Сергей Майоров

Она назначает жертву

Глава 1

Серое трехэтажное здание с белыми колоннами, уходящими под крышу, крыльцо в восемь или девять ступеней, высокие тяжелые двери с бронзовыми ручками. У креплений они темнее и толще, к середине сужаются и горят, как и таблички, укрепленные по обеим сторонам дверей. Браться за ручку у верхнего крепления неудобно, придется задрать руку как для переноски флага на длинном древке. Снизу тоже не возьмешь — потребуется подсесть. Поэтому за двести с лишним лет существования этого здания, стоящего на пересечении двух центральных городских улиц, дверную ручку всегда хватали там, где делать это удобно, — посередине. В результате она стерлась и стала тоньше. Так случается с ногами Будды, к которым прикасаются верующие. Каждый день люди берутся за ручку несколько тысяч раз, поэтому она блестит так, словно ее натирают асидолом.

Двести лет назад за нее брались персоны с весьма успешным настоящим и перспективным будущим, дом был не серого цвета, а голубого, и на окнах не имелось решеток. Здесь сидели важные личности, управлявшие торговыми гильдиями, и каждое прикосновение к литой ручке было похоже на рукопожатие купца, честное и крепкое. Ему можно было верить, потому что слово такого человека — закон. Простому люду делать здесь было нечего, а вот двое полицейских на всякий случай сидели внутри и тогда.

Теперь здесь располагалась прокуратура. На первом этаже все было устроено так же, как и в других городских организациях подобного толка. Два сотрудника полиции, каждый за своим столом, перекрывали вход. Между двумя этими блокпостами стеклянное окошечко наподобие тех, что есть в любой гостинице. Только там выдавали не ключи с деревянными грушами, а пропуска на второй и третий этажи. Тот, кто таковой получал, направлялся по коридору, предварительно убедив второго полицейского в соответствии фамилии на пропуске с той, что указана в паспорте.

Слева и справа по коридору двери. С краю был расположен отдел приема жалоб граждан. Там внутри красиво. Белые стеновые панели, подвесной потолок того же цвета, синий линолеум на полу и аквариум ведер на сорок. В нем жили, постоянно пытались разыскать протоку, ведущую к Карибскому морю, три скалярии, четыре барбуса и харациновые рыбы. Последних никто не считал, они плодились, когда захотят, преимущественно случайно, как люди, и так же неподотчетно издыхали.

Следующие двери были закрыты, но на правой стороне царил хаос. Из одного кабинета выбежал какой-то сотрудник с листами в руках и тотчас заскочил в другую дверь. Потом из соседней комнаты вышла женщина с папками, повернула в замке ключ, удерживая ношу бедром и локтем, и двинулась по коридору. Служащие мелькали, работа кипела. Всем посетителям с пропусками было понятно, что сюда лучше не соваться, чтобы не помешать.

На третьем этаже царила пустота. Люди здесь присутствовали только в кабинетах. Оно и верно. Надзор за соблюдением федерального законодательства — дело не пятиминутное. Ходить сюда посетителям каждый день не имело никакого смысла.

Тут же находился кабинет прокурора города. В приемной сидели двое: мужчина в китайской куртке с папкой в одной руке и холщовой сумкой в другой, а также женщина с бирюзовыми серьгами. Они пришли на прием к тому человеку, который был главным в здании с белыми колоннами.

В половине десятого утра в прокуратуре города Старооскольска царили среднестатистические покой и суета. Без четверти десять в высокие двери вошел мужчина лет сорока пяти на вид, быть может, чуть старше, во всем черном: норковой шапке, джинсах и свитере с высоким воротником и пуховике. От всех, кто находился на первом этаже, он отличался абсолютно спокойным взглядом и уверенными движениями. В глазах его, когда он предъявлял паспорт и просил выписать ему пропуск, не было ни тени сомнения в том, что ему нужно именно в городскую прокуратуру Старооскольска, а не, скажем, в горсовет, который находился напротив.

— Вы к кому?

— К Кириллову, — сказал мужчина четко и даже как-то дерзко. — Он сказал, что я должен прийти на повторный допрос. Я сколько еще сюда ходить буду? — Он навис над вахтой, расплавляя взглядом служащую, занятую выпиской пропусков. — Я кто — свидетель или подозреваемый? Надо допросить — делай сразу. У меня своих дел нет, что ли?

По последним словам женщина убедилась в том, что заполнять бланк нужно. Если бы мужчина сказал: «Я к Кириллову, поговорить хочу», она тотчас позвонила бы и убедилась в том, что помянутый сотрудник прокуратуры в это солнечное утро склонен к каким-либо беседам.

Получив пропуск, мужчина направился в сторону коридора, протянул для обозрения второму полицейскому паспорт и бланк. Тот очень хорошо слышал разговор у окошечка, а потому сделал вывод о том, что мужчина здесь гость частый и прокуратура его прибытию всегда рада. Он даже не удостоил документы взглядом. День только начался. Если ретиво исполнять служебные обязанности в минуты, когда это не требуется, то на трудовую деятельность в часы пик может запросто не хватить сил. Тем более что у посетителя не было сумки, а в последнее время это едва ли не единственный предлог вмешаться в ход событий.

Мужчина медленно прошел весь коридор, ступил на лестницу, оперся на поручень, отдышался и стал подниматься. Второй этаж его не интересовал. Он прошел мимо входа на него, даже не взглянув. Когда лестница закончилась, он вошел в коридор. Тут на лицо мужчины, доселе спокойное и почти равнодушное, заползли два маленьких красных пятнышка, по одному на каждую скулу.

Он точно знал, какая дверь его интересовала в первую очередь. Вот эта, с цифрами «34» на блестящем никелированном ромбике, прикрученном шурупами чуть выше уровня глаз.

«Прокурор отдела по надзору за исполнением ФЗ Юрист 2 класса Журов К. Л.», — гласила надпись на табличке под стеклом.

Мужчина расстегнул пуховик, хрястнул блестящей ручкой, повернув ее до отказа вниз, и надавил на дверь. В лицо ему ударил солнечный свет из окна, он зажмурился, вошел, сделал два шага вперед, повернулся направо и увидел того, кого и хотел. За письменным столом, заваленным папками, сидел молодой человек в синем мундире с новенькими погонами, на которых сияли по четыре звездочки.

— Ты уже юрист первого класса? — изумился вошедший мужчина. — Поздравляю от всей души! Дай-ка я догадаюсь, за что такая благосклонность начальства…

— Что вам нужно? — прокричал прокурор Журов, расстроенный тем, что первым его поздравил с присвоением очередного чина не тот человек, от которого он хотел бы услышать такие слова, причем в столь грубой форме. — Вы почему без стука входите?

— Сейчас постучу, — сказал мужчина, вынимая из-за пояса «ТТ» с уже взведенным курком.

Он рассматривал в упор гладко выбритое лицо прокурора, и пятнышки на его скулах удвоились в размерах.

— Думаю, что и для тебя теперь все предельно ясно.

Юрист первого класса вскочил из-за стола, с грохотом уронил на пол стопку дел и навалился спиной на стеклянный шкаф. Дверка не выдержала давления восьмидесятикилограммового тела, хрястнула и почти без звука развалилась на пять или шесть кусков, похожих на турецкие ятаганы.

Юрист первого класса хотел закричать, но все происходило настолько стремительно, что он даже не успел напрячь голосовые связки.

Звук выстрела отразился от стен, гильза ударилась в угол, отскочила от него и запрыгала по полированному дереву. Она немного успокоилась, уверенно покатилась по столу, умело лавируя между преград, расставленных на ее пути: канцелярского набора и пепельницы, достигла края, перевернулась и упала на пол.

За те десятые доли секунды, пока это происходило, юрист первого класса Журов успел только открыть в совершенном изумлении рот и начал оседать. Материя его мундира на левой стороне груди, прошитая насквозь пулей калибра 7,62 миллиметра, стала стремительно пропитываться чем-то темным. Пятно расползалось неровно. Так промокает половая тряпка, пересушенная на батарее, а потом брошенная на пол, залитый водой.

Мужчина продолжал смотреть на агонию. Исчезновение пятен с его лица свидетельствовало о том, что он не испытывал ни удовлетворения, ни отвращения. Так трудится над вычислением среднего заработка служащих главный бухгалтер какого-нибудь закрытого акционерного общества.

Прокурор отдела по надзору за соблюдением федерального законодательства Журов уселся на пол. Глаза его еще продолжали отражать жизнь, но взгляд был направлен уже не на убийцу, а куда-то в сторону огромного засыпного сейфа, стоявшего у стены напротив стола.

Через мгновение его левое веко дернулось, как от нервного тика. Словно кто-то выключил рубильник внутри прокурора. Рука Журова дрогнула, свет в глазах погас. Голова, уже не удерживаемая шеей, свалилась набок.

Мужчина оценил результат своего труда, тряхнул головой, сунул руку с пистолетом за пазуху и вышел в коридор. Кажется, звук выстрела никого не обеспокоил. Где-то продолжал работать принтер, распечатывая очередное постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. В приемной секретарь прокурора объясняла что-то людям, ожидавшим его.

Мужчина пропустил взглядом табличку с номером 36 и направился к той, на которой горели цифры, указывающие на его возраст, — 38.

«Прокурор отдела по надзору за исполнением ФЗ Юрист 3 класса Хотынцев П. С.».

Ручки в кабинетах были одинаковые. Хрустели они так же, как их сводные сестры, — с металлическим клацаньем, сочно, словно отказывали посетителю в просьбе в тот момент, когда он еще не переступил порога.

— Это что за явление?

Раздражение встречало мужчину в каждом кабинете. Ему становилось ясно, что люди, работающие в этом здании, не любят, когда их тревожат, не предупредив заранее.

За столом сидел молодой человек, лицо которого расплывалось от удовольствия, вызванного какими-то причинами, ведомыми лишь ему. Только это, наверное, мешало господину Хотынцеву встать и выбросить наглого посетителя за дверь. Что же касается удовольствия, то оно здесь присутствовало и пахло духами «Опиум».

Напротив Хотынцева сидела сотрудница прокуратуры по фамилии Голощекина. Ее собственный кабинет был следующим по коридору. Она устроилась напротив Хотынцева и не успела убрать с лица улыбку точно так же, как и хозяин данного помещения.

Визитер уже привычно впился взглядом в погоны Хотынцева и убедился в том, что руководство не обошло своим вниманием и его. Третья сияющая звездочка на синем, отливающем новизной погоне свидетельствовала о том, что на табличке, укрепленной на двери кабинета, цифру 3 пора менять на меньшую.

— Вы в магазине, что ли? — рявкнул, краснея щеками, новоиспеченный юрист второго класса. — Кто такой?

Если бы не истерический, оглушающий все и вся визг Голощекиной, то, быть может, мужчина спокойно доделал бы свои дела в прокуратуре города Старооскольска и вышел бы оттуда так же беспрепятственно, как и вошел. Но этот крик разрезал тишину всего третьего этажа, прошелся по второму, спустился на первый и заставил обоих полицейских на входе похолодеть душой и поднять головы к потолку. Когда в легких закончился воздух, Голощекина набрала его и снова завопила.

При появлении «ТТ» прокурор Хотынцев так же, как и Журов, успел лишь вскочить на ноги и отпрянуть. Удар пули в грудь добавил ему ускорения, и он локтем снес с подоконника подрастающую драцену. Пальма перевернулась кроной вниз, сломалась, и из-под стола веером рассыпалась сухая земля.

Женщина кричала и дергала перед собой руками так, словно ее завели ключиком. «ТТ» дернулся в руке мужчины еще раз, и крик прервался на самой высокой ноте. В кабинете при закрытых окнах кисло пахло сгоревшим порохом и сладко — «Опиумом». Перемешавшись, запахи дали стойкий аромат неприятностей, которые неминуемо должны были закончиться трагедией.

Она состоялась.

Хотынцев попытался подняться на ноги, схватился рукой за стол, но вторая пуля вошла ему в голову над левой бровью. Результат такого попадания был просто жутким.

Куски чего-то белого вперемешку с бордовым врезались в оконное стекло. По пластиковым рамам стала медленно стекать студенистая масса. Вид ее был ужасен, отвратителен, но мужчина ничем не выдал своего волнения, даже не попятился назад.

Наполовину обезглавленный Хотынцев, уже мертвый и не такой грозный, тотчас свалился под стол. Оттуда не доносилось ни звука. Нога, обутая в ботинок с надписью «Salamander» на подошве — мужчина ясно прочитал это слово, — перестала сучить и размазывать по полу черную кровь.

Убийца перевел взгляд на женщину. Кричать она уже не могла. Пуля вошла ей в живот, и теперь из ее груди вырывался лишь стон боли и страха. После выстрела Голощекина так же, как и ее коллега, терла пол подошвами высоких сапог. Юбка, и без того короткая, заползла к поясу, и теперь стрелку было хорошо видно ажурное белье. Женщина не могла совладать с болевым шоком и сползла со стула. Ее юбка окончательно потеряла свое предназначение. Теперь казалось, что на ней нет ничего, кроме этой белой блузки, окровавленной посередине, чулок на резинках и белых, соблазнительных трусиков, которые на глазах становились бурыми. Из-под ног женщины расползалась прозрачная пузырящаяся лужа.

— Ты уж прости, — сухими губами проскрипел мужчина, надеясь, что сотрудница прокуратуры его слышит.

Он поднял пистолет и заглянул в распахнувшийся женский рот. Из него вылетел безмолвный крик, молящий о пощаде, или же проклятье. Убийце, впрочем, это было безразлично.

Он нажал на спуск, стараясь попасть в сердце. Наблюдать второй раз за тем, как с треском разлетается черепная коробка, ему не хотелось. Одно дело, когда в гробу лежит мужчина, и другое — женщина. Смерть не должна изувечить ее.

Тело под ним дернулось, и голова рухнула на пол. Ноги же, затянутые в черные чулки, продолжали трястись, словно в сердце вошла не пуля, а заточенный провод высокого напряжения.

Наверное, это была не месть и не ярость, когда он стрелял в нее в третий раз. Так вот выглядела самая ужасная помощь одного человека другому, когда первый старается уберечь второго от мучений.

Стройные точеные ноги, залитые кровью, дрожали так, словно в тело жертвы кто-то вогнал еще один провод. Стараясь не смотреть на это, мужчина вывалился из кабинета, пахнущего смертью, в коридор. Он уже не пытался скрыть, что в руке его находится пистолет.

Убийца хотел закончить обход кабинетом городского прокурора, но теперь уже точно знал, что оттуда нужно было начинать. Тогда это оказалось невозможно по причине того, что там находились посетители. В этих совершенно невинных людей пришлось бы стрелять. Поступать так мужчина не хотел. Он убивал из чувства долга и сейчас давал себе полный отчет в том, что главная мишень в этом здании останется непораженной. Стрелок увидел в конце коридора две тени в серой форме и осознал, что работа осталась незавершенной.

Треск выстрелов застал его врасплох. Полицейские открыли огонь с расстояния тридцати метров, быстрее, чем он успел поднять руку.

— Оружие на пол! Положи оружие на пол! — доносилось до него как во сне.

Прильнув к стене, чтобы исключить рикошет от нее, мужчина быстро оценил ситуацию и направился в тупик. Коридор на третьем этаже заканчивался окном.

— Бросай оружие, тварь! — Один полицейский уже почти подошел на то расстояние, из которого «макаров» в состоянии прицельно поразить цель.

Выстрелы между тем сыпались как горох со стола. В лицо мужчине уже дважды ударила сухая смесь, состоящая из кирпичной пыли и двухвековой штукатурки. Трижды он слышал свист пуль.

Из кабинета, расположенного со стороны полицейских, выглянул человек. На его голове топорщились короткие волосы странного алюминиевого цвета.

Сердце убийцы встрепенулось. Он тут же вскинул «ТТ».

Пистолет дернулся в руке. Мужчине хорошо было видно, как пуля, выпущенная из него, разнесла в щепки дверной косяк в нескольких сантиметрах от цели.

— Черт!.. — выпалил стрелок вполголоса.

Это было все, что он был в состоянии сейчас сказать в адрес прокурора города, скрывшегося за дверью.

Пуля разорвала рукав пуховика убийцы. На паркет коридора третьего этажа медленно опускались невесомые перья.

Лихорадочно оглядываясь, догадываясь, что преследователи никак не могут понять таких вот его действий, мужчина с пистолетом в руке побежал в сторону окна. До него оставалось не более десяти метров, когда впереди вдруг распахнулась дверь. В пяти шагах перед убийцей возник совершенно незнакомый ему молодой человек в форменном прокурорском мундире.

Стрелок видел его глаза, полные изумления и оторопи, правый погон с тремя звездочками, выступающий из-за двери. Он вскинул руку.

Грохнул выстрел, «ТТ» привычно ударил в ладонь. Незнакомец из ненавистной прокуратуры с размаху ударился о косяк и стал заваливаться на спину. Пуля срезала половину погона, обожгла ему плечо и впилась в стену, расщепив пополам белую облицовочную рейку двери.

— Черт!.. — вторил ему с пола сотрудник прокуратуры.

Он схватился за плечо, и его рука мгновенно окрасилась кровью. Молодой человек морщился от боли не только в ушибленном затылке и не сводил глаз с мужчины, выбивающего ногой оконную раму в пяти метрах от него.

— Что за хрень здесь происходит?! — выкрикнул он и тут же пожалел о том, что обратил на себя внимание.

Убийца оскалился, оторвался от увлекательного дела и выбросил руку в его сторону. Парень, на плече которого торчал оторванный погон юриста второго класса, лежал на полу и пытался унять кровь, сочившуюся из-под пальцев. Прямо перед собой он увидел черный дымящийся зрачок пистолета и не успел даже зажмуриться.

Мужчина, так невзлюбивший окно в коридоре прокуратуры, пробормотал:

— Зря полтинник на такси тратил.

Молодой человек услышал щелчок, но не выстрел, перевел взгляд с лица незнакомца на его оружие, понял причину своего неожиданного спасения и шумно выдохнул. Палец убийцы нажимал на спуск еще и еще, но юрист второго класса точно знал, что выстрела не будет уже никогда. Если его сейчас и убьют, то только не из этого «ТТ», совершенно разряженного.

Пуля, расщепившая косяк двери его кабинета, была восьмой и последней в этом магазине. Ему тут же пришлось увернуться, закрывая голову руками. Чумовой на вид мужик размахнулся так же широко, как при колке дров, и бросил в него свое оружие.

Убийца понимал, что полицейские не будут вести огонь из непредсказуемых «макаровых», пока в секторе обстрела находится живой сотрудник прокуратуры. Уже вставая на подоконник, он поблагодарил себя за то, что сразу по выходе из кабинета Хотынцева побежал не к лестнице, а сюда, к этому окну.

Почти в десяти метрах под ним расстилалось снежное одеяло. Отражая солнечный свет и ударяя по глазам миллиардами искр, оно не позволяло догадываться о своей толщине.

Другого варианта у мужчины не было. Входя в прокуратуру, он вообще не надеялся выбраться оттуда. Но желание свободы, внезапно появившееся из ниоткуда, заставило его опереться руками о холодную шершавую стену, оттолкнуться и выбросить себя из этого здания, пропитанного кровью и смертью.

Сугроб, к счастью, оказался глубоким. Убийца просил себя только об одном — быстро выбраться из снега и побежать за угол. Теперь в секторе обстрела у полицейских, уже расположившихся в створе окна, не было ни одной живой посторонней цели, мешавшей им вести огонь на поражение. В том, что его сейчас будут старательно убивать, мужчина почему-то не сомневался.

Солнце, как и в минувшие дни, освещало золотую крышу мэрии, голуби устраивали толковище на парапетах. Воробьи отчаянно воровали крошки, которые сизари затащили на крышу для кормежки подруг, сидящих на яйцах.

Если бы кто-нибудь сию минуту остановил на площади прохожего и спросил, что же такое примечательное случилось несколько минут назад, то тот пожал бы плечами, скривил губы и ответил: «А что могло произойти в этом городе? Разве что плату за свет опять подняли». А потом этот оратор резво отскочил бы в сторону, отшатнулся бы от мужчины с безумными глазами, пробегающего мимо.

Глава 2

Оперативная бригада Следственного комитета России прибыла в Старооскольск спустя три часа после того, как в здании с белыми колоннами прозвучали выстрелы. В этот городок, расположенный в Московской области, можно было прибыть самолетом. Хотя бы ради того, чтобы посмотреть, как переливаются под солнцем крыши домов, стоящих на центральной площади. Казалось бы, и солидности гостям это должно прибавить. Одно дело, когда в серый дом города Старооскольска заходит группа людей и самый высокий среди них говорит: «Здравствуйте, я следователь по особо важным делам Лисин». Совсем другое — когда к этому дому следователя подвезет черная «Волга», встретившая бригаду у трапа самолета.

Но следователю Лисину из Москвы, как оказалось, такие почести были не нужны. «Волга» действительно была черная, но не местная, с государственным флагом вместо номера региона. Она-то и привезла ту самую бригаду, которая отныне должна была заниматься делом, не нашедшим себе места в обычной сводке статистических данных. В России не так часто совершаются убийства сразу трех сотрудников прокуратуры, находящихся на работе. При этом никто даже предположительно пока не мог назвать имя убийцы.

Бригада, точнее сказать — ее состав, старооскольскому прокурору сразу показался… Не подозрительным, конечно, нет. Малочисленным, что ли. Одного узнать можно и без представлений. Крупный мужчина с легкой проседью на висках — следователь, конечно. Но кто эти двое, оба лет тридцати, было непонятно. Двигались они быстро, проявляя ребяческую прыть. Сотрудники Следственного комитета могли бы вести себя и посолиднее, быть постарше. Если только это не курьеры, которых Лисин привез с собой, чтобы те таскали ему кефир из буфета.

Вскоре Андрей Сергеевич Мартынов, прокурор города Старооскольска, познакомился с гостями. Ему все стало ясно. Но недоумения от этого не убавилось.

— Кто это? — шепнул ему его же заместитель — советник юстиции Горбунов.

Он следил за первыми перемещениями по третьему этажу московского важняка, вальяжно курящего на ходу. Двое молодых мужчин следовали за ним по пятам.

— Вон тот, что повыше, — опер МУРа, — скривив в его сторону рот, объяснял заму Мартынов. — Некто Сидельников. Второй — Юштин, если я не ослышался.

— Тоже из МУРа?

Начальник ГУВД давно уже находился на месте происшествия. Он начал работу с того, что приказал оцепить здание. Его попытки организовать совместную деятельность с прокурором города оказались не столь успешными, как он рассчитывал. Шок, поразивший это ведомство, был настолько велик, что генерал-майору не оставалось ничего другого, как некоторое время распоряжаться в одиночку и отдавать команды из стандартного набора полицейского руководителя, организующего первичные мероприятия по розыску преступника. Вскоре стало ясно, что по горячим следам «прокурорского палача» задержать не удастся. Генерал организовал мероприятия второго эшелона и заметил представителей городского законодательного собрания.

Он велел не подпускать к зданию этих граждан с лакированными значками на лацканах, еще раз переговорил с Лисиным, попросил его обращаться к нему напрямую в случае необходимости и убыл.

Окружной прокурор не появлялся, но шел слух относительного того, что он должен прибыть с минуты на минуту. Государственный советник юстиции Тульский уже три дня находился в Берлине, где на международной ярмарке представлял свою новую книгу «Угроза миру, какая она есть». Теперь его самолет приближался к Старооскольску из Шереметьева. Писатель сделал там пересадку по дороге из Германии.

