через несколько дней к Вадиму явился Сварун. Маленький, сухонький, пристроился он с краешка огромного стола и стал почти незаметен, вроде бы его и не было. Но Вадим не обольщался насчет этого человека. При всей неказистости вырастал он порой в своих требованиях до небывалых размеров, поэтому встретил его со всем вниманием и предупредительностью.

После нескольких обычных слов приветствия заговорил Сварун своим скрипучим, въедливым голосом:

– Наше вече называется народным потому, что выполняет волю всех жителей Новгорода, а можно сказать и всей земли Новгородской. Так повелось издревле, так ведется до сих пор. Даже князья рода Славена, которые правили сотни лет и коих в истории Новгорода насчитывается десяток человек, как, например, Бастарн, Вандал, Избор, Владимир, Столпосвят, Буривой, Гостомысл, никогда не выступали против воли вече и не противоречили ему.

Вадим терпеливо слушал рассуждения Сваруна, пытаясь понять, куда он клонит.

– Древние обычаи весьма поучительны, – продолжал Сварун. – Они позволяют лучше понять нашу историю, определить, в каком направлении движемся сейчас, и предостерегают от ошибок в будущем. Поэтому нам надлежит внимательно изучать свои обычаи, всю нашу старину и учитывать в руководстве княжеством…

«Ну что ты завел свою канитель, – начал мучиться Вадим. – Давай же поближе к делу!»

– Один из таких обычаев гласит, что надо придерживаться единства новгородского народа, только тогда он становится сильным и может преодолеть самые трудные препятствия и одолевать грозных врагов…

«Ага, сейчас станет упрекать меня в поражении в битве с хазарским войском!» – догадался Вадим и приготовился к ответу. Но Сварун вдруг повернул совсем в другую сторону.

– Когда вече избирало тебя посадником, то надеялось, что будешь править в угоду всех жителей города. Было бы странно поступать иначе. Но ты с первых дней отступил от этого правила. Наибольшее внимание уделяешь объединению бояр и купцов капища Перуна, совсем позабыв про нас, живущих рядом с капищем бога Велеса.

Это было неправдой. Вадим знал, что оказался на должности посадника благодаря совместному решению богачей обоих капищ и старался по возможности удовлетворять их просьбы и запросы. Поэтому произнес возмущенно:

– Неправда твоя, купец Сварун! Ни в чем не было отказа людям вашего объединения. И ты знаешь об этом не хуже меня!

Сварун вжал свою птичью голову в плечики, будто собираясь с новыми силами, продолжал невозмутимо:

– Я могу привести много примеров обратного, но ограничусь одним. Мы много стараний прилагали, чтобы заполучить должность старшего мытника на новгородской пристани. Но ты не прислушался к нашим просьбам и отдал Валомиру…

– Никто не являлся ко мне с такой просьбой! – перебил его Вадим. – Я хорошо это помню, потому что все происходило недавно.

– Но сейчас-то передашь ее нам? Вот я прошу назначить меня старшим мытником, что ты на это скажешь? – колючий взгляд Сваруна вперился в лицо Вадима.

Тот откинулся на спинку кресла, обезоруживающе улыбнулся:

– Скажу, что немедленно бы отдал ее тебе. Но я не сбираюсь менять Валомира на должности, где он так плодотворно служит государству.

– Как? Разве ты его еще не освободил?

– Нет. И не думаю менять на кого-то.

– Но в городе только и разговоров об этом…

– Поторопились. Больше мне добавить нечего.

Сварун пожевал тонкими сухими губами, что-то прикинул в уме, затем проговорил неторопливо:

– Но тебе все равно придется решить этот вопрос. Если не сейчас и не здесь, то на Боярской думе. Я подниму его на ближайшем заседании.

Свое слово Сварун сдержал. Через неделю собралась Боярская дума, совещательное учреждение, работавшее при князьях, а теперь при посаднике. На ней обсуждались различные государственные вопросы, бояре высказывали свое мнение, но окончательное решение принимал князь, а ныне – посадник. Так что когда Сварун заговорил о должности старшего мытника на новгородской пристани, Вадим перебил его и заявил, что этот вопрос решен и пересматривать он его не будет: Валомир останется на своем посту.

Но как видно, он плохо знал Сваруна. Тот встал с места и начал своим скрипучим, занудным голосом расписывать, какие служебные обязанности нарушил Валомир, с каких купцов, своих и иностранных, брал взятки. Когда он закончил, стало ясно, что Валомиру на своем месте не удержаться, слишком много грешков числилось за ним.

Вадиму не оставалось другого выхода, и он проговорил:

– Пусть будет так, как решит Боярская дума. Голосуйте, господа бояре.

Бояре единодушно проголосовали за отстранение Валомира.

А потом началось настоящее столпотворение. Каждая сторона стала наперебой предлагать своих людей. Их представители приближались вплотную к Вадиму и в самых красочных словах расписывали их достоинства. Тут же изливались потоки грязи на противную сторону. Чем дальше, тем больше накалялись страсти, был шум и брань великая, как говорили потом в Новгороде. Наконец у некоторых не выдержали нервы, они стали хватать друг друга за грудки. И тут неожиданно кочетом соскочил со своей скамейки Сварун и вцепился в волосы Азару. Тот был сильнее противника, но опешил от неожиданности. А когда пришел в себя, Сварун столь же быстро выпустил Азара и в несколько прыжков оказался на прежнем месте и сидел так, будто никакой драки не было в помине. Это вызвало всеобщий смех, и свара прекратилась.

Боярская дума просидела с утра до обеда и разошлась, так ничего не решив.

Вадим сильно расстроился, от шума у него разболелась голова. Он решил уйти из дворца с глаз долой, чтобы никого не видеть. И вдруг в коридоре к нему подошла женщина и попросила выслушать ее.

– Некогда мне! – грубо ответил он ей, стараясь обойти стороной.

– Мне тоже! – с вызовом ответила женщина, заступая ему путь. – Тоже очень некогда.

– Чего тебе нужно? Можешь завтра прийти?

– Не могу! Завтра у меня дела!

– А у меня сегодня дела!

– А еще посадник! Народ его выбирал!

Эти слова отрезвили Вадима. Он бросил нехотя:

– Зайди, коли так…

Они зашли в горницу, он посадил ее против себя, стал хмуро глядеть ей в лицо. Наверно, пришла жаловаться на кого-то или просить помощи. Усталая, замученная семейными заботами. Сколько он повидал таких за время посадничества, не запомнить. Буркнул:

– Говори. Слушаю. Только имя свое назови.

– Чеславой меня нарекли. А дело мое простое. Взяли с мужем заем у одного ростовщика, его Жеглом звать.

– Взяли, значит, отдать следует. В чем вопрос?

– Так нечем отдавать-то! – в сердцах произнесла женщина.

– Я-то при чем здесь? Мне за тебя платить не с руки.

– А я и не заставляю. Я помочь прошу!

– И чем я тебе смогу помочь? – удивился Вадим, думая, как бы побыстрее избавиться от нее и нырнуть на полчасика в постель.

– Поговорить с этим Жеглом, чтобы он отсрочил мне платеж!

– Э-э-э, голубушка, – проговорил он, вставая, – ты не к тому явилась. Иди отсюда прямиком к ростовщику и умоляй его об этом! Я тебе в этом не помощник!

И он вышел из горницы.

На другой день она снова явилась. Вадим этому несказанно удивился.

– Не придумали с мужем, у кого занять?

– Нет у меня мужа, – скорбно ответила женщина, глаза ее увлажнились слезами. – Умер он год назад от поветрия. У нас почитай пол-улицы отправились на погост, вот и он с ними.

Она стояла у дверей, он даже не пригласил ее к столу, надеясь быстро отправить обратно, но теперь внимательно рассмотрел ее. Простое льняное платье облегало стройный стан, лицо не отличалось красотой, но большие серые глаза из глубоких темных глазниц смотрели на него внимательно и строго. И было в этом взгляде что-то неуловимо похожее на взгляд его матери, и он подумал, что, наверно, у нее много детей. Спросил:

– Оставил детишек на шее?

– Двоих.

– Ну ты проходи, проходи. Может, что-нибудь придумаем.

Она села напротив. Теперь он бы назвал ее даже красивой, такими глубокими и понимающими были ее глаза. Они будто светились изнутри, и он проникся к ней доверием и расположением.

– И куда же вы подевали заем? – спросил он.

– Куда, куда… Собирался он мастерскую по пошиву обуви открыть. Золотые руки у него были. Наняли троих учеников, пошли заказы. Только игрок он был, в кости играл. Страсть у него была такая. Как начнет, так остановиться не может. Вот все и просадил. Обещал найти средства и расплатиться, да вот боги призвали к себе. Не успел отдать долги.

– И сколько ты теперь должна?

– Двадцать гривен.

«Десять лошадей, или семь строевых коней», – прикидывал Вадим, не переставая рассматривать собеседницу, которая все больше и больше ему нравилась. Любил он женщин смелых, решительных, с независимым характером.

– Средства немалые, – задумчиво сказал он. – И как собираешься отдавать?

– Как-нибудь соберу. У мужа научилась обувь тачать. Заказчики хвалят. Займу у знакомых. Может, родня поможет.

«В таком же положении оказалась Олислава, – размышлял Вадим. – Только долг ее был во много раз больше. Пытался я помочь ей, да не под силу оказалось. Может, на сей раз выручить эту женщину? Что мне стоит? Родителей я обеспечил, а больше заботиться не о ком…»

Он полез в мешочек, подвешенный на поясе, вынул двадцать гривен, положил перед ней на стол.

– Бери. Потом отдашь.

У нее широко раскрылись глаза, она стала подбирать слова благодарности, не зная, с чего начать. Чтобы не унижать ее, он быстро встал, сказал:

– Я должен оставить тебя. Меня ждут срочные дела.

И вышел.

Вадим и вправду спешил. Размышляя, кого назначить старшим мытником, он вспомнил своего друга детства Радку, которого за необычную честность ребята звали Блаженным. Зайдя к нему в дом, Вадим увидел его сидящим за рабочим столом, он шил кафтан. Возле него лежали две кошки, еще пара неслышными тенями прогуливались по избе, одна из них подошла к Вадиму, стала мордочкой тереться об его ноги; еще несколько их лежало на скамейке, поглядывало с печи.

– Э, да ты весело живешь! – проговорил Вадим, обнимая худенькое тельце друга. – У тебя тут целый кошачий мир обитает!

– Забавные твари, – приглашая Вадима за стол, говорил Радко. – И у каждой свой характер. Вот Ласкунчик, он всегда норовит забраться ко мне на колени. А вот Жиган, он вечно голодный, хотя я кормлю его в первую очередь и ест он от пуза. Чего ни положишь на стол, обязательно сворует. Не поверишь, ест все подряд: и огурцы соленые, и горох, и репу… Как только у него все переваривается! А это красавица Милана, – взял он на руки трехцветную пушистую кошку. – Такая хитрющая, такая коварная! Всегда первая затевает драку, вовлекает этого вахлака Жигана, а при моем появлении тотчас норовит улизнуть в какое-нибудь укрытие и оттуда наблюдает за происходящим…

Он еще рассказывал про своих питомцев, выставляя на стол еду и питье. Наконец уселся напротив Вадима, взял бокал:

– Ну давай выпьем за встречу. Ты так высоко поднялся за то время, пока мы не виделись, что дух захватывает! Думали ли мы, когда забавлялись детскими играми, что станешь посадником, главой города… Вот как жизнь порой распоряжается!

– Завидовать нечему, Радко. Столько забот навалилось, столько хлопот одолевает, что передохнуть и перевести дыхание некогда. Но не это главное. Жизнь наизнанку увидел такую, что порой жить неохота. Никогда не думал, что столько грязи наверху водится, столько жестокости, злобы и озверения в борьбе за власть проявляется…

– Неужто правда? Никогда не думал…

– Наверху в одежде ходят чистенькой, пищу едят отборную, но в такой лютости пребывают… Пожил я там, и у меня такое ощущение, будто я нужник почистил. Нет, народу не надо знать, как власть наверху делается…

– Нелегко тебе, брат. Ну, а ко мне зачем пришел? Не думаю, чтобы только поплакаться, не такой у тебя характер.

– Угадал. Хочу предложить тебе большую должность. Нужен мне честный человек, на которого бы я мог положиться. Соглашайся, не отказывайся.

– А справлюсь?

– До десяти считать умеешь? Вот и все твое умение. Встретишь купеческий корабль, взойдешь на него и займешься своим прямым делом: перед тобой купец разложит товар, ты каждую вещь проверишь, пересчитаешь. Как до десяти дойдешь, одну вещь отложишь в сторону – это в казну. Потом снова до десяти считай – и снова новую вещь в сторону. Пока весь товар не переберешь. Справишься?

– Любому ребенку по плечу.

– Я думаю. Только будут тебя сбивать со счета, на это никогда не поддавайся.

– Понимаю, мздой начнут смущать…

– Вот-вот.

– Ты знаешь, как я отношусь ко взяткам.

– Потому к тебе и пришел, а не к кому-нибудь другому.

– Спасибо за доверие.

– А чтобы придать тебе уверенности, выделю пару воинов пошире в плечах. Они не дадут тебя обидеть. Ну что, по рукам?

– А как же мои кошки?

– Что с ними станется? Утром покормишь, до вечера потерпят.

– Ладно, согласен, коли ты просишь.

– А что, про жалованье не интересно узнать?

– На хлеб-воду дашь и на кошек выделишь, я и доволен буду.

– Да, тяжело, конечно, такую ораву прокормить, – смеясь, проговорил Вадим. – Боюсь, казну государственную разорите. Но так и быть, беру вас всех на содержание!

В веселом настроении возвращался во дворец Вадим. Когда завернул за угол, птицей вылетела к нему женщина, уцепилась за рукав:

– Посадник, господин посадник, загляни ко мне в избу ненадолго! Очень прошу, не откажи!

В женщине он узнал Чеславу. Прошло несколько дней, он и думать о ней забыл, а она вот подстерегла, в гости зовет. Вадим чуть подумал. Дел срочных не было, почему бы не уважить?

Изба у нее как у всех, не хуже и не лучше, в такой он вырос сам. Печь, обеденный стол, скамейки, широкая кровать, столик с сапожным инструментом и натянутым на колодку сапогом, вдоль стены тянулась широкая лавка, на которой можно было и сидеть и спать. Сейчас на ней помещались мальчик лет пяти и девочка лет трех, они с интересом разглядывали гостя. В избе было чисто, пол выскоблен, вещи прибраны.

Вадим сунул руку в мешочек, висевший у него на поясе, вынул пару пряников, которые всегда носил, чтобы одаривать детей на улице, протянул малышам:

– Это вам. Сладенькие!

Те не замедлили схватить их, прижали к себе.

– А теперь гулять! – скомандовала мать. Дети мигом выпорхнули из избы.

– Садись, господин посадник, угощу чем богата, – суетилась между тем хозяйка, выставляла на стол кушанье, которое когда-то Вадим ел ежедневно: пирог с капустой, лепешки, пареная репа, соленые огурчики, квашеная капуста, хлеб, вино в кувшине.

– Не побрезгуй, господин посадник, сама все готовила.

Вадим сел за стол, стал незаметно разглядывать Чеславу. Дома она была раскованной, не то что во дворце. Лицо ее, как видно, от печи, раскраснелось, сильные сноровистые руки быстро и умело справлялись с делом, и вся она была такая привлекательная, заманчивая и даже обольстительная, что взгляда не оторвать. Она заметила его внимание, смутилась и стала еще краше.

Она налила вина в бокал, пододвинула к нему.

– Выпей, господин посадник. Я до сих пор не могу опомниться от твоей щедрости. Нас могли продать в холопы. Ты спас нашу семью от рабства!

– Зови меня Вадимом. Почему себе не налила?

– Разве немного…

– Сколько душа принимает.

Выпили. Закусили.

– Вот так мы живем. Крутиться приходится круглый день. То дети, то стирка, уборка и готовка еды, то пошив обуви. Не успеешь оглянуться, день прошел.

– У меня так же. Дни летят, как птицы. Раньше я даже не предполагал, что в городе столько разных дел, всевозможных забот. Думал, живут и живут себе люди, друг другу не мешают. А оказывается, столько между ними вражды, злопыхательства, стяжательства и черт знает еще чего скопилось, постоянно что-то делят между собой, каждый считает себя правым, старается это доказать, и все идут ко мне, будто я могу одним словом рассудить ссоры, которые тянутся годами. И знаешь, что я заметил? Ссорятся между собой в основном родственники. Кажется, кому бы так дружно жить, поддерживать друг друга, помогать в бедах и несчастиях. Так нет, порой сцепляются насмерть, не отдерешь. Говоришь: ну уступите чуть-чуть. Вы уступите, и вы уступите, и тогда мир установится между вами. Неужели не надоело ругаться? Так нет, упрутся, как бараны, и ни в какую!

– Я вот тоже пришла надоедать…

– Ты – другое дело. Ты за помощью пришла. У тебя безвыходное положение. Ты семью свою спасала…

Так поговорили они еще некоторое время, потом он стал прощаться. Из вежливости она приглашала его заходить еще, он отвечал, что обязательно наведается в свободное время, но оба понимали, что новой встречи не будет. Слишком много забот у посадника, да и прием был не сравним с боярским или купеческим, к которым успел привыкнуть Вадим.

А у него засела одна мысль, которая не давала покоя. Видел он в Колобжеге каменную башню, которая поразила его своей мощью и непоколебимостью, не то что деревянные сооружения! Вот такую же построить в Новгороде! Лиха беда – начало. Если удастся возвести одну каменную башню, то потом найдутся средства и на другую, а потом смотришь, и стены каменные опояшут город, и станет стольный город княжества неприступным для ворогов.

Прикидывал он так и эдак, урезал расходы, сберегал на мелочах, выгадывал где мог, и вот скопились небольшие сбережения, которые позволяли заложить основание башни и даже поднять ее на десяток-полтора рядов. Поделился своим замыслом с Азаром. Тот с жаром поддержал и предложил свои услуги: он закупит кирпич, наймет опытных землекопов, каменщиков и лично проследит за всеми работами. Призвали свидетелей, при них ударили по рукам, что означало законное оформление сделки, и Вадим передал купцу накопленные средства.

Место работ определили рядом с прежней деревянной башней, чтобы не нарушить оборонительную линию города. Уже через неделю явились землекопы, подвезли несколько телег каменных глыб. Вадим ходил веселый, часто делал крюк, чтобы лично проследить, как идет стройка.

И вдруг заявился к нему Сварун, сердитый, насупленный. Увидев его, Вадим понял, что предстоит неприятный разговор, и не ошибся.

– Это что же получается? – даже не поздоровавшись, с порога начал купец. – Садили мы тебя в кресло посадника всем миром, купцами и боярами обеих сторон, а ты стараешься угодить только своим?

– Проходи, уважаемый купец Сварун, – спокойно проговорил Вадим. – Садись, успокойся. Чем ты так недоволен? Только не торопясь и по порядку рассказывай.

– Я расскажу, я расскажу! – выкрикивал Сварун, присаживаясь на краешек кресла, как видно, с намерением быстро вскочить с него. – Такой объем работ! Такие средства брошены на строительство каменной башни, все мы ждали, что посадник по-справедливому распределит все заказы поровну между всеми заинтересованными сторонами, а он своему другу отвалил! Все без остатка! А остальных оставил с носом! Да еще с каким!