Следователь Лисин приблизился к Мартынову, затушил сигарету в пепельнице, которую держал в руке, и коротко бросил:

— Так введите же меня в курс дела.

Бесцеремонность, с которой это было сказано, покоробила Мартынова.

— Это я запросто!.. Мы ничего не знаем. Теперь вы полностью в курсе дела.

— Так уж ничего? — Следователь подумал, куда деть грошовую пепельницу, найденную на окне меж этажей, и бросил ее в урну, торчавшую в углу коридора. — А весь город трубит о том, что как минимум трое из вас видели убийцу в лицо.

— Видели.

— Вы говорите, что убийцу видели, но ничего не знаете, так? Наверное, не зря я приехал. Как выглядел стрелок?

Мартынов, не ожидавший от грузноватого важняка такого энергичного поведения, поежился и ответил:

— Это был мужчина тридцати пяти — сорока пяти лет, белый.

— Неужели убийца — белый мужчина? — Лисин почесал подбородок. — Как я понимаю, преступление почти раскрыто.

Мартынов поморщился и уточнил:

— Я имел в виду, что волосы у него были белые.

— Ах, волосы. Это хуже. Он седой, покрасился или был в парике Фаины Раневской?

— Это вам и предстоит выяснить.

— Согласен. — Лисин кивнул, повернулся к операм и скомандовал: — Юноши, за дело.

Пока все три трупа продолжали оставаться на прежних местах. В течение трех часов прокуратура дышала смертью, и последствия этого были налицо. Некоторые женщины, состоящие в штате надзирающего органа, чувствовали себя не самым лучшим образом. Преимущественно потому, что по настоянию следователя по особо важным делам Лисина всем, кто в трагический момент выстрелов находился в здании, было запрещено его покидать. Он разрешил допустить внутрь лишь две бригады врачей и вывезти в больницу раненого сотрудника.

— Блицопрос, Андрей Сергеевич, — наконец-то заговорил Лисин, крутя между пальцами сигарету, выкуренную наполовину.

Не найдя в коридоре ни урны, ни пепельницы, он вынул из кармана блокнот, вырвал из него лист, свернул конусообразный пакетик и похоронил в нем окурок.

— Неизвестный поднялся на третий этаж с пистолетом «ТТ» в кармане. Я не спрашиваю, как это могло произойти. Меня интересует другое. Убийства совершены в тридцать четвертом и тридцать восьмом кабинетах. Первый вопрос: находился ли в это время кто-то в тридцатом, тридцать втором и тридцать шестом кабинетах?

Мартынов поджал губы, прошелся вдоль стены и ответил:

— В тридцать втором в момент выстрелов находился Храмов, в тридцать шестом — Василенко и Майснер. В тридцатом устроен склад, он всегда на замке.

— Рабочие кабинеты были заперты или открыты?

— То есть? — не понял Мартынов.

Происходящее очень напрягало его. Он был хозяином городского надзирающего органа и находился в своем здании, где только что погибли его сотрудники. Но сейчас к всеобщей мобилизации призывал не Мартынов, а какой-то важняк, хотя бы и столичный. Мысли об этом не давали ему покоя и выводили из себя.

— Я что, спросил, чему равен квадрат гипотенузы треугольника? Постарайтесь сосредоточиться. Замки на дверях тридцатого, тридцать второго и тридцать шестого кабинетов на момент выстрелов были заперты или нет?

Мартынов посмотрел на следователя — не насмехается ли? Но Андрей Сергеевич сделал это скорее машинально, нежели в надежде получить хоть какой-то ответ на такой вопрос.

— Открыты, — подал голос из кабинета прокурор Василенко.

— И у меня, — подумав, поддержал его Храмов. — В смысле, дверь притворена, но замок был открыт. Ручку надави и…

— И входи, — поддержал Майснер.

Они тоже чувствовали себя не самым лучшим образом. Молчаливый следователь заставил всех рассесться по своим рабочим местам, позвал с собой лишь прокурора города и его заместителя. На третьем этаже веял дух нехороших перемен. Несмотря на открытые окна в кабинетах и выбитые стекла в конце коридора, у всех в носу стоял кислый запах сгоревшего пороха и сладкий — запекшейся крови.

— А кабинеты по нечетной стороне пустовали? — продолжал допытываться Лисин.

— Нет, там тоже находились наши сотрудники, — басил Мартынов, и юристы различных классов, сидевшие в кабинетах, чувствовали, что все закончится не просто плохо, а даже еще хуже, чем есть сейчас. — Зачем это вам?

— А затем, уважаемый Андрей Сергеевич, чтобы понять, какую цель преследовал убийца, поднимаясь на третий этаж.

— Какие же выводы вы сделали на основании наших ответов?

После паузы, расшифрованной сотрудниками как непонимание того момента, нужно ли отвечать на подобные глупые вопросы, они услышали:

— Кажется, времени прошло уже достаточно. Вам пора прийти в себя. Или вы из себя и не выходили? Тогда мне не кажется странным, что в ваше ведомство приходит человек и начинает палить из пистолета.

— Послушайте…

— Я не договорил!

Тут служащие прокуратуры подумали: «Ого!.. Так с Мартыновым еще никто не разговаривал без неприятных последствий для себя».

— Убийца заходит в прокуратуру и не начинает пальбу сразу же, прямо на первом этаже. Там его никто не интересует. Он поднимается на второй, где у вас расположен отдел по защите прав человека. Я не ошибаюсь?

— Все верно. — Горбунов, заместитель Мартынова, понимал проблемы шефа и пытался помочь ему.

Он тоже старался хмуриться, но изредка его лицо пересекала какая-то усмешка, быстрая, как молния.

— Отдел по защите прав человека убийцу тоже почему-то не интересует. — Лисин ходил по коридору, говорил медленно, голос его становился то яснее, то глуше. — Он поднимается на третий этаж, минует тридцатый кабинет. Не заботит его и тридцать второй, что позволяет сейчас прокурору отдела по надзору за соблюдением федерального законодательства Храмову отвечать на мои вопросы, а не лежать на полу. Этот человек уверенно заходит в тридцать четвертый кабинет и убивает прокурора Журова, находящегося там.

Кто-то шумно и судорожно сглотнул, и по коридору разлетелись цокающие звуки каблучков. Какая-то сотрудница прокуратуры города Старооскольска не выдержала остроты событий, реконструируемых следователем.

Лисин дождался, пока женщина скроется в туалете, и продолжил:

— Убийца расправился с Журовым и вышел в коридор. Меня удивляет его целеустремленность. Вместо того чтобы закричать на весь белый свет: «Танцуют все!» и начать рвать ручки дверей, сопровождая это пальбой от бедра, мужчина минует тридцать шестой кабинет, где сидят два прокурора в такой же форме, как и у Журова, и направляется в тридцать восьмой.

Женщина вышла из туалета, вытирая лицо бумажным полотенцем, но услышала последние слова Лисина и вернулась в помещение, способное понять ее и принять всю глубину исстрадавшейся души.

— В тридцать восьмом кабинете он убивает Хотынцева и Голощекину, причем в последнюю стреляет трижды. После этого выходит и делает еще два выстрела. Первый в сторону прокурора города и полицейских, преследующих нашего героя, второй — в прокурора Гасилова, внезапно появившегося в проеме двери кабинета номер сорок. После этого мужчина выпрыгнул в окно и был таков. Стрельба по «бегущему кабану» из окна третьего этажа оказывается пустой тратой боеприпасов. — Следователь остановился напротив Мартынова и навис над ним, не беря на себя труд выглядеть пристойно. — Кто-то еще не понял ход моих мыслей?

Он напрасно старался. В этом сером здании с белыми колоннами Лисина могли понимать лишь его спутники — опера МУРа.

— Убийца направлялся в прокуратуру с конкретной целью. Он хотел застрелить именно Журова и Хотынцева. Сказать так же насчет Голощекиной не имею возможности, поскольку она погибла в чужом кабинете. Не исключено, что женщина случайно попала в переделку. Но я допускаю и другое. Оказавшись в ту минуту в кабинете Хотынцева, Голощекина просто помогла убийце решить задачу, стоящую перед ним. Последняя версия имеет право на существование, потому что только в эту сотрудницу прокуратуры мужчина выстрелил трижды. Это была злоба или что-то другое. — Лисин оторвался от Мартынова, переместился к Горбунову и заявил: — Послушайте, ваше лицо так часто озаряет какая-то светлая судорога, что я склонен думать о том, что вы рады одному обстоятельству.

— Что вы имеете в виду? — переполошился заместитель прокурора.

— Я говорю о том обстоятельстве, что на момент происшествия вас не было в прокуратуре.

— Знаете, вы как-то странно начинаете расследование. — Горбунов раздулся, лицо его стало разбухать прямо на глазах.

— Хотите предложить свою помощь? — По лицу Лисина скользнула тень иронии. — Обойдемся без сентенций. Так вот, на данный момент не представляется возможным выяснить, кого еще хотел застрелить преступник. Полицейские на первом этаже наконец-то услышали громкий женский крик и помешали стрелку. Однако смею предположить, что если у убийцы и осталась какая-то цель, то в единственном числе. Мы знаем, что запасного магазина к пистолету у него не было, или же пользоваться им он не счел нужным. После посещения кабинета Хотынцева в магазине «ТТ» имелось только два патрона.

Лисин остановился напротив двери, распахнутой настежь. Через проем хорошо были видны и нога прокурора Хотынцева, вытянутая из-под стола, и окровавленное нижнее белье Голощекиной.

Он вздохнул, провел рукой по лицу и заявил:

— Я увидел все, что хотел. Эксперты закончат свою работу, и я попрошу вас, Мартынов, организовать вывоз тел. На крыльце вас ждут четыреста журналистов и столько же родственников. Свяжитесь с начальником ГУВД и доставьте тела в морг без сопутствующих манифестаций. И последнее. — Лисин хищно оскалился и посмотрел вокруг каким-то желтым взглядом. — Я не могу запретить, поэтому прошу. Если кто-то из присутствующих передаст какому-либо репортеру хотя бы слово из тех, что здесь прозвучали, то я найду информатора и удавлю его.

Тишина на этаже стала еще более ощутимой.

Оглядев поле боя в последний раз и отбросив ногой огромную щепку, отколотую пулей от двери, следователь посмотрел на Мартынова.

— У нас с вами сегодня очень много дел. — Он поднял щепку, повертел ее в руках и осведомился: — Карельская береза?

— Карельская, — хрипло подтвердил прокурор города.

— Хорошо живете. Мне нужен кабинет. И еще два — членам моей бригады.

В кабинете прокурора Лисин увидел электрический чайник, стоящий на окне, отключившийся и дымящийся через носик. Потом он выглянул на улицу и улыбнулся малышам, играющим во дворе.

— Гасилова, как ему сделают перевязку, сразу ко мне. Это в первую очередь, товарищ прокурор города. — Следователь облизнул пересохшие губы, протрещал в кармане фольгой, вынул оттуда белую таблетку и уложил под язык. — Никак не могу привыкнуть. В десяти шагах от меня лежат на полу три трупа, а в пятидесяти — пацаны играют в футбол. Сидельников, позови Горбунова!.. Не одному же прокурору города здесь столбенеть, верно? — бесцеремонно начал он, едва увидел того в дверях. — Все материалы Журова, Хотынцева и Голощекиной за последний год передать капитану полиции Сидельникову.

— Я так понимаю, для проверки? — уточнил заместитель. — Но я плохо представляю… точнее, совсем не представляю, как можно будет назвать проверку законной, если ее станет проводить сотрудник Следственного комитета.

Лисин продолжал смотреть в окно, потом вдруг резко развернулся, пронзил Горбунова взглядом и сказал:

— В этой суете я забыл сообщить главное. — Он сунул руки в карманы, шагнул к заместителю, и от этого приближения стокилограммового тела Горбунову сразу стало неуютно. — Если кто-то здесь считает, что я превышаю свои полномочия, то он вправе обратиться к генеральному прокурору. Жалоба должна быть составлена следующим образом: «Я, прокурор города, руководитель органа, в который неизвестный убийца пронес оружие и произвел расстрел троих сотрудников, залив кровью пол целого этажа, считаю действия следователя Следственного комитета Лисина чересчур жесткими, а оттого незаконными».

— Я сейчас распоряжусь насчет материалов, — сообщил заместитель Мартынова, и по его лицу снова пробежала искорка какого-то счастья, неуловимая невооруженным глазом. — Это все, или будут еще указания?

— Нет, это не все, — пожевав губами, пробормотал Лисин. — Я заметил на втором этаже актовый зал.

— Есть такой, — подтвердил Горбунов.

— Через два часа там должны быть все родственники убитых, живущие в этом городе.

Искра не добежала и до середины пути, потухла, словно наткнулась на ручеек пота. Лицо заместителя стало грустным и озабоченным. Его щеки обвисли, глаза сделались бездонными.

— Я прослежу, — прохрипел Мартынов.

— Нет, этим займется ваш заместитель. У нас сейчас будет много работы, как я и обещал. Теперь я хочу, чтобы все входы в прокуратуру были блокированы. Любой человек, проникший в здание, должен быть незамедлительно задержан. Видео— и аудиоаппаратура изымается, кассеты и цифровые диктофоны сдаются капитану полиции Юштину.

Лисин остался один и направился к чайнику. Он вдруг подумал о том, что за двадцать лет службы ему ни разу не приходилось расследовать преступления, где жертвами были бы сразу три сотрудника прокуратуры, которые погибли на рабочих местах. Обычно прокуроров убивают по дороге домой или прямо в квартире, вне служебной обстановки. Из мести, в результате выяснения отношений, отягощенного нетрезвым состоянием сторон, не зная, что этот человек — сотрудник прокуратуры. Лисин пытался настроить память на ассоциативную волну, но она не предоставляла ему ни единого случая, когда в здание прокуратуры вошел бы человек и выборочно, следуя только ему одному известным галсом, расстрелял бы троих тамошних сотрудников и ранил еще одного.

Версия о сумасшествии фигуранта место, конечно, имела. Ее нельзя отбрасывать до тех пор, пока не будет доказано другое. Не исключено, что психически неуравновешенный человек, претерпевший какие-то неудобства от надзирающего органа, забрел на рынок, купил «ТТ» со спиленным номером, вошел в прокуратуру и начал стрелять. Но тронутый умом вряд ли стал бы разбираться, кто виновен в его проблемах, а кто нет. Для таких штат прокуратуры — единое целое, а потому какая разница, с какого конца начать?

Служащая, выдающая на входе пропуска, уверяла, что мужчина был трезв и в своем уме. Он ссылался на какого-то следователя Кириллова. Да, таковой есть в прокуратуре города Старооскольска. Но установлено и другое. Он уже четыре года работал в двадцать седьмом кабинете на втором этаже и никогда оттуда не переезжал. Самое главное состояло вот в чем: Кириллов уже через десять минут после прибытия Лисина сообщил ему, что никого в это солнечное утро для допроса не ждал. Тем более для повторного. У него в производстве шесть дел. Два из них связаны с изнасилованием и четыре — с убийством. Все преступления носят статус висяков, и перспектив для раскрытия оных, как стыдливо заметил юрист первого класса Кириллов, не намечается.

Из всего этого следует сделать вывод о том, что человек, прибывший в здание в качестве палача, знаком со штатной структурой прокуратуры Старооскольска. Ему известно, в каких случаях на входе может быть выписан пропуск. Лицо, не разбирающееся в режиме службы прокуратуры, никогда не повело бы себя так, как этот убийца.

Ожидая, пока к нему доставят Гасилова, выжившего в кровавой переделке, Лисин вышел из кабинета и направился на первый этаж. В коридоре он встретил Сидельникова, за которым, сгибаясь под тяжестью груза, спешили две девушки в гражданских платьях. Они несли по несколько десятков серых папок, видимо, из числа тех, что следователь велел передать Сидельникову.

На втором этаже он обратил внимание на одну деталь. Окно, такое же, как то, через которое покинул прокуратуру убийца, здесь было загорожено металлической решеткой.

Почесав подбородок пальцем, он свернул с лестницы и, следуя по коридору, стал по очереди распахивать двери кабинетов. Вот красивое, милое личико следователя прокуратуры. Женщина белее мела. Она сидит за столом и пытается погасить ледяной озноб чашкой дымящегося кофе. Ее трясет словно шизофреника, которому для растормаживания вогнали под кожу лошадиную дозу транквилизатора. А на окне вот она — решеточка.

Следующий кабинет, напротив. Прокурорский работник в форме младшего советника юстиции смолит сигарету. По всему видно, что она у него не первая в это утро. Окурков одинаковой длины в пепельнице уже с десяток. А на окне — решетка. Точная копия тех, что в коридоре и там, где сидит красавица в короткой юбочке и погонах юриста второго класса.

Лисин уже не открывал все двери подряд. Он прошел до конца коридора, проверил еще два кабинета — по одному с каждой стороны — и везде обнаружил решетки.

Вот так и рождаются новые идеи. Самые неожиданные и маловероятные. Но любая версия имеет право на жизнь, пока не установлена ее бессмысленность.

Достигнув наконец первого этажа, он прошелся вдоль ряда посетителей, сидящих на стульях. Они были выпровожены из кабинетов и оставлены здесь для выяснения обстоятельств. Все они на момент атаки на прокуратуру имели неосторожность находиться в ней, теперь терпели муки плена и даже не пытались высказать по этому поводу своих возмущений. Видимо, шок от случившегося поразил не только руководителей надзирающего органа города Старооскольска, но и тех людей, которые пришли в здание по личным мотивам.

— М-да, — выговорил Лисин, вглядевшись в серые лица присутствующих, и двинулся к вахте, где убийца получил пропуск.

Служащая, своею рукою выписавшая «прокурорскому палачу» разрешение на аутодафе, четвертый час находилась под контролем медиков. Везти ее в больницу, в отличие от прокурора Гасилова, не было необходимости. Валерьянки, валокордина и нашатырного спирта было достаточно и в мобильных кофрах врачей. Женщина иногда успокаивалась, пыталась воссоздать подробности обращения к ней убийцы, которого она в этом состоянии никак не могла вспомнить. Потом бедняжка вдруг начинала биться в истерике, крича о том, что знает каждую морщину на его «гладко выбритом, голубоглазом лице».

— Вы его видели хотя бы раз в жизни? — спросил Лисин, подсаживаясь на соседний стул.

— Никогда! — горячо запротестовала она.

— Вы ходите сюда на работу каждый день в течение последних восьми лет, не так ли? — Важняк был настойчив, потому что точно видел вину женщины, хотя и косвенную, но, в его представлении, не малозначимую.

Если тебя посадили выписывать пропуска в прокуратуру города, то к этому занятию нужно относиться куда внимательнее, нежели к той же работе, но на проходной завода, выпускающего пылесосы.

— Человек сказал вам, что его снова вызывают для допроса, а сие означает, что он здесь не впервой. Он знает фамилию следователя, и вы даете ему право зайти внутрь, даже не поставив в известность этого следователя.

— Давайте! — закричала служащая, требуя новую порцию успокоительного. — Давайте! Я так и знала, что вы быстро найдете виновного! Из Москвы оно, конечно, виднее!

— Тихо, — попросил Лисин, вынимая из пачки сигарету. — Обойдемся без истерик, мадам. Я хоть и из Москвы, но мне пока ничего не видно. Теперь идите-ка сюда!..

Полицейские подошли, чувствуя неизгладимую вину за свою никудышную стрелковую подготовку.

— Arbeit macht frei. Что я сказал?

С немецким у старооскольских полицейских было еще хуже, чем со стрельбой.

— «Работа делает свободным». Это было написано на воротах Освенцима, — объяснил Лисин. — Вы вот-вот освободитесь от каторжного труда, связанного с исполнением своих служебных обязанностей.

— В чем мы виновны? — буркнул старшина.

— Вас ждет народное хозяйство, — не обращая внимания на реплику «от коллектива», пообещал Лисин. — Токарю или фрезеровщику не нужно обладать способностями фейсконтролера и видеть оружие под чужой одеждой. — Важняк поднялся, сразу стал на голову выше полицейских и вознес свой толстый палец над головой одного из них. — Даже в самых зачумленных пабах Москвы, в позорных гей-клубах и рюмочных есть люди, которые способны в глазах и жестах всякого приходящего читать угрозу учреждению. Они не пускают таких людей в свои заведения и получают за это заработную плату. Зачем здесь стоите вы? Пугать посетителей своей хрустящей зевотой и помятой формой?

— Нам что, каждого обыскивать? — затараторил, понимая свою правоту, младший сержант. — На нас же заявления писать будут!

— Ты — в этот угол, — велел Лисин, с визгом расстегивая свою папку. — Ты — в противоположный конец коридора. Два листа бумаги. Мне нужно подробное описание лица, устроившего здесь маленькую Боснию. Граждане!

От этого хриплого простуженного призыва люди, сидящие в коридоре словно в плену, вздрогнули и вогнали головы в плечи.

— Сейчас эти полицейские разойдутся по разным сторонам коридора. Если за время моего отсутствия они вдруг перебросятся хотя бы словом, то я должен буду об этом знать.

Горбунов стоял неподалеку от эпицентра событий и разговаривал по мобильному телефону. Он бросил в сторону московского важняка пустой взгляд и почесал пальцем ямочку на подбородке. Ему, как и многим в этом здании, не были до конца понятны поступки этого москвича. Однако, увидев в дверях молодого человека с перевязанной правой рукой, он оживился и развернулся в сторону Лисина.

— Иван Дмитриевич! — Горбунов дал при крике петушка, чем немного расслабил «арестованных» посетителей, прокашлялся и уже деловитым голосом проговорил: — Это Артем Андреевич Гасилов, которого вы искали.

— Не искал, а просил его сюда доставить. Как рука, прокурор?

Не зная, как отвечать человеку, который шутя ставил его начальника в неудобные позы в родном ведомстве, Гасилов вяло пожал руку следователю и обернулся к Горбунову.

— Да вы не обращайте на него внимания, — совсем уж дерзко посоветовал Гасилову огромный незнакомый мужчина. — Ему сейчас не до нас. Я — Лисин. Пойдемте, наверху заварился отличный чай… Сидельников! — заметив в конце коридора знакомое лицо, прокричал он. — Взять книгу регистрации материалов и лично вывернуть архив во второй раз!

— Вы кто? — очень медленно и членораздельно поинтересовался Гасилов.

— Мне кажется, я самая большая неприятность города Старооскольска за всю историю его существования. Так я не услышал — как рука?

— Ноет.

— Это хорошо.

— Что же в этом хорошего? — Гасилов фыркнул и недружелюбно посмотрел на человека, статус которого до сих пор не уяснил.

— Хорошо в том смысле, что вот, к примеру, у Журова с Хотынцевым уже ничего не ноет. — Следователь подтолкнул Гасилова к лестнице и после этого стал нравиться ему еще меньше.

Вкуса чая, предложенного московским следователем, раненый прокурор не ощущал. Больничные анестетики и бета-блокаторы, коими молодой человек был напичкан, как апельсин водкой, стояли в горле и на языке неприятной горечью, мешали адекватно воспринимать даже запах табака. Тем не менее чай он пил старательно, уже знал должность и полномочия собеседника, поэтому старался понимать его и быть при этом понятным ему.

— Два месяца до пенсии, и тут это дело, — говорил Лисин. — Вы понимаете, что это значит?

— Нет.

— Это значит, что имя мое пронесется сквозь века или я с позором отвалю в Балашиху удить карасей. Так вы видели лицо убегающего мужчины?

— Я видел его со спины. — Гасилов утвердительно качал головой, однако его ответ только частично совпадал с этими движениями. — Когда он бежал на меня, я какое-то мгновение держал взгляд на его лице. Но этого недостаточно, чтобы я смог сейчас нарисовать словесный портрет. Когда я увидел пистолет…

— Ты испугался.

— Нет, не успел. Скорее я растерялся. В противном случае мне удалось бы заскочить в кабинет — время для этого было.

— Но ты продолжал стоять и видел не лицо мужчины, а лишь его абрис и пистолет?

— Вы умеете правильно отвечать на свои собственные вопросы, — начал ерничать Гасилов.

После расслабляющих препаратов он ощущал душевную раскрепощенность и верил в то, что неуязвим ни для пули, ни для сабли.

— При этом сохраняю надежду на то, что ты тоже примешь участие в нашем разговоре.

— Я разглядел его позже, но опять-таки со спины. Он навел на меня «ТТ», вхолостую сработал пальцем, и я понял, что пистолет разряжен. Убийца к тому времени уже почти выбил оконную раму. Все, что ему оставалось, это бросить в меня ствол.

— Почему убийца? — помолчав, спросил Лисин. — Ты видел, как он убивал Журова, Хотынцева и Голощекину?

— Нет, — ответил прокурор, чуть подумав.

— То-то. — Следователь распустил под кадыком узел галстука, развалился в кресле и вдруг спросил: — Давно в прокуратуре?

— В этой или вообще?

— Вообще, — уточнил следователь после очередной паузы.

С первой минуты разговора с Гасиловым Лисин вдруг предался мыслям, препятствующим скоропалительным командам и поступкам, привычным для многих здешних работников.

— Шестой год. После армии заочно закончил юрфак в Томске и подался на службу в «око государево».

— А через шесть лет едва не оказался в его заднице, — подытожил Лисин. — На этот раз уже очно.

Гасилову разговор не нравился. Этот важняк из Москвы совершенно не вписывался в светлый образ следователя, вдалбливаемый в голову Гасилова на протяжении пяти лет учебы и шести — службы. От большого во всех отношениях московского гостя всерьез пахло неприятностями, несло пошловатым душком и неуважением к традициям. Быть может, если бы речь шла об убийстве кого-то другого, но не коллег, тела которых до сих пор оставались в кабинетах, испачканных застывшей кровью, Гасилов был бы более сдержан в эмоциях и выводах. Но когда на этаже, где лежат убитые товарищи, сидит московский следователь, хохмит, богохульствует, пьет чай да еще заставляет хлебать его и самого Гасилова!..

Прокурор отодвинул от себя чашку так резко, что в ней звякнула ложка, и спрятал взгляд, чтобы не выдавать его стального блеска. Но тут же выяснилось, что Лисину не было никакого дела не только до этого, но и до всего прочего, что не имело отношения к интересующему его вопросу. Важняка не волновали ни щебетанье за окном воробьев, отогревшихся на солнце, ни бередящий душу запах смерти на третьем этаже, ни прокурор города Мартынов, то входящий в собственный кабинет, то из него выходящий.

Гасилову такое положение вещей не нравилось. Чем дольше в кабинетах лежали трупы его коллег, тем сильнее становилось это навязчивое чувство неприятия.

— Нервничаете, Гасилов?

Прокурор присмотрелся и увидел в глазах следователя по особо важным делам злые желтые огоньки.

— Не нравится моя манера хозяйничать в чужой усадьбе, хлопать по плечу и шее руководство при подчиненных, пленять граждан и мучить полицейских?

— Не нравится, — робко произнес прокурор.

— Я так и знал. — Лисин довольно откинулся в кресле, поднес к губам чашку с остывшим чаем и сделал шумный глоток, показавшийся прокурору похожим на работу помпы, втягивающей в себя воду вместе с воздухом.

Важняк оставил в покое пустую чашку, по-хозяйски развалился за столом и стал играть огоньками. Над колесиком «Зиппо» поднимался огонек и отражался в его глазах. Крышка зажигалки щелкала, огонек затухал, но зрачки московского гостя продолжали отсвечивать преисподней.

Гасилову не нравилось все, чего он не понимал. Он боялся подобных вещей и вдруг понял, что ему страшно сидеть рядом с Лисиным.

Сегодняшнее утро началось необычно, не так, как всегда. Сначала в него стреляли. Потом хотели добить. Он уже побывал в больнице, а теперь следователь пытался склонить его к казуистическим рассуждениям. Вопрос, прозвучавший последним, лишний раз убедил Гасилова в собственной правоте.

— Вам сколько лет? — руководствуясь одному ему известными соображениями, Лисин обращался к молодому сотруднику то на «вы», то просто и фамильярно.

— Двадцать семь. Полных.

— Вы уже не в больнице. Что значит «полных»? Итак, двадцать семь. Из них в прокуратуре вы трудитесь, выражаясь вашим же языком, полных пять лет. — Лисин покачал головой и со стуком сбросил с ладони никелированную зажигалку. — А мне сорок семь. Из них я двадцать пять работаю следователем.

Для Гасилова это было сроком, не поддающимся восприятию. Он плохо представлял себя за два месяца до пенсии и никак не мог увидеть собственную персону в роли важняка из Следственного комитета.

— Прежде чем сказать главное, я поставлю тебя в известность об одном факте, о котором ты еще не догадываешься.

— У меня в Шотландии померла бабушка и оставила мне замок и тридцать три коровы?

— Круче, — не моргнув глазом, пообещал Лисин.

— Тридцать… четыре коровы?

— Я прав, — ухмыльнувшись, подытожил Лисин. — Ты мне подойдешь. С этой минуты ты член моей группы.

— Но…

— Почему ты не открывал рта таким вот манером, когда речь шла о замке в Шотландии? — Следователь подобрал зажигалку и стал осторожно постукивать ею по столешнице, выделяя ударения в произносимых словах: — Распоряжение о введении тебя в группу я подготовлю. Следственный комитет согласует это с Генпрокуратурой. Приказ придет Мартынову по факсу завтра утром, но это уже ничего не значит. Ты в моем подчинении.

— А как же тогда выглядит главное? — Прокурор облизнул губы, пахнущие новокаином, поправил руку, лежащую на перевязи.

Действие лекарств стало отходить, уступая место боли. Кажется, именно в этот момент Гасилов начал понимать, что все происходящее — всего лишь реальность.

— С учетом того, что я никогда раньше не был членом следственной бригады?

— Это касается твоего неприятия моего отношения ко всему тому, что тебе привычно. Запомни, Гасилов, одно правило и пронеси его, если сможешь, до конца своей карьеры как кредо. — Перед лицом молодого человека появился крепкий палец, покрытый светлыми волосками. — Если кто-то вошел в твой дом и убил близких тебе людей, значит, он бросил вызов, сделал это публично, дерзко, надсмехаясь над тобой и погибшими. Теперь уже нет разницы, как именно ты найдешь мерзавца и придушишь его. — Следователь отстранился от прокурора, убрал в карман зажигалку, пачку сигарет и похлопал ладонью по столу, привлекая внимание Гасилова. — Тебя коробит от моей очевидной грубости и развязности. На самом деле это нечто другое. Наша психика устроена таким образом, что недружелюбное отношение к человеку легко исправить на симпатию. Обратная же трансформация невероятно сложна. У меня, как и у тебя, тоже был учитель. Так он говорил мне и куда более страшные вещи.

— Например? — Эта беседа без темы стала увлекать Гасилова.

— Он советовал мне беседовать с незнакомыми людьми так, словно они уже поступили со мной нечестно. Чтобы по окончании этих первых разговоров меня немного мучила скабрезная мысль о том, что они не заслуживают того, чтобы я общался с ними так грубо, развязно, неуважительно. По правилу, подтвержденному незыблемым законом природы, вскоре выяснится, что восемь из десяти людей, с коими ты столкнулся в новом уголовном деле, этого заслуживают. У остальных двух, Гасилов, не так уж трудно попросить прощения. Лучшее же извинение следователя перед порядочными людьми — это уголовное дело, профессионально и справедливо расследованное им. Так что каяться в той манере, в которой это привыкли видеть люди, не нужно вовсе.

Молодой прокурор вынул из кармана пачку и стал выковыривать здоровой рукой сигарету. Это никак у него не выходило. Следователь выждал, когда сигарета сорвется с пальцев Гасилова в третий раз, потом забрал у него пачку и помог.

— Только никогда не произноси вслух того, что сейчас услышал.

— Почему же вы это сказали? — искренне полюбопытствовал Гасилов.

— Мою репутацию испортить уже невозможно. Если я в приступе сумасшествия решу принять взятку и буду на этом застукан, то все сочтут, что меня подставили. — Лисин поднял большой палец и потыкал им через плечо в сторону двери. — На расследование одного из самых страшных преступлений начавшегося года я привез бригаду, состоящую из меня и двух оперативников. Они лучшие в МУРе, но согласись, что это не очень многочисленная группа для того дела, свидетелем которого ты стал.

— Да уж.

— Между тем для меня это оптимальный состав. Если следователь, располагающий такой вот бригадой, не в состоянии найти убийцу, то ему не сделать этого и с тысячей помощников.

Логика, не похожая на постулаты, что были в ходу в Старооскольске, но беспощадная и справедливая, заставила Гасилова промолчать. Оправдаться ему было чем. Он не курил с момента ранения и теперь жадно втягивал в себя табачный дым.

— Я уверен, что крови ты увидишь еще столько, что не будешь знать, куда ее сливать. Многое… — Лисин помолчал, прищурился и ощупал Гасилова взглядом, словно обыскал. — Да, многое покажется тебе еще более неприятным. Та антипатия, которую ты ко мне испытываешь сейчас, может статься, будет направлена уже не в мою сторону. Она коснется тех лиц, которым ты безоговорочно веришь.

— Я не испытываю к вам неприязни.

— Под стягом моей бригады лжецы не ходят.

— Ладно, испытываю, — сдался Гасилов. — Но небольшую.

— Ты хорошо запомнил этот разговор?

Гасилову не оставалось ничего другого, как признать и это.

— Так вот это наша последняя спокойная беседа. — Такое обещание было похоже уже на угрозу. — Не исключено, что события будут развиваться так, что нам некогда станет выяснять отношения. Предвидя это, я хочу, чтобы между нами все было предельно ясно. Позови сюда Мартынова. Я доведу до него свое решение. С Москвой я согласую прямо сейчас. — Последнее он бормотал уже не для прокурора, а для себя.

Когда в столице подняли трубку, Лисин опустил формальности и начал с главного:

— Егор Викторович, мне в бригаде нужен человек из местной прокуратуры, разбирающийся в криминальной обстановке Старооскольска.

— Так найди его и возьми, — удивился Смагин, заместитель начальника Следственного комитета.

— Я уже нашел и взял. Рапорт пришлю факсом.

— Как там? — помедлив, поинтересовался Смагин.

— Приятный на вид зеленый городок. В таких населенных пунктах у людей весною расцветает душа. Много церквей и совсем мало нетрезвых людей на улицах. За те двадцать минут, пока ехал от окраины до центра, я насчитал четыре храма и двоих пьяных.

— А в прокуратуре?

— Здесь пьяных нет. Но и храм божий это заведение тоже не напоминает. Скорее преисподнюю.

— Тульский еще не прибыл?

— Обещал приехать через час. Уже звонил из самолета. Правда, не мне, а в собственную приемную. Хотя я на его месте в первую очередь связался бы с человеком, прибывшим для расследования.

Смагин знал, что три часа для Лисина на месте преступления — это уже немалый срок, поэтому спросил прямо, не боясь наткнуться на формулировки, уводящие прочь от истины:

— Что на первый взгляд?

— Говоря коротко, ситуация двояка. Это если не считать предположения о невменяемости стрелка.

— Да, давай эту версию забудем, — предложил Смагин.

— А я бы не забывал.

— Иван Дмитриевич, под любым сумасшествием кроется светлый разум!

— Ладно, — согласился Лисин. — Итак, версия первая — месть. Убийца двигался по коридору и заходил в конкретные, интересующие его кабинеты. Он стрелял в определенных людей, обходя других. Это при всех открытых дверях.

— А вторая?

По голосу начальника Лисин понял, что данная версия будет для него главной, пока не доказано иное.

— Акт устрашения. Стрельба шла на третьем этаже прокуратуры, где расположен отдел по надзору за соблюдением федерального законодательства. Убийца миновал и первый этаж, и второй, следственный. Я прошел его дорогой и обратил внимание на один интересный факт. В прокуратуре Старооскольска решетки установлены только на окнах первых двух этажей.

— Так…

— Можно предположить, что убийца ориентировался на это, знал и глубину сугроба под окном. Стрелять он начал не из глубины коридора, что выглядело бы логично, а от лестницы. Преступник продвигался к окну. Предположение о том, что он знал об отсутствии решеток на третьем этаже, поднялся именно туда, учинил расстрел и выпрыгнул, зная точно, что не разобьется, имеет право на жизнь.

— Имеет, — согласился Смагин.

— Но я посмотрел эти оконные рамы. Они, как и двери, изготовлены из карельской березы. Чтобы такие сломать, нужно иметь силу циклопа или отчаяние человека, цепляющегося за жизнь. Оконная рама не была подпилена, сломана заранее или приоткрыта. Человек, поднявшийся на третий этаж и начавший стрельбу, загнал себя в мышеловку. Он не продумал план своего отхода из прокуратуры.

— И что?.. — эхом пронеслось в ухе Лисина.

— У вас люди в кабинете, или вам просто думать не хочется?

— Меня пять минут назад шеф вызывал, — с ноткой вины объяснил Смагин.

— Тогда объясню проще, — с сипотцой в простуженном голосе сказал следователь. — Человек, загоняющий себя в мышеловку, знает, чем это должно закончиться. Последнюю пулю он всегда выпустит себе в рот. Этот же тип начал проявлять признаки любви к жизни. Он отстреливался как двойной агент в момент разоблачения, разворотил ногами деревянную раму окна, спрыгнул с третьего этажа и убежал. Не укладывается в рамки отчаянного террора, верно?

— Верно. Похоже на психа.

— А я что говорю? А вы — светлый разум!..

Прекратив разговор, Лисин недовольно поморщился. Раньше это дело не казалось ему таким уж сложным. Главным было сделать правильный выбор из имеющихся вариантов. Но теперь, после разговора со Смагиным, все опять представилось ему в запутанном виде.

Лисин спустился вниз и встретил по дороге Гасилова с Мартыновым. На лице первого он увидел розовые полоски, второй излучал непонимание и недовольство. Андрей Сергеевич догадывался, что Лисин обязательно припашет кого-нибудь из его сотрудников. Он даже благословил на это дело Горбунова, но непредсказуемый московский следователь сам сделал выбор, причем совсем не в том свете, в котором это представлялось прокурору Старооскольска.

— Он же ранен, черт возьми.

— Не в голову, слава богу.

— Ему бы отлежаться.

— Все мы отлежимся, когда придет срок. — Лисин пропустил Гасилова вперед и дружелюбно улыбнулся городскому прокурору.

Тому же померещился хищный оскал. Говорят, будто в состоянии психологического шока некоторые люди способны видеть кошмары не только во сне, но и наяву.

— Мы идем читать эссе, — поставил его в известность следователь.

— Какое?

— Полицейское.

Рассматривая удаляющиеся спины следователя по особо важным делам и своего сотрудника, Мартынов понял, что отныне ситуация будет рассматриваться следующим образом: он и его прокуратура — отдельно, Лисин и его бригада — с другой стороны. Это снова было не то, на что в сумятице рассчитывал прокурор. Такое противопоставление ему не нравилось. Московский следователь находился здесь уже несколько часов и за все это время ни разу не спросил Мартынова о чем бы то ни было. Чудовищно, но факт! Лисин не поинтересовался у прокурора города, что могло послужить причиной такого жуткого происшествия.

Глава 3

Приверженность окружного прокурора к графомании вызывала раздражение у многих не только в Старооскольске, но и в Москве. Генеральный уже давно приметил в нем страсть к литературе. Первое время он объяснял это желанием Тульского изложить на бумаге то, что тот часто был не в состоянии просто сказать. Некоторым, чтобы их поняли правильно, для выражения собственных мыслей необходимо время. Говорить при большом скоплении коллег и писать в тишине, сидя за столом, — разные вещи.

Каждый рано или поздно сталкивался с ситуацией, когда после разговора проходит некоторое время, и в голову начинают лезть мысли, которые были бы кстати как раз тогда, час или два назад. Именно они, озвученные и усугубленные доброй миной, могли не только сразить собеседника наповал, но и сформировать мнение о себе как о грамотном, духовно богатом человеке. Но время упущено, битва проиграна. Теперь остается только сожалеть о случившемся и как наваждение крутить в голове яркие, но так и не прозвучавшие реплики.

Речь государственного советника на совещаниях, проводимых Генпрокурором, часто была сбивчива. Слова, вылетавшие из его уст, выглядели на слух так, словно их переломили о колено. Иногда в его разговоре сквозил юмор, но когда шутка заканчивалась, всем становилось ясно, что без нее было бы лучше.

Провалы, допускаемые при вербальном общении, прокурор самого близкого к Москве округа решил компенсировать изданием собственных трудов. Но на бумаге государственный советник первого класса излагал свои мысли приблизительно так же, как и вслух. Поэтому к работе над литературными детищами прокурора был привлечен журналист из здания, стоявшего неподалеку. Долго уговаривать будущего соавтора не пришлось. К моменту вызова в окружную прокуратуру за этим щелкопером накопилось уже столько грехов, что впору было возбуждать против него хотя и хилое, но вполне реальное уголовное дело.

Первый труд журналиста Семенигина, изданный под литературным псевдонимом «Николай Петрович Тульский», возбудил в мире специальной литературы живой интерес. Четырехсотстраничный фолиант из бумаги превосходнейшего качества с двумя десятками фотографий из личной и общественной жизни окружного прокурора назывался «Звериный лик терроризма», весил около килограмма и стоил шесть евро. Сгоряча его выпустили в России тиражом в сто тысяч экземпляров, что подвигло пять или шесть зарубежных издательств купить права на выпуск фундаментального труда окружного прокурора в своих странах.

Сам Николай Петрович Тульский, окружной прокурор, не имел ничего против как этого фурора, так и пятидесяти тысяч евро, полученных им в качестве гонорара за работу журналиста Семенигина.

Государственный советник еще не догадывался о том, какую проблему нажил себе не только отечественный его издатель, но и пять или шесть зарубежных. На волне первого успеха Николай Петрович в течение трех последующих месяцев написал новый труд. То есть писал, конечно, не он, но об этом никто не догадывался, если не считать, конечно, самого окружного прокурора и непосредственного автора.

Речь в произведении шла о все том же терроризме и его лице, продолжающем звереть. Поэтому не выпустить книгу издатель, уже не раз проклявший себя за связь с прокуратурой, никак не мог. Он не имел на то гражданского права, но договорился о тираже лишь в пять тысяч экземпляров и обещал вывезти книгу в Берлин для ее позиционирования и презентации. Николаю Петровичу это, конечно, понравилось, он облачился в белый парадный мундир с генеральскими звездами и вылетел в столицу объединенной Германии.

Известие о кровавых событиях в прокуратуре Старооскольска застало перспективного автора уже в самолете, где он обдумывал синопсис следующей книги, завершающей триптих. Остаток полета Тульский провел в непрерывных переговорах по телефону, выясняя, какие меры предприняты, кто убит и кому поручено начать работу на месте происшествия. Он звонил преимущественно в приемную Мартынова, ему самому, избегая при этом непосредственного контакта со следователем Лисиным, уже находящимся в Старооскольске. Николай Петрович знал, что таких приезжих нужно сразу ставить на место, не позволять им совать нос в сферу корпоративных интересов местных структур.

Вместе с двумя советниками юстиции из окружной прокуратуры, сопровождавшими его в берлинском турне, он вбежал на крыльцо серого дома с белыми колоннами, распахнул дверь и тут же наткнулся на высокого мужчину. Тот стоял напротив пары полицейских и вникал в суть того, что было написано на двух листах бумаги.

— Кто вы? — громыхнул Тульский, останавливаясь в шаге от Лисина и обдавая его волной смеси хорошего одеколона с табачным ароматом.

Ответ выглядел более чем странно:

— А вы кто?

Задать такой вопрос Николаю Петровичу в помещении прокуратуры, ему подчиненной, значило оскорбить его прямо и весьма грубо.

Наверное, именно это заставило Тульского сыграть бровью, дрогнуть щекой и залить весь холл здания с белыми колоннами громоподобным криком:

— Ты с кем разговариваешь!.. — Он хотел добавить сакраментальное «твою мать», но вовремя увидел мирных граждан, сидящих на стульях, как воробьи на жердочке. — Кто такой?!

Лисин поморщился, отдал листы Гасилову и посмотрел на Сидельникова, спустившегося со второго этажа на крик.

— Поступим так, — сказал он, стараясь не повышать своего голоса ни на йоту. — Кто вы, я не знаю. Вполне возможно, что прокурор федерального округа и заместитель Генерального прокурора России Тульский. Однако ваше поведение не соответствует моему пониманию этой должности. Поэтому я прошу вас показать ваши документы. Если я в своих предположениях ошибся, вы будете немедленно задержаны. Если нет — я не извинюсь.

Тульский поджал губы, сунул руку под отворот пиджака, вынул удостоверение, затянутое в кожаную обложку, распахнул его и пихнул под нос Лисину. Тот сделал полшага назад, не спеша достал из кармана очки для чтения, встряхнул их, распрямляя, и приложил к удостоверению как к объявлению, приклеенному на фонарном столбе: «Одинокая блондинка двадцати неполных лет…»

Очки снова исчезли в кармане пиджака, не менее дорогого и стильного, чем у Тульского. Теперь пришел черед Лисина доставать и предъявлять документы.

— Что здесь произошло? — уже более спокойным тоном, но все-таки рявкнул окружной прокурор, поднимаясь по лестнице, ведущей на третий этаж.

— Здесь произошло убийство, — сообщил Лисин, за спиной которого слышались шаги двух оперов МУРа и прокурора отдела Гасилова.

— А подробнее?

— Я знаю столько же, сколько Мартынов, с коим вы неоднократно разговаривали по телефону.

Тульский промолчал. Последний раз с ним так общались, когда он являлся прокурором Старооскольска. В город для проверки приезжала бригада важняков из Москвы. Дело было шесть лет назад, следователи прилетели как грачи и сразу стали искать желанных червей. Они заходили в какие угодно кабинеты, показывали пальцами на столы и говорили: «Все дела сюда. Сам — свободен».

Николаю Петровичу потом пришлось лететь в Москву, решать вопросы на уровне Генпрокурора, давать обратный ход, уступать позиции и каяться. Когда Тульский опустился с небес и снова занял то место, на которое был посажен, то бишь кресло городского прокурора, дела пошли на лад, и бригада грачей улетела. Стоит сказать, что нарыто ими было немало. Материалов хватало не только для отправки Тульского в отставку, но и для вполне резонных вопросов неприятного характера. Однако Николай Петрович тему понял правильно, больше инициатив не проявлял, а потому и принял через несколько лет пост окружного прокурора.

Сейчас Лисин напоминал ему тех важняков, которые ходили по его прокуратуре с резиновыми лицами и отказывались пить чай вместе со старооскольскими прокурорами, которые старательно предлагали его гостям.