«Вот черт, об этом я не подумал, – начал терзаться Вадим. – Ведь правильно говорит купец, надо было поделить подряд между всеми желающими. А теперь зависть появилась, она как ржа будет разъедать, во все поры проникать. Какой вопрос ни подними, тут же будут тыкать, что несправедливо поступил, палки в колеса начнут вставлять, работать не дадут спокойно. Нет, этого так оставлять нельзя, вопрос надо как-то улаживать».

Ответил:

– Ничего страшного не случилось. Азар начинает работы, а вы продолжите. Да и сам подумай, уважаемый Сварун, как можно было приглашать в дело всех состоятельных людей города, когда средств на строительство у меня кот наплакал. Только-только чтобы начать. Вот пройдет год, может, два, пополню казну, тогда и приглашу. Куда мне без вас? Вы – моя опора, моя надежда, без вас я никто. Разве я этого не понимаю?

Сварун еще попыхтел, попыхтел, наконец отошел, стал говорить нормально и на прощание даже подал свою сухонькую ладонь.

Но этот разговор произвел на Вадима гнетущее впечатление, выбил из колеи. Не хотелось ничем заниматься, появилось желание кому-то излить душу. Но с кем можно было поговорить? С купцом Азаром? Но тот только еще больше настроит против Сваруна. Пойти домой? Мать поохает, поохает и под конец посоветует поберечь свое здоровье, бросить хлопотливую посадническую должность, а отец предложит вернуться в кузницу или, в крайнем случае, уйти в леса, где нет никаких начальников и сам себе хозяин…

И тут он вспомнил про Чеславу. Вот у кого он отогреет душу. С ней можно рассуждать обо всем или совсем не говорить о серьезном, просто посидеть и поболтать о пустяках.

Чеслава его появлению удивилась и обрадовалась. Тотчас бросила незаконченный сапог и метнулась к печке. Как все знакомо: вот так же мать старалась побыстрее накормить их с отцом, когда они возвращались из кузницы. Он вынул из седельной сумки кусок копченого мяса, круг сыра, пряники, мед. Начался ужин.

Вадим ел и поглядывал на малышей. Пятилетний Колояр вел себя сдержанно, по-хозяйски, видно, мать ему внушила, что после смерти отца он в семье главный мужчина. Когда трехлетняя Забава потянулась к пряникам, он стукнул ее по руке и строго проговорил:

– Не трожь! Жди разрешения старших!

Наблюдая за детьми, Вадим вдруг почувствовал острую тоску, ему захотелось иметь семью и таких же малышей, которые в трудную минуту согревали бы его сердце. Кого бы он пожелал в жены? Только не из боярской или купеческой семьи; пусть она будет из простого народа, как Чеслава; им легче будет понимать друг друга.

А может, жениться на Чеславе? Он мало ее знает, но чувствует, что она надежный, основательный человек, будет верным спутником жизни. Конечно, он ее не любит, она просто ему нравится. Но, говорят, часто бывает так, что любовь приходит во время семейной жизни. Все может быть…

Чеслава спросила:

– Случилось что-то?

– С чего ты взяла?

– По лицу вижу.

Ого, она уже начала понимать движения его души. Ай да женщина! С такой легко делиться сокровенным, она не будет безучастной. И он рассказал все как есть.

– Богатым всегда всего мало. Им подавай больше и больше, – сказала она. – Как бы ты ни изощрялся, никогда их аппетит не насытишь. Всегда будешь для них плохим. А ты поступай хитрее: если появится новое дело, приглашай всех без исключения, и пусть они делят сами между собой добычу. Пусть рвут глотки друг другу. Зато ты будешь в стороне и останешься для каждого хорошим.

Вадим рассмеялся. Именно такие мысли появлялись у него перед приходом в этот дом, и вот теперь Чеслава убедила его в правильности прежних рассуждений. И он ответил:

– Я так и буду поступать.

Между тем прошло несколько месяцев, а на строительстве башни все работы постепенно приостановились, лишь сиротливо чернела вырытая яма да небольшая кучка камней. Сам Азар уплыл с товаром в какую-то страну, и от него не было никаких вестей. Вадим извелся, чувствуя свое бессилие; люди говорили, что Азар поручил кому-то ведение стройки, а кому – никто толком не знал.

В расстроенных чувствах как-то зашел к Чеславе. Пил и ел неохотно. Наконец не выдержал, поведал про дела с башней. Чеслава долго молчала, потом сказала:

– Мошенник он, твой купец Азар…

– Не мой он! С чего ты взяла?

– Все время его защищал, не отпирайся. Впредь старайся меньше доверять кому-либо из этой братии. Он обманул тебя, а средства присвоил.

– Но это невозможно сделать! Сделка совершалась при свидетелях, они выступят на суде и обличат его, а суд приговорит его к возмещению убытков и крупному штрафу. Он понесет большие убытки. Какой смысл ему идти на такой шаг?

– Не знаю. Но чувствую, что он нечист на руку.

Миновала зима. Весной заявился Азар. Вадим тотчас вызвал его к себе.

– Отвечай мне, посаднику, почему не возведено основание крепостной башни? Почему на стройке ничего не делается?

Азар изумленно смотрел на него. Наконец вымолвил:

– А разве работы не завершены?

– Какое – «завершены»! – выкрикнул возмущенно Вадим и зашагал по горнице. – Они даже не начинались!

– Не может быть, – испуганно бормотал Азар, втянув голову в плечи; таким разъяренным Вадима он не видел никогда. – Я думал, что все работы закончены еще до наступления холодов. В крайнем случае, мы так договаривались…

– С кем ты договаривался?

– Я передал все средства подрядчику Ерумилу…

– Почему ты ему передал? Почему не сам занялся строительством? Я же с тобой заключал договор! Ты под суд пойдешь!

– Постой, постой, посадник! Выслушай меня, а потом будешь решать. Я уже собрался заняться возведением башни, но тут пришло выгодное предложение из Ставангера, города в Скандинавии. Просили привезти товар, обещали хорошую выручку. Прямо скажу, не обманули. Разве мог я отказаться? Я быстренько собрался и уплыл.

– Но как ты мог бросить дело?

– А я и не бросал. Я только что сказал, что передал подрядчику Ерумилу. Все честь по чести. Собрали свидетелей, ударили по рукам. Можешь проверить, сделка законная.

– Так ты уже не отвечаешь за возведение башни?

– Нет, конечно. Надо идти к Ерумилу и спрашивать с него, почему так затянулось строительство.

– А где он живет?

– Пойдем покажу.

Они вышли на окраину города, остановились перед небольшим домом.

– Вот тут проживает Ерумил.

– Входи, чего думать! – приказал Вадим.

Азар пошел первым, следом двинулся Вадим. В избе было тесно от длинного стола, скамеек, печи и лавок. За столом сидело с полтора десятка человек, обедали.

– Мир дому вашему, – проговорил Азар.

– Милости просим к столу, – встав со скамейки, пригласил мужчина лет сорока пяти, как видно, хозяин.

– Спасибо. Нам бы Ерумила видеть надо.

– Ерумила нет.

– А куда он ушел?

– Так Ерумил еще осенью скоренько собрался и уплыл на Русь.

– Он что, не владелец этого дома? – спросил Вадим.

– Да нет, какой он владелец! Птица перелетная! Прибыл к нам из Ладоги, пожил немного, а потом смотался в Киев.

У Вадима похолодело внутри. Он понял, что Азар провел его, как мальчишку. Сделка его с Ерумилом прошла при соблюдении всех правил, на суде он представит свидетелей, и суд оправдает его. Средства утекли, но не с Ерумилом, а в кошелек Азара; дал он немного этому проходимцу, а все остальное забрал себе. И дома искать бесполезно, потому что тут же погрузил полученное от Вадима на свое судно и продал где-то за границей, может, в том же Ставангере…

Вадим был готов разрыдаться от обиды. Он круто повернулся и вышел из дома. Азара он не хотел больше видеть, поэтому быстрыми шагами направился вдоль улицы. Куда шел, не знал и не соображал. Наконец остановился и с удивлением увидел, что стоит перед домом Чеславы. Чуть поколебавшись, вошел вовнутрь. Чеслава стояла посреди избы, с испугом смотрела на него.

– Что случилось? – еле слышно спросила она.

Он грузно опустился на скамейку, сказал:

– Принеси вина. И побольше. Мочи больше нет.

Она быстро спрыгнула в погреб, возвратилась с большим кувшином, поставила перед ним, пододвинула глиняный бокал.

Он молча налил, осушил до дна. По-бычьи выставил выпуклый лоб, некоторое время смотрел куда-то в угол. Налил и выпил еще. Вытер губы, проговорил хрипло:

– Ты была права, меня обвели вокруг пальца, как несмышленого мальчишку. Пропали все накопления городской казны, предназначенные на сооружение крепостной башни. Все своровал купец Азар и, как говорится, концы в воду…

Она как могла утешала его, а потом оставила у себя на ночь. Назавтра он перешел к ней жить.

XII

В 852 году отряд викингов, состоящих из датчан, захватил Ладогу. Как только весть достигла Новгорода, ударили в вечевой барабан. Глухой тревожный гул поплыл над городом. На площадь собрались хмурые мужчины: внезапный вызов на вечевую площадь, как правило, ничего хорошего не предвещал, чаще всего это означало войну или неожиданную беду. Нетерпеливые выкрикивали:

– Почему ударили в вечевой барабан?

– Зачем позвал, Вадим?

– Что стряслось?

Вадим похаживал по помосту, молчал. Когда народ заполнил площадь, подошел к краю помоста, зычно выкрикнул:

– Прошу внимания, господа новгородцы! Беда на нас надвинулась. Из Ладоги только что прискакал гонец. Он сообщил, что Ладога захвачена норманнами. Подошли вороги к городу ночью, стража проморгала, воины мирно спали, сопротивления не оказали. Город разграблен, но норманны уходить не собираются.

– Много ли ворогов? – раздался голос из толпы.

– Гонец говорит, что тысяч десять наберется.

– Что им надо, раз не уходят?

– А давайте послушаем ладожского посланника, он и расскажет.

На помост усталой походкой поднялся сухощавый мужчина лет сорока, черенком плетки стал отряхивать пыль с одежды. Наконец промолвил негромко:

– Слышал я разговор норманнов. Собираются обосноваться в Ладоге надолго. Для них важно захватить путь к рекам Печоре и Каме, где добывается много пушного зверя. У них сказания и легенды ходят о несметных богатствах тех краев. Давно пытаются добраться до них. Корабли по Студеному морю посылали, да немногие назад возвратились. Вот теперь решили пытать счастья по суше.

– Они что, тебе на ушко об этом сообщили? – раздался насмешливый голос.

– На ушко или не на ушко – это как понять. Просто ходил я на торговых судах моряком. Пока купцы распродадут товар, приходилось подолгу жить в Дании, узнал их язык. Вот и сумел разговорить некоторых. А они рады были побеседовать со мной, потому что для них важно услышать что-то новое про чудесную страну.

– И ты наплел?

– Не без этого. Но я так понял, что за Ладогу они будут держаться изо всех сил. Для них этот город, как ключ к несметным богатствам.

Наступило короткое молчание. Наконец кто-то спросил:

– Знатно ли вооружены?

– На совесть вооружены и снаряжены. Для долгой дороги.

Снова молчание. Народ стал смотреть на Вадима, видно, ожидали, что скажет. Вадим это понял, произнес:

– Противник серьезный. Мы по прежним набегам знаем, как упорно умеют биться норманны. Тем более в руках у них сегодня такая мощная крепость, как Ладога. И нам к войне надо готовиться основательно, а не с кондачка!

– К соседним племенам за помощью обратиться надо, – подсказал кто-то.

– Разумно сказано, – согласился Вадим. – Сегодня же пошлем гонцов к чуди, весь и корелам.

– Кривичей бы пригласить, – раздался неуверенный голос…

– Если кривичей пригласить, значит, признать законность захвата ими наших земель по реке Великой, а на это мы никогда не пойдем!

После смерти Гостомысла, пользуясь ослаблением Новгорода, кривичи прибрали к своим рукам земли по реке Великой, почти вплотную подойдя к Пскову; это занозой сидело в сердцах новгородцев.

– Так и постановили, – подытожил Вадим. – Теперь нам надо решить, кого воеводой поставить.

– Багуту, кого же еще? – выкрикнули из толпы. – Мужик проверенный, сколько раз водил ополчение!

– А сколько голов в битве с хазарами положил? – возразил ему другой возмущенный голос.

– То хазары!.. Лучшее войско!.. Против хазар нам слабо! – с разных сторон послышались голоса.

Вадим не вмешивался. Пусть сам народ изберет себе такого полководца, под началом которого пойдет на ворога, может, на славу, а может, на погибель и смерть…

Когда народ успокоился, он предложил:

– Кто хочет видеть воеводой Багуту, поднимите руки!

Поднялся лес рук.

Через неделю объединенные силы славен и чуди двинулись на Ладогу. Это было пестрое по составу и вооружению войско. Кто-то был одет в панцири и кольчуги, а кто-то в стеганую фуфайку или кожу зубра; кто был пешим, а кто конным. И вооружение было весьма разнообразным: тут и всевозможные мечи, и пики с крюками для стаскивания всадников с коня, и боевые топоры и секиры, и луки со стрелами, и засапожные ножи. Кроме дружинников, выучки почти никакой, мужики пошли в поход сразу от сохи или ремесленного стола. А Вадим знал, что хорошо обученный боец мог справиться с десятком неопытных. Норманны же, готовясь к грабительским походам, упражнялись воинским приемам с детства, а потом всю жизнь совершенствовали их в бесчисленных набегах на соседние земли. Война для них была основным занятием, и в этом они достигли высокого мастерства. Поэтому справиться с ними было очень трудным делом.

А вот и Ладога. Через день подошло войско корел и веси. Город был обложен со всех сторон. Норманны заранее отогнали свои суда куда-то в сторону Ладожского озера, чтобы они не попали в руки неприятеля, но тем самым отсекли путь к отступлению по воде. Наблюдая за стоящими на стенах воинами, Вадим видел, что они и не собирались убираться обратно на родину. Мощные дубовые укрепления надежно защищали от обложивших их объединенных сил.

Для предстоящего приступа в лесу воины стали сооружать три тарана, вязать длинные лестницы, другие рубили длинные жерди, на одни из них наматывали смоляные пакли, а другие просто заостряли. Часть воинов разбрелись по округе в поисках больших камней, их складывали возле привезенных камнеметов. Ими Вадим много занимался в последние годы, каким-то особым чутьем предполагая, что скоро понадобятся. Так и вышло, без них немыслимо было взятие ладожской крепости. Теперь они ставились вблизи стен; чтобы противник не разрушил камнями и не поразил воинов стрелами, перед ними возводились временные укрепления из небольшого земляного вала и бревенчатой стены, а где-то ставился частокол из срубленных деревьев.

Вадим вместе с Багутой и племенными князьями объезжали места работы, проверяли надежность сооружаемых укреплений, расставляли войска.

– Обрати внимание, посадник, – говорил воевода, внимательно оглядывая ладожскую крепость, – как горожане надежно возводили стены и башни. Ни одного слабого места! Бревна подбирали только дубовые. А уж про толщину не говорю, видно, одни столетние деревья укладывались.

– Решил, где наносить главный удар? – спросил его Вадим.

– У нас превосходство в силах. Поэтому начнем одновременное наступление со всех сторон. Важно не пропустить момента, когда где-нибудь воинам удастся прорвать линию обороны, сразу кинуть туда большие силы, чтобы расширить прорыв.

Работы велись дружно. Воинов подгоняли комары, роившиеся в лесу и прибрежных лугах. Они нападали стаями, жалили даже в полдень, от них нигде не было спасения. Некоторые делали шалаши, покрывали их еловыми лапами, гнуса выгоняли с помощью дыма из разведенных в них костерков и спокойно спали ночь; недогадливые мучились под открытым небом, выбирая сухие проветриваемые места. Но все с вожделением посматривали на город, где можно было по-настоящему отдохнуть. Однако для этого надо было потрудиться, и они трудились, не жалея сил; с нетерпением ожидали штурма, шутливо говоря: «Лучше погибнуть от меча норманнов, чем быть съеденным кровососами».

Через три дня все было готово к приступу. На четвертый рано утром из леса выкатили тараны, подвезли к стенам. Тараны были закрыты крышами из бревен, поверх бревен были наброшены шкуры животных, заранее размоченных в воде, чтобы невозможно было поджечь. Под градом стрел, дротиков и камней их установили на площадках и стали бить в стены. Над округой стали растекаться тяжкие, глухие удары, возвращаясь эхом из далеких лесных чащоб. «Это лешего потревожили, вот он и выражает недовольство», – говорили некоторые суеверные воины.

Тотчас заработали орудия. На стены полетели тяжелые камни, сбивая ограду из толстых досок, установленную над стенами и защищавшую воинов от стрел и заостренных жердей; теперь она на глазах, разбитая в щепу, рушилась, противник оставался открытым для поражения. Норманны уходили с площадок, прятались за бревенчатыми стенами.

Вместо камней порой летели небольшие бочонки со смолой. Их старались закинуть на площадки, где находились норманны. Бочонки разбивались, смола растекалась по доскам. Туда полетели жерди с факелами, поджигали смолу. Скоро едкий дым начал подниматься над крепостными стенами и растекаться по округе.

– Ничего, скоро выкурим сволочей! – со злорадством говорил Багута, нервно подергивая повод горячего коня. – Уж чего-чего, а смолы у лесных людей всегда в достатке!

Когда ограждения на стенах были разбиты и в некоторых местах загорелись площадки, он приказал бить в барабаны. Воины дружно и зло полезли на стены. В поддержку им лучники посылали тучи стрел, стремясь сбить защитников. Однако Вадим с горечью видел, что немногие из них поражают закованных в металл норманнов. Зато кипяток и расплавленная смола, а также стрелы и дротики валили многих его воинов, слабо вооруженных и плохо обученных. Наверху в ожесточенных поединках верх брали викинги, их мечи и пики нещадно разили отчаянных смельчаков, стремившихся закрепиться на площадках стены; тела их сбрасывались с высоты, и число погибших росло на глазах. Грохот ударов таранов, крики тысяч разъяренных людей, удары мечей – все это слилось в единый гул, который разжигал азарт Вадима, он несколько раз порывался кинуться в гущу схватки, грудь в грудь схватиться с противником, но его удерживал хладнокровный воевода.

– Не дело посадника сражаться простым воином, – говорил он. – Ты нужен здесь для организации успешного приступа.

Однако успешного приступа не получилось. Ни в одном месте не удалось прорвать плотный строй норманнов, отчаянный порыв быстро иссяк, воины стали отходить от стены, возле которой остались груды трупов.

Осаждающие вернулись на исходные позиции. Багута сидел на коне и мрачно смотрел на крепость, Вадим прохаживался взад-вперед, прикидывая в уме, как одолеть противника. Наконец подошел к воеводе, сказал:

– Ставь рядом несколько орудий, которые стреляют жердями, и пусть они бьют безостановочно, пока я не поднимусь наверх…

– Я не позволю тебе принять участие в приступе!

– Ты в моем подчинении, а не я в твоем, – спокойно ответил Вадим, не отрывая взгляда от стены. – Готовь новый приступ!

Подкатить с десяток орудий в указанное Вадимом место было делом несложным. Вадим лично поговорил с прислугой, объяснил задачу. Потом отделил сотню крепких дружинников; остальным дал приказ поддерживать стрельбой из луков и быть готовым следовать за ними.

Вновь ударили барабаны, запели трубы, и Вадим, точно перед кулачным боем ощутив во всем теле радостную дрожь азарта, кинулся к стене. Дружинники быстро установили лестницу, и он полез по ней. Тотчас в широкий щит, которым он прикрывался, стали бить камни, ударяли копья, затенькали стрелы, но он упорно поднимался все выше и выше. «Фррр! Фррр!» – слышались звуки пролетавших мимо него жердей, нацеленных на норманнов, они придавали ему больше сил и уверенности.

Наконец из-под щита увидел верхний край стены и ноги двоих норманнов, Вадим, прикрываясь щитом от одного норманна, стремительно бросился наверх и напал на другого. Удары его были столь сильны, что меч у противника вылетел из руки, сам он ошеломленно глядел на Вадима, как видно, не зная, что предпринять. Новым ударом Вадим раскроил ему голову вместе со шлемом, проворно развернулся и резанул второго ниже живота, по тому месту, где кончается панцирь. Увидел, как из глубокого разреза хлынула кровь, и, не медля ни мгновения, рванулся вперед, освобождая место для следовавших за ним дружинников. Из-за края стены появились новые защитники, прятавшиеся от беспрерывно летевших остро отточенных жердей, кинулись на Вадима. Но он был уже не один, к нему прибывали все новые и новые воины, они постепенно теснили норманнов в обе стороны площадки.

Внизу видели успех Вадима и его дружинников, к стене были приставлены новые лестницы, и вот уже десятки бойцов карабкались на помощь смельчакам. А воевода подбрасывал к месту прорыва все новые и новые отряды, они захватили большую часть стены, сражения переносились на улицы города.

И в этот момент норманны выбросили белый флаг, предлагая переговоры. Багута, стоя на стене, мрачно смотрел на раскинувшийся перед ним город и мучительно размышлял над сложившимся положением. Конечно, хотелось разделаться с захватчиками, которые были обречены на гибель или плен: свои суда они отправили в Ладожское озеро, иначе они были бы давно захвачены воинами славян и финнов; но Багута хорошо знал, что викинги сражаются до конца, до последнего воина, а значит, погибнут сотни его бойцов. Только во имя чего? Нужны ли такие жертвы? Если прогнать норманнов, больше они не вернутся. Могут прийти другие, но не эти, единожды побитые.

И воевода приказал выбросить белое полотнище в знак того, что согласен вступить в переговоры.

Вскоре к нему поднялись три норманна. Были они без оружия, в забрызганных кровью латах, на лицах тоже виднелись капли крови. Старшим среди них оказался сорокапятилетний высокий мужчина с худым лицом, длинным носом и круглыми глазами.

– Ярл Орм, – представился он. – Мне подчиняются датские воины, обороняющие Ладогу.

– Воевода Багута. С чем пожаловал, ярл?

– Я хочу прекратить напрасное кровопролитие и разойтись мирно.

– Я не возражаю, но важно знать, на каких условиях мы разойдемся.

– Мы отходим к реке Волхов, ждем свои суда и, как только они явятся, отплываем на родину.

– Согласен, но на одном условии: вы забираете с собой личное оружие, а все награбленное оставляете на берегу.

– Захваченное в бою является собственностью воинов! – гордо произнес Орм.

– В бою – согласен. Но не у мирных жителей. Если не устраивает, сражение будет продолжено.

Орм некоторое время думал, потом сказал:

– Хорошо, принимаю твои условия.

– Тогда я отдаю приказ прекратить военные действия, – заключил Багута.

Норманны отошли к крепостной стене, примыкавшей к реке Волхов, построились в боевой порядок. Несколько человек натаскали дров и зажгли большой костер. Когда он разгорелся, кинули в него зеленую траву, белый дым густым столбом поднялся высоко в небо. Примерно через час появились норманнские суда, с высоким бортами и красиво изогнутыми носами, на которых были прикреплены головы различных чудовищ. Они причалили к пристани, норманны организованно перешли на них и отплыли по течению при гробовом молчании воинов и жителей города. Но только они скрылись за поворотом, как началось веселье. Люди стали поздравлять друг друга с освобождением, жали руки и целовались. Особо теплое отношение было к воинам. Горожане зазывали их к себе, угощали всем, что было в доме, топили бани, водили мыться, оставляли у себя ночевать. Веселье царило и на улице, и в домах.

Вадима окружили несколько девушек с цветами. Одной из них он сказал:

– Это откуда такая взялась? Уж не сама ли богиня любви Леля принесла на своих крыльях?

– А разве у Лели есть крылья? – удивилась девушка.

– Конечно, – убежденно ответил Вадим. – Иначе как же она успевает посетить всех влюбленных?

– А она уже побывала у тебя сегодня?

– Где там! – притворно вздохнул Вадим. – Она к молодым наведывается, а мне уже столько лет!

– Не так много, чтобы в старики записываться.

– Старик не старик, а за тридцать перевалило!

– Самый подходящий возраст для серьезной любви.

– А разве любовь может быть несерьезной?

– Сколько угодно, особенно у парней. Они колобродят до тридцати лет, только потом к ним основательность в жизни является.

– Это ты сама додумалась или кто-то подсказал?

– Нет, не сама, – вздохнула девушка. – Куда мне до этого? Я еще мало в жизни видела.

– Вон как скромно! Что ж, похвально. А кто же тебя наставлял?

– Отец. Он мне часто говорит, что если у мужчин в двадцать лет силы нет, то никогда не будет.

– Вот те раз! А еще что говорит тебе папа?

– Если в тридцать ума нет, то и не будет.

– Это уже серьезно. Выходит, наблюдательный у тебя отец.

– Еще какой!

– А ты тоже любишь подмечать что-то необычное в жизни?

– Конечно.

– Например?

– Все ищут выгоду в жизни.

– Ишь ты! А какую пользу для себя выискиваешь ты?

– Удачно выйти замуж.

– Неплохо придумано! – сказал Вадим, удивляясь деловитому характеру девушки.

Спросил:

– Чем же занимается твой отец?

– Он кузнец. У нас своя кузница.

– Вот те раз! Я тоже полжизни молотом промахал!

– Из кузнецов и в посадники? – удивилась девушка.

– Так ты знаешь, кто я такой?

– Конечно. На тебя сразу показали. Это мы тебе обязаны своим освобождением.

– Не мне, а воинам, – поправил он ее и добавил:

– Вот разговариваем мы с тобой столько времени, про отца твоего много узнал, а как звать тебя, спросить не удосужился.

– Званой нарекли. Долго не было детей у моих родителей. Наконец я появилась на свет, долгожданная. Так и назвали.

Они стали встречаться ежедневно. Вадиму в разговоре с ней приходилось держать ухо востро, она тотчас подмечала огрехи в его рассуждениях и не прочь была высмеять. Так, когда он начал хвалиться своей дружиной, как она отважно воевала с норманнами и что ей нет равных, она, хитро поглядев на него, как бы между прочим задала вопрос:

– А как же хазары вас расколотили, коли вы самые смелые и умелые?

Поселился Вадим у посадника Богумира, длиннобородого старца с властным взглядом из-под насупленных бровей. В Ладоге его уважали и боялись, и Вадим невольно позавидовал его влиянию и положению. У него, Вадима, в Новгороде не было такого признания; может, кто и почитал, может, и любил, но бояться, как Богумира, никто не боялся.

Они изредка беседовали. Во время таких бесед появлялась иногда его десятилетняя внучка Ивица, тонкая и гибкая, как змейка, она тенью проскальзывала в горницу, обнимала дедушку, целуя в густые седые волосы, затем изящно устраивалась у него на коленях и начинала глядеть на Вадима большими лучистыми глазами. Однако это продолжалось недолго. Вот она уже прихотливо извернулась своим тонким станом и пристроилась сбоку от Богумира, а через некоторое время ее узкое красивое лицо, обрамленное пышными черными волосами, показалось над плечом, а на Вадима был устремлен все тот же любопытный изучающий взгляд. Богумир порой ласково поглаживал ее по спине, целовал в щечку, совершенно не тяготясь поведением непоседливой внучки.

– Родители ее рано умерли, воспитывается на моих руках, – как-то проронил Богумир. – Забота и радость на старости.

Не предполагал тогда Вадим, что пройдет не так много времени и это по-змеиному гибкое существо спасет однажды ему жизнь…

Через неделю войска уходили из Ладоги. Все это время Вадим встречался со Званой, они обменялись парой-тройкой ни к чему не обязывающих поцелуйчиков. В последний вечер она несколько раз спрашивала его:

– Ты когда-нибудь приедешь снова в Ладогу?

– Обязательно, – отвечал он, уверенный, что это их последняя встреча. Впрочем, он чувствовал, что и она относительно их будущего нисколько не обольщалась и перед расставанием совершенно не расстраивалась.

После горечи поражения от хазарских войск успех под Ладогой был приятен для каждого новгородца, вселял гордость за свою страну. Поэтому жители восторженно встретили победителей. Они выбежали с цветами далеко за крепостные ворота и сопровождали воинов до самой вечевой площади. Началось стихийное гулянье, некоторые состоятельные люди выкатили бочки с пивом на улицы и угощали всех подряд.

Вадима толпа стащила с коня и понесла на руках по улицам. Он хотел было сходить к Чеславе, но вскоре был вынужден отказаться от этой затеи, восторженные поклонники не выпускали его от себя ни на шаг. После пятидневного пути, когда приходилось перекусывать кое-как, чаще всего на ходу, он быстро опьянел, и все стало казаться как в тумане. Утром проснулся в постели с какой-то вдовушкой. А потом снова все пошло-поехало… Только на пятый день явился он к Чеславе. Она приняла его с искренней радостью, ни в чем не упрекнув, ни на что не посетовав. Да и какое она имела на это право? Кем она была ему? Не невестой, не женой, а только наложницей, любовницей, она это понимала и, как видно, была довольна своим положением.

А потом потекли обыденные дни с их большими и мелкими заботами. Намотавшись за неделю, Вадим в выходные или праздничные дни шел на луга, где гуляла молодежь. Конечно, в хоровод его уже никто не звал, но он кучковался со взрослыми, которым также надоело сидеть дома и хотелось немного развеяться. Выпивали пиво и вино возле организованных торговцами распивочных, ели на кострах приготовленную еду, знакомились, веселились как могли. Иногда Вадим уединялся с женщинами, проводил с ними ночи. Постепенно ему понравилось его положение, и он не собирался ничего менять: в доме Чеславы он чувствовал себя женатым человеком, заботился о детях как о своих, но, уходя из ее дома, видел себя холостым и полностью свободным. Он понимал, что ведет двойную жизнь, порой хотелось ясности и определенности и даже всерьез подумывал, чтобы устроить все раз и навсегда. Однако это желание скоро проходило, для перемены жизни не было ни желания, ни охоты, и он оставлял все так, как было.

XIII

В 854 году сын шведского конунга Эдмунда – Эрик высадился с большим войском на побережье Финского залива, обложил данью чудь, а затем, продвинувшись на юг, подчинил себе латышское племя куров. Обширные территории Эстляндии и Курляндии подверглись разграблению охочих до легкой добычи предприимчивых викингов. Посланцы чуди и куров явились в Новгород с просьбой о помощи. Одновременно прискакал гонец из племени меря, который предупредил, что подошел крупный отряд хазар с намерением вторгнуться или в пределы земли весь, или Новгородского княжества. Положение становилось сложным и запутанным.

Серьезные государственные дела решало народное вече. Народу собралось много, потому что стоял важный вопрос – быть или не быть войне. Вадим встал на край помоста, заговорил напористо, громовым голосом перекрывая шум толпы:

– Веками жили мы, славене, в дружбе с финскими племенами – чудью, мери, весью и суоми. Никогда не воевали, а, наоборот, приходили на помощь друг другу в годы суровых испытаний. Разве не финны два года назад помогли нам изгнать норманнов из Ладоги? А теперь беда пришла на землю чуди. Не можем мы остаться в стороне, поэтому предлагаю собрать ополчение и двинуть против свеев.

Но тут вышел на помост Багута и повел разговор совершенно в другую сторону. Он сказал:

– Посадник умолчал здесь об одном очень важном обстоятельстве. А вот это таить от народа ни в коем случае нельзя.

– Не тяни! Чего рассусоливаешь! Говори яснее! – крикнули из толпы.

– Хазары хотят напасть на нас с востока, вот чего я хочу сказать! – огрызнулся Багута. – Уйдем мы всем войском на закат, а с восхода на нас навалятся хазары и пришлепнут, как лягушат. Только мокрое место останется! Я в скольких походах ходил, знаю безжалостные законы войны. Слабых и глупых бьют безо всякой пощады! А если мы пойдем на помощь чуди, то совершим глупость!

Багута рубанул по воздуху рукой и проворно сбежал с помоста.

Все выжидающе смотрели на Вадима. Тот переступил с ноги на ногу, хмуро ответил:

– Никто ничего не хотел скрывать. Только думаю, что хазарский отряд прибыл в землю меря не для того, чтобы напасть на нас, а для сбора дани. Потому что слишком мало у них сил, чтобы решиться на войну.

– Все равно я бы не стал рисковать! – оглянувшись на ходу, выкрикнул Багута.

Вече проголосовало против войны со шведами.

А перед глазами Вадима стояли воины соседнего племени, с большим воодушевлением шедшие на приступ Ладоги; в них летели тысячи стрел, лились потоки кипятка и горячей смолы, их сбрасывали со стен, но они упорно лезли на стены, пока совместно со славенами не одолели заморских разбойников. И вот теперь, когда им самим нужна помощь, вече отказало. Нет, нельзя с этим смириться!

Он стал размышлять и почти тут же нашел лазейку, при помощи которой можно было обойти решение народного собрания. В его ведении была дружина, которой он мог распорядиться по своему усмотрению. Дружина небольшая, всего пятьсот воинов. Но Вадим помнил рассказы о том, как небольшие отряды под руководством Гостомысла вошли в земли эстов и начали истребление грабивших население страны норманнов. Тотчас к новгородцам присоединилось местное население, отряды Гостомысла росли как снежный ком и стали во много раз превосходить противника. Именно так и надо поступить в настоящий момент!

Он созвал Боярскую думу, сказал не терпящим возражения тоном:

– Принял я решение с дружиной пойти на помощь чуди. На время своего отсутствия вручаю власть посадника боярину Багуте. Наказываю: на всякий случай привести в порядок оружие на складах, чтобы в нужный момент можно было передать в руки ополченцев. Это первое. А второе и не менее важное – отправить усиленные дозоры на границу с племенем меря. Хоть и не верю в возможность нападения хазар, но обезопасить себя надо в любом случае!

После заседания Боярской думы остановились возле крыльца Сварун и Влас, перебросились парой слов.

– Чего это так разобрало нашего посадника, что решил кинуться в столь рискованное мероприятие? – спросил Влас.

– Девок всех перещупал в Новгороде. Решил до чудинок добраться, – хихикнул Сварун. – Пущай его, может, голову свернет, плакать не будем.

Вадим в три дня подготовил обоз, с рассветом четвертого выступил в поход. Реку Нарву переплыли на плотах и лодках, дружине в этом помогало все окрестное население.

Впереди, в глубине лесов и болот, располагалась племенная столица Губра, что в переводе означало холм. Вадим решил захватить ее одним внезапным ударом. Мелкие отряды шведов, промышлявшие грабежом среди населения, уничтожались, население, восторженно встречавшее новгородцев, предупредить врага не могло. Все благоприятствовало мероприятию. И Вадим не ошибся. Когда подошли к Губре, охрана крепостных ворот и на стенах вела себя безмятежно, чувствуя себя в безопасности. Стены крепости были совсем не похожи на славенские; это были даже не стены, а всего-навсего частокол из врытых в землю заостренных бревен, преодолеть такую преграду опытным новгородским дружинникам не представляло большого труда. Вадим выслал вперед дозор, который следил за поведением шведов в крепости, а сам стал готовить свою дружину к решительному приступу. Нападение он решил совершить одновременно с трех сторон, чтобы ошеломить противника и не дать ему возможности сосредоточить силы в одном месте.

Когда все было готово, в небо полетела огненная стрела. Тотчас из леса молча выбежали дружинники и устремились к частоколу; в руках они несли небольшие лестницы, связанные только что. Шведская стража спохватилась слишком поздно, бестолково забегала, подняла крик. Дружинники перебрались через стены и ворвались в крепость. Началось истребление растерявшихся врагов. Вадим в числе первых преодолевших укрепление уже думал, что с неприятелем покончено, как увидел, что около трех десятков шведов заняли возвышенное место, по-видимому служившее местному населению молельным холмом, построили «черепаху» и с упорством и ожесточением отражали все нападения новгородцев; если погибал впереди стоящий воин, его заменял последующий, и строй стоял непоколебимо. Большие щиты прикрывали шведов как с боков, так и сверху, поэтому их не брали ни стрелы, ни дротики, а приближавшихся дружинников они истребляли длинными пиками и мечами.

Трижды нападали новгородцы и трижды были отбиты. Настроение у них было подавленное, они не знали, что делать. Вадим некоторое время смотрел на глухое построение противника, потом крикнул:

– Храбрые свеи! Если сдадитесь, обещаю жизнь и возвращение домой!

В ответ – молчание.

Он повторил призыв еще раз, но столь же безрезультатно. Подумав, сказал дружинникам:

– Важно пробить строй в одном месте и расширить прорыв. После этого черепаха сама рассыплется. Поддержите меня!

Взяв в руки длинный, тяжелый меч, Вадим направился к строю врагов. Шагая, он чувствовал на себе десятки внимательных, злых глаз, настороженно следивших за каждым его движением. Подойдя на десяток шагов от замеревших в ожидании врагов, он стремительно кинулся вперед и стал наносить страшные удары; видел, как разлетались в разные стороны деревянные щепки от щитов, раскалывались шлемы, сминались латы, а он все бил и бил без разбора и порядка; перешагивая через поверженные тела, медленно продвигался все глубже и глубже в плотное построение противника…

Он остановился, когда на него насели его дружинники, выкрикивая:

– Довольно, довольно, Вадим! Они уже сдались!

Он остановился, с трудом приходя в себя от охватившего его остервенения. Отошел в сторонку, присел на какое-то бревно. Его всего трясло, мысли путались, случившееся казалось страшным, кошмарным сном, от которого трудно было освободиться…

С этого момента Вадима будто перевернуло. Он стал задумчив, рассеян, в свободные промежутки времени стал о чем-то сосредоточенно думать. Как-то ни с того ни с сего сказал рядом сидевшему на привале дружиннику, с которым ранее никогда откровенно не разговаривал:

– Почему мы убиваем? Почему люди друг друга убивают? Вот мы, сытые, одетые и обутые, живем в теплых жилищах, вдруг бросаем все и идем убивать себе подобных. Ведь так не поступает никто из животных. Даже волки не нападают на волков. Они делают это только тогда, когда совершенно нечего есть, когда умирают от голода. Тогда они выбирают жертву среди своих и поедают ее… Так выходит, мы хуже самых кровожадных волков?