Тульский направился в кабинет Мартынова, еще не зная, что его там нет и быть не может. Лисин остался на своем месте и вновь занялся листами, заполненными двумя полицейскими.

— Позовите сюда оператора аналитического отдела, — попросил Лисин Горбунова.

Он читал тексты до тех пор, пока испуганная, до сих пор не пришедшая в себя женщина не вышла из своего кабинета и не приблизилась к нему.

— Вам известно такое понятие: «сравнительный анализ свидетельских показаний»? — буркнул следователь, запоминая написанное.

Она сказала, что такой метод составления словесного портрета ей известен.

Не удовлетворившись услышанным, Лисин сложил листы и передал ей так, словно вручал документы к правительственной награде. При этом он разве что не пожал даме руку.

— Вы сравниваете два текста и фиксируете совпадения. Они должны лечь в основу показаний. Несущественные расхождения, например, серый и зеленый цвет глаз, выделяете в отдельную графу. Это может иметь значение, так как нынешние медицинские комиссии, проверяющие здоровье сотрудников правоохранительных органов, работают спустя рукава. Не исключено, что один из этих двоих может оказаться дальтоником, а второй просто имеет слабую память. Первому карие очи сошли за зеленые, а у второго серый цвет глаз по какой-то причине вызывает неприятные ассоциации с самого детства. Поэтому старшина заявляет о зеленых глазах убийцы, а младший сержант — о серых. — Лисин внимательно посмотрел на сотрудницу прокуратуры и понял, что такой метод сравнительного анализа для нее оказался самым настоящим откровением.

Но в глазах этой женщины светился ум. В отличие от многих других, она смогла выйти из шокового состояния.

Поэтому следователь продолжил:

— Полярные же показания свидетелей вы заносите в третью графу. Например, в своем документе старшина указывает на то, что подозреваемый был обут в коричневые туфли, а на руках его были черные кожаные перчатки. Сержант же уверяет, что видел черные зимние сапоги и темно-синие вязаные варежки. Такое вот — в третью графу! — Он наклонился и внимательно посмотрел женщине в лицо. — Вам все понятно? Я хочу видеть отчет через час. Нет!.. Через сорок минут.

Когда процессия проходила мимо входа на второй этаж, Сидельников потрогал следователя за рукав и ядовито посмотрел в глубину коридора. Там, у самого окна, стоял сотрудник прокуратуры, что было ясно по его форме, и разговаривал с человеком, одеяние которого даже с большой натяжкой нельзя было отнести к надзирающему органу. Рассмотреть лучше мешала длина коридора, доходящая до восьмидесяти метров, но следователь уже видел, что на мужике средних лет были надеты порядком помятые джинсы, рубашка из той же ткани и короткий матерчатый жилет с множеством карманов.

Оценив внимание капитана МУРа, Лисин хмыкнул и направился к месту переговоров. Мужика он видел впервые и готов был поклясться, что среди лиц, присутствовавших в здании на момент выстрелов и задержанных до выяснения, его не было. Теперь получалось, что таинственный незнакомец проник в прокуратуру, хотя для этого нужно было как минимум пройти через двойное полицейское оцепление.

Сотрудник прокуратуры заметил приближение московского следователя, быстро оторвался от собеседника и зашел в кабинет, то ли свой, то ли первый попавшийся, который просто был рядом. Владелец жилета цвета хаки как ни в чем не бывало уткнулся в окно, расположенное ниже того, в которое сиганул убийца.

— Документы! — коротко потребовал Лисин.

— А в чем дело, товарищ? — запротестовал джинсовый тип. — Я представитель прессы. Вы не можете скрывать информацию и душить свободу слова.

Приняв корочки и проведя по ним взглядом, Лисин поинтересовался:

— Как вы сюда попали?

— Я просто зашел.

— Он просто зашел, — повторил Лисин, словно ему сказали это на чужом языке, и посмотрел на капитана МУРа. — Через два кольца оцепления и скопление сотрудников полиции на первом этаже. Им, кстати, тоже была поставлена задача никого не допускать внутрь.

Поймав взгляд следователя, Сидельников развернул ловкого представителя прессы лицом к спине и начал квалифицированный досмотр.

— Вы не имеете права! — завопил репортер, барахтаясь в его руках.

Под эту мажорную ноту Лисин и вошел в кабинет, ставший убежищем для здешнего следователя.

— Кажется, я предупреждал о последствиях, могущих возыметь свое действие после общения с прессой! — Он говорил, и его распирала злоба при виде того, как старательно стучал следователь по клавиатуре компьютера. — Но для вас, видимо, этого предупреждения оказалось недостаточно.

В дверях появился Сидельников. Оставив репортера Юштину, он вошел в кабинет и вывалил на стол две катушки фотопленки, блокнот, видеокассету формата Hi8 и скомканный листок бумаги. Лисин развернул его и дернул веком. На клочке бумаги значились три фамилии убитых сотрудников прокуратуры и еще одна, того человека, который сейчас стоял за спиной следователя Генеральной прокуратуры.

— Смотрите, Гасилов, — растянув рот в ироничной улыбке, бросил Лисин. — Ваша фамилия стоит отдельно. Вы родились под счастливой звездой! По-видимому, ваше имя прозвучит в выпуске новостей, а это огромная честь.

Лисин приблизился к стопке дел, лежащих перед порядком напуганным следователем, приложил листок и сравнил.

— Обратите внимание, Гасилов, почерк одинаковый. Вот так просто иногда бывает найти информатора среди своих. Уверен, обыщи я сейчас его карманы, там найдется одна или несколько купюр, находящихся во владении этого юриста второго класса совершенно необоснованно. Недавно деньги лежали в жилете репортера. У них, у журналистов, это называется представительскими расходами. У нас — взяткой. Налицо продажа информации, имеющей значение для следствия. — Москвича с утра давил ринит, он прокашлялся, сплюнул в платочек и придавил тяжелой рукой стопку дел. — Удостоверение на стол.

— Вы не имеете права, — прошептал побледневший следователь.

— Удостоверение на стол! — взревел Лисин и врезал по стопке так, что она рухнула на пол.

Юрист второго класса понимал, что если он затянет исполнение приказа, то этот важняк вырвет у него удостоверение вместе с грудной клеткой. Он выложил перед собой корочки и дернул шеей.

Как только этот сумасшедший выйдет из кабинета, надо будет сразу же идти к Мартынову. Но через мгновение бедолага понял, что сделать это ему придется, даже того не желая.

— Ваш документ будет передан прокурору города с моими пояснениями, журналист допрошен, лист с вашим почерком изъят и приобщен к материалам расследования. Если я сочту нужным удалить материал из дела, то так и поступлю. Сейчас вы идете к Мартынову и рассказываете о случившемся.

В холле к Лисину подошел офицер, командир взвода вневедомственной охраны, несущего службу в здании прокуратуры.

— Товарищ следователь, там одного красавца привели. Уверяет, что видел убийцу.

— А откуда он знает, что видел именно убийцу? — удивился следователь, но тут же поморщился, поняв, что вступает в излишние дебаты. — Ведите сюда.

Красавцем оказался дедок лет шестидесяти с бездонным голубым взглядом, который присутствует только у законченных алкоголиков. На нем висело шторой широкое коричневое пальто с хлястиком, под которым красовался аляповатый турецкий свитер, бывший в моде в начале девяностых. Ширинка на мятых драповых брюках была наполовину расстегнута. Никаких других особых примет, за исключением, пожалуй, красно-синего носа и лица, слегка выбритого в отдельных местах, Лисин выделить не смог. Обычно таких свидетелей, от скуки решивших хлебнуть лиха, всегда бывает достаточно в тех местах, где совершено преступление.

Дедок уже издали безошибочно признал в нем главного и воскликнул:

— Я сейчас все скажу!

Он понесся по холлу, заставляя двух полицейских в форме бежать за ним и хватать его за развевающееся пальто-штору.

— Значит, так!.. — Достигнув следователя, дедок выставил перед собой ребро ладони, словно пытался проткнуть Лисина насквозь, и отставил назад левую ножку. — Начинаем с самого начала…

— Значит, так, — вторил ему важняк. — Вы кто такой?

Дедок развернулся к запыхавшимся полицейским, показал пальцем на Лисина, довольно бесцеремонно рассмеялся и объяснил им:

— Он спросил, кто я такой. — Получив удовлетворение от затянувшейся паузы, он вальяжно поглядел на следователя и проговорил: — Сынок, когда первый губернатор Старооскольска, выбранный всенародным голосованием, ходил рядом с папой в коротких штанишках, сосал леденец и махал панамкой самолетам, летящим в далекие края, Виктор Пряхин уже давал две нормы на станкостроительном заводе.

— Тот самый Виктор Пряхин? Не может быть! — подыграл ему Лисин. — И что вы хотите рассказать?

— Он говорит, я хочу кое-что рассказать. — Старик снова повернулся к полицейским, уже начавшим нервничать.

— Может, мне с ним поговорить? — предложил Сидельников, аккуратно сплевывая жвачку в урну, стоящую рядом.

— Вы ведь кого-то ищете? — таинственно прищурившись, спросил старик.

— Предположим. — Лисин невольно посмотрел на потолок. Где-то там, над ним, продолжали лежать в кабинетах тела убитых сотрудников. — Я ставлю вас в известность, что в вашем распоряжении осталось что-то около минуты.

— Успею. Я видел его.

— Кого именно?

— Давайте я с ним побеседую! — настойчиво повторил Сидельников.

— Убийцу.

— Убийцу кого? — выдохнул, уже наседая на старика, Лисин.

— Этих. — Дедок ткнул пальцем куда-то вверх. — Убитых. Ваших, прокурорских. Да бросьте вы! Уже весь город знает… Но убийцу я один видел, и вам в этой связи очень повезло. У меня гражданская позиция на должной высоте.

— Ты калитку-то прикрой, — посоветовал Лисин. — А то твоя позиция гражданская настолько выпирает, что скоро впору будет на нее орден Почетного легиона вешать.

Ничуть не смущаясь, старик запахнул полы пальто и спросил, где самому следователю будет удобно с ним побеседовать. Лисину было удобно у входа, туда они и переместились.

— С чего начнем? — как ни в чем не бывало полюбопытствовал свидетель, выдержал ледяной взгляд и качнул головой. — Понял. Я понял.

С убийцы и начнем. Значит, так. Три часа назад я шел по Комсомольской… Ты приезжий? Понял. Комсомольская перекрещивается с улицей Ленина. Ленин — это муж Крупской, скрывавшийся от российской прокуратуры в Швейцарии и в Лондоне.

— Может, все-таки я?.. — подал голос Сидельников, стоявший в десятке шагов, но увидел раздраженный взмах Лисина, отвернулся и пошел курить.

— Эти две улицы пересекаются как раз между прокуратурой, ГУВД, Домом журналиста и горисполкомом — нынешней мэрией. Они образуют площадь. Я частенько покупаю булку и выхожу туда кормить голубей. Так вот, три часа назад я этим и занимался. Минуты через три ко мне подходит человек в зеленой куртке и спрашивает: «Где тут, товарищ, аптека?» Я поднял руку, показал ему на здание за Домом журналиста и говорю: «Вон она». В этот момент в меня и врезался какой-то гад. Сайка, понятно — в хлам, голуби — вверх, болезный в зеленом — рысью к аптеке. Я встаю и говорю: «Что же ты, хрен неловкий, с такой скоростью по местам отдыха горожан ходишь?» Сказал и оторопел: на лице мужика — кровища, руки ходуном ходят, губа трясется, словом, не человек, а кентавр с бодуна.

— Ты его хорошо запомнил, Виктор Пряхин?

— Он спрашивает, хорошо ли я его запомнил!..

— Сидельников, свидетель ваш!

Тела будут вывезены из здания через сорок минут. Еще через полтора часа криминалисты доложат московскому следователю, что работа закончена. В пять часов вечера окружной прокурор Тульский убудет к себе. Он ни разу не переговорит с Лисиным.

К восьми последние протоколы допросов свидетелей из числа прокурорских работников и гражданских лиц лягут на стол Лисина в кабинете Мартынова. Следователь прокуратуры, передавший информацию и допустивший появление в прокуратуре репортера, будет отправлен в краткосрочный отпуск без права выезда из Старооскольска.

В одиннадцать вечера центральная гостиница города с многообещающим названием «Княжий стан» приняла четырех сотрудников группы Лисина. Четвертым был Гасилов, прокурор отдела по надзору за соблюдением федерального законодательства.

Когда они подъезжали к отелю, он уже понимал, что дома теперь окажется нескоро, и вдруг пояснил:

— Переименовали. До девяностого года называлась «Старооскольская».

— Оригинальное название, — заметил Лисин, прищелкнув пальцами. — Сколько фантазии, настоящего лоска. А что в девяностом-то случилось?

— Запах перемен пошел, — подумав, нашел подходящий ответ Гасилов. — Кстати, у вас там с названиями гостиниц тоже, кажется, проблемы?

— Неправда. У нас их сносят, не переименовывая.

Глава 4

Ночь прошла как короткий сон уставшего человека, без воспоминаний, тяжелого осадка и тревоги. Просто прошла. Как дождь. Вот он внезапно начался, залил тротуары и сбил с деревьев сухие сучки. Спустя всего десять минут вода ушла, и осталась лишь свежесть, напоминающая о дожде, как о короткой ночи. Еще через минуту забудутся и дождь, и ночь.

— Сколько в городе районов?

— Четыре. — Гасилов успел съездить в больницу на перевязку и теперь чувствовал себя весьма неуютно.

Рану зондировали, чистили, но это было не самое неприятное. Особенно гадким оказалось обещание врачей делать это каждый день в течение недели.

— Значит, четыре райотдела полиции плюс городское управление. Итого — пять. Юштин, я хочу, чтобы ты взял под контроль все сообщения, поступающие в эти инстанции. Я должен знать все, что происходит в этом городишке, жители которого люто ненавидят прокуроров.

Кабинет Мартынова важняк решил более не занимать. Психологический эффект был уже произведен, мешать же работе прокурора города следователь комитета не намеревался. Штаб своей группы Лисин разместил в кабинете на втором этаже прокуратуры. Сначала он согласился на тот, откуда был изгнан продажный следователь, но утром отказался, сославшись на отсутствие подключения к Интернету.

Настоящая же причина была куда более тривиальной. Ему почему-то без всяких видимых оснований расхотелось пользоваться кабинетом, предложенным накануне. Он знал, что данное помещение на всю ночь останется без его присмотра. С этого момента в кабинете постоянно находился кто-то из тех, кого он привез из Москвы, — Сидельников либо Юштин.

Сидельников, как и обещал, накануне сумел раскрутить старичка Пряхина, и без того разговорчивого. Теперь в распоряжении Лисина имелся уже третий вариант словесного портрета предполагаемого преступника. Снова совпали коричневые туфли, черные брюки и куртка того же цвета.

Старик упоминал что-то о черном свитере и таких же перчатках, но, по мнению Гасилова, это было уже чересчур. Если человек одет в черное от шапки до носков и трусов, то это тоже особая примета. Если бы речь шла о преступлении, совершаемом ночью, то данное описание вряд ли вызвало бы неприятие. Но среди бела дня рядиться по принципу спецназа ГРУ не просто рискованно. Это глупо.

Остались и голубые глаза, которым дедок, знавший фамилию жены Ленина, придал особую значимость. «Я бы назвал их синими, но вы решите, что я был нетрезв».

Словом, у Лисина не было ничего, что позволило бы ему описать кому-то предполагаемого преступника и услышать: «Я знаю этого человека». Кровь с лица можно смыть, через пятнадцать минут после убийства переодеться в светлое, сменить коричневые туфли на красные, надеть очки, взять в руки футляр от скрипки, сесть на лавку перед зданием городской прокуратуры и голубыми глазами смотреть на суету, происходящую на крыльце с белыми колоннами. Никто не подойдет и не скажет: «Товарищ, у вас голубые глаза. Вы-то нам и нужны».

— Это уже кое-что, — пожевав губами, констатировал следователь. — Сколько жителей в Старооскольске? Что говорит нам об этом бессмертная организация, именуемая статистическим управлением, Гасилов?

— Сорок три тысячи. — Тот подумал и добавил: — Это по данным переписи десятого года. Сейчас, наверное, сорок четыре.

— Произведем небольшие подсчеты, руководствуясь другой статистикой. — Лисин вооружился «Паркером», стал черкать на чужом календаре цифры, и по лицу его было видно, что он издевался над собой и остальными членами его бригады. — Людей с карими глазами на планете — треть. Столько же с зелеными и серыми. Таким образом, всего за один день присутствия в Старооскольске мы выяснили, что двадцать девять тысяч триста тридцать четыре жителя города можно смело исключать из числа подозреваемых. А вы считаете дело безнадежным!..

— Кто такое говорил? — оскорбился Юштин.

Сидельников, уже давно привыкший к поведению следователя, снисходительно промолчал.

— Да, — согласился Гасилов. — Работа проделана немалая. Остается пустяк — задержать четырнадцать тысяч шестьсот шестьдесят шесть человек, после чего отпустить четырнадцать тысяч шестьсот шестьдесят пять непричастных к преступлению.

В начале десятого утра, если быть более точным, в девять часов и семь минут в кабинет зашел Юштин. Лисин как раз заканчивал разговор со Смагиным и машинально засек время. Он поступал так уже почти двадцать лет.

— Иван Дмитриевич!.. — Сотрудник МУРа сел рядом с шефом. — Я уж не знаю, заинтересует ли вас это сообщение, но вы просили докладывать обо всем, что может показаться странным. Кажется, это ерунда, однако я вас ставлю в известность о ней.

— Много, Юштин.

— Чего много?

— Слов. Ненужных, путающих мысли и тебе, и мне. Что принес?

Юштин подтолкнул к следователю лист, посмотрел в папку, раздумывая, стоит ли выложить на стол еще какую-нибудь ерунду, но решил ограничиться тем, что уже читал Лисин.

Сообщение из Восточного РОВД Старооскольска было кратким, но трогательным. Видимо, именно стиль изложения совершенно нелепого происшествия и заинтересовал Юштина, к которому попадали все сведения о том, что происходило в городе. Данные из книг учета преступлений и сообщений граждан стекались в кабинет капитанов МУРа посредством факсов. Гул аппарата стихал лишь на короткие промежутки времени. Он раздражал не только следственный аппарат прокуратуры города, но и самого Лисина.

«02.05 час. Восточный округ. Литвинское кладбище. Патруль 227 ППС, объезжая территорию, обнаружил у одной из могил мужчину примерно сорока лет. Мужчина сидел, но, заметив сотрудников полиции, вскочил и стал бежать. Патрулем были предприняты усилия для задержания странного мужчины, но в ходе преследования ст. с-т Колесов В. М. упал в свежевырытую могилу и подвернул голень. Для оказания помощи ст-на Горелов вынужден был прекратить преследование.

Начальник Восточного РОВД м-р полиции Фишер».

— Это что за чушь? — оторопел Лисин. — Мужчина сидел, мужчина вскочил, мужчина побежал. А ст. с-т. Колесов и ст-на Горелов не объяснили, что они делали на территории кладбища в третьем часу ночи?

— Я уточнял, — краснея, словно это он посылал факс, проговорил Юштин. — Через кладбище проходит круглосуточный маршрут движения автопатруля. Несколько лет назад фашиствующие молодчики разломали еврейские захоронения, и начальник ГУВД отдал личный приказ на охрану кладбища.

— А как его фамилия? Начальника городского УВД?

— Крайслер.

— Крайслер?!

Юштин сверился с записной книжкой.

— Виноват, Крайссман.

— Я понял. Национальная инициатива.

— Вы не правы, — возразил капитан МУРа. — Крайссмана зовут Генрихом Карловичем.

— Понятно. Значит, у нас на всех серьезных полицейских постах истинные арийцы. Крайссман, Фишер. Позвони в Западный РОВД, узнай. Там, наверное, Гроссман.

— Вы снова не правы. Фишера зовут, наоборот, Моисеем Самуэлевичем. А в Западном РОВД за начальника Бугров.

Лисин набрал в легкие воздуха, вчитался в текст, шумно выдохнул и заявил:

— Сидел, получается, у могилы. А зачем ему это надо, а, Юштин?

— Ну, мало ли. — Капитан повел взглядом вдоль стены, увешанной портретами президента. — Может, скорбел или пьяным возвращался домой да заплутал. Устал, сел на лавочку и загрустил.

— А от полиции-то чего в бега ударился? — Лисин так настойчиво вопрошал, словно это Юштина едва не поймали на кладбище. — В результате переживаний?

— Я бы, к примеру, тоже побежал, — возмутился капитан. — Сидишь, понимаешь, у могилы. Сзади вдруг скрипят тормоза, выскакивают двое. Рядом — ни души. Могила опять же свежевырытая. Нет, я бы удрал.

Следователь окинул взглядом крепкую фигуру муровца. Росту в нем было больше ста восьмидесяти, весу около сотни.

— Сходи к Сидельникову, — покусав губу, приказал Лисин. — Пусть продолжает работать с материалами Журова и Хотынцева. Сам через десять минут подгони «Волгу» к крыльцу. Нас ждет увлекательная экскурсия на городское кладбище.

Оставшись один, Лисин поднял телефонную трубку, раскрыл справочник, лежащий на столе, и нашел номер телефона Фишера.

— Моисей Самуэлевич, это старший следователь по особо важным делам Лисин. Как у вас в плане борьбы с латентной преступностью?

Озадаченный Фишер признался, что не хватает квалифицированных кадров. Да и заработную плату не мешало бы повысить. А так ничего, служба идет. В конце концов, кто-то ведь должен стоять на защите правопорядка.

— Это вы хорошо сказали, — похвалил следователь. — Как себя чувствует после психологической травмы старший сержант Колесов?

— Почему психологической? — удивился Фишер. — Он просто голень вывихнул.

— Голень вывихнуть нельзя, Моисей Самуэлевич. Голень — это кость. А что касается психического состояния… Старший сержант Колесов, насколько мне известно, не просто упал. Он ведь куда-то упал?

Начальник Восточного РОВД заметил, что Колесову не так важно, куда падать. Ему не привыкать по той причине, что ниже земли все равно не упасть. Говоря словами поэта, над нами особую власть имеют не страсть и не месть — достоинство, слава, честь.

— Ну да, — понимая, что его втягивают в диалог ни о чем, согласился Лисин. — Он ходить может?

Колесов ходить мог. Старший сержант был награжден знаком «Отличник российской полиции», а поэтому, если нужно, он поползет.

— Ползти не надо, хоть мы и поедем на кладбище. Я буду через полчаса.

Фишер сказал, что к приезду москвичей сержант, раненный во время погони, уже будет на месте.

Потом, понимая, что столичный следователь вот-вот повесит трубку, он виновато заметил:

— Иван Дмитриевич, а я ведь не Моисей Самуэлевич.

— А кто вы? — От неожиданности Лисин задал самый глупый из всех возможных вопросов.

— Я Константин Тимофеевич.

— Извините, ради бога, — уже думая, как отомстить Юштину, пробормотал Лисин.

— Ничего-ничего, — заспешил Фишер. — Нас с Бугровым всегда путают из-за фамилий.

— Как это? — уже почти впадая в ступор, глухо спросил следователь.

— Моисей Самуэлевич — это подполковник Бугров, начальник Западного РОВД.

— Всего хорошего, — прохрипел Лисин.

Константин Тимофеевич Фишер оказался слегка располневшим майором лет сорока. По его поведению и манере разговаривать становилось ясно, что еще до недавних пор он работал по линии уголовного розыска, но сейчас, когда приблизилась пенсия, гонки, засады и разговоры с задержанными, изматывающие нервы, его стали раздражать. Сейчас он ходил на работу в режиме «сутки через трое», получал ту же заработную плату, но при этом имел вчетверо больше свободного времени.

Происшествие на Литвинском кладбище майор считал недоразумением, патрульных, спугнувших мужчину, — бездельниками, а его самого — человеком со сломанной судьбой. На вопрос Лисина насчет последнего утверждения он ответил, что люди с нормальным течением жизни по погостам ночами не хаживают.

Познакомился важняк и с сержантом Колесовым, раненным в мистической схватке. Молодой человек с бегающими глазами никак не мог взять в толк, почему его привели на встречу со следователем, и к началу разговора всерьез подумывал о том, что его обязательно за что-нибудь накажут. Иначе и быть не может, коль скоро в дело вступил Следственный комитет. У этой организации в последнее время не все склеивается. То одно тело из Лондона не выдадут, то другое, да и общество начинает подозревать, что борьба с криминалом — не главная цель данного могущественного органа.

Поэтому старший сержант Колесов сидел тихо, голос подавал лишь тогда, когда к нему обращались, и проявлял все признаки необоснованной тревоги, свойственной лишь лицам с клинической формой депрессии. Вопросы повышенной сложности затруднений у него не вызывали, но те, над которыми не нужно было думать, ставили парня в тупик.

— Вы сможете показать то место на кладбище, где заметили мужчину? — спросил Лисин.

— Да, — ответил старший сержант.

— Как нога?

Таков был следующий вопрос, и Колесов посмотрел на Фишера, словно тот мог ему помочь.

Кладбище мало чем отличалось от всех остальных, раскиданных по просторам России.

— В девятнадцатом ряду дело было, — сообщил Колесов, понимая, что пора проявлять инициативу. — Он где-то здесь сидел, между могилой цыганского барона и мавзолеем старооскольской братвы.

Лисин с трепетом в душе посмотрел на бронзового коня, на котором восседал барон, сработанный из того же металла. Цыган бронзовыми глазами смотрел куда-то вдаль, в сторону старооскольского железнодорожного вокзала. По-видимому, он ожидал прибытия поезда с очередным наркокурьером.

— Ни хрена себе! — сказал Юштин.

— Не бранись на святой земле, — без юмора предупредил его следователь.

Мавзолей вызвал еще больше эмоций. Их было столько, что Лисин даже забыл об истинной цели своего присутствия на кладбище, выбрался из машины и пошел к монументальному архитектурному сооружению.

Мраморная площадка высотою в метр, шириною в пять и длиною в двадцать простиралась вдоль дороги, закрывая все, что располагалось за нею. Четыре мраморные скульптуры ростом в три метра стояли плечом к плечу, смотрели на все тот же вокзал и ждали, видимо, положенца всея Руси, прибывающего в Старооскольск в одном купе с наркобароном.

Такого Лисин еще не видел. Квартет крепких правильных пацанов замер на пятачке радиусом в три метра, сами же могилки располагались за их спинами. В каждую фигуру неизвестный скульптор попытался привнести что-то оригинальное, и ему, без сомнений, это удалось.

У одного из пацанов на плечи был небрежно, по примеру гусарской куртки, накинут пиджак. Даже в мраморном исполнении было видно, что это предмет от Понти. С пальцев второго свисал брелок автомобильной сигнализации с эмблемой «Мерседеса». Третий, вероятно, слыл веселым малым. С лица его не сходила добрая улыбка, чуть скошенная вбок. Четвертый держал руки сплетенными на груди и думал, как обложить цыганского барона непосильной данью. Эта идея прямо-таки читалась на его физиономии. Если бы барон знал, что взгляд одного из этих пацанов упирается ему прямо в затылок, то он меньше всего думал бы сейчас о том, опаздывает поезд из Душанбе или нет.

Но венцом всего, что застыло на мраморной площадке в холодных формах, был живой вечный огонь, маленьким пионерским галстуком вырывающийся из небольшой чаши.

— Ни хрена себе, — сказал Лисин, приближаясь к архитектурной композиции.

— Их расстреляли в ресторане «Россия», — голосом гида пояснил Колесов. — Во время воровского сходняка.

— Нашли?

— Кого? — Сержант недоуменно сдвинул бровь и обернулся к любопытному Юштину.

— Убийц! — Сотрудник МУРа был первым, кто потерял терпение при общении с сержантом.

— А что их искать? — Колесов шмыгнул носом, словно сожалея, что речь шла не о нем. — Прокуратура провела проверку и установила, что оружие применено в соответствии с законом. Для пресечения правонарушений. — Он хотел вынуть из кармана сигареты, но почему-то передумал. — Повела себя неправильно: пела немузыкально, попросили паспорта показать — пистолеты вытащила. Как тут не стрелять?

— Кто вытащила пистолеты? — заволновался Юштин. — Кто пела? Ты о ком речь ведешь?

— О братве, — невозмутимо пояснил сержант. — РУБОП с СОБРом совершенно случайно в ресторан пришли, кофе выпить, отдохнуть, туда-сюда… А тут неожиданно выяснилось, что именно здесь братва хулиганит. Вора с зоны встречала. Ну и оскорблять РУБОП начала, приставать, матом выражаться. Их по-хорошему просили, перестаньте хулиганить! Нехорошо это, люди отдыхают, а вы…

Лисин зашел в оградку, смахнул с гранитной лавочки платком пыль, сел и прочел то, что было начертано на общем могильном камне всех четверых. Даты рождения там значились разные, но день смерти один — 26.12.2004.

Врага рука вас всех достала. Бездушным миром правит зло. Земля без вас вдовою стала…

Четвертая строчка совершенно не читалась. Лисин воровато оглянулся и встал с лавки, чтобы смести с текста грязь.

«Земле конкретно повезло», — кощунственно пронеслось в его голове, когда он перешагивал через ограждение, толстую якорную цепь.

«Остыло солнце и зашло». — Эти слова стали видны, когда из межбуквенного пространства были удалены инородные предметы.

— Так где он сидел? — Отряхивая ладони, следователь выбрался на дорожку и направился к Колесову, который тут же снялся с места и пошел по проходу в глубину ряда.

Долго идти не пришлось. На третьей могилке за тыльной частью братского мемориала торчал из невысокого земельного холмика памятник из арматуры, наспех скрепленный газовой сваркой. Он недавно был выкрашен в ярко-голубой цвет и еще не успел покоситься. Если ориентироваться на суровый русский климат, то издали можно было посчитать, что этот скромный символ людской скорби установлен тут не так уж и давно.

Лисин подошел вплотную, вчитался в надписи на овальной жестяной бирке с цветной фотографией, выполненной в неестественных тонах, и убедился в том, что оказался прав. Женщина, улыбающееся лицо которой запечатлено на снимке, была погребена здесь ровно четыре месяца назад.

«Круглая дата, — отметил он про себя. — Быть может, сержант и не перепутал. Человек приходит сюда постоянно, а уж такой день он вряд ли пропустит».

— Чеховская Лилия Алексеевна, — пробормотал Лисин, перенося данные с овала в блокнот.

Могилка была ухожена. Следователь не сомневался в том, что присматривают за ней регулярно. Если не каждый день, то два-три раза в неделю — обязательно. Это в отличие от «братской могилы», где все буквы в надписях забиты грязью. Зато там есть вечный огонь. На него не всегда хватает средств в бюджетах периферийных городков, администрация которых желает увековечить память героев былых войн.

У родственников этой женщины средств тоже явно не хватает. Иначе они давно уже построили бы если не мемориал, то хотя бы достойный памятник.

Лисин вышел с территории кладбища и с удовольствием затянулся сигаретой. Все это время он вынужден был терпеть. Следователь вынул из кармана телефон и набрал номер Сидельникова. Капитан был оставлен в прокуратуре на самой рутинной и не любимой им части сыскной работы — бумажной. Лисин знал о ненависти Сидельникова к писанине, как своей, так и чужой, но поручил такое дело именно ему. Этот муровец был одним из немногих людей, кто ненавистную работу, если того требует необходимость, выполнял лучше, чем тот, кто считал ее любимой.

Уже примерно пятнадцать часов с перерывом на сон Сидельников изучал годовой труд Журова, Хотынцева и Голощекиной, сотрудников здешней городской прокуратуры, убитых неизвестным типом в своих рабочих кабинетах. Следователь не бог весть как надеялся на успех этого поиска, но не имел права сбрасывать со счетов любое предположение, могущее дать новую версию.

На данный момент таковых у Лисина практически не имелось. Поэтому Сидельников листал пыльные страницы, перечитывал материалы, вникал в каждую фразу и делал пометки в надежде на то, что хотя бы сотая часть из того, на что он обратил внимание, окажется впоследствии полезной общему делу.

Тотчас выяснилось, что капитана уже дважды приглашали на обед с выездом в кафе и однажды просили прийти познакомиться с документами, которые, по мнению городского прокурора, могли помочь следствию. Инициаторами приглашений были Мартынов и его заместитель Горбунов.

— Никуда не выходи из кабинета и не оставляй материалы без присмотра, — быстро сообразив, в чем дело, приказал Лисин.

— А я и не выхожу. Меня, кажется, начинают окучивать. Я пролистал половину материалов, не нашел ничего интересного. По мере того как стопка с непросмотренными делами уменьшается, сотрудники городской прокуратуры начинают проявлять все более яркие признаки беспокойства.

По лицу Лисина пробежала довольная улыбка. Он был доволен, хотя никто из окружающих не мог даже догадываться, чем именно.

— Это хорошо. Какие-нибудь общие признаки в просмотренных делах пометил?

— Да! Но это не телефонный разговор.

— Хорошо. — Лисин качнул головой. — Я скоро приеду. А пока скажи мне, Игорь, не встречалась ли тебе в просмотренных делах фамилия Чеховская? Либо Чеховский.

В трубке послышался какой-то картонный перестук, бумажный шелест. Лисин хотел уже на полчаса попрощаться и отключить связь…

Вернувшись домой, мужчина немедленно скинул с себя одежду, сложил ее в черный полиэтиленовый пакет, найденный на балконе, и в одних трусах рухнул в кресло. Ему не верилось в свое спасение, как и в то, что он совершил. Он закрыл лицо руками, покрытыми едва заметными капельками крови, уже засохшими и похожими на россыпь родимых пятнышек, и резко наклонился. Его рык походил на стон медведя, разбуженного в январе. Он разнесся по комнате, ушел в приоткрытую балконную дверь и растворился в уличном шуме.

Он вернулся домой, на что не рассчитывал, а потому не представлял, что делать дальше. Направляясь в прокуратуру, мужчина точно знал, что ему нужно убить четырех мерзавцев, в ней находящихся: Журова, Хотынцева, Голощекину и — самое главное — городского прокурора. Он справедливо полагал, что трем из них сможет выделить по две пули, четвертому — одну, а последнюю рассчитывал оставить для себя.

На поверку все вышло иначе. Он допустил перерасход патронов. В Голощекину ему пришлось выстрелить даже трижды. В тот момент, когда мужчина выходил в коридор из кабинета Хотынцева, он даже не понимал, сколько патронов осталось в магазине «ТТ». Его мысли метались и кричали в голове, как чайки. Ему казалось, что пистолет может дергаться в руке столько раз, сколько он будет нажимать на спуск.

Очень жаль, что наказания избежал Мартынов! Это была мишень номер один. Но прокурор все равно понял, что такое пуля, летящая ему в голову. Иначе он не заскочил бы за свою дверь как ужаленный.

Мужчина даже подумал о том, что пусть Мартынов остался жив. Было бы еще лучше, если бы этот негодяй обмочился прямо на пороге своего кабинета. От испуга, а не от болевого шока, как это случилось на глазах мужчины в кабинете Хотынцева. Быть может, с Мартыновым так оно и вышло. Это даже страшнее смерти.

Но вот с последним выстрелом получилась промашка в прямом и в переносном смысле. В тот момент, когда мужчина вдруг почувствовал желание жить и даже увидел путь к спасению — окно в конце коридора, — на пути его встал совершенно незнакомый человек. Убийца никогда не видел его, хотя в прокуратуру заходил, наверное, раз тридцать. Парень лет двадцати пяти — двадцати семи вышел из коридора и оказался между ним и спасительным окном.

Мужчина не хотел в него стрелять. Даже сейчас, стоя под душем и сдирая с себя мочалкой кровь вместе с кожей, он в сотый раз признавался в этом себе и тому молодому человеку.

Но сотрудник прокуратуры вышел из кабинета и заставил мужчину засомневаться в возможности спасения. Поэтому выстрел раздался.

Жив ли этот парень сейчас? Странно, но именно этот вопрос интересовал убийцу. Выйдя из душа, он опустился в кресло и сидел так около трех или четырех минут, неподвижно, отрешившись от реалий. Потом вдруг встал, принюхался в своей руке, снова направился в ванную и встал под душ.

Он никогда и никого не убивал. Ни за что не сделал бы этого, если бы не обстоятельства, которые оказались выше его.

Мужчина и сейчас сожалел о том, что сделал, но вовсе не о том, что эти действия повлекли чью-то смерть. Ему пришлось стать убийцей, а он ненавидел такое занятие. Но этот человек не оплакивал тех, кого лишил жизни.

После душа он переоделся в короткую светлую куртку, голубые джинсы, белый свитер, вспомнил и про коричневые полуботинки. Старую обувь, ту, которая ступала по лужам крови в здании с белыми колоннами, убийца поместил в мешок с одеждой, пропитавшейся запахом сырого мяса и пороховой гари. Туда же отправились и перчатки.

Он вышел из дома под вечер. От него едва заметно пахло спиртным и еще чем-то, очень похожим на корвалол или валокордин. Смешать это вместе может только убийство или безумие.

Очень часто первое является следствием второго. Реже — наоборот.

Нести мешок было тяжело, а оттого неудобно. Под одеждой лежала восьмикилограммовая гантель. Именно из-за нее удар по поверхности воды оказался таким сильным, когда мешок упал с моста через реку, разделяющую город на две части.

Мужчина прямо на мосту вынул бумажник и пересчитал наличные. Три дня назад он получил зарплату, отпускные, кое-что было дома, кое-что на счету. Половина этих денег ушла на приобретение «ТТ». Мерзавец продавец скинул с явно завышенной суммы в пятьсот долларов всего пятьдесят. Квартира заблаговременно продана, деньги переведены на счет в Ростове. Уже сегодня в жилье, двадцать лет служившее ему верой и правдой, въедут новые хозяева. В этом городе его не держит более ничего. Разве что крохотный уголок земли, от которого он уже не в состоянии оторвать душу никогда, куда бы ни уехал.

Чуть напряженный голос Сидельникова громко протрещал:

— Еще раз назовите фамилию.

— Человек, Елена, Харитон, Ольга, Виктор, Семен, Константин, Андрей, Яков, — монотонно проговорил Лисин. — Или та же фамилия, но для мужского пола.

— У-ух! — с непонятной для важняка интонацией выдохнул Сидельников. — А ведь есть. Вы когда приедете?

— Уже еду. Сейчас.

Глава 5

Искоса наблюдая за Лисиным с заднего сиденья «Волги», Гасилов сделал для себя несколько выводов. Следователь теперь напряжен больше, чем когда разговаривал с Тульским. Он стал молчаливее, чем во время беседы с ним, Гасиловым, когда Лисин брал длиннющие паузы.

Сидельников, оставленный в городской прокуратуре, что-то нашел. Скорее всего, именно то, что и предполагал обнаружить следователь. Кладбище, могила, хромой сержант с отсутствующим взглядом — сам Гасилов вряд ли решил бы начать поиски в таком направлении. Он не был бы так сосредоточен, как Лисин, значит, не обнаружил бы ничего. Да, следователь удивил его, причем приятно.

— Рассказывай, — с порога бросил Лисин, даже не успев толком усесться за стол. — Чеховская. Ты ничего не перепутал? Че-хов-ска-я.

— Че-хов-ска-я, — как попугай повторил Сидельников. — Лилия Алексеевна — нет?

— Она. — По лицу Лисина пошли розовые пятна. — Не может быть. Слишком все просто…

— Что просто? — спросил Гасилов, разобрав эти едва слышные слова. — Чему вы улыбаетесь?

— Удаче. Рассказывай, капитан Игорь.

И Сидельников заговорил…

Четыре месяца назад в Старооскольске произошла неприятная история. В ней был замешан сын председателя старооскольского суда и покалечен человек.

Вечером сын упомянутого жреца Фемиды мало чем отличался от свиньи, решившей после сытного обеда вываляться в грязи. Иначе выражаясь, Андрей Леонидович Ляписов был пьян и оттого находился в хорошем расположении духа. Поскольку в одиночку добиваться подобного состояния в России не принято, он вовлек в мероприятие двух своих друзей.

Андрей Леонидович иногда даже бывал замечен в учреждении, управляемом папой. Он приходил к отцу не просто так, чтобы принести ему маминых пирожков с повидлом, а за чем-то другим. О сути таких визитов история умалчивает. Скупая информация на сей счет содержится лишь в бумагах, составленных людьми, надзирающими за соблюдением закона и ныне покойными.

Дважды, как показывают судьи упомянутого учреждения, Андрей Леонидович был замечен там спящим между этажами. Некоторым служителям Фемиды приходилось переступать через него, а в мантиях делать это не очень удобно.

Большой папа, конечно, корил сына за поведение, умаляющее его авторитет, грозил уволить. Андрей Леонидович имел честь работать водителем на автомашине, принадлежащей старооскольскому суду.

— Ах, папа, перестаньте! — в сердцах говаривал Андрей Леонидович, когда Леонид Павлович в очередной раз заставал сына в суде в не совсем вменяемом состоянии и кричал:

— Я тебя, суку, уволю.

— Я маленький, что ли? Друзья-афганцы приезжали, выпили мы немножко, — объяснял Андрей причины такого конфуза.

— Какие друзья-афганцы? — возмущался шестидесятисемилетний почитатель Фемиды. — Ты, быть может, в Афгане был? Это не ты в семьдесят девятом дворец Амина штурмовал, сынок?

В этих выпадах содержалось столько злой иронии, что сынок стыдился и обещал больше папу не подводить.

А в тот вечер все было по́шло. Сын вышел из дома и уложил в служебную «газель» две или три бутылки водки. По причине большой охоты покуражиться и отогреться душой он направил машину в заранее оговоренное с приятелями место.

Социально адаптированных и богатых умом друзей у Андрея Леонидовича отродясь не бывало. С ним, мразью по жизни, нормальные люди общаться почему-то не хотели, а он сам за сорок лет жизни так и не научился выходить на контакт с ними. Поэтому пить ему приходилось с различными сволочами, от водки звереющими или, наоборот, засыпающими.

Андрею Леонидовичу уже давно разбили бы табло во время подобных возлияний, но любой алкаш знал, что он не только сука порядочная, но и сын председателя суда. Садиться никому не хотелось, по этой причине данный субъект снискал себе славу лидера. Противиться ему никто не хотел.

Троица быстро прикончила запасы спиртного, и всем сразу стало ясно, что его не хватило. Веселье уже было, но вот такого состояния, чтобы водка била по ногам, ерошила чубы и садила наземь, достигнуть собутыльникам, увы, еще не удалось. Дабы не было обидно, в лавку решили идти всем стадом.

На середине пути от берега речки до магазина, где торговали водкой, троим удалым молодцам встретилась женщина.

— Вот это да! — сказал Андрей Леонидович, уже предвкушая радость приятного общения.

Кстати сказать, ничего особо привлекательного в женщине не обнаруживалось, во всяком случае, если смотреть на нее трезвыми глазами. Проста, без броского макияжа. Скромная одежда, не вызывающая возбуждения у встречных мужчин. Сумка, доказывающая, что ее владелица имеет весьма средний заработок.

Взглядом не рыскает, чего всем троим очень хотелось бы. Опустила ресницы, чуть побелела лицом при встрече с тремя совершенно очевидными отморозками, и сдвинулась к обочине.

— А куда мы спешим? — даже трезвому Андрею Леонидовичу в голову не проник бы более оригинальный способ знакомства.

Сейчас же, когда из его носа торчала сопля, он и сам удивился крутизне своего поведения. Но эта сучка валила мимо. Ей даже не приходило в голову поднять глаза.

Друзья окружили ее.

— Пропустите.

— Она хочет уйти, — объяснил спутникам Андрей Леонидович, и это было к месту, так как те уже и вправду с трудом воспринимали звуковую информацию. — А поцеловать?

В диком ужасе, представить который нетрудно, женщина отступила и тут же наткнулась на руку одного из спутников сына председателя суда, уже почти потерявших сознание от перепоя. Ладонь оказалась ниже ее талии. Женщина воспылала гневом и взмахнула сумочкой.

Что может быть в сумочке женщины, возвращающейся с обеда на работу? Помада, расческа, зеркальце, платок и томик Сэлинджера. Именно этот комплект и ударил по лицу нахала. Тот сделал два шага назад и рухнул на спину. Он мог бы упасть и от плевка комара, отравившегося его кровью.

Дабы не привлекать внимания людей, могущих случайно оказаться на дороге, друзья отволокли женщину в кусты волчьей ягоды и били долго и жестоко. Особенно старался сын председателя суда. За друга он готов был хоть в огонь.

Они не могли совместить приятное с полезным. Секс, так благотворно влияющий на человека, в таком состоянии был им недоступен. Поэтому аналогичное удовлетворение скоты получали при помощи рук и ног. Через час они разошлись по домам и забыли о произошедшем.

Лилия Алексеевна Чеховская добралась до дома, легла на диван и позвонила брату. Никого из мужчин она в этом доме не ждала, только его. Так уж сложилась ее одинокая жизнь, не нужная никому, кроме брата. Он приехал через двадцать минут.

— Я знаю одного, — прошептала ему умирающая женщина. — Три или четыре раза я носила в суд документы из школы и видела его там, на крыльце. Однажды он на «газели» сам привозил что-то нашей директрисе.

Прожила она еще восемь часов и сорок минут. За это время приезжала полиция, допросила ее и оставила в покое. Врачи предупредили полицейских, что разговаривать с женщиной долго нельзя, и те уехали, очень довольные этим обстоятельством. Но приметы подозреваемых они записать успели, услышали про школу, про «газель», про шрам на лбу водителя и про его черные ботинки со швами вдоль супинатора.

Брат — Варравин Роман Алексеевич — успел съездить в суд, поговорить, описать главного из тех, кто бил сестру. Из трех разных источников он получил один и тот же ответ. Подозреваемый — сын председателя суда, Ляписов Андрей Леонидович.

Учительница умерла. Шестой «А» потерял своего любимого классного руководителя. Школа лишилась преподавателя географии. Роман Алексеевич Варравин остался без сестры. Из нашего мира ушел человек, но этого никто не заметил в связи с ничтожностью случившегося события.

— Я правильно понимаю — это предыстория? — глухо проурчал Лисин, втирая в пепельницу фильтр докуренной сигареты.

Гасилов молча теребил бинт на руке и смотрел в пол. Еще час назад он сомневался в том, умеет ли Сидельников вообще разговаривать. Сейчас сотрудник прокуратуры убедился в этом и был весьма впечатлен услышанным. Само по себе вступление в криминальную драму было не столь захватывающим по содержанию. Гасилов не раз слыхивал и о куда более жутких обстоятельствах людской смерти. Но то, с каким методично-насмешливым настроем повествовал капитан МУРа, свидетельствовало, что внутри себя он глубоко переживал о случившемся. Сидельников виделся Гасилову человеком порядочным и правильным.