Дружинник удивленно посмотрел на него и ничего не ответил.

Между тем дружина, пополнившись вооруженными отрядами из племени эстов, продолжала быстрое движение в глубь страны. Вадим не тратил время на вербовку новых воинов и другие приготовления; он довольствовался тем, что у него есть под рукой; ему важно было не дать опомниться врагу. Он быстро прошел страну чуди и вторгся в пределы Курляндии. И там население с восторгом встречало его войско, все новые и новые добровольцы шли к нему, вооруженные и с обозами запасов продовольствия.

И вдруг все изменилось. То ли разведка плохо сработала, то ли шведы сумели устроить хитрую ловушку, но передовые части попали под удар с двух сторон, были разбиты и в панике бежали с поля боя. Вадим тотчас приказал начать отступление. Скоро его войско собралось вокруг крепости и города Курземе. Это было обширное поселение среди лесов, с ремесленным и торговым населением, окруженное деревянными стенами и башнями, сложенными из сосновых и дубовых бревен. Вадим расположил отряды по участкам обороны, в запасе оставил две сотни из своей дружины.

И тут выяснилось, что значительная часть войска чуди оказалась отрезанной от основных сил и была отогнана от города; связь с войском была потеряна, скорее всего, они ушли в родные края. Это в значительной степени усложняло положение новгородцев, Вадим возлагал на помощь соседнего племени самую главную надежду. А далее лазутчики из числа куров принесли еще более горькую весть: их князь Лешкас был свергнут своим двоюродным братом Пескасом, который заключил союз со шведами и вместе с ними осадил Курземе.

Выслушав сообщение, Вадим понял, что попал в отчаянное положение. Противник превосходил его в несколько раз, он полностью закрыл все дороги и тропы, надежды на помощь извне не было никакой, а продовольствия в городе оставалось немного. Прорваться не стоило даже пытаться, в бескрайних лесах можно было уничтожить огромное войско, а не то что небольшую дружину.

Между тем Эрик с Пескасом стали готовиться к приступу. На глазах защитников они вязали штурмовые лестницы, сооружали тараны, на кострах кипятили смолу, окунали в нее стрелы и дротики с навязанной на них паклей.

Вадим в это время принимал у себя руководителя города Лускаса, мужчину средних лет, бородатого, с живыми, хитроватыми глазками. Он сидел напротив Вадима и говорил спокойно и убедительно:

– Жители города будут сражаться на твоей стороне. Мы считаем Пескаса самозванцем, который не имеет никакого права на престол. И народ куров не примет его никогда.

– Но с ним большое войско, – возразил Вадим…

– Не такое уж большое. Я присмотрелся, воинство больше из его родственников состоит, да еще некоторые примкнули к ним в надежде поживиться. Надо держаться, князь, изо всех сил держаться. Обстановка может измениться самым неожиданным образом, поверь мне.

Они стали обходить укрепления. На стенах стояли новгородцы, вперемежку с ними располагалась бойцы из племени куров. На многочисленных кострах жители кипятили воду и смолу, подтаскивали бревна, хворост, тут же кузнецы ковали оружие – наконечники для стрел и пик, мастерили щиты, Вадим не понимал местного языка, но по лицам людей легко определял, что настроены они весьма решительно и без боя врагу не сдадутся, и это вселяло в него уверенность.

На третий день начался приступ. Сначала воины Эрика и Пескаса подошли на близкое расстояние к крепости и начали пускать огненные стрелы, стремясь зажечь деревянные стены. Неожиданно для защитников из леса вывезли три орудия, которые стали метать жерди с зажженной паклей, в городе то в одном, то в другом месте вспыхнули пожары. Лускас организовал летучий отряд пожарных, который не давал распространиться огню на другие здания. К удивлению Вадима, большую помощь им оказали мальчишки и девчонки, которые храбро бросались к падавшим с неба огненным жердям и затаптывали факелы ногами. Пока поджечь город противнику не удавалось. Не сумел воспламенить он и крепостные стены.

В полдень начался приступ. Вражеские воины подбежали к неглубокому рву, где-то забросали его хворостом, обрубками деревьев и другим подручным материалом, где-то перекинули сколоченные настилы и по ним перебрались к крепостной стене. Здесь часть из них приставила лестницы и полезла наверх, остальные стали стрелять по обороняющимся, стремясь как можно больше воинов вывести из строя. Защитники, в свою очередь, посылали в нападавших сотни стрел и дротиков, лили кипяток и смолу, сбрасывали бревна и камни, крюками отталкивали лестницы…

Вадим следил за боем с вышки, установленной жителями для наблюдения за окрестностями. Он заметил, что первый порыв неприятеля удалось погасить, он постепенно втянулся в затяжной бой, и по всему чувствовалось, что ему не удастся добиться успеха. Так оно и случилось. Сначала у въездной башни, а потом в других местах наступавшие стали отходить, на безопасном расстоянии устало садились на лужок, угрюмо смотрели в сторону крепости.

И тут у Вадима родилась мысль ударить по врагу конной дружиной. В бою она не была задействована, кони в нетерпении перебирали ногами, воины в возбуждении нервно перебирали поводья. Он живо слез с вышки, подбежал к Лускасу, выпалил:

– Враг устал и упал духом. Хочу ударить дружиной!

Лускас глянул на него смышлеными глазами, ответил:

– Одобряю! Только не зарвись!

Вадим подскакал к своим воинам, выкрикнул в запальчивости:

– Дадим жару заморским разбойникам! Только в лес не соваться. Один напор – и обратно в крепость!

Открылись крепостные ворота, и на простор стремительно вырвались конники, растекаясь в разные стороны. Вражеские воины побежали к спасительному лесу, но новгородцы их настигали и безжалостно рубили. Это продолжалось не так долго, но потери противника были велики. Дружинники вернулись все до одного человека.

Это подняло дух защитников, второй приступ был отражен так же успешно. И тогда Эрик и Пескас решили взять крепость измором. Напротив главной крепостной башни они выстроили себе бревенчатые дома, а воины стали сооружать временные жилища – кто рыл землянки, кто мастерил добротные шалаши. Чтобы защититься от возможных вылазок, протянули ограду из кольев, плетней, по ночам рылись волчьи ямы, с острыми кольями на дне; сверху они прикрывались тонкими прутьями и забрасывались травой и листвой.

Потянулись долгие месяцы осады. Миновали лето и осень, наступила зима. Ударили морозы, насыпало сугробы снега. Положение защитников становилось отчаянным. Все запасы продовольствия были съедены, скот порезан. Дело дошло до собак и кошек. Чуть не плача, в общий котел отдали своих лошадей дружинники. Пожертвовал своего любимца и Вадим. Стали копать коренья, обдирать деревья и варить кору, разбавляли пищу всем растительным, которое находили. Однако сдаваться никто не собирался.

– Жители города знают, какой жестокий человек, этот Пескас. Если он захватит, то не пощадит ни стариков, ни детей, а о вас и говорить не стоит. Для него удовольствие видеть, как у живого человека режут кожу на ремни… Мы надеемся на нашего князя, Лешкаса.

И помощь пришла. Однажды караульные главной крепостной башни закричали:

– Скорее, скорее! Смотрите, что творится!

Защитники высыпали на стены. В лагере противника царил переполох. Одни убегали в лес, другие строились и пытались дать отпор наседавшим на них воинам куров. А из чащи вываливались все новые и новые отряды Лешкаса, и казалось, что им не будет конца. Были отворены ворота, напрягая последние силы, бойцы напали на врагов с другой стороны.

А потом в город вошел обоз с продовольствием. Защитники крепости поняли, что сумели выжить и выстоять.

С отступавшими войсками было покончено в течение недели: шведы на кораблях ушли за море, Пескас бежал вместе с ними, а его сторонники сдались.

В Новгороде Вадима уже не чаяли видеть живым, слухи ползли самые разные. Одни говорили, что он погиб в боях со шведами, другие утверждали, что попал в плен, а некоторые всерьез уверяли, что он женился на куровской принцессе и стал наследником престола Курляндии.

И вдруг он заявляется в окружении своих дружинников и почетной свиты из воинов чуди и куров, пестрых как петухи в своих красочных племенных одеяниях. Новгородцы были в восторге: их любимец вернулся с блестящей победой над воинственными норманнами-свеями!

Во дворце начался пир. Рядом с Вадимом оказался Азар. Подливая вина в золотой кубок посадника, он говорил заискивающим голосом:

– Ты стал настоящим народным героем, Вадим! Все только и говорят о тебе, все только и славят твое имя и твои победы! Такого почета смог добиться лишь Гостомысл. Но он был князем! А ты остаешься всего-навсего посадником. Но я думаю, что с такой славой тебя следует провозгласить князем, весь народ поддержит!

– О чем ты, Азар? Разве может простой кузнец стать князем? Я и на должности посадника порой чувствую себя неуютно. Родись хотя бы в купеческой или тем более в боярской семье, я еще мог бы мечтать о чем-то большем. Но я только кузнец, кузнецом и умру!

– А тебе и не надо ни о чем беспокоиться. Мы за тебя все сделаем. Нам нужно только твое согласие. Народное вече само предложит тебе занять княжеский престол.

– Нет, купец, твое предложение слишком заманчиво, но оно неосуществимо, – сквозь хмельной угар пытался провести свои трезвые мысли Вадим. – Я ошибся, сказав, что для княжеского престола нужны или боярское, или купеческое звание. И того, и другого мало! Народ признает князем только человека из рода Славенов! Говорят, в племени бодричей, что на южном берегу Балтийского моря, проживает внук Гостомысла по имени Рерик. Об этом мне в Колобжеге говорил бодричский купец. Вот он является законным наследником новгородского престола, вот его народ примет!

– Э-э-э, будет народ разбираться в родственных связях! – махнул рукой Азар. – Что надо народу? Народу нужна крепкая власть, чтобы был порядок. Выступишь на вече, пообещаешь, что как станешь князем, прижмешь разбойников, лихоимцев, пресечешь взятки и хищения казны. Мол, у тебя, посадника, сегодня нет таких полномочий на крутые меры, а у князя они будут, что начнешь руководить страной железной рукой. И весь народ встанет за тебя! И наобещаешь, конечно, молочные реки и кисельные берега, не без этого. Народ доверчив, народ примет все за истину. А потом можно и забыть многое из обещанного.

– А если напомнят?

– Будут такие, но их немного, можно легко прижать к ногтю.

– Тебя послушаешь, так…

И Вадим в растерянности развел руками.

– Ты думай, думай, – наставлял его Азар. – А в нашей поддержке не сомневайся.

Чем больше размышлял Вадим над словами Азара, тем больше затягивало его предложение купца стать новгородским князем. Ему иногда приходило на ум предсказание Нимилявы, что он должен идти прямой дорогой и никуда не сворачивать, иначе ждет гибель. Но соблазн власти оказался сильнее пророчества какой-то лесной девушки, и он старался как можно реже вспоминать о нем, а потом и совсем забыл. Потому что ничего нет сильнее на свете, чем жажда власти. Ради нее идут на все, вплоть до преступлений, забывают прежние убеждения и клятвы, отбрасывают в сторону уроки истории и предупреждения мудрецов. Человек вдруг начинает считать себя самым умным, самым прозорливым, самым проницательным среди других людей, причем считает себя таким всерьез, нисколько не колеблясь и не сомневаясь. В этот момент он становится легкой добычей самых низких и подлых существ – подхалимов и льстецов, которые льют потоки хвалы, а правитель жадно ловит их слова, потому что они нужны ему для утверждения своей личности. Именно поэтому Вадим, несмотря на сомнения, скоро приблизил к себе Азара и сделал его главным советником. Через пару недель он как бы между прочим сказал ему:

– Внутренне я созрел для того, чтобы занять княжеский престол. Как ты думаешь, с чего следует начать?

Он заметил веселый огонек, мелькнувший в глазах купца, но не придал этому значения. А Азар подумал, что теперь Вадим в его руках и он сможет делать с ним все, что захочет.

– Думаю, – медленно проговорил он, чтобы придать своим словам особую основательность, – что пока рановато выносить этот вопрос на вече. Тебе надо поднять свое влияние в народе на уровень князя Гостомысла.

– Чем же я ниже его? – раздраженно спросил Вадим.

– Забыл, какой была держава Гостомысла? И чудь, и весь, и меря входили в нее. А ты потерял не только эти владения, но и часть нашей коренной славенской территории.

– Ты говоришь о землях по реке Великой?

– Именно о ней, матушке.

Это был давний межплеменной спор между славенами и кривичами. Оба племени считали земли по реке Великой своими, исконными, принадлежащими им с незапамятных времен. Кривичи утверждали, что триста лет назад, когда к Ильменю пришло славенское племя, они уже населяли пойменные луга и плодородные пашни по обе стороны от полноводной реки, а славене их изгнали. Славене, наоборот, уверяли, что земли эти пустовали и они первыми заняли их. Так или иначе, но как только по какой-либо причине ослабевало одно племя, второе тотчас прибирало к своим рукам спорные территории. Так случилось после смерти князя Гостомысла, когда ослабла власть Новгорода и зависимые народы отложились от него; в это время кривичи вытеснили с реки Великой славен. Распря между двумя славянскими племенами в сильной степени мешала их борьбе против общих врагов.

– Если не вернешь исконно нашу землю, князем тебе не быть! – сказал как отрубил Азар. – Сейчас самое подходящее время для похода: кривичи втянулись в длительную войну с хазарами и не скоро из нее выйдут. Все их войска на востоке, земли по Великой можно брать голыми руками.

Так-то так, но это была только половина дела. Закончится война с каганатом, и кривичи вновь кинут взоры на спорные владения. А ведь это такое мощное племя, столько воинов может собрать, что прежде чем задраться с ним в новой буче, следует не семь, а семьдесят семь раз отмерить…

Но впереди светил желанный княжеский престол, манила неограниченная власть владыки, и Вадим не утерпел. Он вызвал к себе Багуту, рассказал ему о своем замысле.

К его удивлению, боярин не стал возражать. Наоборот, он со всей силой поддержал его:

– Пора, давно пора проучить кривичей! Они просто унизили Новгород. Это надо же, к самому Пскову пододвинули свою границу!

Они стали обговаривать подробности будущего похода. Когда закончили разговор, Багута вдруг сказал, слегка зардевшись:

– А знаешь, Вадим, пока ты там скитался по лесам и болотам Курляндии, я успел жениться!

– Неужели правда? – изумился Вадим. – Вот никак не ожидал! Ну поздравляю, поздравляю!

– И хочу добавить: я без ума от своей супруги!

Багута был известен как закоренелый холостяк. Невысокий, крепко сколоченный, с приятным лицом и умным взглядом небольших голубых глаз, он привлекал внимание женщин. Не одна из них пыталась завоевать его сердце, но отважный воин и признанный полководец оставался неприступным. И вдруг такое – стал семьянином.

– И кто же тебя охомутал? – спросил Вадим.

– Пойдем познакомлю. Я оставил ее в окружении твоих слуг, они угощают ее сладостями, от которых она без ума.

Они прошли в светлицу. Там за столом, уставленным тарелками с пирогами, пряниками, печеньем и медом, сидела красивая женщина лет тридцати пяти. Что-то волнующе знакомое показалось Вадиму в ее лице, будто где-то видел ее, может, даже питал к ней нежные чувства…

Он улыбнулся, представился:

– Посадник Вадим.

– А мы знакомы с тобой. Помнишь, как в масленичные дни катались на санках с берега Волхова?

И Вадим вспомнил. Это была одна из боярышень, с которой он мчался с волховской кручи, охваченный юношеским азартом. Как давно это было!

– А помнишь, как мы кувыркались в снежной круговерти, когда переворачивались санки? – сияя глазами, спрашивала она.

– Еще бы! Даже бугорок не забылся, который мы старались объехать стороной, а он все равно оказывался на нашем пути!

– И мы снова и снова вылетали из санок! – восторженно поддержала она его.

– Нам пора домой, Велижана, – вмешался в разговор Багута. – Одевайся, дорогая, на улице морозно.

– А я бы снова прокатилась с волховской кручи! – улыбнулась напоследок Велижана.

После их ухода Вадим долго смотрел в окно, вспоминая то замечательное, беззаботное время. Как бы хотел он оказаться снова семнадцатилетним юношей с санками в руках и в окружении молоденьких девушек!.. Да, как может взволновать нечаянная встреча, напомнить о былом, унести в далекую, далекую юность!.. Любил ли он кого-нибудь тогда? Да, любил – всех девушек разом!

Через неделю случайно встретил Велижану на торговой площади. Она задумчиво ходила по рядам и выбирала какую-то покупку. Вадим невольно залюбовался ею. Высокая, стройная, в шубе и шапке из соболя, с дорогими украшениями, подчеркивавшими красоту и знатность, она выделялась в толпе и привлекала всеобщее внимание. Мужчины останавливались, заглядываясь на нее. Вадим хотел подойти, но так и не решился. Слишком уж недоступной она показалась ему…

Подготовка к походу затянулась из-за недостатка средств, а также необходимости обучения молодых воинов, которые стали составлять треть состава его дружины – таковы были потери новгородцев на землях чуди и куров. А учить новобранцев надо было самым тщательным образом: ни для кого не было секретом, что опытный боец мог победить с десяток мужиков, пришедших на поле боя от ремесленного станка или плуга. Ежедневные учения, проводившиеся среди дружинников, делали из парней умелых и дисциплинированных воинов.

Как-то выходя из дворца, Вадим почти столкнулся с Велижаной. Встреча была столь неожиданной, что оба смутились и некоторое время стояли молча, глядя в глаза друг другу. Наконец Вадим сказал, улыбнувшись:

– Здравствуй, боярыня.

– И тебе здравствовать, посадник, – церемонно ответила она.

– Далеко ли торопишься?

– Навестить подругу. Давно не виделись, соскучилась. А у тебя, наверно, государственные дела?

– Им никогда конца края не будет.

– Зато мы спим спокойно. О нас заботится наш посадник! – шутливо сказала она, и он не замедлил откликнуться на шутку:

– А также народное вече и все служилые люди! Можно тебя проводить?

Некоторое время шли молча. Она смотрела себе под ноги, на пухлых малиновых губках ее блуждала улыбка. Он хмурил лоб, стараясь казаться спокойным и хладнокровным, но и его распирало радостное чувство, будто с ним произошло что-то знаменательное и важное.

Она сказала:

– Я помню до мельчайших подробностей, как мы катались с тобой с горки. Даже твои уши запомнила, покрасневшие от мороза, снежную пыль, бившую в лицо… Мне хотелось продолжить забаву, но тебя перехватили другие девушки. Ты был таким известным, что удивляюсь, как не растащили по частям!

Он вспомнил то время, и ему стало стыдно за свое поведение. Восхищение и восхваления так вскружили голову, что он позволил помыкать собой всем, кому хотелось, ходил из дома в дом, принимал угощения и заодно и льстивые слова… Нет, сегодня подобного этому он ни за что бы не допустил!

И он ответил:

– Наверно, всем бывает неловко и немного стыдно за ошибки в юности. Ум еще такой неокрепший!

Она хитровато взглянула ему в глаза, сказала:

– Мы и взрослыми совершаем ошибки. Но коренятся они, я думаю, в нашей юности.