— Вот, значит, как все начиналось, — пробормотал Лисин, проведя ладонью по мощному подбородку.

Взгляд его блуждал по белому потолку кабинета. Гасилов видел, как в душе московского следователя с каждой секундой разгорался огонь.

— Дай-ка, я попробую догадаться… — уже собравшись было продолжить вместо Сидельникова, он вдруг пожевал губами и почему-то отказался от этого намерения. — Продолжай, капитан. Кажется, я растерялся.

— Что так? — В этой компании одному лишь Сидельникову было позволено отпускать остроты в сторону Лисина.

До известных пределов, разумеется.

— Мне вдруг стало непонятно, почему стрельба велась не на втором этаже, а на третьем.

— Сейчас поймете. — Но и капитану МУРа не суждено было выговориться до конца.

В кабинет вошел, почти вбежал заместитель прокурора Горбунов, окинул присутствующих победным взглядом и объявил:

— Мы задержали убийцу!

— Вы задержали убийцу? — повторил Сидельников, чуть отодвинул в сторону дела, лежащие перед ним, и беспомощно посмотрел на Лисина.

— Он внизу, дает показания Андрею Сергеевичу.

Сидельникову хотелось спросить, почему к делу не привлечен руководитель следственной группы, но он посмотрел на Лисина и решил промолчать. Если лицо важняка и выражало какую-то мысль, то на фоне случившегося назвать ее причастной к событиям было нельзя.

Лисин встал, застегнул пиджак и вышел в коридор вслед за заместителем Мартынова.

Глава 6

На первом этаже царило броуновское движение. Казалось, весь штат старооскольской прокуратуры, включая и тех, кто находился на этот момент в отпуске, спустился туда по примеру Лисина. Тема обсуждения, занимающая всех, была одна. Убийцу нашли не москвичи, а местная прокуратура!..

Лисин попросил почтеннейшую публику пропустить его, подошел к двери и толкнул ее. В освободившееся пространство, как в водоворот, быстро проникли Сидельников, Юштин и Гасилов.

За столом сидел Мартынов. Напротив него на стуле разместился некий субъект. Руки задержанного были заведены за спину и скованы браслетами. По обеим сторонам от этого человека, словно в почетном карауле у гроба государственного деятеля, замерли двое полицейских.

Лисин обогнул стол, зашел со стороны городского прокурора и, внимательно, ощупывая каждую складку на одежде и любую морщину на лице, осмотрел фигуранта. Ему было между тридцатью и сорока. Может, и больше. Точно определить возраст было невозможно из-за густой светлой щетины, равнодушных глаз и очень короткой стрижки. Если не брить пятидесятилетнего мужика несколько дней, а после пройтись по его голове машинкой, то он будет казаться сорокалетним до тех пор, пока не скажет, что своими глазами видел запуск первого искусственного спутника Земли.

Глаза незнакомца светились равнодушием. Вот это Лисина сразу и насторожило. Когда человеку действительно наплевать на происходящее, глаза его пусты, как два ствола разряженного охотничьего ружья. Смотреть в них можно сколь угодно долго, но ничего, кроме прошлогодней копоти, обнаружить не удастся.

Следователь провел пальцем по уголкам губ, прошел к стене и уселся на подоконник за спиной прокурора. Сидельников чуть подумал и опустился на один из гостевых стульев. Юштин и Гасилов предпочли стоять.

— Это тот человек, которого вы ищете, — спокойно заметил Мартынов, даже не беря на себя труд оборачиваться.

Он знал, что, сделав это, увидит следователя Генпрокуратуры, сидящего на подоконнике за его спиной.

— Не может быть.

Сидельников навострил уши, прислушался. Такого безразличия в голосе Лисина капитан МУРа не слышал еще ни разу, хотя давно знал важняка. Причин такому равнодушию могло быть две. Лисин стоически терпел удар или же готовился нанести его. Причем такой, выдержать который так же спокойно Мартынов вряд ли сможет.

— А по какому делу?

Мартынов услышал неожиданный вопрос и расслабил лицо так, что щеки почти обвисли. Он забыл о честолюбии, крутнулся на стуле как ужаленный.

— Что значит по какому делу? — Госсоветник явно заволновался.

— Я спрашиваю, к какому из расследуемых мною дел относится лицо, которое вы задержали? — уточнил Лисин, окончательно выводя из себя городского прокурора.

Все это время Гасилов рассматривал задержанного мужчину и силился дать самому себе ответ на вопрос: тот ли это человек, который стрелял в него, а после и бросал «ТТ» ему в голову? Он изо всех сил напрягал память, но не находил ни утвердительного, ни отрицательного ответа. Сейчас, когда шок миновал, черты убийцы стали какими-то неровными. Теперь Гасилов очень хорошо помнил лишь черный зрачок ствола «ТТ». Все вокруг него стало мутным и бесформенным.

В любом случае тот убийца не был таким седым, да и волосы у него подлиннее, хотя и самую малость.

— Иван Дмитриевич, — тихо заговорил Мартынов, в голосе которого содержалось столько яда, что им можно было прикончить отару овец. — Мне до сих пор думалось, что вы здесь по одному уголовному делу.

— Я тоже так считал, — отрезал Лисин. — Но теперь мне кажется, что уголовных дел будет больше, чем одно. В любом случае проведем блицопрос. — Важняк чуть наклонился над прокурором, слегка надавил на спинку кресла тяжелой ладонью и пробормотал: — Я очень занятой человек, Андрей Сергеевич. Поэтому работаем быстро. Первый вопрос вам: как вы задержали лицо, сидящее сейчас напротив вас?

Выяснилось, что лицо, доселе молчащее и вводящее тем Лисина во все большее разочарование, явилось в здание с белыми колоннами само. Без конвоя, без повестки.

Оно распахнуло тяжелые высокие двери, подошло к тетке, выписывающей пропуска, и спросило:

— Где тут у вас заявления делают?

Тетка уже оправилась от предыдущего потрясения и отправила этого типа в ЗАГС.

— Вы не поняли, — продолжало настаивать явившееся лицо. — Я хочу знать, где тут у вас заявления о преступлениях делают.

Визитер был послан в полицию.

Видимо, какая-то причина мешала данному лицу последовать доброму совету, поэтому оно спросило прямо, на этот раз без обиняков:

— Где тут у вас по поводу трех убитых прокуроров заявления делают, дура, соломой набитая?!

То ли обида за тетку, то ли какая иная причина повлияла на полицейских, сидящих неподалеку. Науке это неизвестно. Но уже через несколько секунд посетитель лежал на бетонном полу холла, хрипел, стонал от боли и слышал, как на его запястьях с треском защелкнулись наручники.

Потенциальный подозреваемый был немедленно препровожден в кабинет. Городской прокурор Мартынов, пользуясь отсутствием московского следователя Лисина, произвел первый допрос.

В ходе оного выяснилось следующее.

1. Задержанного зовут Ким Петрович Касторников.

2. Он с детства, еще с тех времен, когда гонял по крышам Старооскольска голубей, ненавидел прокуратуру по причине указанных ниже фактов:

2.1. Его отец, Петр Викторович Касторников, судим за убийство.

2.2. Мать, имя которой Ким Петрович не помнил, бросила его сорок лет назад, увлекшись следователем прокуратуры, посадившим его отца, Петра Викторовича Касторникова.

3. Мысль поквитаться с организацией, виновной в неудачном начале его жизни, пришла в голову Кима Петровича месяц назад.

4. Он стрелял в первых встречных сотрудников прокуратуры, заходя в те кабинеты, где раздавались голоса.

Лисин слушал очень внимательно, если так можно было истолковать вялый взгляд, направленный в угол кабинета.

— Где вы взяли револьвер «смит-вессон»? — вдруг спросил он, когда ему надоело слушать речи Касторникова и пояснения Мартынова, разоблачающего злодея.

— Какой…

— Я прошу вас помолчать, — грубо оборвал старооскольского прокурора Лисин, покраснев щеками. — Итак, где вы взяли револьвер, Касторников?

— Купил, — подумав, ответил тот, и Сидельников, пряча улыбку, зашел еще дальше в угол.

— Что ж, — молвил Лисин. — Купить «смит-вессон» не так трудно, как найти к нему патроны, да?

— Я купил оружие вместе с патронами, — стрельнув взглядом, объяснил Касторников.

— Сколько было патронов в барабане?

— Шесть, — исчертив взглядом весь пол кабинета, с небольшой задержкой ответил тип, закованный в наручники.

— Господа полицейские?..

Два сержанта, дежурившие в утро убийства в холле прокуратуры, таинственно пожали плечами. Этот жест можно было растолковать двусмысленно, от «не помню» до «совершенно не похож».

— Выдавите из себя хоть что-то, — велел им Лисин.

— Не он, — неуверенно сказал первый.

Второй добавил:

— Тот помоложе был, а этот совсем седой. Разве что глаза голубые.

— Гасилов? — не отрывая глаз от фигуранта, многозначительно повысил голос следователь.

— Не помню, Иван Дмитриевич! Ей-богу, не помню! Срез ствола — и все, хоть убейте. — По лицу Гасилова пробежала судорога обиды за самого себя.

— Могу помочь, — заметил Ким Петрович.

— Молчи, мерзавец! — воскликнул, белея лицом, прокурор города Старооскольска.

— Как вам удалось войти в прокуратуру? — не обращая внимания на эмоциональный всплеск, оглушивший всех, спросил Лисин и легко соскочил с подоконника.

— Я напросился к следователю Кириллову. Набитая дура мне поверила.

Лисин кивнул Гасилову, и тот привел тетку с вахты.

— Он?

— Истинный бог — он! — Дама затряслась так, что колготки на коленях пошли складками.

— Вы же вчера говорили, что лицо вошедшего не запомнили и никак не могли этого сделать, потому что окошечко находится на уровне груди посетителей? — саркастически напомнил следователь.

— Так ведь… — Тетка обвела всех взглядом, ищущим поддержки. — Все говорят — он! Андрей Сергеевич сказал, что задержали негодяя.

Лисин махнул Сидельникову. Члены следственной бригады расслабленно вздохнули.

— Установить личность, — велел Лисин. — Вывести на крыльцо, поставить в позу пьющего оленя и дать такого пинка, чтобы… Вы слышите? — обратился он к одному из полицейских. — Такого пинка, чтобы ноги его не коснулись ни единой из двенадцати ступеней!

— Послушайте! — вскипел прокурор. — Здесь, вообще-то, распоряжаюсь я! — Мартынов немного переживал по поводу того, что москвич знал, сколько на крыльце его прокуратуры ступеней, а он — нет, но не выглядел сильно возмущенным.

— Здесь, если имеется в виду здание с тремя этажами, распоряжаетесь, несомненно, вы. Но если под «здесь» подразумевается ход расследования уголовного дела, возбужденного по факту убийства трех сотрудников старооскольской прокуратуры, то распоряжаюсь тут, безусловно, я.

С этим он и вышел вон, оставив в кабинете городского прокурора, задержанного и двух сержантов из вневедомственной охраны.

Через несколько минут они сидели на тех же местах, где располагались до сенсационного объявления о задержании убийцы.

— Забудем о случившемся, — бросил Лисин, прикуривая и отодвигая стул таким образом, чтобы с удобством вытянутые ноги не торчали из-под стола до середины кабинета. — Продолжайте, штабс-капитан.

Просмотрев документы и найдя тот, обзор которого прервало более чем обескураживающее появление заместителя городского прокурора, муровец облизал губы, пересохшие после нервной встряски.

— А дальше с Варравиным случилось вот что… — сказал он.

Предполагая, что доказательств, изобличающих сына председателя суда, предостаточно, брат погибшей учительницы Лилии Чеховской отправился в Следственный комитет.

Он принес с собой документы, заявляющие о необходимости привлечь виновных к уголовной ответственности, и свои собственные доказательства — от предсмертных пояснений сестры до материалов расследования, проведенного им.

Его внимательно выслушали, поблагодарили за содействие и попросили зайти через два месяца. Мол, такой срок установлен законодательством для производства предварительного следствия.

Нельзя сказать, что Варравин сидел на месте и ждал вердикта следствия. Он колесил по городу, наблюдал за Ляписовым-младшим и каждый день ждал, что к тому вот-вот приблизятся люди в штатском, повалят на капот машины старооскольского суда и доставят к следователю.

Но время шло, Варравин сначала с ненавистью, а после и с недоумением наблюдал, как Андрей Леонидович, сын председателя суда, ездил на работу и домой на служебной машине, отвозил из суда и доставлял туда какую-то бумажную канцелярию, встречался с друзьями. Негодяй выпивал то на берегу реки, то в ресторанах, смеялся, возил по ночам каких-то баб, и никто к нему не только для ареста, но и для разговора приближаться не смел.

Через неделю Варравин пришел в Следственный комитет и сказал:

— Я хотел узнать, как продвигается дело моей сестры.

— В смысле? — недоуменно нахмурив брови, уточнил следователь, недавно обещавший Варравину беспристрастно во всем разобраться.

— То есть?.. — Варравин замялся, розовея лицом. — Как это в каком смысле?

— Вы вообще кто? — удивился следователь.

— Я брат Лилии Чеховской. — Роман Алексеевич говорил и чувствовал, что мертвеет душой.

— А-а, Чеховской, — вспомнил следователь. — Понятно. — Он сунул в губы сигарету и прикурил. — И что?

— Как что? — почти не слыша себя, прошептал Варравин. — Вы говорили, что следствие будет закончено в течение двух месяцев, но я не могу ждать так долго.

— Я так не говорил. Я пообещал, что через два месяца вы сможете узнать о результатах расследования.

Варравин хотел сглотнуть слюну, но вместо этого проглотил ком, сухой и колючий, похожий на кактус.

— Так, может быть, уже есть какие-то результаты?

Следователь разметал перед собой дым, обжег взглядом брата убитой учительницы и заявил:

— Вы знаете, я с вами сейчас разговариваю только потому, что вы родственник погибшей женщины. С чего вы взяли, что я обязан отчитываться перед вами за свои действия? Вы кто, — руководитель Следственного комитета? — Не находя понимания в голубых глазах посетителя, этот тип откинулся назад и пояснил: — Приостановлено дело.

— Какое дело? — совершенно не понимая, что происходит, просипел Варравин.

— Дело по факту нанесения телесных повреждений Чеховской Лилии Алексеевне, повлекших смерть, приостановлено, — терпеливо пояснил следователь, но чувствовалось, что скоро его выдержке придет конец. — В связи с неустановлением лица, совершившего преступление.

— Как это?! — взорвался сухим криком Варравин. — Я же вам принес все доказательства!

— Какие доказательства? — пробубнил следователь. — Ваши слова и пояснения сестры на смертном одре? Куда я их пришью? К заднице своей? Приду с ними в суд и начну шелестеть, вызывая смех адвокатов? Знаете что, Варравин, идите домой. Когда лица, причастные к преступлению, будут установлены, я вам сообщу в первую очередь. — Он наклонился над столом и пустил струю дыма в сторону от лица посетителя, соблюдая высокую культуру поведения. — Обещаю.

Роман Алексеевич вышел на крыльцо комитета, спустился с него, добрел до лавки и рухнул на нее как куль. Невероятно!.. У него было ощущение, что его только что изнасиловали. Он сунул руку в карман за сигаретами и наткнулся на толстую пачку бумаг.

Как же так? Варравин шел за ответом, нес новые документы, свидетельствующие о тесной связи Ляписова-младшего, сына председателя суда, с теми двумя субъектами, которые били Лилию. Он был так ошарашен, что забыл отдать следователю свои бумаги! Роман Алексеевич поднялся с лавочки и заспешил внутрь.

— Вы же только что вышли с подписанным пропуском, не так ли? — заметила служащая, сидящая за стеклянной перегородкой.

— Я забыл! Понимаете, — сумбурно говорил Варравин. — Я не отдал следователю важные документы! Выпишите пропуск, я не займу у него больше двух минут!

Покачав головой и не заметив в посетителе ничего предосудительного, женщина быстро заполнила бланк и выбросила его за окошечко со словами:

— Что ж вы в комитет идете и забываете о главном?

Роман Алексеевич, взволнованный собственной забывчивостью, взбежал по лестнице и подошел к двери, за которой сидел следователь. Он взялся за ручку приоткрытой створки, поднял руку с зажатым в ней пропуском, чтобы постучать, как вдруг услышал слова, остановившие его на полпути.

— Этот приходил, — раздавался в кабинете голос следователя.

Ему никто не отвечал, из чего Варравин сделал вывод о том, что тот разговаривал с кем-то по телефону. — Да, по Чеховской. Брат. Кажется, он доставит мне лишние хлопоты. Взгляд упрям, нутро настырное. Что? Да, из этих любителей частного сыска. Еле спровадил. Но он снова придет, я уверен. Что? Ладно, хорошо.

Клацнули рычаги — это трубка легла в гнездо телефонного аппарата.

Варравин обернулся — его никто не видит? Ему казалось, что любой человек, идущий мимо, знал его фамилию и слышал разговор, происходящий в кабинете. Стоять за дурака, сжимая одной рукой пропуск, а второй дверную ручку, ему не хотелось. Тем более что послышались шаги. Следователь шел по направлению к двери.

Варравин быстро постучал и отошел на расстояние, позволяющее доказать, что он не слышал ни слова.

— Это опять вы? — Следователь разочарованно обмяк.

— Я забыл вам отдать кое-что, — пробубнил Роман Алексеевич, чувствуя, что краснеет.

Раньше он никогда не испытывал желания заглядывать в замочные скважины, даже если случайно появлялась такая возможность, отходил, дабы не становиться свидетелем чужих тайн, которые надо было уважать. Сейчас Варравин чувствовал себя так, словно совершил подлый поступок.

Следователь крутанул шеей, хрустнул позвонками и вернулся к столу, нетерпеливо подбрасывая в руке связку ключей.

— Ну так что там у вас сверхъестественного? — Металлический лязг, сопутствующий этим словам, уверил Варравина в том, что ничего сверхъестественного предъявить ему не удастся, хотя он свято верил в то, что это бесспорнейшие доказательства по делу.

— Вот. — Он приблизился к столу, вынул из кармана и выложил перед собой толстый конверт, перетянутый резинкой. — Это маршруты движения Ляписова по городу, места его встреч с подельниками. Мне даже удалось один разговор подслушать. Я оказался слишком близко. Тут стенограмма.

— Неужели? Вы владеете этим искусством? — спокойно уточнил следователь. — А вы не боитесь, Варравин, что если Ляписову и его, как вы их называете, подельникам станет известно о ваших весьма частных сыскных изысканиях, то они запросто могут привлечь вас в качестве обвиняемого по факту вмешательства в частную жизнь?

— Я думал, что привлекает обычно полиция, — глухо пробубнил тот. — А вам не кажется, что вы делаете немного не то, что должны? — Варравин понимал, что начинает срываться, не может больше терпеть незаслуженных оскорблений и перестает себя контролировать. — Вы даже не допросили их!.. Как вы могли поступить так, если моя погибшая сестра назвала вам имя одного из них, а я предоставил свидетельства правоты ее слов?!

— Пошел… — Следователь, конечно, очень хотел сказать, куда именно следует двигаться Варравину, но посмотрел на пакет с резинкой, вдруг остепенился и покачал головой. — Пошел я к начальнику. Надо возобновлять следствие. Вы меня убедили. А это оставьте. Я приобщу к делу. Мне нужно почитать. У вас все?

Этот неожиданный перелом успокоил Романа Алексеевича как собаку, еще недавно рвущуюся с цепи, а теперь, когда ее назвали по кличке, не знающую, что делать дальше.

— Да, все, — глупо подтвердил он. — Когда мне зайти?

— Как и положено, через два месяца. Такой срок мне дается для принятия решения.

Они вместе вышли из кабинета.

Глава 7

Варравин спустился с крыльца прокуратуры и еле добрался до лавочки. Мысли уносили его прочь от этого здания, но мозг давал команду не ногам, а сердцу, которое колотилось, как поршень автомобильного двигателя, работающего на повышенных оборотах. Варравина только что выставили наружу и потребовали никогда более не приближаться к этому зданию. Он закрыл глаза, вспоминая события последних минут.

— Фамилия? — спрашивал мнимого Касторникова сержант в тот момент, когда по кабинету ходил разъярившийся старооскольский прокурор и курил сигарету.

Весь кабинет был заполнен дымом, словно через него только что проехал древний паровоз. Чтобы хоть как-то отвлечься от стука собственного сердца, Варравин стал размышлять о том, откуда в небольшой щепотке табака столько чада. Или этот дым шел не от сигареты, а от раскалившихся нервов прокурора?

— Зинчук Николай Федорович, — сообщил Варравин. — Улица Озерная, дом два, квартира пятнадцать.

По этому адресу проживал школьный товарищ, уехавший на работу вахтовым методом в Канаду. Сейчас Коля-Зина ловил тунца и треску в Дэвисовом проливе, что между островом Баффинова Земля и Гренландией, принадлежащем Дании. После путины он возвращался на родину для спуска честно заработанных канадских долларов, заказывал на них в «Астории» стерлядь а-ля рюсс и графинчик финской водки.

В прежние времена бани были местом для встреч и мытья, а не для занятий сексом и подписания многомиллионных коммерческих договоров. Варравин ходил туда с Зинчуком, а потому знал даже, в какую сторону смотрит Ленин, выколотый на груди Коли-Зины. Ему была известна вся подноготная биографии теперешнего рыбака с траулера, плавающего под флагом Либерии, но причисленного к канадскому порту Фрейшер-Бей.

— Документы есть какие? — этот вопрос был задан больше для порядка, потому что сразу после задержания Варравина обыскали и не нашли ничего, кроме носового платка, мелочи, расчески и пенсионного удостоверения — серой книжечки толщиной в рублевую монету. Внутри сияла фотография Коли-Зины, облик которого был удивительно схож с нынешним имиджем Варравина.

Уезжая, Зинчук постоянно оставлял ключи от квартиры Варравину. Это был единственный человек, в порядочности которого Коля-Зина не сомневался. Он так и говорил: «Знаешь, Рома, на свете есть два человека, которым я безоговорочно верю. Это ты и канадец Маколейн. Он хоть и негр, но парень порядочный. Ты просишь меня, чтобы я ключи от квартиры с рыбами и библиотекой оставил своей бывшей теще, да? Лучше я зажарю неонов».

У Коли-Зины были исключительные неоны и барбусы поразительного размера. Кормежка рыбок находилась в ведении Варравина всякий раз, когда в Дэвисов пролив шли нереститься треска и тунец.

Из квартиры старого друга Варравин украл только его пенсионное удостоверение. Обесцвечивать волосы перекисью водорода, рискуя вовсе облысеть, пришлось четыре раза. Первые часы после химической атаки на собственную голову Варравин едва не сошел с ума от жжения. Но предстоящий маневр стоил таких жертв. Тетка в прокуратуре видела лишь паспорт, в котором была записана фамилия Чеховской. Но этот человек, муж сестры, умер четыре года назад. Менты на входе вряд ли вообще его запомнили. Один разгадывал сканворд, второй считал квадраты на полу. В коридоре во время стрельбы им было не до особых примет, чего уж говорить о деталях.

Обретя новую прическу, сияющую безукоризненной белизной, Варравин сам испугался того, насколько стал похож на своего друга. Вот так порой и вспоминаешь простую истину о том, что никто никогда не знает, откуда идут его корни и кто кому родственник. Впрочем, предъявлять по этому поводу претензии Зинчуку Варравин не собирался. Старого друга за это можно было только поблагодарить.

Теперь пенсионное удостоверение было единственным документом Зинчука Николая Федоровича, Коли-Зины, друга детства. Тот когда-нибудь приедет домой. Если к нему вдруг возникнут вопросы, то они отпадут сами собой в связи с форсмажорными обстоятельствами.

— Чем занимаемся, гражданин Зинчук?

— Ловлю рыбу, — сказал почти правду Роман Алексеевич. — Продаю на рынках и по ресторанам. На жизнь хватает, к столу тоже.

Поскольку более у лгуна, решившего взять на себя тяжкое бремя палача, выяснять было нечего, один из сотрудников прокуратуры полюбопытствовал, не состоит ли Варравин на каком-нибудь учете. Например, у психиатра.

— Меня лет пять назад тревожили мысли о государственном переустройстве, — признался Зинчук-Варравин. — Вот ведь что примечательно!.. О чем я подумаю, то обязательно случится. Помню, мысль пришла в голову: «Да когда же на Горбачева управу найдут?» Будьте любезны: Форос, ГКЧП. Только подумаю, не засиделся ли Ельцин в президентах — бах! Здравствуй, жопа, Новый год…

— Вы поосторожнее с выражениями, — заметил сотрудник прокуратуры, выяснивший, что в пятнадцатой квартире второго дома по улице Озерной действительно значится Зинчук Николай Федорович. — Не в кабаке, твою мать, а в прокуратуре. Так что там насчет переустройства? — Он начал проверять по картотеке информационного центра ГУВД, не значится ли гражданин Зинчук в составе какой-либо организованной преступной группы, не сиживал ли, не находится ли в бегах, не имеет ли подозрительных связей.

— Я вам насчет государства вот что скажу, дорогие мои. — Варравин выставил перед собой ладони как штыковые лопаты, по одной в сторону каждого из двух работников прокуратуры, оставленных Мартыновым для выяснения обстоятельств. — Вся эта муть с федеративным устройством — просто дым в глаза. Пока не восстановится конституционная монархия, толку не будет. Нам зачем президент? Нам президент не нужен. Вот если бы референдум всенародный, да поставить вопрос ребром. — Варравин показал одной из лопат, как именно нужно поставить вопрос. — Долой президента, даешь царя, вот так!

— Вы свободны, — заявил работник, сидящий слева от Варравина, уложив трубку на рычаги телефона.

Он только что узнал, что гражданин Зинчук Николай Федорович чист как слеза, ни разу не пойман даже при переходе улицы на красный свет. А как, спрашивается, отловить его здесь, если Зинчук переходит дороги в Канаде?

Сердце успокоилось, Варравин встал с лавки и двинулся в сторону вокзала. Там, сжимая до боли в костяшках пальцев железнодорожный билет, он посмотрел на скучающий перед отправкой фирменный поезд Москва — Владивосток, сверил часы и щелкнул зажигалкой. Он хотел было прикурить на старооскольском ветру в последний раз, но вдруг изменил свое решение. Через минуту билет, скатанный в плотный кругляш, описал в воздухе правильную дугу и угодил в урну. Туда же улетела и сигарета.

Очень жаль, что две последние пули ушли мимо цели. Первым нужно было посетить кабинет прокурора Мартынова, потом перейти приемную и зайти в дверь напротив, где сидит эта сволочь Горбунов. Вот что нужно было делать прежде всего и только после этого направляться к Журову, Хотынцеву и Голощекиной. Но еще есть время все исправить. Фирменный поезд Москва — Владивосток проходит Старооскольск каждые три дня.

Варравин поднял с асфальта сумку, закинул ее на плечо и направился в сторону вещевого рынка. От вокзала до городской толкучки десять минут хода. Там он уверенно пересек ряды с шубами, миновал крикливых китайцев и нашел тот самый контейнер.

— Можно?

— Заходи, добрый человек, — приветствовал его паренек в спортивном костюме и куртке. В таких наши армейцы выходили играть с «Бенфикой» в середине февраля.

Он пил из крышки термоса чай, а свободной рукой разворачивал конфету. Крепкие пальцы сдирали одежды с загорелой трюфелины.

— Мне нужен пистолет.

— Я уже понял. Кого теперь долбить будем? Управление ФСБ по Московской области? — Варравин стушевался. Ты никогда не знаешь того человека, которому о тебе известно все. — Но мне понравилось.

— Это не я, — сказал Варравин и яростно покраснел.

— Я уже понял. Работали залетные из Твери.

— Мне нужен пистолет.

— С такими масштабами деятельности, как у тебя, дядя, при выборе оружия нужно советоваться. Пришел неделю назад и говоришь: «Нужен «ТТ». Дядя, кто в прокуратуру ходит с «ТТ»?

— Кто?

— Лохи. Настоящие, правильные пацаны, дядя, в прокуратуру ходят с «калашниковым» и десятью гранатами.

— Меня с автоматом в прокуратуру не пропустят, — посетовал Варравин, начавший понимать, что пистолет ему продадут, но при этом поизмываются основательно.

— Это смотря как войти. — Паренек рассмеялся, скомкал фантик, запулил его в угол, вытер пальцы салфеткой и одним глотком допил чай. — «Беретта», тридцать восьмой калибр, магазин на пятнадцать патронов. Полуавтоматическая. С запасным магазином. Одна тысяча долларов.

Варравин помрачнел.

— Прошлый раз было пятьсот.

— Прошлый раз была пердолетка, из-за которой, насколько мне известно, ты едва не попух на третьем этаже прокуратуры. И еще одно, старина! — Паренек прошел в угол, вынул серую коробку, из нее — промасленный пакет и развернул его.

На свет появился большой пистолет, хищно поблескивающий воронеными гранями. Уложив оружие на туристический столик, на котором он только что закончил чаепитие, паренек вернулся к баулам и вынул знакомый Варравину аппарат — крошечную, похожую размером на фонарик пилу-болгарку. — Я пистолет тебе, конечно, продам. То, что ты делаешь, мне по нраву. Но запомни: если вдруг по какой-то причине черт принесет тебя к этому контейнеру в компании с мусорами, то свой срок ты не досидишь. Понял?

Сидеть Варравин и не рассчитывал. Если бы он боялся срока, то уже двадцать минут мчался бы на фирменном поезде в край красной рыбы и японских автомобилей.

Визг, скрежет, искры…

Поди-ка разбери теперь номер на пистолете. Пусть и разглядит какой эксперт — что толку? Это оружие стреляло один-единственный раз на заводской проверке в Торонто.

Приняв в руки тяжелый пистолет с еще теплым затвором, Варравин взял и длинный запасной магазин. Он уложил оружие в сумку, рассчитался и вышел из контейнера.

У него еще было время, чтобы в последний раз подумать о планах на будущее. Варравин так и поступил. Он подкинул на плече сумку, потяжелевшую на полтора килограмма, и направился в центр. Там, в трех кварталах от здания с белыми колоннами, на улице Озерной находилась квартира Зинчука.

Он только что спас неонов и барбусов лучшего друга от голодной смерти.

Дослушав доклад, звучавший в телефонной трубке, Лисин жестом остановил другой, готовый поступить от Сидельникова. То, что ему сейчас сообщили, требовало немедленного вмешательства. Так, во всяком случае, понял капитан по выражению лица следователя. В это утро звонки раздавались часто. Каждые пять-семь минут телефон верещал истеричной трелью, заставлял людей вздрагивать и обращать внимание на него, бесцветного и пошлого на вид.

Все разговоры Лисина заканчивались напутствиями продолжать работу. Он каждый раз уверял абонента в том, что именно его деятельность особенно важна для успешного ведения следствия.

— Нет ничего хуже разочарования, усиливающегося подозрением насчет того, что ты занимаешься бесполезной работой, — объяснял Лисин так, словно кто-то из присутствующих в этом сомневался.

Но на этот раз, кажется, дело обстояло иначе. Эта новость заслуживала большего внимания, нежели предыдущие.

— Гасилов, где у вас находится второй райотдел полиции?

— Это в Дзержинском районе. А что случилось?

— Тамошняя уголовка задержала какого-то персонажа, якобы до боли напоминающего «прокурорского палача».

Ориентировки разошлись по городу уже через час после стрельбы, то есть за два часа до приезда в Старооскольск следователя Лисина. Сейчас стали проявляться первые плоды этой работы. Такой принцип розыска иначе как случаем назвать трудно, да Лисин этого и не делал.

Поиск по приметам — самый надежный и проверенный метод завоевать общенародную ненависть к полиции. Нет ничего более неблагодарного, чем задерживать на улицах, в квартирах и общественных местах тех, кто подходит под описание преступника. Людям свойственно путать цвета, запахи. Они по-разному определяют на глаз рост, вес и длину. У каждого из них обязательно есть своя теория и методика сыска. Среди самых обыкновенных граждан находится много таких, кто готов помочь полиции и даже проявляет при этом особое рвение.

Со слухом же и у бдительных граждан, и у стражей порядка тоже нередко случаются проблемы. Когда первым по телевизору, а вторым по рации говорят: «Мужчина лет двадцати на вид в синей куртке сорвал с головы женщины норковую шапку», отдельные представители обеих категорий слышат: «Женщина в синей куртке и норковой шапке оторвала голову мужчине лет двадцати на вид».

Вторые по наводке первых тут же начинают заполнять дежурные части райотделов и женщинами, и мужчинами независимо от их возраста и одежды. Иногда приводят даже детей. В эти-то моменты и задерживаются лица, которые находятся в розыске от года до двадцати лет. В эти-то дни и раскрываются преступления, уже давно считающиеся бесперспективными висяками.

А этот шапочный грабеж раскроется чуть позже, года через три. Во время облавы на угонщиков машин кто-то из задержанных вспомнит, как ему однажды по пьяной лавочке друг Кузьма рассказывал забавную историю. Он, мол, сорвал ондатровый берет с головы женщины, одетой в фиолетовое зимнее пальто. Та придет, опознает, и авторитет полиции подскочит до небес в глазах обывателей, несведущих в драматургии сыска. Три года полиция, сбиваясь с ног, искала шапку женщины и нашла!

Лисин знал это и никогда не уделял особого внимания работе по ориентировкам. За двадцать лет его службы раскрыть преступление с помощью этого принципа поиска удалось лишь раз. В апреле двухтысячного года с места преступления убежал мужчина. Охваченный приступом вожделения, он затащил в кусты жертву, всеми признанную потом хищницей, снял брюки и предложил ей под угрозой ножа заняться оральной любовью. Жертва согласилась, и уже через несколько секунд преступник забыл о ноже и брюках. Он метался по улице, искал травмпункт и обливался кровью.

Это был единственный случай в практике Лисина, когда ориентировка на преступника дала положительный результат. Хотя указан был катастрофический минимум примет: «Без брюк, серые туфли, с откусанным членом». Все. Более по ориентировкам никто никого не находил.

Использование же детищ Франкенштейна, этих кошмарных картинок под названием фоторобот, вызывает у граждан ужас не к лицам, изображения которых распечатаны на принтерах. Обыватели страшатся полицейских, фантазия которых способна создать подобных монстров.

Но каждое сообщение о задержании тем не менее отрабатывать необходимо. Именно эта причина заставила сейчас Лисина позвать группу в машину и выехать в райотдел, именуемый в Старооскольске то вторым, то Дзержинским.

Там царил хаос. Его организовал мужик лет сорока на вид. Определить со спины точный возраст было трудно. Он оказывал отчаянное сопротивление всему штату районного отдела.

Этот самый штат вцепился в конечности фигуранта и валил его на бетонный пол. Мужик ревел так же отчаянно, как як в брачный период. Он вставал вместе со всем штатом, не реагируя на резиновые палки, свистящие, как монгольские сабли во времена взятия Рязани. Молнии шокеров отскакивали от него, как от бессмертного Горца. В свалке участвовали дежурный, его помощник, двое или трое в штатском, наверное, опера. Точно понять это было невозможно, потому что людской ком вращался по полу как юла. Им оказывали содействие два участковых уполномоченных с лейтенантскими звездочками. Все они, проявляя солидарность львиного прайда, пытались взять в полон неизвестного мужчину. Зачем им это было нужно, что их к этому подвигло, члены следственной группы Генпрокуратуры пока не знали.

— Что здесь происходит? — полюбопытствовал следователь у крупного мужчины с подполковничьими погонами, курившего на пороге дежурной части.

Узнав в госте и его спутниках тех, кого четверть часа назад вызывал по телефону, начальник РОВД поздоровался с Лисиным, остальных удостоил дружелюбным кивком.

— Заслуженный мастер спорта по греко-римской борьбе, — объяснил он, и второй кивок указал на правонарушителя, невидимого под грудой тел. — Трехкратный чемпион мира. Шестикратный — Европы…

— Уровень вполне достаточный. — Следователь тоже умел кивать, что тут же и продемонстрировал. — Наша школа лучшая в мире.

Они помолчали.

Чемпион мира снова встал, и его опять повалили на пол.

— Я вижу, вы тут не скучаете. Можно вопрос?

— Да, конечно, — разрешил подполковник и тут же забасил, показывая кому-то из сражающихся на освободившуюся конечность выдающегося спортсмена: — Руку, руку ему заламывай!..

— Почему этим заслуженным мастером спорта пытается овладеть такое количество ваших людей?

— Жену гонял. Патруль избил. Дежурную группу тоже. Пришлось брать.

— В нем роста — метр в прыжке. — Сидельников поморщился, сожалея о том, что выезд и на этот раз был напрасен. — Видя одну только его пятидесятисантиметровую руку, я могу заявить о том, что в прокуратуре хозяйничал не он.

— А кто говорит, что это он? — Подполковник невозмутимо пыхнул сигаретой.

Вздохнув, он вытянул из-за пояса плоскую дубинку, размером и формой напоминающую ложку для обуви, спустился по ступеням в дежурную часть и нашел нужный затылок.

Хрясть!..

— Он у меня в кабинете, — поднявшись, пояснил подполковник и направился по коридору, объясняя Лисину, где задержали, при каких обстоятельствах и что из указанного в ориентировке соответствует внешнему виду данного подозреваемого. — Хотя, конечно, это пустые хлопоты, — заметил он, по-хозяйски заходя в кабинет первым. В силу возраста и опыта работы подполковник и Лисин мыслили в одном направлении. — Но мне не доложить, а вам не проверить никак нельзя, верно?

— Верно, — согласился важняк, заходя в кабинет.

Под потолком висела четырехрожковая люстра, в каждом ее ответвлении сияла лампа мощностью не менее трехсот свечей. Это причиняло дискомфорт мужчине лет сорока пяти. Он сидел на стуле посреди кабинета, то прищуривался, силясь рассмотреть вошедших, то сжимал веки и оскаливался словно от боли. Такие же ощущения испытывал и молодой человек в форме, оставленный в кабинете в качестве надзирателя на то время, пока подполковник уходил бить по затылку заслуженного мастера спорта.

— Похож? — спросил начальник РОВД, выдвинул ящик стола, бросил в него дубинку.

Грохот при этом раздался вовсе не резиновый.

— Он что, сейчас сидел в темноте? — удивился Сидельников, не понимая, почему свет вызывал такое раздражение у незнакомца.

— Может, у него спросим? — предложил Лисин, располагаясь напротив задержанного. — Что с глазами? Героин бурлит?

— У меня сетчатка сожжена, — раздался в кабинете голос, даже более сиплый, чем у Лисина.

Прозвучал он, видимо, впервые, потому что интерес у начальника РОВД вызвало не столько сказанное, сколько сама речь.

— Прикуривал от доменной печи? — не дождавшись пояснений, насел следователь.

— В Казахстане во время службы солнцем опалил, — прохрипел незнакомец, опуская голову. — Потом Чечня, в бэтээре горел.

— Номер части в Казахстане? — подал из угла кабинета голос Сидельников.

— Тридцать шесть семьсот пять.

— Была такая, — удивленно, словно не ожидая, что ему скажут правду, проговорил капитан. — Десантура, кажется. В Копчагае дислоцировались, нет? Точно! — десантно-штурмовая бригада, выведенная из Германии! Наша часть рядом стояла. Мы им поделки с зоны, а они нам — ранцы.

— Выключите этот чертов свет!

— Выключите этот чертов свет! — раздраженно бросил Лисин, начиная понимать, почему задержанный столь хмур и суров. — Вы где проживаете? Установили личность?

Последний вопрос был адресован уже подполковнику, который подтвердил, что человек живет в Старооскольске, привели его от пересечения улиц Звездная и Демакова, взяли с сумкой, в которой находились орден Красной Звезды, медаль «За боевые заслуги», ветеранская книжка, военный билет офицера запаса, полковника ВДВ, пара белья и… пистолет «ТТ».

— Зачем он у вас?

Речи о том, что человек причастен к произошедшему, пока не велось. Но никто ведь не доказал, что у убийцы не могло быть по стволу на каждое дело! В прокуратуру — один, сюда — другой.

— Пробейте мне все связи этого человека, — велел, не оборачиваясь, Лисин.

Подполковник не понял, кому это предназначалось, но решил на всякий случай выполнить сам. Тем более что никто, кроме него, не двинулся с места.

— Выбросить хотел, — прохрипел, наконец, отставной полковник. После того как погасли две лампы из четырех, он почувствовал себя гораздо лучше. — С девяносто шестого года у меня дома лежит, как после ранения из Грозного вернулся. — Он подумал, догадался, что для зарождения в этих людях хотя бы искры доверия к себе этого будет маловато, и добавил: — Уезжать собрался. К матери, в Сызрань. По дороге на вокзал хотел с моста бросить, утопить.

Лисин покачал головой:

— Понимаю, любовь к оружию у офицера в крови. Но как же тогда его можно утопить? Нескладуха, правда? Можете назвать кого-нибудь в Старооскольске, кто так же легко привыкает к оружию и запросто с ним прощается? Гасилов, посмотри на человека, рассей мои подозрения.

Сотрудник старооскольской прокуратуры заявил:

— Встаньте.

Мужчина вздохнул и поднялся.

Сидельников не мог справиться с собой, отвернулся, и Лисин понял причину. Теперь Гасилову придется лечь на пол. Он ведь видел убийцу, находясь именно в таком положении.

— Рост подходит. Глаза похожи. Абрис тот же.

— Кто бы мог подозревать, что прозвучит иное? — Незнакомец криво улыбнулся. — Это вы сейчас что, опознание проводите? — Он оперся ладонями о колени и снова сел на стул. — Теперь насчет связей. В этом городе проживают люди, с которыми я ходил в школу до поступления в военное училище. За время пребывания на пенсии я встречался с троими. Фамилии назвать?

— Если не трудно, — Лисин распечатал пачку сигарет и протянул ее отставнику.

— Зинчук…

— Зинчук? — воскликнул Лисин.

— Он, Варравин, Волопасов, — невозмутимо продолжил отставник, подумал, чем еще может быть полезен странным гостям начальника РОВД, развел руки и с жадностью втянул сигаретный дым. — Последний месяц назад умер. Зинчук подрабатывает где-то в Канаде или Америке вахтенным методом. Его я не видел года полтора. Быть может, два… Варравин нигде не работает. Ловит рыбу, торгует ею. Иногда на подхвате в качестве грузчика у администраторов кафе. Общих интересов нет ни с кем из перечисленных. А теперь давайте дело делать. Составляйте бумаги, изымайте и отправляйте в камеру. Я устал…

— У Зинчука могут быть проблемы с головой? — встрял Сидельников.

— А у кого из тех, кто пять лет провоевал в Афгане, их нет? Если бы, к примеру, у меня их не было, то чего бы я «ТТ» с собой по городу носил?

— Где его вещи? — Лисин резко развернулся, подошел к подполковнику полиции и посмотрел на него так, словно в чем-то подозревал.

Тот только что вернулся и сейчас оглядывался по сторонам, предполагая, что упустил нечто очень важное.

— Это простой вопрос, подполковник. Где вещи этого человека?

Начальник РОВД извлек из стола, стоявшего в углу, спортивную сумку и с ловкостью фокусника стал вынимать из нее самые различные предметы, редко встречающиеся у обычных граждан.

Боевые награды, документы, пистолет, запакованный в полиэтиленовый пакет, записная книжка с двумя или тремя адресами женщин, мобильный телефон с пустой базой контактов. Сидельников принимал все это из рук полицейского начальника.

Трусы, еще одни, майка, три пары носков, по-военному аккуратно свернутых в виде «улыбки».

— Комплект киллера перед служебной командировкой, — восхищенно констатировал подполковник.

Перебрав все это, Лисин погрузил руки в карманы, повернулся к отставному десантнику и спросил:

— А где ваша расческа?

— Что? — изумился тот.

— Расческа. Это предмет, которым приглаживают волосы.

— Вы посмотрите на мою голову, — с сарказмом посоветовал бывший десантник. — Какая расческа, господин хороший?

— Верно, — пробормотал Лисин, сжимая подбородок и расхаживая по кабинету. — Зачем вам расческа? У вас стрижка совсем короткая. Такую проще руками пригладить. — Следователь встал напротив собеседника в позе визажиста и провел взглядом по его голове. — С вашими военными традициями расческа вообще, наверное, не нужна.

— Я ее в последний раз держал в руках перед училищем, — сознался военный. — Странные вы какие-то, ребята.

— Запиши адреса Зинчука и… — Лисин повернулся к Юштину.

— Варравина, — недовольно бросил военный. — Что касается Зинчука, то я служил вместе с ним в Германии. Если это вам интересно.

Он никуда не денется. Статья за ношение и хранение огнестрельного оружия нависла над бывшим десантником куполом парашюта.

Лисин пробормотал начальнику РОВД:

— Занимайтесь, пожалуйста.

Следователь направился к выходу. Он шел так быстро, что остальные члены группы догнали его только у «Волги».

— Вам и этот человек не интересен? — участливо осведомился Гасилов. — У вас удивительная способность, Иван Дмитриевич, отделять агнцев от козлищ.

Следователь почувствовал в голосе молодого коллеги нотку иронии, распахнул дверцу, сел в машину так, что она покачнулась, и осведомился:

— Знаете, о чем я думаю, Гасилов?

— Если честно, сгораю от нетерпения узнать.

— У полковника ВДВ, чья стрижка длиною в сантиметр или чуть больше, нет расчески. Она ему не нужна. И я его понимаю. Мне она тоже была бы ни к чему. Нечего расчесывать. Если только грудь. А вот у Зинчука Николая Федоровича, седая голова которого украшена едва заметной щетиной, расческа имеется.

Сидельников включил двигатель и оперся локтем о спинку сиденья.

— Не понимаешь, капитан? — Лисин улыбнулся и стал работать правой рукой так, словно сжимал в ней рукоять весла.

Стекло опустилось, и в салон ворвался свежий воздух периферийного городка. Следователь любил такие места именно за неповторимый, ароматный воздух путешествия и чужбины.

Но это только кажется, что чужбина. На самом деле, когда в легкие Лисина врывалась эта смесь, он чувствовал приступ дежавю. Скифская кровь напоминает каждому русскому о том, что он здесь уже бывал, несколько тысяч лет назад носился по просторам центральной полосы еще не Руси, а просто вольной земли. Пусть не сам, но его предок — точно. Многие из нас с вожделением вдыхали этот запах, справедливо полагая, что с ним к нам приходят смутные воспоминания, едва прорывающиеся сквозь глубину веков.