Он отвернулся, понимая, к чему она клонит. Да, много девушек и женщин было у него в последнее время. Он чувствовал себя свободным, вольным человеком, Чеслава его не стесняла, не останавливала, да и не могла остановить. Этим он и пользовался в полную меру. Наверно, нехорошо, но это было, и строить обиды на замечание не стоило.

Вадим не ответил, и ей стало неловко оттого, что пыталась влезть в жизнь другого человека, и она произнесла тихо:

– Извини. Я немного увлеклась.

Вадим кивнул головой, и она не поняла, то ли он не обратил внимания на ее слова, то ли обиделся, потому что тут же попрощался и свернул на другую улицу. У нее словно что-то оторвалось внутри. Ей так хотелось видеть его, она несколько раз как бы нечаянно проходила мимо дворца, наконец они встретились, и такой нескладный получился разговор!.. Велижане хотелось плакать от обиды.

XIV

Поход начался в начале мая, когда установились дороги. Хотя небо было примглено белесой дымкой, но солнце палило по-весеннему щедро. Воздух был напитан забродившими соками свежераспаханной земли и испарениями майского цветения. Стояло безветрие, даже листок не шевелился; одинокие березки, выстроившиеся вдоль путей следования войска, бессильно опустили ветви.

Все войска кривичский князь бросил против хазар, сражения шли где-то в междуречье Волги и Оки, а здесь оставались лишь женщины, старики и дети, поэтому новгородские полки шли вдоль реки Великой, не встречая сопротивления. Воины, проходя селениями, часто говорили:

– А в этом доме я родился и провел детство, пока кривичи не прогнали.

– Эту землю возле леса мы когда-то пахали вместе с отцом и братьями.

– Кругом наша землица! Теперь снова к нам отойдет…

У истока реки Великой войско остановилось и по приказу Вадима принялось возводить пограничную крепость. Работы шли ходко, и через месяц воины вернулись в Новгород, где им была устроена теплая встреча. Вадима вновь носили на руках, на улицы выкатили бочки пива…

В разгар торжества Вадима кто-то мягко тронул за руку. Он оглянулся. Рядом стояла Велижана.

– Пришла поздравить с победой, – тая в глубоких голубых глазах живой огонек, сказала она. – Только как трудно пробиться! Ты все время среди народа.

– Удивишься, если я скажу, что устал от постоянного внимания, – искренне ответил он. – Так бы и убежал куда-нибудь в леса или луга, где тишина и покой!

– А кто мешает? Сядем на коней и уедем.

Он сразу посерьезнел, спросил:

– А Багута?

– Что Багута? – равнодушно проговорила она. – Он повидался с семьей и тут же отправился к родителям в Старую Руссу.

Вадим некоторое время колебался. Ему хотелось избавиться от толпы и прокатиться по окрестностям Новгорода. Но тут заговорила совесть: как после этого будет глядеть в глаза Багуты, своего боевого товарища?

Она тотчас поняла его сомнения. Безмятежно рассмеявшись, сказала:

– Тебя грызет стыд, что это будет нечестно по отношению к моему мужу? Но мы только как друзья прогуляемся на конях. Что в этом зазорного? Обещаю, что потом сама расскажу ему о нашей прогулке.

И Вадим решился. «В конце концов, я не влюблен, для меня она всего лишь подруга ранней юности. Она тоже никаких чувств, кроме дружеских, ко мне не питает. Так почему бы и не отдохнуть в тишине от трудов праведных!»

– Я согласен, – кивнул он ей.

Вадим выбрал каурого жеребца, норовистого и злого, она подъехала на белой кобылице. Они встретились на выезде из сторожевой башни и направились к реке Волхов. Трава ждала первого укоса, стояла до подбрюшья лошадей, от запаха цветов и трав слегка кружилась голова. Красота природы настраивала на праздничный лад.

– Удивительно, почему нас тянет жить в городе, в тесноте и духоте? – прерывая молчание, говорила Велижана. – Почему не поселиться здесь, на раздолье?

– Я бы построил избушку на берегу Волхова, чтобы с одной стороны был лес, а с другой – луг. И ходил бы на рыбалку. Всю жизнь мечтал проводить время на рыбалке, варить уху на костре. Мне несколько раз удавалось вырваться на реку и знаю, как она вкусна на свежем воздухе!

– Отец не отпускал?

– Я с семи лет начал стучать в кузнице. Работы всегда было много, люди шли с заказами, только успевай поворачиваться. Было не до рыбалки.

– А я с подругами любила ходить купаться. Наберем на целый день хлеба, яиц, разной зелени, сложим все вместе, и такой славный пир получался!

Она вдруг остановила коня, огляделась и проговорила с восторгом:

– Какая красота! Столько цветов я ни разу нигде не видела!

Они находились в небольшой долине, вешние воды, по-видимому, нанесли сюда слой плодородного ила, и разнотравье здесь бушевало особенно неистово цветами всевозможных оттенков, и восхищение Велижаны было не случайным.

Вадим соскочил с коня, нарвал букет и подал ей. Она слегка зарделась, понюхала цветы и прижала их к груди.

– Я их поставлю в кувшин с водой.

Они молча проехали некоторое расстояние. Наконец он спросил:

– Как же мы ни разу не встретились за эти годы?

– Встречались. Только ты не обращал на меня внимания. Вокруг тебя вились такие красивые девушки!

– Ну так уж и вились!

– А потом ты пропал куда-то. Долго тебя не было в Новгороде.

– Занимался промыслом в двинских лесах. Целых шесть лет.

– Я за это время успела выйти замуж, похоронить мужа, а теперь снова обзавестись семьей.

– А у меня ни то ни се. Вроде есть семья, а вроде и нет…

Они расстались там же, где и встретились.

– Спасибо за чудесно проведенное время, – сказала она, за слабой улыбкой пряча печаль расставания. – Завтра еду в Старую Руссу и, как обещала, расскажу мужу о нашей поездке.

– Вдруг приревнует? – улыбнулся Вадим.

– С чего бы это? – пожала она плечами и отвернулась. Добавила после некоторого молчания:

– Мы же только друзья. Разве дружба между женщинами и мужчинами воспрещена?

Вадим проводил ее взглядом до того самого момента, пока она не скрылась за воротами крепостной башни. Ехать в город не хотелось. Он отпустил повод, дав коню волю, и предался своим мыслям. Вот как складывается: сколько окружает его красивых девушек, а не получается у него большой любви. И сейчас, только понравилась Велижана, а она, оказывается, замужем. Всего несколько месяцев опоздал он к своему счастью, опередил его Багута… Впрочем, подумал он, если бы и свиделись, мог не обратить на нее внимания. Почему-то влекли его к себе недоступные женщины. «Наверно, слишком избалован их вниманием, поэтому тянут к себе только горделивые, неприступные», – пытался честно сам с собой разобраться он.

Через несколько дней Вадима пригласил в свой терем Азар. Повод был найден подходящий: день рождения жены. Собрались все бояре и купцы Перунова капища. На это Вадим обратил внимание потом, когда после поздравлений и подарков имениннице Азар неожиданно повел с ним серьезный разговор. Слуги и женщины к этому времени были отпущены, остались лишь состоятельные мужчины.

– Обсудили мы в узком кругу твое желание стать новгородским князем, Вадим, – подсев к нему, стал говорить Азар. – Мы все вот тут присутствующие поддерживаем твое стремление и окажем всяческое содействие.

Вадим насторожился, готовый ко всему. Сначала ему не очень понравилось, что вопрос о власти был вынесен на обсуждение столь широкого круга людей; раньше они говорили только с глазу на глаз с Азаром. В то же время он понимал, что рано или поздно придется вовлекать в заговор новых лиц. Вдвоем, а тем более одному, государственную власть не изменить. У него из головы вылетел весь хмель, он сразу посерьезнел и стал слушать.

– Но ты сам должен понимать, что состоятельные люди Перунова капища, да и те жители города, которые идут за нами, – это только половина Новгорода. Есть и другая половина, которая настроена против нас и будет решительным образом сопротивляться нашему начинанию и сделает все, чтобы не допустить тебя к княжескому престолу. Скажи нам, как в этом случае поступить?

С некоторого времени Вадим привык видеть себя новгородским князем, полновластным хозяином Новгородской земли, мало зависящим от народного вече, таким, каким был Гостомысл. Мысль о княжеской власти так глубоко въелась в его существо, что он не мог освободиться от нее и готов был пойти на все, чтобы добиться своего.

И он сказал:

– Надо прижать хвост богатеям Велесова капища.

– Мы как раз это и хотели тебе сказать! – оживился Азар под одобрительными взглядами остальных. – Надо вырвать из их рук государственные посты и передать нашим людям. Тогда они будут бессильны помешать твоему вступлению на княжеский престол.

– Да, сейчас Сварун у них конюший. Чашник тоже их человек, – задумчиво проговорил Вадим…

Конюший когда-то заведовал конюшней князя, но потом стал отвечать за всю конницу княжества. Он был обязан покупать табуны лошадей у крестьян и кочевников, заказывать телеги, хомуты, сбрую и другие снасти. Для этого из казны выделялись огромные средства, которыми он распоряжался, по сути, единолично, почти бесконтрольно. Еще большие средства поступали в руки чашника при сборе дани с населения княжества и из других источников. Именно на эти богатства и зарились сейчас люди Азара. Вадим прекрасно видел и понимал их алчность, был уверен, что значительная часть государственных богатств будет тотчас разворована, но без них он не мог занять княжеский престол.

И он произнес:

– Завтра же прикажу должность конюшего передать купцу Волобую, а чашника – боярину Велибору.

– А как поступишь со старшим мытником на пристани? – спросил Азар.

Вадим тотчас вспомнил своего друга Радко, его кроткий, честный взгляд, ораву кошек, населявших избу… Коли предать, то как потом глядеть ему в глаза?..

Он подумал, оглядел присутствующих, ответил:

– Должность старшего мытника передаю тебе, Азар. Уверен, будешь честно исполнять свои обязанности и всемерно пополнять государственную казну.

Бояре и купцы стали прятать ухмылки, а Азар отвел в сторону плутоватый взгляд.

После того как его указы о перестановках на государственных постах были обнародованы, Вадим ожидал, что разъяренные толстосумы Велесова капища кинутся к нему и станут требовать их пересмотра. Однако этого не случилось. Ни на второй, ни на третий день никто из них к нему не явился. И тогда он понял, что противная сторона ждет созыва очередного вече, на котором и даст ему бой. Действительно, идти и устраивать скандал у Вадима было бесполезно, кроме унижения ничего бы не дало, и Сварун со своими сподвижниками это хорошо понимали. На решения посадника можно было повлиять только с помощью вече.

В этот день с утра лил ненастный дождь, и Вадим уже собирался перенести вече на другой день. Но внезапно небо прояснилось, выглянуло солнце. Народ потянулся на вечевую площадь.

Вадим решил брать быка за рога. Он не стал поднимать мелких вопросов, а сразу перешел к тому делу, которое волновало народ. Встав на самый край помоста, он стал говорить громовым голосом:

– Я решил должности чашника, конюшего и старшего мытника на пристани отнять у одних людей и передать другим. Причина одна: открытое воровство из казны. Так, Сварун у печенегов купил две сотни лошадей для обоза, а заплатил за них как за боевых коней. Простой конь стоит две гривны, а боевой – три. Чувствуете разницу? Легко подсчитать, какую сумму он положил в свой кошелек!

– Это неправда! – выкрикнул Сварун. – Эти кони предназначались для дружинников, но ты, чтобы опорочить меня, запряг их в телеги!

– Потому что ты подобрал никудышных лошадей и для битв и сражений они не годились! – резко оборвал его Вадим. – Теперь возьмем чашника Скарбомира. Он под видом порченой пушнины продал купцам за бесценок почти половину собранной дани, а те вывезли ее за границу и сорвали неплохой куш. А кто из этих купцов нажился? Только люди Велесового капища. Наверно, за такую услугу они отвалили Скарбомиру немалую мзду! Вот как хапают средства из казны нечестные люди! А казна – это наше с вами достояние. Значит, они обворовывают нас с вами, господа новгородцы!

– Давно надо было гнать их! – выкрикнул из толпы чей-то гневный голос.

– Нечего с ними возиться!

– Пусть вернут наворованное!

Толпа одобрительно зашумела.

И тогда на помост выскочил купец Влас, стал кричать, брызгая слюной:

– Вы, народ новгородский, не знаете главной, причины, из-за которой затеян этот сыр-бор! Богатеи Перунова капища намерены положить конец нашей народной воле и установить княжескую власть!

Толпа замерла, будто туго натянутая тетива лука.

– Это Вадим рвется к княжескому престолу! Он все затеял! При поддержке своих подручных он хочет провозгласить себя князем новгородским!

Толпа ахнула, задвигалась, зашумела. Послышались голоса:

– Не верим!

– Вадим наш человек!

– Не может он пойти на такое!

Вадим и Азар переглянулись. Кто мог выдать их тайну? Кто этот двуличный человек, который служит и нашим, и вашим? Или, может, какой-то болтливый человек по пьяному делу развязал язык в кругу бражников? Кто бы ни был, но он сорвал замысел заговорщиков: постепенно подготовить новгородцев к мысли, что все их будущее зависит от Вадима, чтобы сами они попросили его занять княжеский престол…

Теперь надо было думать не об этом. Следовало немедленно спасать положение, чтобы народ не поддался влиянию сторонников Велесова капища и не сбросил Вадима с должности посадника. Потому что новгородцы в защите народовластия бывали дружны и на расправу круты.

Вадим выступил вперед и мощным голосом перекрыл начавшийся гвалт толпы:

– Господа новгородцы! Выслушайте теперь меня. Действительно, прошел тут слушок, будто некоторые хотели бы видеть меня князем новгородским. Но я не думал и не предполагал, что кое-какие болтливые человечишки вынесут эту вздорную сплетню на вече!

Он чуточку помолчал, продолжал в полной тишине:

– Так вот, господа новгородцы, я клянусь именем бога Перуна, что никогда не посягну на княжеский престол и буду верен народной власти!

Поклясться именем Перуна и не исполнить клятву являлось тогда самым страшным преступлением. Таких людей подвергали презрению, их мог поразить молнией бог грозового неба Перун. Поэтому толпа поверила Вадиму. Гул одобрения прокатился по площади, и Вадим понял, что главная опасность для него миновала.

– Но свое решение о замене некоторых людей на государственных постах я оставляю в силе! – твердым, но уже спокойным голосом произнес он.

Но тут выбежал на помост Сварун и, потрясая маленькими кулачками, закричал:

– Голосовать! Голосовать надо! Вадим, ставь вопрос на голосование!

Делать нечего, пришлось подчиниться. Таковы древние обычаи, узнавать мнение людей путем открытого и честного голосования.

Сказал:

– Кто согласен с моим решением передать государственные должности другим людям, прошу отойти влево, кто не согласен – вправо.

Как обычно, ремесленные улицы встали против торговых. Снова стенка на стенку, снова кулачный бой.

Вадим, скинув кафтан и засучив рукава, вошел в ряд ремесленников. Тотчас из противоположной стороны послышались голоса:

– Это нечестно!

– Посадник не должен драться!

– Пусть Вадим уходит!

Из толпы торговых улиц вышел лучший боец, красавец Довбуш, спросил Вадима:

– Дерешься?

– Буду отстаивать свое решение.

– Считаешь себя правым?

– Считаю.

– Тогда и я отказываюсь драться за этих проворовавшихся толстосумов!

И отошел в сторонку.

Следом за ним потянулись и другие бойцы. Скоро площадь опустела.

Вадим снова победил.

XV

Однако победителем он себя не чувствовал. Клятва именем Перуна, данная им сгоряча на вечевой площади, преграждала путь к княжескому престолу. Вадим так и эдак прикидывал, примерял, искал какие-то обходные дорожки, но все больше приходил к выводу, что случилось так, как предсказала Нимилява: он пытался свернуть с прямого пути, определенного ему судьбой, – власть посадника, и едва не потерял ее, и что князем ему не быть никогда. Но все же в глубине души он по-прежнему не терял такой надежды.

Об этом он заговорил с Азаром на пире, который давал в честь помолвки своей дочери купец Велегост. Гулянье было шумное, но Вадим и Азар сидели с краешка стола и тихо беседовали.

– Поторопился ты с клятвой, Вадим, – выговаривал ему Азар. – Чуть-чуть бы помедлил, выждал, дал прокричаться людям, смотришь, забыли, с чего начали и чего требовали, на другие вопросы перешли. Часто такое бывает.

– Лучше уж синицу в руках иметь, чем журавля в небе, – отвечал Вадим, равнодушно скользя взглядом по пирующим. – Порой можно так упасть, что потом не подняться.

– Ничего. Может случиться, что народ сам позовет тебя на княжение, а верховный жрец снимет данную тобой клятву Перуну.

– Может, все может быть. Только думаю я…

Тут Вадим осекся и замолчал. Он увидел Велижану. Она встала из-за стола и направилась к выходу. Горячая волна прошлась по его телу, ударила в голову, мешая и путая мысли. Он встал и направился следом за ней.

В сенях Велижаны не было. Он заглянул в одну светлицу, в другую. И здесь увидел ее, стоящую перед зеркалом. Она поправляла густые волнистые волосы и была так занята собой, что не заметила его появления. Он подошел сзади и легонько дотронулся до ее плеч. Она вздрогнула, живо обернулась. На него смотрели огромные голубые глаза, испуганные и вопрошающие.

– Велижана, – начал он, не зная, что сказать. – Велижана, я заметил, как ты вышла из сеней…

– Как ты меня напугал, – на ее губах появилась слабая улыбка. – Ты так тихо подкрался…

– Велижана, в последнее время я все время думал о тебе…

В ее глазах метнулся непритворный страх, она поспешно перебила его:

– Только не об этом! Тебе известно, что я замужем…

– Все знаю, но ничего не могу поделать с собой. Как увидел тебя, сразу потерял голову.

Он притянул ее к себе и поцеловал. Сначала она не сопротивлялась, но потом стала вырываться из его объятий, повторяя:

– Нас могут увидеть! Вдруг кто-то случайно войдет!

– Мы должны встретиться! – настойчиво говорил он, не выпуская ее из рук.

– Потом. Как-нибудь в другое время…

– Когда же? Скажи, когда мы снова можем быть вместе?

– Завтра. Приходи завтра.

– Куда? Где мне тебя ждать?

– На берег Волхова. Где мы на санках катались!

Она ушла, а он не мог найти себе места. Сначала заглянул в сени. Увидел ее, взволнованную, с раскрасневшимся лицом; она сидела рядом с мужем. Его будто кто-то ударил по лицу. Он знал, что она замужем, но вид ее вместе с Багутой привел в бешенство. Он выбежал на улицу и пошел прочь от терема. Ходьба немного успокоила, привела в порядок мысли. Вадим понимал, что полюбил замужнюю женщину, к тому же жену своего войскового товарища. По всем мужским и воинским законам он должен был отступить, оставить Велижану в покое, но был не в состоянии этого сделать, это было выше его сил. Ради нее он был готов пойти на что угодно – на любые испытания, на позор и унижение, лишь бы она была с ним. «Если она согласится, то бросим все и уедем куда-нибудь. Может, в Ладогу, а то и в леса, подальше от людских глаз!»

На другой день он был на берегу Волхова. Вот здесь они скатывались по заснеженному скату. Теперь травянистый покров тянулся почти до самой воды, в одном месте невысокий холмик прерывал ровную поверхность, именно с него взлетали санки и какое-то время парили в воздухе, отчего замирало сердце; это были самые сладостные мгновения катания… И сейчас он чувствовал себя, будто так же взлетел в воздух и витает над землей…

Ждать пришлось недолго. Велижану он увидел издали, когда она сворачивала с тропинки к реке. Не выдержал, побежал навстречу. У нее радостно вспыхнули и засияли глаза, она рванулась к нему и замерла на его груди.

Так простояли они некоторое время, а потом пошли вдоль берега.

– Я так торопилась, что забыла взять карман, – сказала она, растерянно улыбаясь. – А в нем платочек…

Карманами тогда назывались сумочки, они подвешивались к поясам; пришивать к одежде их стали позднее.

– Возьми мой.

Он подал ей платок, она отерла им лицо, сказала:

– Жарко. Скоро лето будем встречать. Начнутся гулянья на лугах…

– Ты придешь?

– А как же! Жду не дождусь!

И – осеклась. Ей хотелось быть вместе с ним, а придется праздновать с Багутой…

– Я буду рядом, – шепнул он ей и поцеловал.

Она прижалась к нему и долго молчала, а потом стала говорить тихо, будто про себя:

– Я с тех самых дней, когда каталась на санках, полюбила тебя. Ждала, когда придешь ко мне на берег, а потом как глупенькая сторожила на улицах. Но вокруг тебя было столько девушек, все были так влюблены в тебя… А потом ты исчез куда-то на многие годы. Ко мне посватался боярин Давгуз, но мне было все равно. Стыдно признаться, но я не жалела его даже тогда, когда он погиб. Не люблю и Багуту, хотя вижу, что он хороший человек, любит и заботится обо мне. Я все время любила тебя, Вадим. И когда вчера подошел ко мне, сказала себе: будь что будет, но я тебя никогда не покину! А ты, Вадим, не скроешься снова куда-нибудь, не оставишь меня?

Он поцеловал ее, ответил:

– Нет, никогда.

– Но как нам быть? Мы не сможем долго скрывать наши встречи. Рано или поздно люди узнают.

– А давай сбежим. Куда угодно. Хоть в леса. Я шесть лет промышлял зверя в Двинских лесах. Еды и одежды там в достатке, так что можно славно жить!

– А ты не шутишь?

– Почему так решила?

– Тебя посадником избрало вече. Такое доверие народа!

– А, вече!.. – пренебрежительно проговорил он. – Заправляет там не народ, а толстосумы. Они будут только рады избавиться от меня. Тотчас своего человека поставят.

– Неужели вправду сможешь ради меня отказаться от такой высокой должности?

– Хоть завтра. Если ты согласна сбежать со мной, то собирайся.

Вадим в этот момент и впрямь был готов уехать из Новгорода. Провал попытки вступить на княжеский престол, нападки на него на вече и внезапная страсть к Велижане повернули ход его мыслей, и он сказал:

– Давай так. Неделю на сборы нам хватит. Ровно через неделю бежим в Двинские леса.

Они продолжали встречаться ежедневно. Он рассказывал ей, что сделано им для побега, она сообщала ему о своих приготовлениях.

Это был 859 год. В конце мая войска викингов под командованием ярла Олега захватили Ладогу. Весть об этом пришла вечером, когда Вадим вернулся со свидания. Побег пришлось отложить на неопределенный срок.

Начались дни деятельной подготовки к походу. Надо было спешить, чтобы противник не успел закрепиться в славенских землях и не сумел найти себе союзников среди других племен. Во главе войск вече вновь поставило Багуту. На него и Вадима легли основные хлопоты. Вадим незаметно, исподтишка вглядывался в его лицо, пытаясь угадать, знает ли он о его встречах с Велижаной. Но оно было сосредоточено и непроницаемо, он относился к нему как обычно, и Вадим успокоился.

В разгар подготовки приснился Вадиму яркий сон, словно все происходило наяву. Будто оказался он в лесу, где когда-то лечился у дочери колдуньи Нимилявы. Девушку он не видел, но чувствовал ее присутствие, она была повсюду, словно растворилась в пронизанном серебристым светом воздухе. Он шел лесом к озеру, которое смутно виднелось среди деревьев. И вдруг, как это часто бывает во сне, озеро исчезло, а на его месте оказалась узкая тропинка, по обе стороны ее темнели бездонные пропасти, от вида которых сердце замирало. И голос Нимилявы, отдаленный, отрешенный, проговорил отчетливо:

– Твой путь только прямо, Вадим. Не сворачивай в сторону, иначе погибнешь в пучине зла!

Сколько снов видел ранее Вадим, но тотчас забывал, едва проснувшись. А тут весь день ходил под впечатлением необычного сновидения, пытаясь понять его смысл. И наконец решил, что сама дочь колдуньи, Нимилява, благословляет его на поход против норманнского ярла, чтобы был он тверд в своих деяниях.

Накануне похода он встретился с Велижаной. Она была вне себя, дрожала всем телом и повторяла:

– Я тебя больше не увижу… Я чувствую, что встречаемся в последний раз!

– Ну что ты, что ты, глупенькая, – уговаривал он ее, все больше пугаясь ее слов. При этом вспоминался ему так некстати привидевшийся сон, но он всеми силами старался не поддаваться тревожному чувству. – Что со мной может случиться? Я буду находиться позади войска, в сражении участвовать не придется. Моя задача – руководить боем, а не биться с мечом в руках!

– Нет, я родилась под несчастливой звездой, и не будет мне удачи! – продолжала твердить она. – Я всю жизнь жаждала настоящей любви, и вот она пришла, но я чувствую, что потеряю ее!

Из Новгорода Вадим отъезжал в подавленном настроении. Одно к одному: и вещий сон, и прощание с Велижаной, и ее страшные слова о вечной разлуке… А тут Багута как назло вертится рядом на своем коне, делится планами предстоящей битвы, вспоминает, какие хитрости применяли славяне в войнах с неприятелем. Может, рассказать ему о своих встречах с его женой, очистить душу перед смертельным сражением? Тогда нетрудно предсказать судьбу его, Вадима: будет он торчать где-нибудь в кустах со стрелой в спине, пущенной Багутой…

Войска приближалась к Ладоге. Багута и Вадим выехали вперед войска, прикидывали, в каком месте дать бой норманнам. Наконец воевода остановился между рекой Волховом и длинной старицей.

– Вот здесь и встретим врага, – убежденно сказал он. – Лучшей позиции не найти.

Вадим огляделся окрест, недоуменно промолвил:

– И чем мы здесь выиграем? У нас в два раза больше сил, поэтому надо выбирать поле пошире, попросторней, чтобы можно было попытаться окружить, ударить неприятелю в бок, в спину. А что тут? Наши силы будут скованы в своих действиях, потому что бить мы сможем только в лоб. Норманны лучше вооружены и легко отразят наши наскоки. Мы обречены на неудачу!

– Вот точно так станет рассуждать и ярл Олег. Он не откажется дать бой на такой позиции, что мне и надо!

– Но в чем наш выигрыш? – недоумевал Вадим.

– В воде. С одной стороны Волхов, с другой – старица. В них, в темноте мы укроем пару тысяч воинов, они выждут время и по моему знаку ударят норманнам в спину. Теперь понял?

Конечно, Вадим знал об этой хитрости славян, об их умении прятаться в воде, выставив наружу конец обрезанного тростника. В теплой воде они могли находиться неопределенно долго, а потом в нужный момент вдруг появлялись перед изумленным противником и наносили неожиданный удар. Знать-то знал, а вот применить догадался только Багута.

– Если бы нашим противником были славянские племена, я бы ни за что на эту хитрость не решился, – говорил воевода, внимательно осматривая местность. – Мою задумку они легко и просто разгадали бы. А сейчас перед нами далекий северный народ, который слыхом не слыхивал о наших уловках. Вот одну из них мы и применим.

На другой день к вечеру из леса вывалились отряды противника, стали растекаться вдоль леса, занимая позиции для боя. Вадим наметанным взглядом определил, что вооружены они были лучше новгородского войска: на каждом воине или кольчуга, или доспехи, на головах металлические островерхие шлемы, при каждом воине меч, копье и окованные железом щиты; у некоторых боевые топоры. Противник серьезно готовился к походу, видно, ярл Олег – полководец опытный и предусмотрительный.

Ночь прошла спокойно. Утром началось движение. Посаднику следовало стоять позади своего войска и вместе с воеводой руководить боем. Но Вадима угнетало какое-то нехорошее предчувствие, ему казалось, что все осуждающе смотрят ему в спину, говорят только о нем. И он, чтобы побороть свой духовный недуг, вышел перед строем, взмахнул огромным мечом и крикнул так громко, как только мог:

– Новгородцы! Зададим трепку этим заморским хвастунам!

И первым кинулся на врага.

Три раза бросались славене на плотный строй норманнов и трижды откатывались назад. Загородившись огромными круглыми щитами, враг длинными пиками и мечами отбивал нападения, укладывая перед собой все новые и новые трупы новгородцев. Чувствовалось, что в бою наступает перелом, что сейчас викинги бросятся вперед, чтобы сокрушить расстроенные ряды неприятеля.

И тут бесшумно, без криков и звона оружием, из воды стали выходить тысячи славен. Выбравшись на берег, они бросились на неприятеля со спины и боков. Другое бы войско тотчас обратилось в панику и было разгромлено в короткое время. Но – не норманны. По команде ярла Олега они быстро перестроились в «черепаху»: создали круг, накрылись щитами, которые их защищали от стрел, и стали медленно отступать. Новгородцы окружили их со всех сторон, постоянно нападали и засыпали стрелами. Но норманны отбивали все их наскоки, а воины посредине вдруг убирали щиты, выпускали сотни стрел и тотчас прятались под них. Дрогни и побеги хоть один воин, разбей железный круг, нарушь его лишь в одном места, и гибель всех была бы неизбежной. Но викинги стояли насмерть, продолжая двигаться в сторону Ладоги.

Дорога сужалась, появились чащобы и болота, новгородцам становилось все труднее преследовать неприятеля, и Багута приказал отойти назад.

До четверти воинов потеряли норманны, и новгородцы праздновали трудную победу.

На третий день после боя они вышли к Ладоге, стали обтекать ее со всех сторон. К ним присоединились отряды из племен чудь и весь. Окрестный лес наполнился людским говором, стуком топоров, визжанием пил; в воздухе поплыл дым от многочисленных костров, запахло жареным мясом.

После трех дней приготовлений Багута бросил войска на приступ. Воины дружно и напористо полезли на стены. Норманны на них лили кипяток и смолу, поражали стрелами, дротиками и камнями, отбивались мечами и пиками, однако некоторым новгородцам удалось взобраться на площадку и продержаться некоторое время, но неприятель выстоял.

– Ничего, завтра будем в городе! – уверенно говорил Багута, обходя бойцов. – Нам чуть-чуть не хватило настойчивости и злости. Завтра мы их сломим!

Но вдруг вечером прискакал гонец и сообщил, что надо немедленно сниматься и поспешать к Новгороду: кривичи большими силами окружили город и готовятся к приступу. Вадим тотчас отдал приказ на выступление.

«Да, не так прост оказался Олег, – размышлял Вадим, покачиваясь в седле. – В короткий срок сумел разобраться в противоречиях и давнишних обидах племен и умело использовал в своих целях». То, что нападение кривичей на Новгород являлось кознями ярла, он нисколько не сомневался.

Кривичи, узнав о приближении войска Вадима, быстро снялись и ушли в верховья реки Великой, в любое время угрожая вновь явиться под Новгород. Ладога осталась в руках норманнов, и Вадим ничем не мог ей помочь.

Так продолжалось полтора месяца. Неожиданно в Новгород со свитой прибыл князь кривичей Тримир и предложил совместный поход против Олега.

– Он нанес мне смертельную обиду, – говорил он, отводя взгляд в сторону. – Я все готов отдать, чтобы отомстить. А чтобы ты, посадник, не сомневался в моей искренности, возвращаю Новгородскому княжеству земли по реке Великой и обещаю впредь не предпринимать попыток захватить их.

Из спутанного рассказа Вадиму удалось выяснить только то, что Олег посватался к дочери князя Тимира, была назначена свадьба, но она сорвалась по вине ярла. Можно было подивиться, как порой личные дела влияли на дела государственные…

Вадим не стал медлить, и объединенные войска славен и кривичей двинулись к Ладоге. При их приближении Олег погрузился на суда и отплыл на родину. Причем проделал он это в такой спешке, что бросил награбленное богатство, прихватив лишь самое необходимое для длительного плавания.

XVI

Как-то (то было в начале 862 года) боярин Володар сказал Вадиму:

– Колесить ты начал, посадник, потому и трудности большие испытываешь в управлении княжеством.

– И в чем я заплутал по-твоему?

– Не надо было становиться на одну сторону, поддерживать только объединение капища Перуна. Бояре и купцы противной стороны глубоко обижены, они потеряли огромные доходы и ставят тебе палки в колеса.

– Пусть ставят! – беспечно ответил Вадим. – Будут зарываться, раздавлю.

– Не знаю, не знаю… Только слушок пошел, что собирается возвратиться в Новгород внук Гостомысла – Рюрик и потребовать себе законный княжеский престол. Его собираются поддержать бояре и купцы капища Велеса. А сила у них по-прежнему большая!

Вадим вспомнил, как когда-то встретил Рюрика в море, даже сидел рядом, но лик его представлялся расплывчато, как в тумане, и он ответил:

– Много их, бродяг, мотается по белу свету. Если каждому давать по княжеству, то и престолов не хватит.

– Я бы на твоем месте поостерегся, – настаивал Володар. – Мало ли что! Вдруг и вправду заявится Рюрик?

– Тебе-то что за забота? Вроде бы не у власти. Ни посадник, ни тысяцкий. Никто. Почему так хлопочешь?

– Мы сейчас вокруг тебя кучкуемся, доходы большие имеем. А если вернется Рюрик, то все барыши Велесову объединению отойдут!

– Так вон почему ты так забеспокоился!.. Не бойся, как придет твой Рюрик, так ни с чем и уйдет. За меня стоит весь народ новгородский. Я его любимец. Со мной моя дружина. А в случае нужды подниму ополчение, вооружу и двину на супротивников! Кто против меня выдержит? Эта кучка толстосумов от Велесова капища? Кишка тонка! Не трусь, боярин, мы с тобой крепко стоим у власти, никто нам не страшен!

Разговор этот Вадим скоро забыл. Главной его заботой была Велижана. После изгнания Олега она стала умолять Вадима уехать куда-нибудь из Новгорода.

– Помнишь, говорил, что со мной готов бежать в леса? – напоминала она ему. – Давай соберемся тайно и скроемся, никто нас никогда не отыщет. Будем жить вдвоем, я нарожу тебе деточек, у нас будет большая семья. Чего еще надо в жизни?

– Какая ты непонятливая, Велижана! – теряя терпение, отвечал Вадим. – На власть посадника мне наплевать. Но что будет с народом новгородским? Ведь кроме меня нет человека, в которого бы так верили и на которого так надеялись! Только я могу объединить все население страны во времена бедствий и напастей, а они подстерегают каждое государство. Притом на меня рассчитывают, на меня опираются бояре и купцы Перунова капища. Как я могу их так просто бросить? Они разорятся, они погибнут без меня. Их тотчас съедят богатеи Велесова объединения. Нет, я не могу пойти на такое предательство!

Великая сила – любовь! Она сокрушает преграды, она творит чудеса. Но есть еще более мощная сила, которой нет равной в свете. Эта сила – власть. Она овладевает человеком полностью, она проникает в него тысячами нитей, вживается в его тело, подчиняет себе, руководит и повелевает им, и он бессилен ей сопротивляться. Если любовь через некоторое время может ослабеть, иссякнуть, выдохнуться, пройти совсем и кануть в невозвратное прошлое, то жажда власти год от года крепнет, набирает силы и превращает человека в своего раба.

Так случилось и с Вадимом. Тот любовный порыв, когда он ради Велижаны готов был бросить все и уехать на все четыре стороны, прошел. Теперь он стал думать только о том, чтобы как-то устроить с ней жизнь. Разводиться с Багутой она не хотела, боясь гнева родителей, осуждения родственников и пересудов горожан. Она была готова расстаться с мужем, но только на одном условии: они должны были уехать из Новгорода туда, где бы ее никто не знал. Она была столь ранимым в этом отношении человеком, что не могла переступить через саму себя. Она готова была продолжать тайные встречи, но боялась огласки, страшилась сплетен и пересудов.

Тогда Вадим купил домик на окраине города, поставил вокруг него высокую дощатую ограду, чтобы закрыться от любопытных глаз, и нанял старушку, которая обихаживала жилье. Там они и встречались.

И Велижана смирилась. Тайные встречи продолжались, но они оставались тайными разве что для них самих да супруга Велижаны – Багуты.

Между тем в Новгороде назревали важные события. Весной 862 года под видом купца в город прибыл доверенный Рюрика – Радовил, назвавший себя купцом. Скоро он связался со Сваруном, признанным руководителем бояр и купцов Велесова капища. Сварун был рассудительным, хитрым и наблюдательным человеком, умеющим подмечать человеческие слабости. Это был делец со злым и расчетливым умом. Он быстро понял важность сотрудничества с Рюриком и ту выгоду, которую получат богатеи Велесова объединения и он сам от возведения на княжеский престол внука Гостомысла, и все силы и способности направил на свержение власти Вадима, к которому к тому же питал личную неприязнь. Он объединил вокруг себя людей с большим богатством. С их помощью кого-то удалось уговорить, кого-то подкупить. Большую взятку получил начальник стражи, стоявшей на крепостных стенах и башнях. Свой человек был назначен во главе пограничной стражи на реке Неве. После смерти Богумира посадником Ладоги был избран Сбигнев, давнишний друг и соратник Сваруна. Таким образом, весь путь из Финского залива до Новгорода оказался в руках заговорщиков, и когда появилась флотилия Рюрика, некому было предупредить посадника о грозящей опасности; наоборот, стража известила о приближении войска внука Гостомысла врагов Вадима – Сваруна и его соратников.

Последним человеком, который от Вадима перешел к группе заговорщиков, был Багута. Вадим назначил его командиром дружины, главной военной силы княжества. Закаленный в боях и походах, честный и прямой, он был неподкупен, об этом знал Сварун, поэтому действовал иным способом. Однажды на пиру он намекнул Багуте на неверность жены. Тот не поверил и даже возмутился. Тогда Сварун повел его к заветному домику на окраине города, где любовным утехам предавались Вадим и Велижана. Увидев, как они вошли в него и закрылись, Багута схватился за меч:

– Я зарублю их обоих!

Но Сварун удержал его от такого опрометчивого шага. Убийство Вадима привело бы к обратным результатам. Так повелось у нас издавна, что любовь и сострадание в народе вызывают мученики. Поэтому гнев толпы мог быть направлен против заговорщиков и Рюрика, и вече могло назло им избрать посадником кого-то из окружения Вадима. Поэтому Сварун поведал Багуте о тайном заговоре и попросил помочь. Багута ответил, что в нужный момент он приведет всю дружину и против такой силы посаднику не устоять.

Таким образом, заговорщикам удалось на все ключевые посты посадить своих людей и тем самым обеспечить успех в смене власти. Только кажется, что в революциях участвуют широкие народные массы. На самом деле их совершает кучка людей; тем более так происходит в случаях государственных переворотов. Это уже потом в начатое дело вовлекаются, да и то не всегда, многочисленные слои населения, превращая выступления группы заговорщиков в гражданскую войну. Не было случая, чтобы против власти поднялся весь народ; такое происходит только тогда, когда вторгаются иноземные захватчики и родине грозит порабощение.

В ту ночь, когда воины Рюрика ворвались в город, Вадим ночевал в домике с Велижаной, поэтому заговорщики и не сумели его захватить. Когда слуга, торопясь и сбиваясь в речи, сообщил ему, что какие-то люди овладели крепостными сооружениями и хозяйничают во дворце, он не поверил. Он хорошо знал, что соседние страны не собирались нападать на Новгород, об этом не поступало никаких сообщений, а о предупреждениях относительно Рюрика давно забыл. Он не знал, что думать.

– Бежать надо, господин посадник! – настаивал слуга. – Весь дворец перерыли, тебя искали. Скрывайся немедленно, а то придут и убьют!

Вадим вернулся в дом. Велижана сидела в кровати, прикрыв груди одеялом; спросила с тревогой в голосе:

– Что случилось? Что-то серьезное?

– Ничего страшного. Собирайся и уходи домой. А мне надо срочно во дворец.

Он надел кольчугу, взял меч. Наскоро поцеловав Велижану, выскочил наружу. Наступал рассвет. Издали слышались громкие крики, где-то полыхал пожар. Вадим побежал в сторону дворца, но впереди увидел большую группу вооруженных людей в незнакомой одежде. Свернул в соседнюю улицу, но и там путь был перекрыт. Тогда он понял все: город захвачен, помощи ждать неоткуда, надо выбираться самому. И он направился к городским воротам. Там стояло с десяток воинов, мирно беседовали. Громко крикнув, Вадим напал на них, круша огромным мечом направо и налево. Каждый его удар сминал шлем и дробил голову, разрубал панцири и кольчуги, повергал врагов наземь. Кто-то из охранников пал у ворот, другие успели сбежать. Путь из города был открыт.

XVII

Некоторое время Вадим обитал в селении, расположенном недалеко от Новгорода. Сюда к нему стекались его сторонники, которым удалось спастись во время той страшной ночи. Потом Вадим увел их в глубь лесов, облюбовав место на реке Мста. С одной стороны, он был недоступен для воинов Рюрика, с другой – Новгород был недалек и можно было поддерживать связь с оставшимися в нем сторонниками.

Под рукой Вадима оказалось до трехсот человек. Он считал, что если объединить силы в городе и внезапно ударить по Рюрику, то можно вернуть власть. Тем более, как он думал, на его стороне были горожане, которые обязательно поддержат в нужный момент. Важно было умело и точно определить сроки выступления, согласовать единство действий всех вооруженных сил, и тогда успех будет обеспечен. В этом Вадим не сомневался. Он каждый день рассылал связистов в разных направлениях, привлек в свой отряд умелых охотников из окрестных селений, ждал помощи от князей племен чудь и весь, надеялся на поддержку кривичского князя Тримира.

Однажды к нему пришел охотник с женой. Был он высок ростом, широкоплеч, с добродушным выражением лица. Говорил густым басом:

– Живу неподалеку, как раз на дороге. Незамеченным мимо меня никто не прокрадется. Так что в добровольные стражники к тебе, посадник, напрашиваемся.

– И чем же я вас так подкупил? – шутливо спросил Вадим.

– Я знаю тебя по Ладоге, – вмешалась жена, худенькая, большеглазая; в ее облике улавливалось что-то знакомое, но он не мог вспомнить и вопросительно смотрел на нее.

– Не узнал? – спросила она, улыбаясь. – Я дочка посадника Богумира. Ты жил у нас после изгнания датчан, и я тебя хорошо помню.

– Ивица! Неужели это ты? – изумленно произнес он. – Ты так выросла, стала такой красавицей!

Он вспомнил десятилетнюю внучку Богумира, непоседу, не дававшую покоя своему деду. Теперь перед ним стояла зрелая женщина с большими умными глазами, но с тем же гибким станом, за который он в свое время шутливо прозвал ее змейкой.

– Вот уже три года, как мы живем здесь, – говорила она. – У нас приемный сын, достался от прежних хозяев дома. Боги их прибрали во время морового поветрия, а мы приютили. Вот так и живем втроем.

– Не скучно в лесу? Все-таки выросла ты в городе, среди шума и сутолоки, а здесь не густо с народом…

– Всякое бывает… Но вроде привыкли, – уклончиво ответила она.

Тогда же он снарядил обоз с товаром, во главе его поставил человека по имени Клям, неизвестного в Новгороде, и отправил в город. Клям купил сруб пятистенного двухъярусного дома, мужики быстро поставили его на основание, соорудили крышу, навесили двери, вставили окна, управились с другими делами. Скоро он открыл торговлю. В лавку, соблазненные дешевизной товаров, все больше и больше приходило народу. Он затевал разговоры о житье-бытье, внимательно выслушивал, вставлял нужные слова.

Скоро вокруг него образовался кружок людей, не принимавших правление Рюрика; их становилось все больше и больше. Клям наладил связь с боярами и купцами Перунова капища, обиженных князем в распределении льгот и привилегий. Так Вадим готовил силы, которые помогли бы ему в будущем вернуть власть в Новгороде.

И вот в самый горячий момент подготовки, когда все шло к завершению, к нему в лагерь прибежал мальчик. Его послала Ивица предупредить, что недалеко появился большой отряд в чужой одежде и предводитель спрашивал про него, Вадима. Медлить было нельзя. Была объявлена тревога, снялись так быстро, что не успели затушить костры.

Новое место стоянки Вадим решил выбрать недалеко от реки Волхов. Тем самым он перекрывал водный и грунтовой путь из Новгорода в Ладогу, который считался основным в княжестве. Здесь Вадим решил обустроиться основательно. Сначала были возведены шалаши. Ставились жерди, сверху они связывались мочалом и закрывались еловыми лапами, которые спасали от дождей. Посреди шалаша зажигали костер, вокруг него ложились на ночь; ночью ворочались, согревая то один, то второй бок.

Однако подступала осень, холода усиливались, начались морозы. Заспится человек, а под утро с внешней стороны то одежда примерзнет, то волосы. Кое-кто простудился, начали болеть. Вадим понимал, что следует срочно менять жилье.

Первой мыслью было идти к селянам. Но выяснилось, что деревушек вокруг было немного, в каждой из них по пять-десять домов, а в починках и того меньше, по одной-две избы. Избушки маленькие, состояли, как правило, из одной комнаты, а семьи большие, одних ребятишек до десятка наберется, так что и без пришлых ступить некуда; спали в них не только на кроватях, скамьях и печи, но и на полатях и полу.

Вадим собрал отряд, спросил мнение, как быть. Некоторые предложили на зиму разойтись по домам, а весной собраться снова на этом месте. Вадим не возражал. Осталось двадцать с небольшим человек, кому деваться было некуда. Решили на зиму рыть землянки. В отряде оказалось пять топоров и три лопаты. Маловато для такого дела. Тогда Вадим послал в Новгород к Кляму ходока, чтобы тот доставил им необходимые приспособления, а также еды. Велел подробно рассказать о положении в отряде, разузнать, что творится в городе.

Ходок вернулся через десять дней на подводе со всем необходимым. Рассказал, что в Новгороде вокруг купца сбилось до ста человек, готовых в любую минуту выступить против Рюрика, только ждали знака от Вадима. Теперь, говорит купец, из-за безделья может наступить разброд, а еще хуже, если слух о заговорщиках достигнет ушей князя, тогда всем несдобровать и все задуманное может порушиться, и он боится, что навсегда. Зря, дескать, Вадим позволил своим бойцам разойтись по домам.

Вадим и сам понимал, что поспешил распустить отряд. Раньше приходили вести из города неутешительные, мало удавалось привлечь людей, сообщали о двадцати, тридцати участниках тайного общества, а тут сразу – сто!.. Знать бы неделей раньше, повел людей на крепость, ударил изнутри и снаружи, не устоял бы Рюрик. А сейчас поздно, разбрелись его бойцы, разве соберешь?.. Видно, придется отложить до лета.

Для землянок выбрали небольшой холм с сосновыми деревьями. Разбились по четыре человека, принялись за рытье ям. Вадим, истосковавшись по работе, без устали кидал землю, точно заведенный. Лопата в его крепких руках казалась игрушкой.

Потом стали валить небольшие деревья, очищать от веток, рубить на части, укладывать стены, потолок. Навесили двери, соорудили лежанки. Посредине землянок разложили костры, дым пошел в дверь. Он разъедал глаза, от него кашляли, но все были довольны: прогорали березовые дрова, дверь закрывалась, внутри было тепло, а порой и жарко. Зимовать можно!

Вадим ходил по окрестным селениям, беседовал с жителями об их житье-бытье. Кто-то из них промышлял в лесу, кто-то ковырял сохой землю, иные занимались бортничеством; жили не богато, но и не бедствовали.

– Вот приготовили мехи и мед для полюдья, – говорил крепкий сорокалетний мужик с окладистой бородой и живыми голубыми глазами; нос с широкими ноздрями был несколько великоват, он вертел им, словно принюхивался ко всему окружающему. Звали его Хлыстом. – Дань посильная, мы ее веками платим. Еще прадед платил князьям новгородским. Сколько их сменилось! Помнится, дед мой пытался перечислить: и Владимир Древний, и Столпосвят, и Избор, и Бравлин первый, и Бравлин второй, и Буривой, и Гостомысл… Потом тебя посадником избрали, а теперь, говорят, уселся Рюрик, внук князя Гостомысла. Из-за границы вроде приехал. Но – ничего! Из-за границы так из-за границы. Все равно наших, славянских кровей… Жить можно. От недругов нас защищают. Жаловаться нечего, спокойно живем.

– Да вот говорят, что этот Рюрик на вольности новгородские пытается посягать, – осторожно сказал Вадим…

– На наши вольности никто не покушался, – возразил мужик. – Мы как жили, так и живем. Может, в Новгороде какие перемены произошли?

– В том-то и дело, что Рюрик хочет ущемить права вече и усилить княжескую власть…

– Во-он оно чего!

Мужик на минуту замолчал, а потом проговорил раздумчиво:

– Слышал я об этом вече. Там все больше бояре и купцы заправляют. Что хотят, то и воротят. А простой народ у них в загоне. Так какое это народовластие? Прикрываются этим словечком, это верно. Болтовней занимаются. Вот, наверно, князь и решил навести порядок.

– Так, значит, ты бы одобрил такие действия?

– А почему бы и нет? Главное, порядок должен быть в стране. А то у нас народовластие во всевластие кучки богачей превращается. Богачи же, как клещи, завсегда в народ впиваются, чтобы побольше крови высосать. Недаром все они пузатые и на лицо гладкие! Ты-то не из них? – он хитро поглядел на Вадима. – Если князь их ущемил, то правильно сделал. Авось, народу полегче станет!

Вадим заходил в один дом, в другой и везде слышал те же разговоры, что и от носатого мужика. В душе он был согласен с ними. Будучи посадником, он, пожалуй, лучше всех видел, как разгорается борьба между знатными родами Новгорода за власть, за влияние на посадника, а теперь – на князя. Как ожесточенно сражаются богатые люди за свои привилегии, за то, чтобы различными путями, лично или через посредников, получить льготы и послабления от правителей и как можно толще набить себе карман; что народовластие давно стало прикрытием, обманом народа и способом наибольшего обогащения кучки ненасытных живоглотов. Но, понимая это, Вадим в то же время знал, что уже не сможет отступить от своего пути, что он связал с этой борьбой свою жизнь, что за ним идут люди и отступать ему поздно да и некуда.

Обосновываясь в этих лесах, он надеялся, что привлечет в свой отряд сначала жителей окрестных деревень, а потом через ходоков и добровольных помощников объединит недовольных мужиков из дальних местностей, а затем двинет всю эту большую массу народа на Новгород… Теперь он понял, что эти надежды не оправдались, что надеяться на селян ему не приходится и все внимание следует обратить на город.

И вдруг Вадим затосковал по Велижане. Тоска навалилась как-то сразу, будто снежный заряд, закрутила, завертела. Он потерял аппетит, из рук все валилось. Он понял, что если не увидит ее, то не сможет жить дальше. И тогда, никому не поведав, он взял с собой двоих воинов и отправился в Новгород.

К городу подошли в полдень. Спрятавшись в кустах, наблюдали за крепостной стеной. Охранялась она так же, как и при его власти. По площадкам прохаживались часовые, одетые в тулупы; вечером они зажгли факелы, изредка перекликались между собой, сообщая, что все в порядке.

Вадим выбрал западный участок стены. Там шел небольшой овражек, по нему можно было подобраться и затаиться. Что касается времени, то легче всего, по его мнению, проникнуть в город можно было перед рассветом, когда сон одолевал часовых. Обычно часовые, оглядевшись по сторонам и убедившись в том, что ничто не угрожает, выбирали укромный уголок и, притулившись возле защитного забора, старались прикорнуть на часик-полтора.

Вадим определил этот момент по тому, что факелы перестали двигаться; их прикрепили к стене на время сна. Взяв в руки крюк, он с силой кинул его на стену, следом за ним заструилась веревочная лестница. Бросок был удачным. Подождав немного и убедившись, что его никто не обнаружил, быстро вскарабкался на стену, сбросил лестницу, а сам спрыгнул по ту сторону стены и вскоре скрылся среди домов. Он шел к маленькой избушке. Почему-то казалось, что там его ждет Велижана, что она чутьем угадала, что он явится этим утром, и сейчас сидит у двери, прислушиваясь к шороху…

С трепетом подходил Вадим к заветному жилью. Сколько радостей и надежд было связано с ней! Каким радужным и безоблачным казалось будущее и как разом все обрушилось! Теперь он, бывший хозяин города, крадется затравленным волком, осторожно ступая и оглядываясь по сторонам…

Окна в избушке были темными. Он легонько стукнул в дверь. Послышались шаги, звякнула щеколда, и в открытую дверь выглянула старушка.

– Кого там нелегкая принесла в такой ранний час?

– Это я, Вадим, бабуля. Ты одна?

– Одна. Кому еще быть? Проходи, не бойся. Давно никого не было, в одиночку тут маюсь.

Вадим ступил в темноту. Старушка пошарила в углу, стала высекать кремнем огонь, зажгла трут, а потом лучину. Вадим огляделся. Как тут все было знакомо и мило! Вот широкая кровать, на которой он с Велижаной предавался любовным утехам, небольшой столик, на котором он раскладывал яства и питье, специально подобранные по вкусу любимой, а иногда подарки, купленные у византийских или хазарских купцов, вызывавшие у нее бурю восторгов… Даже вид светца – деревянной стойки с железной рогулькой наверху из трех пальцев, на которых лежали лучины – вызывал у него умиление. Часто зажигал он его по ночам чтобы еще раз полюбоваться лицом ненаглядной…

– Велижана навещала тебя? – спросил он.

– Ни разу не была. Да и что ей делать? Одна как перст кукую, никому не нужная.

– С кем она живет? По-прежнему с мужем?

– Какое там! Сразу к родителям ушла. Говорят, звал Багута к себе, да отказалась.

– Пригласи ее. Отправляйся прямо сейчас, немедленно!

– Бегу-бегу! Только много ли прыти в моих ногах? Постараюсь как можно быстрее дойти.

Старушка ушла. Вадим то начинал ходить по избе, то садился на кровать, то вновь вскакивал. Время тянулось неимоверно медленно.

Наконец на крыльце послышались шаги, и в комнату влетела Велижана, со стоном бросилась на грудь, от рыданий не могла вымолвить ни слова. Наконец отстранилась, влажными от слез глазами стала глядеть ему в лицо, шепча ласковые слова:

– Жив, жив, сокол мой… Ненаглядный мой… Так долго ждала тебя…

Весь день и всю ночь они пробыли вместе. Между словами любви он спрашивал ее о том, что изменилось в Новгороде после вокняжения Рюрика, как относится народ к новому правителю.

– Я почти не выхожу из дома, – отвечала она. – Только недавно родители отстали от меня с упреками. Поэтому что я могу знать? Из их бесед и разговоров других людей я поняла, что особых перемен не произошло. Дань не повышена. Потеснили грабителей и разбойников. Вече несколько раз собиралось, что-то решало, мирно расхолилось.

– Как в народе относятся к Рюрику? Что говорят? Ведь чужой человек явился княжить!

– Да какой он чужой? Славянин. Из тех краев, откуда наше племя пришло. К тому же внук Гостомысла…

– Так что, выходит, про меня и забыли совсем?

– Откуда мне знать, милый? Я каждый день тебя вспоминала, все глаза проплакала…

– Если случится заваруха, за кем пойдет народ: за мной или за Рюриком? – задал он самый больной для него вопрос.

– За тобой, мой родной, за тобой. Разве город может забыть своего любимца?

Втайне надеялся Вадим получить от Велижаны ответы на многие мучившие его вопросы, но так ничего не добился. Баба есть баба. Ничто их не интересует, кроме семьи и ненаглядного. Более того, она принялась уговаривать его не возвращаться обратно, а остаться жить с ней или уехать куда-нибудь в другой город. Можно в Смоленск, стольный город кривичей, или спуститься по Днепру в Киев, в страну Русь. У нее есть кое-какие запасы, отец с матерью дадут, хватит им для безбедного существования. Она непривередлива, многого не надо, будет довольствоваться малым, лишь бы он был рядом с ней…

– Глупости говоришь, – недовольно прервал он ее. – Как могу бросить своих товарищей по борьбе? Разве я похож на предателя или тем более на труса? А ведь так и расценят мой поступок те, кто остался в лесу и ждут меня, моего возвращения. Они бросили все, чтобы вернуть меня во власть. Живут в ужасных условиях, терпят голод и холод. А я их кину и сбегу в другую страну. Как мне жить после этого?

Ранним утром стали прощаться.

– Возьми меня с собой, не могу я без тебя, – упрашивала она.

– Где ты будешь жить? – возражал он. – Представь тесную землянку, нары в два яруса, одни мужики…

– Выроем отдельную землянку… Ты же собирался взять меня в леса!

– Можно и вырыть, мужики быстро соорудят. Но за мной постоянно охотится Рюрик. Вдруг нападут, куда я тебя дену? Сам я сел на коня и был таков. А с тобой как? Это не мирная охотничья жизнь. Идет война за власть. Жестокая, как любая война. Не могу я подвергать тебя риску.

Он убеждал ее, но сам не был уверен в своей правоте. И уже по пути в лагерь на Волхове подумал, что, наверно, следовало прихватить ее с собой, поселить в ближайшем селении. Если бы случилось нападение, жители скрыли бы ее… Ехал и тоской заливало сердце, так хотелось снова увидеть ее, прижать к себе это милое трепетное тельце…

В январе 863 года от селян пришло известие, что Рюрик прибыл в Ладогу для сбора дани. Вадим когда-то сам ездил ежегодно в полюдье и хорошо знал этот путь: из Новгорода он шел в Ладогу, потом в Белоозеро. К приезду правителя страны местные князья собирали в определенных местах шкурки куниц, бобров, чернобурых лисиц, невериц-белок, мед, воск, за ними приезжали сборщики дани – вирники, емцы, сороки и данники. Кроме этого, во все время полюдья они должны были кормить и поить княжеских дружинников и сопровождавших их лиц – конюхов, ездовых, кашеваров, ремесленников, чинивших седла и сбрую, и различных слуг.

Вадима интересовали амбары для склада и сортировки дани, сусеки для запасенного зерна, испеченного хлеба, масла. Можно было, конечно, напасть на них и ограбить, но тогда вывезенное добро не засчитывалось бы как дань и тогда местному населению во второй раз пришлось бы собирать товары и продукты для новгородского правителя, и тем самым он восстановил бы селян против себя. Дань надо было отнять у слуг Рюрика. Для наблюдения за их передвижениями он ежедневно посылал своих людей, которые дежурили на дорогах, ночевали у селян, толкались среди жителей Ладоги.

Наконец пришло известие, что двое отроков в сопровождении десятка дружинников направляются в те места, где зимовал его отряд. Тотчас Вадим поднял своих людей и устроил засаду. Только что прошел снегопад, скрыв бугры и завалы, хлопья снега лежали на ветвях деревьев, и лес как бы просветлел и не казался таким суровым и мрачным.

Вот из-за поворота показалась вереница саней, между ними верхом ехали дружинники. С шумом и треском упали деревья спереди и сзади обоза, и из леса выскочили вооруженные люди. Началась яростная схватка. Вскоре трое дружинников были убиты, остальные разбежались. Обоз был приведен на место стоянки отряда.

Давно бойцы питались одним мясом убитых диких животных и птиц. Поэтому все обрадовались буханкам хлеба, кругам топленого масла, бочкам меда; воск пошел на изготовление свечей.

Однако примерно через месяц в землянку к Вадиму прибежал встревоженный Хлыст.

– Люди объявились в нашем селении, – скороговоркой начал он. – Вооруженные, на конях. Видать, от новгородского князя. Предводителем у них какой-то Олег. Выспрашивали, нет ли где поблизости разбойников. Им отвечали, что таких не водится. Однако все-таки указали, что в лесу поселились неизвестные, живут смирно, не балуют, по всему видно – не злые люди. Но главный их все равно настаивал провести людей князя к вашим местам. Услышал я такое и бегом к тебе. Если речь идет о вас, то надо немедленно скрываться, будут они с часу на час.

Даже не поблагодарив Хлыста, Вадим выскочил из землянки и стал спешно собирать своих людей. Тотчас были запряжены кони, в сани побросали кое-что из еды и одежды и, нахлестывая лошадей, погнали в чащу леса.

Когда кони выбились из сил, остановились на небольшой поляне. Вадим ходил между санями, кнутовищем бил по оглоблям. Он только сейчас понял, какую совершил глупость, напав на обоз с данью. До этого Рюрик даже не подозревал, в каком месте он, Вадим, находится. Теперь он сам объявился, сам вызвал вооруженный отряд на себя. Потому что не составляло большого труда прислать в район, где произошло ограбление, дружинников, произвести опрос населения; кто-нибудь все равно расскажет о пришлых людях… Так поступал он, Вадим, когда был посадником и когда надо было обезвредить разбойничьи шайки. Отныне дружинники не отстанут от них до тех пор, пока или не уничтожат всех, или не потеряют следы.

После небольшого отдыха тронулись дальше. Надвигались ранние сумерки. Облюбовали холм, окруженный двумя оврагами, распрягли лошадей. Кони тянули морды к кустарнику, срывали верхушки веточек, жевали. Второпях забыли накидать в розвальни сена, лошади остались на ночь голодными.

Едва забрезжило, продолжили путь. Кони шли медленно, подгонять было бессмысленно, и Вадим спиной чувствовал, как приближается к ним погоня. Он не ошибся. Еще не наступил полдень, как с двух сторон показались всадники. Их было много, не менее сотни.

Он соскочил с саней и с криком:

– Спасайтесь, кто как может! – мечом стал рубить постромки. Потом запрыгнул на коня и погнал в чащу леса.

Конь оказался сильным, он легко нес могучее тело всадника. Вадим оглянулся назад. За ним увязались двое дружинников. Он заманил их подальше от места схватки, а потом резко развернулся им навстречу. Еще раньше определил, что это были хилые по его меркам воины, не чета ему. Первого он хватил так, что тяжелым мечом разрубил надвое щит и раскроил левое плечо. Не оглядываясь, толкнул ногами коня и послал его на второго. Тот при виде богатырской фигуры Вадима явно струсил и решил уклониться от боя. Но конь его заартачился, перестал слушаться, закрутился на месте, и Вадим расправился с ним легко и быстро.

После этого он нырнул в липняк. Тонкие деревья стояли так густо, что пришлось сойти с коня и пробираться, прорубая себе тропинку. Вдруг он почувствовал запах дыма. Еще не веря в удачу, пошел на него и вскоре увидел деревеньку из десятка домов. Наугад выбрав справное строение, подошел к двери и постучал в нее. Вышел заспанный хозяин. При виде вооруженного человека отступил было назад, но Вадим придержал его за рубаху:

– Конь есть?

– Как не быть? Есть, конечно.

– Выводи!

– Он мне самому нужен…

– Заберешь моего.

Мужик потоптался в нерешительности, но Вадим дернул его к себе, проговорил угрожающе:

– И не балуй! Я шутить не умею…

Мужик понял, что выхода нет, и понуро пошел к сараю. Вскоре вывел дородного жеребца черной масти, тот дико вращал глазами, показывая необузданный нрав. Передавая поводья в руки Вадима, мужик проговорил плачущим голосом:

– Доброго коня отдаю. Прибавил бы хоть немного…

Вадим порылся в кармане, где у него хранилось несколько скрученных пластинок серебра, отдал одну:

– Вот тебе гривна. И насыпь в дорогу овса!

Он перекинул седло на нового скакуна, приторочил к нему торбу с овсом и поскакал в лес. Теперь его никто не догонит!

XVIII

Пару месяцев Вадим помотался в различных селениях, ночуя в тесных избах, а весной перебрался поближе к Новгороду, на берег небольшого озера, где стояла охотничья избушка, а прибывавшие к нему бойцы ставили шалаши. Время было самое хлопотное для перелетных птиц. Окрестность вокруг озера наполнилась оживленным птичьим разговором, криком, кряком, посвистом крыльев. Возбужденно носились стайки чирков. Утки, выставив красные перепончатые лапки, садились на воду, качались на небольших волнах. Не хотелось уходить с берега, такой захватывающей картиной было это весеннее веселье…

В избушке пахло полынным веником и дымом. Комаров еще не было, спали с открытыми дверями, сон на свежем воздухе был здоровым и крепким. Настроение в отряде было боевое, все рвались в бой. Тем более что из города поступали обнадеживающие вести: последний гонец прибыл с предложением Кляма ударить по Рюрику одновременно с двух сторон – извне, из лесов, и изнутри, силами заговорщиков в один день; таким днем, по его мнению, мог быть 12 лыпеня (12 июля), когда весь народ праздновал День Снопа-Велеса, можно было легко раствориться среди толп народа и нанести неожиданный удар. Посоветовавшись со своими командирами, Вадим дал согласие.

За месяц до выступления Вадим выбрался к Новгороду, через верных людей дал знать о себе Кляму. Скоро ему сообщили, что на северной стороне крепостной стены его будут ждать свои люди. В кромешной тьме перебрался через ров и на ощупь нашел веревочную лестницу. По ней взобрался на стену. Там его подхватили сильные руки, и веселый голос прошептал в ухо:

– С возвращением в родной город, посадник!

Поселили его у древней старушки недалеко от Рюрикова дворца. И с этого момента началась усиленная деятельность по подготовке восстания. По ночам к нему приходили люди, приносили свежие вести, уходили с новыми заданиями. Вадим хотел вырваться на короткое время к Велижане, но все дружно запротестовали, и он вынужден был отступить: одно неосторожное движение, и заговор мог быть провален: кто может поручиться, что его, известного во всем городе, случайно не опознает кто-то из жителей и не донесет?

Круг заговорщиков рос день ото дня. Только неведомо было им, что и Рюрик не дремал. Его люди давно заметили подозрительную возню вокруг дома Кляма и некоторых бояр и купцов Перунова капища; скоро Сварун сумел заслать в число заговорщиков своего человека по имени Чурила. Чурила мало знал, на его сведениях нельзя было произвести массовые аресты, даже местопребывание Вадима ему не удалось раскрыть. Не известен был ему и день выступления; его обещали сообщить накануне восстания. Но все равно сведения Чурилы были бесценны для Рюрика.

Наконец все было решено. По цепочке был дан приказ собраться в условленных местах в День Снопа-Велеса, когда бог Велес учил наших праотцев землю пахать, злаки сеять и жать, в снопы свивая. В этот день никто не работал, народ выходил на улицы, начиналось большое гулянье, и в этой толпе заговорщикам можно было легко затеряться, не привлекая к себе внимания.

Ровно в полдень у домика, в котором скрывался Вадим, неожиданно и довольно быстро собралась большая толпа вооруженных людей. К ней вышел Вадим.

– Братья! – громовым голосом возвестил он. – Вынимайте оружие и пойдем на дворец Рюрика, чтобы изгнать из города князя, поработителя наших вольностей!

Толпа откликнулась громким криком и двинулась к центру города. Но, не пройдя и сотни шагов, наткнулась на плотный строй норманнов… Более того, из улиц и проулков справа и слева на них двинулись воины князя. Ряды восставших дрогнули, попятились назад, но и там путь им преградили скандинавы. Они были окружены со всех сторон.

– Предательство!.. Нас предали! – в панике закричали многие…

И тогда над толпой поднялась гигантская фигура Вадима, и его громовой голос перекрыл шум и выкрики:

– Спокойно, братья! Пробиваемся к воротам!

Это была спасительная команда. Толпа в ожесточенной схватке прорвала заграждение из княжеских воинов и бросилась к центральной башне. Следом за ней, поражая мечами, пиками и стрелами, ринулось Рюриково войско. Путь отступления заговорщиков был усеян трупами. Немногим удалось вырваться из города, большинство было или убито, или захвачено в плен. Весь израненный, был сбит с ног и повязан Вадим.

XIX

Эта ночь была самая длинная в жизни Вадима. В полной темноте поруба – кирпичного подвала без окон, с железной дверью, замкнутой на большой амбарный замок, – было слышно, как мерно ступает да покашливает часовой. Вадим то присаживался на чурбачок, стоявший в глубине, то начинал быстро и нервно вышагивать из угла в угол. Кажется, за эту ночь он продумал всю свою жизнь, особенно время правления. Ярко, словно живая, встала перед ним дочь мерянской колдуньи Нимилява, он слышал ее таинственный, завораживающий голос: «Пока будешь идти прямо, никто и ничто тебе не угрожает. Опасайся уклониться в сторону, там подстерегают тебя главные бедствия и злосчастия, а может быть, и гибель!»

Выполнил ли он, Вадим, ее наказ? Нет, конечно. Как все здоровые и удачливые люди, он тотчас забыл про него. Правда, вспоминал иногда, когда начинало припекать. Вот пришел на ум сейчас, на краю гибели.

Посадником поставил его народ, надо было править во имя блага его. Он пытался это сделать, но не сумел. Он уступил толстосумам и позволил за бесценок растащить все запасы пушнины и другого добра, накопленные за многие годы князем Гостомыслом. А потом стал делать им уступку за уступкой… Стыдно вспоминать, но, думая о преуспеянии народа, он все время пополнял мошну тем, у кого она была и без того тугой.

Потом его охватила жажда княжеской власти. Ему, кузнецу, сыну и внуку кузнеца, стало мало должности посадника. Он вдруг восхотел подняться на самый верх. И опять он надеялся на поддержку народа, но незаметно для себя угодил в пасть ненасытным богатеям Перунова капища и стал игрушкой в их руках. Это была его самая опасная и губительная ошибка. Теперь от него отвернулся народ, стала врагом значительная часть богатеев, которых он лишил сверхдоходов и сверхприбыли.

«Я был похож на человека, который одной ногой стоял на берегу, а другой ступил в лодку, – неторопливо думал он о себе в полной тишине и кромешной тьме поруба. – Лодка все дальше отходила от берега, а я так и не решился, что делать: то ли остаться на земле, то ли запрыгнуть в посудину. А потом стало поздно, и я оказался в водной пучине. Теперь меня ждет бездонная пропасть и подземное царство богини смерти Морены с холодными туманами и кишащими гадами…»

Единственный светлый луч в его жизни – Велижана. Притулившись на чурбачке, он вновь и вновь перебирал в памяти все их встречи, все ласки, которые они дарили друг другу. Ах, вернуть бы все назад, он столько новых слов сказал бы ей, не тая и не сдерживая своих чувств, как это принято у мужчин; он вывернул бы наизнанку свое сердце…

Но в чем бы никогда не уступил ей – ни за что не оставил власти посадника и не бросил своих боевых товарищей в лесу. Нет, он и сейчас не дал бы ей согласия на бегство куда-то в леса, или в Смоленск, или на Русь. Это было выше его сил…

Внезапно он услышал громкий крик петуха, возвещавшего зарю. Почти тут же загремели запоры на дверях. Его вывели на свежий воздух. Едва брезжил рассвет, дома сливались в единую темную громаду построек. И тут Вадим понял, что Рюрик намерен расправиться с ним и его товарищами еще до наступления утра, что он боится сборища новгородского люда, боится, что толпа вмешается в расправу над ними. Значит, Рюрик понимает, каким сильным влиянием он, Вадим, пользуется в народе, значит, он боится его!

И охрана его подобрана из прибалтийских славян и скандинавов, тут нет ни одного воина из его дружины, ни одного новгородца, даже Багуты, который изменил ему. Значит, его помнят и город, и войска! И это придало ему новые силы, и он уверенно зашагал в сторону вечевой площади.

Туда уже свезли всех его соратников. Вадим ступил на помост, огляделся. Сколько раз всходил он на это небольшое сооружение, но которое поднимало его высоко над подданными, делало хозяином большого города. Он привык с помоста оглядывать всех властным, повелевающим взглядом. Теперь впервые стоит он со связанными назад руками, по-прежнему сильный и до безрассудства храбрый, но поверженный и беспомощный. Впервые видел он перед собой не волнующуюся толпу новгородцев, а стройные ряды закованных в железо иноземцев, лица которых скрываются под забралами. И сегодня не помогут ни страстные призывы, ни зажигательные слова, от которых люди приходили в безумство и шли на боевые свершения. Все это было, все это ушло в прошлое.

На помосте валялись окровавленные деревянные чурбаки. Возле них с огромными топорами прохаживались палачи, суетилась прислуга, она подводила новые жертвы и крюками оттаскивала казненных. Раздавались глухие, смачные удары топоров, и головы катились по дощатому помосту, поливая его темной кровью. Работа шла быстро и споро, исполнители явно спешили, стремясь завершить ее до восхода солнца, до того момента, когда проснутся новгородцы.

Вадим видел, как в стороне ото всех воины Рюрика расправлялись с норманнами, замешанными в заговоре. Казнь свершалась по старинному скандинавскому обычаю. Жертва клалась животом на помост, один из викингов садился на нее, острым кинжалом на спине выламывал пару ребер и еще у живого человека через полученное отверстие вынимал легкое и сердце и торжествующе показывал окружающим; это вызывало бурный восторг у норманнов.

Вадим, собрав силы, в последний раз взглянул на низкое, хмурое новгородское небо, на восточном краю которого ярко пламенела утренняя заря, подошел к одному из чурбаков и положил на его осклизлую, муторно пахнущую поверхность свою голову…

Казненных на телегах отвозили в лес и сбрасывали в глубокий овраг в расчете, что хищники довершат кровавое дело. Однако ночью Велижана со слугами при свете факелов сумела отыскать голову своего любимого и похоронить на невысоком холме близ Новгорода. За одинокой могилкой еще долго ухаживала она сама и ее дочь Русава, которой мать говорила, что здесь покоится ее отец, посадник новгородский Вадим.

Послесловие автора

Исторические романы «Князь Гостомысл – славянский дед Рюрика», «Призвание Рюрика. Посадник Вадим против Князя-Сокола» и «Князь Рюрик» написаны на основе новгородских летописей, незаслуженно забытых. Между тем в отношении НОВГОРОДСКОГО СЕВЕРА, на наш взгляд, им следует больше доверять, чем «Повести временных лет», по следующим причинам:

1. Новгородцы лучше знали историю своего края, чем киевские летописцы, так как Киев удален от Новгорода почти на тысячу километров и события Севера Руси доходили до него в неполном объеме, а порой искаженными.

2. Киев и Новгород на протяжении всего существования Древней Руси были соперниками, поэтому трудно ждать от киевских летописцев беспристрастного освещения новгородской истории. А в том, что Нестор бывал порой необъективным, говорит, например, тот факт, что он в своей «Повести временных лет» больше внимания уделял князю Святополку, известному сребролюбцу и жестокому человеку, чем великому Владимиру Мономаху.

3. «Повесть временных лет», как это общепризнано, по приказу князей много раз переделывалась и переписывалась. В то же время княжеского влияния на новгородские летописи почти не существовало, поскольку в республике правило вече и летописцы были более независимы, чем их киевские собратья.

Добавлю, что норманисты долгое время не могли объяснить происхождение слова «рус», потому что в Скандинавии не было ни племени, ни рода с таким именем. Наконец остановились на финском слове «роутси», что и вошло во все учебники. Между тем от санскрита (в русском разговорном языке 20 % слов из санскрита) к славянам перешло слово «Русь», что означает «светлая», «святая» (отсюда: русый, русоволосый); среди славян было широко распространено имя Рус; только на Новгородчине от древних времен сохранились названия рек, озер, местечек с корнем «рус»: Руса, Рось, Порусье, Русская, Русыня, Околорусье, Русье…

Это еще объяснимо занесением сюда таких имен через бродячих норманнов (по их финскому прозванию). Но уже не столь убедителен этот генезис имени «Рус» в применении к географии средней и южной Прибалтики, где финнов нет. На нижнем течении Немана село Русс; в Курляндии г. Россиены; Мазурское озеро – Рош; село Росинско; на нижней Висле – Руссеная; близ крепости Ивангород – Россоч, Русец. И далее – через Галичину и Карпаты в Трансильвании: Рава Русска, Руске Ушице; на зап. стороне Карпат – речка Рушково, село Рушполяна; на вост. буковинской стороне: Рус-Молдвица; в центре трансильванских Альп село Русс, гора Рушка, речка Рушка, села: Рушкичи и Русберг. Речка Руссова впадает в Днестр ок. Ямполя; село Руска Банила в Буковине около Прута; ряд сел около Дуная в Валахии; Рущук на Дунае.

Русь – это наше коренное, славянское слово, здесь надо искать истоки названия нашего народа и страны!

Примечания

1

Ногата – самая маленькая монета на Руси.

2

Ныне остров Рюген.

3

Вплоть до XIV века язык новгородцев отличался от языка восточных славян, он был ближе к польскому языку.

4

Марашка – мошка (фин.).

Content

Василий Седугин
Призвание Рюрика. Посадник Вадим против Князя-Сокола

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

Послесловие автора

Примечания