— Расческа, капитан. В протоколе личного досмотра Зинчука, которому я без принуждения со стороны, по собственной воле велел дать пинка под зад, среди прочих вещей было указано — «расческа пластмассовая». Вот зачем, скажите мне, почти лысому Зинчуку расческа в кармане, а? Не должно ее быть. Кстати, а почему он не в Канаде?! Надо бы вспомнить, где проживает этот тип. Озерная, два. Квартира пятнадцать. Гони, Сидельников, лети туда, родной.

Упрашивать капитана МУРа дважды никогда не приходилось, тем более что мысль о Зинчуке пришла ему в голову сразу же, едва он услышал слово «расческа», вылетевшее из уст следователя.

— Сейчас направо. Теперь налево, до светофора, а там — в переулок, — указывал маршрут Гасилов.

«Волга», ревя двигателем, то мчалась по центральной улице города, то ныряла во дворы и почти срезала белье, висящее на веревках. Сидельников слушал команды и повиновался, как робот. Сейчас он, член группы Лисина, безоговорочно повиновался местному жителю. Любой сыщик знает, чего может стоить секунда, потраченная впустую. В жизни каждого опера хоть раз, но случается препозорнейший факт, когда жулик уходит прямо из-под его носа — не хватает минуты, сорока секунд, пятнадцати. Случается, что и две секунды способны на годы увеличить срок поиска преступника.

— Вот этот дом. Кирпичный, новый. Их в городе возводят методом точечной застройки…

— Часа через два мы об этом послушаем с удовольствием, — пообещал Сидельников, укладывая руку на раненое плечо Гасилова и толкая его в сторону первого подъезда.

— Московская фирма строит, — на пороге продолжил Гасилов. — Сюда только по разнарядке мэрии вселяют.

— Это возмутительно, — сказал Сидельников, толкая его еще сильнее.

На пятом этаже он взял Гасилова за здоровую руку и мягко потянул назад, а у пятнадцатой квартиры вообще вытолкнул обратно, на лестницу.

Юштин неслышно вытянул из кобуры «глок», то же самое сделал и Сидельников. У Лисина «глока» не было. Он снова не захватил в командировку оружие. Такова была одна из вредных привычек старшего следователя по особо важным делам. Еще он непроизвольно жевал губами в минуты раздумий.

Лисин поднял руку и нажал кнопку звонка. За дверью сыграл три склянки имитатор корабельного колокола.

Глава 8

Мысль о том, что квартира друга может представлять для него опасность, пришла в голову Варравина только через час после прибытия в нее. Войдя, он разделся, принял душ и там же, в ванной, тщательно осмотрел свою голову. Не появилась ли за минувшие сутки предательская темная пленка, свидетельствующая о том, что волосы у Романа Алексеевича, он же Николай Федорович, не седые, а черные.

Брить их нужно будет потом. Когда закончится дело. С каким удовольствием он войдет в душ, намылит голову и сдерет с нее эту дурацкую светлую щетину!

Пройдет неделя, другая, и на совершенно лысой голове начнут появляться первые всходы — маленькие тычинки, имеющие цвет родных волос, темные, густые. Минует еще месяц, и они превратятся в спортивную стрижку, ныне весьма модную, почитаемую среди молодежи. Если ему удастся водить за нос ментов около полугода, то любой, кто видел его в этот день в прокуратуре, не узнает ни его внешнего облика, ни внутреннего.

Но сейчас нужно поддерживать идиотский имидж всеми возможными средствами. А измениться — это просто. Нужно стать самим собой, вот и все. Варравин потеряет этот придурковатый блеск в глазах, перестанет морщить лоб и громко разговаривать. Он сроду так не изъяснялся. Превратиться в самого себя гораздо легче, чем в придурка, помешанного на идее о государственном переустройстве.

Еще там, на вокзале, когда мял в руке билет, он сознался себе, что здорово струсил. Но как быть с Мартыновым? Кто накажет сынка Ляписова-старшего и увидит страх в глазах этого папаши? Получается, что председатель суда может всеми возможными средствами защитить своего сына. А вот Варравин не в состоянии сохранить если не жизнь сестры, то хотя бы ее честь. Несправедливо это, ребята.

А вот вам и формальная логика, обещающая сбить с толку прокуратуру и полицию. Следующий поход за справедливостью возглавит именно седой человек с придурковатым взглядом, чтобы потом ни у кого не осталось ни тени сомнения в том, что и первые три трупа — его рук дело. Они искали одного подозреваемого. Через месяц или две недели — как бог карты разложит — у них появится второй. С отличными от первого приметами, с иными манерами.

Он был в их руках. Они познакомились с ним и теперь знают до мелочей, как он выглядит и разговаривает.

Старые приметы забудутся за ненужностью. Все смирятся с тем, что они им привиделись. Будут новые, неоспоримые. Мартынов ответит за подлость, Ляписов-старший увидит перед собой возмездие и ужаснется, его сын, подонок и алкоголик, поймет, что расправа неминуема. Только тогда Зинчук превратится в Варравина.

А Коле-Зине ничего не угрожает. Он тянет трал в Дэвисовом проливе. Любой канадец, выходящий с ним в море, подтвердит, что на момент странных убийств в Старооскольске их старый фрэнд Ник Зинчук был с ними, то есть имел железное алиби.

Вот тогда сотрудники старооскольской прокуратуры действительно одуреют. Кого же теперь искать?!

Вот к чему стремился Варравин. Точно такой же вопрос, только с улыбкой на лице, они задавали тогда, когда была убита сестра. Все возвращается на круги своя.

Ему очень хотелось посмотреть им в глаза, когда они будут спрашивать себя по-настоящему, белея лицами, теряясь в догадках и холодея сердцем. А та минута на вокзале — это нервы. Варравин никогда не убивал людей. Вот от чего слабость. Но больше ее уже не будет.

«Что, никого нет дома? — подумал Лисин, не услышав шагов за дверью. — Николай Федорович, наверное, пошел искать причины несовершенства государственного устройства России. Знать бы, где они и Зинчук, который их ищет. Страну мы тогда все равно не усовершенствовали бы, но преступник был бы найден».

— Будем ждать? — спросил Сидельников, возвращая в кобуру пистолет.

— Ждать, конечно, можно, — согласился Юштин. — Но было бы глупо просидеть в засаде сутки. Может, Зинчук сейчас в туалете или спит, а потому и не открывает дверь?

Сидельников провел лукавым взглядом по лицу Лисина.

Тот все понял и приказал:

— Делаем так. Гасилов — на улицу, будешь страховать на свежем воздухе. Посидишь у соседнего подъезда на лавочке. Сидельников — наверх, Юштин — на четвертый этаж. Я беседую с соседями.

Гасилов спустился и хлопнул входной дверью. После этого Сидельников не пошел наверх, а Юштин не спустился этажом ниже. Все происходило далеко не в лучших традициях советского и российского сыска и следствия.

Сидельников вынул из кармана любопытный предмет, похожий на пилочку для ногтей и на медицинский инструмент, и стал производить действия, которые осуществляет грамотный домушник, желающий проникнуть в закрома зажиточного буржуя.

Первый замок открылся легко, словно это был крючок, поддетый куском проволоки. Ригель щелкнул и отошел в сторону.

— Влево попробуй, — шепотом советовал Юштин Сидельникову, видя, что с верхним запором у того возникли очевидные затруднения.

— Запомни раз и навсегда, капитан! — Сидельников покряхтел на манер Лисина, и язычок английского замка щелкнул. — Все — ты слышишь?! — абсолютно все замки открываются только вправо. Прежде этот умник работал по линии угонов автотранспорта, — объяснил он следователю, пряча походный набор в карман.

— А ты раньше по какой линии работал? — Лисин улыбнулся.

— Да так…

— Я спросил, — напомнил Лисин, заходя в квартиру.

— Квартирные кражи. Пять лет.

Гром грянул неожиданно, как ему и положено. Страшный грохот разорвал тишину квартиры, вылетел в открытую дверь и наполнил подъезд. От косяка отщепилась щепа, хрястнула и вылетела наружу.

Лисин успел отшатнуться. Если бы в него угодила пуля, он вылетел бы в коридор точно так же, как и половинка облицовочной дверной планки. Калибр оружия, судя по всему, был большой. Его мощь явно превышала отечественные образцы.

Вторая пуля разбила электросчетчик, вышибла в коридор голубой искрящийся сноп величиной с огромный детский шар и разметала по всей прихожей пластмассовые и металлические ошметки.

Укрыться было негде, поэтому два сотрудника МУРа и Лисин отскочили от двери. Третий выстрел был бы точен, если бы в проеме кто-нибудь стоял. Пуля ударила в дверь напротив и выбила из дерматиновой обшивки пыльное облако.

За ней раздался грохот. Там явно кто-то упал. Вот вам плоды русского любопытства. Наши граждане обожают бежать туда, где стреляют, и смотреть на происходящее. Уверенность в том, что их-то пуля точно не коснется, иногда заставляет таких людей отправляться в больницу или в морг.

— Зинчук, сукин сын! Это ты, что ли?! — прокричал Сидельников, наблюдая за тем, как Лисин, пользуясь секундным затишьем, проскочил в прихожую и нырнул в кухню.

Ответом капитану был очередной выстрел. Огромный кусок штукатурки, совсем недавно нежно вмазанный в стену рукой строителя, отвалился и оголил скелет перегородки, сделанной из перекрещенных реек.

— Не знаю, Зинчук ли там, но перед нами отъявленный сукин сын. Это точно! — прорычал Юштин, трижды вмазав пули в глубину нескончаемого коридора дома точечной застройки. Странно, но именно этот не слишком интеллектуальный поступок капитана МУРа заставил замолчать грозное оружие.

— Дом окружен, дурак! — прокричал Сидельников. — Выбрасывай ствол в коридор и выходи. Я все прощу!

В квартире зависла тишина. Высокие договаривающиеся стороны молчали. По полу, на котором не в очень удобных позах залегла следственная группа, странно потянуло холодком.

— Он открыл балкон или окно, — сказал Лисин, прикидывая, какой ущерб может причинить стрелку прыжок с пятого этажа.

По его прикидкам выходило, что максимальный. Здешний дворник оказался работягой, не в пример тому, который ухаживал за территорией, прилегающей к прокуратуре. Асфальт и газоны были очищены от снега, ближайший сугроб находился на расстоянии не менее десяти метров. Лисин это заметил, когда они подъезжали к высотке, огибая ее. Сейчас он был уверен в том, что стрелок, сколь бы ловким он ни был, вряд ли повторит легендарный олимпийский прыжок Боба Бимона, совершенный в далеком шестьдесят восьмом году.

Сидельников решился; выставил перед собой «глок», пересек коридор и юркнул в спальню. Его место тут же занял Юштин.

Выдержав паузу, Сидельников влетел в зал, и лицо его побелело от напряжения. Выстрела не последовало, и Юштин уже спокойно подошел к проему двери.

— Два капитана! — сыронизировал Лисин, входя и рассматривая комнату.

Путь его пролегал к распахнутой балконной двери. По пути он прихватил стул и с размаху врезал им в окно, прилегающее к балконной двери. Если кто-то решил глупо пошутить и замереть там с базукой в руке, то этот звук заставил бы его подскочить. Но стул ввалился на балкон и глухо застучал ножками по бетонному полу.

Важняк бросился к перилам, высунул голову и тут же отскочил на исходную. Таков старый проверенный способ изучить обстановку вокруг и сорвать нервы тому, кого ты преследуешь. Словно в подтверждение этой теории, выстрела в упор не последовало.

Зато следователь краем глаза заметил странную картину, заставившую его уже спокойно перегнуться через перила и закричать:

— Зинчук, вы меня начинаете отчаянно раздражать!

Николай Федорович Зинчук — теперь Лисин мог заявить об этом уже с полной уверенностью — спускался по водосточной трубе, как охотник за кокосами с пальмы.

— Где Гасилов? — не поворачиваясь, спросил Лисин у Сидельникова, будучи уверенным в том, что вопрос излишен.

По его мнению, Гасилов сейчас должен был встречать Зинчука на том месте, где труба выгибается в сторону, словно кончик слоновьего хобота.

— Я здесь.

Этот голос заставил Лисина похолодеть. С несвойственным ему проворством он развернулся на сто восемьдесят градусов и увидел прокурора отдела по надзору за соблюдением федерального законодательства. Тот стоял, розовея щеками, заполненными адреналином. Телом и душой он всецело принадлежал Лисину.

В конце коридора слышался яростный топот — это мчался на улицу Юштин. Ботинки Сидельникова свой лихорадочный марш уже отстучали. Он увидел Гасилова первым и немедленно помчался на улицу.

— Ты что здесь? — Лисин пожевал губами и почувствовал, как откуда-то снизу — дай бог не из мочевого пузыря! — к его голове подступала горячая лава. — Я где велел тебе находиться?!

— Так это… стреляли.

— В Палестине постоянно пальба идет. Ты почему туда не отправляешься?!

— Я помочь хотел, — залившись свекольным цветом, пробормотал Гасилов.

В его жизни было аж два потрясения, связанных со стрельбой и погоней. Первый раз это случилось, когда он вышел из коридора и попал под пулю «прокурорского палача», второй — сейчас. Спеша наверх после первого же выстрела, он хотел искупить слабость духа. Она подмяла сотрудника прокуратуры в тот момент, когда в его глаза уставился дульный срез «ТТ».

Сейчас его душу залило невероятно гадкое чувство. Он понял, что снова оказался бесполезен.

— Ладно, забыли. Ты же не струсил, верно?

Гасилову хотелось лечь и умереть.

— Знаю, не струсил. Просто ошибся. — Важняк потрепал молодого человека за плечо и подтолкнул его к выходу. — Будем надеяться, что звание кандидата в мастера спорта по легкой атлетике Юштин получил не случайно.

Бегал он и вправду хорошо, но при этом не смог догнать Зинчука. Когда муровцы выбежали на улицу и обогнули дом, ни на трубе, ни рядом с ней того уже не было. Юштин помчался в сторону остановки общественного транспорта, но уже через минуту кое-что понял. Если бы Зинчук рванул в этом направлении, то он его уже давно не только увидел, но и догнал бы. Сидельников, припустивший в обратную сторону, тоже вернулся ни с чем.

Он приблизился к водосточной трубе, сыгравшей роль лестницы для беглеца, потрогал ее и изрек:

— На совесть делали. Я вот, помнится, по такой же в Москве, на Сафоновской улице на третий этаж лез, так обломилась, сволочь. Молдавские гастарбайтеры, наверное, лепили.

Сказано это было с уважением. Капитан еще раз похлопал по трубе, отошел в сторону, потом вдруг развернулся, сделал два шага обратно и изо всей силы врезал ногой по металлическому хоботу. По трубе взметнулось эхо, на уровне второго этажа послышался хруст. Несколько колен жестяного цилиндра вылетели друг из друга и осыпались к ногам муровца.

— Тебе где было приказано стоять, прокурор?!

Гасилов промолчал.

Николай Зинчук, теперь уже совершенно очевидный подозреваемый по делу об убийстве сотрудников прокуратуры, исчез.

К дому, вереща сиреной, приближался полицейский «уазик». Следом за ним, торопясь и безмолвно поблескивая сиреной, катились «Жигули». Наверное, в целях экономии начальником ГУВД отдан приказ выезжать по звонкам граждан на двух машинах — одна звучит, вторая светит.

Лисин понял, что «Волга» стоит боком и полицейские, выбежавшие из машин, не видят ее номеров. Он вытянул из кармана пиджака удостоверение и устало положил руку с ним, распахнутым, на приоткрытое стекло дверцы. Следователь уже убедился в том, что в Старооскольске происходили странные события. Кто даст гарантию того, что эти шестеро в бронежилетах не расстреляют из автоматов «Волгу» с четырьмя пассажирами раньше, чем те заговорят о корпоративной этике?

— А стрелок из него не очень, — констатировал Юштин, устраиваясь на заднем сиденье как на лавке. — Для человека, прошедшего Афганистан.

— Да, — ядовито заметил Сидельников, наблюдая за перемещениями полицейских от дома к подъезду. — Сейчас только это и может доставлять всем нам глубокое удовлетворение.

— Он не хотел нас убивать.

Взгляды всех членов следственной группы устремились к следователю. Он крепко сжимал в зубах сигарету, и данное обстоятельство наталкивало его подчиненных на мысль о том, что эти слова им послышались.

— Он стрелял мимо нас, — повторил Лисин, и теперь членам группы стало ясно, что сверхъестественные силы в события не вмешивались. — Тебя, Игорь, Зинчук мог убить дважды с расстояния в пять метров. Один раз он мог легко прикончить меня, и еще один раз — Юштина. Этот человек не желал нам смерти, и только по этой причине мы живы. Не знаю, кто заходил в гости в старооскольскую прокуратуру и сознательно определял цели, да только Зинчук стреляет действительно выборочно. По какой-то непонятной системе, известной одному лишь ему. — Следователь оглядел напряженные лица спутников и добавил: — Пока это единственный факт, который связывает «прокурорского палача» с Зинчуком.

В прокуратуре, куда они вернулись, царило подозрительное затишье. Горбунов сидел у себя в кабинете, и по всему чувствовалось, что он был оставлен за старшего. Мартынов отсутствовал, и никто не знал, куда он уехал. На третьем этаже, как и на двух остальных, шла привычная работа. Было похоже на то, что о недавнем происшествии все уже забыли.

Но это только на первый взгляд. Поднимаясь в кабинет прокурора, любителя сотрудничества со СМИ на платной основе, Лисин ловил на себе быстрые, скользящие, словно облизывающие выстрелы глаз. Сотрудники этого ведомства, уже не уверенные в своей защищенности, словно спрашивали: когда же? Ты на кого работаешь?

Лисин не встретил ни одного человека, который показал бы ему взглядом на свой кабинет — пойдем, дескать, поговорим. Чай, мол, у меня не очень, но я под него расскажу весьма любопытную историю. Лисин шел, смотрел в лица встречных и понимал, что такой словоохотливый тип ему не подвернется. То ли не время, то ли люди не те.

— Ты готов информировать группу? — Вопрос следователя был адресован капитану МУРа, уже усаживающемуся на привычное место и придвигающему к себе стопку папок с делами.

— Да. Только не помню, на чем остановился. Труба водосточная, мразь, покоя не дает.

Гасилов, уже готовый вступить в перепалку с опером, смело посмотрел ему в лицо, но так и не увидел взгляда, бросающего вызов.

— Ты закончил тем, как Варравин, брат Лилии Чеховской, сходил в ГУВД, где ему пообещали рассмотреть дело в течение следующих двух месяцев. Но я все забываю спросить, ты эти материалы просмотрел до конца?

— Я не сканер, — признался капитан. — На столе аж восемь папок. Вы сутки общались с господами Мартыновым и Тульским. За это время мне удалось просмотреть одну из них.

— И какие выводы?

— Делать их — ваша стихия. Я обязан доложить суть.

— Справедливо, — заметил Лисин, морщась, как от зубной боли.

Он не любил таких заявлений, однако хорошо помнил, какую задачу ставил Сидельникову. Она звучала именно так: прочесть и доложить.

«Это ему труба покоя не дает. Точнее сказать, Гасилов с трубой».

— Еще один вопрос, Игорь. Откуда такие подробности? Ты что, додумываешь за авторов этих трудов? — Лисин кивнул на папки.

— Никаких фантазий, — запротестовал Сидельников. — Варравин оказался парнем душевным. Он записывал все, что видел и слышал. Дословно. Лучший образчик свидетеля.

— Ну, тогда начинай.

— После своего первого визита в полицию…

От своего первого визита в полицию Варравин отходил душой и телом неделю. Он не смог выждать положенный срок и снова направился к следователю.

Каково же было его удивление, когда тот же человек, сидящий в том же самом кабинете за тем же самым столом, сообщил ему, что расследование не принесло желанных результатов. Дело приостановлено, убийца не установлен. Следователь выразил соболезнование брату погибшей женщины.

Тогда Варравин поступил иначе. За день до бессмысленного похода к следователю он сидел в комнате, наматывал на вилку спагетти и краем глаза смотрел телевизор, где транслировались общероссийские новости.

Во весь экран демонстрировалось сосредоточенное лицо Генпрокурора страны. Варравин оставил в покое кетчуп, взял пульт и включил звук на максимум.

«Часто мы сталкиваемся со случаями латентной преступности, — говорил Генеральный прокурор. — Они остаются безнаказанными по простой причине. Сотрудники правоохранительных органов не желают заниматься данной категорией преступлений».

Генеральный прокурор выдержал паузу, поправил очки и посмотрел куда-то в зал. Наверное, он точно знал, где сидит сотрудник правоохранительных органов, не желающий заниматься раскрытием упомянутых преступлений.

«Граждане сообщают о фактах правонарушений и преступлений, а лица, призванные их защищать, отправляют заявления в стол. Безнаказанность криминально настроенных элементов нашего общества порождает недоверие добросовестных граждан. За прошлый год из числа ранее совершенных раскрыто…»

Варравин не стал слушать дальше. Он отодвинул ногой стул со снедью, выключил звук и решил, что в полицию все-таки сходить нужно. Ответ прыщавого следователя с пушком над верхней губой был ему известен заранее, но посетить этот кабинет с кислым запахом табака и слежавшихся бумаг необходимо. Чтобы сказать в лицо, открыто и честно…

— Вы занимаетесь укрывательством, не желаете ссориться с властью и вести следствие по откровенно резонансным делам. Я буду жаловаться на вас в прокуратуру.

— Пошел вон, — ничуть не расстроившись, бросил следователь и захлопнул дверь перед носом Варравина.

С довольной улыбкой Роман Алексеевич двинулся по коридору к выходу.

— Я забыл сказать, — произнес ему в спину следователь, появившийся в дверях. — Можете жаловаться. Это ваше право. Напоследок хотите совет?

Варравин заметил, что в обращении следователя отсутствует привычная презрительная нотка, подумал и вернулся к двери кабинета.

— Настоятельно советую вам прекратить проявлять такую настойчивость. Проку не будет, а неприятностей наживете.

— Вы трус.

Следователь вздохнул, покачал головой:

— Теперь точно вижу — наживете. — Он закрыл дверь.

Следователь трус. Варравин знал это, отправляясь с готовым письмом к прокурору города. Он изложил все так, как было и есть. Рассказал о предсмертных показаниях сестры, о низости сотрудников ГУВД, притормозивших расследование в страхе перед чином председателя суда, и о собственных наблюдениях.

Но это письмо не для почты. Оно слишком серьезное, чтобы доверять конверт синему металлическому ящику. Поэтому в холле заведения прокуратуры Варравин осмотрелся и подошел к стенду с указанием дней и часов приема граждан городским прокурором Мартыновым А. С.

Выяснилось, что к тому можно было попасть по четвергам, с 10.00 до 13.00. Варравин точно знал, что нынче среда.

Он приблизился к тетке, которая сидела за перегородкой из матового стекла, и спросил, едва доставая до верхнего среза окошка:

— Будьте любезны, как зовут прокурора?..

— Их тут море, — был ответ. — Какого именно?

— Городского, Мартынова.

— Андрей Сергеевич, — ответила тетка и тут же занялась делом — кто-то позвонил ей по телефону.

Дождавшись четверга, Роман Алексеевич просмотрел текст письма, которое всю ночь редактировал, вносил новое, разумное, удалял написанное наспех. С чистовиком, увеличившимся на два листа, он отправился по известному адресу. У крыльца серого дома с белыми колоннами Варравин отряхнул брюки, вынул из сумки губку для обуви и отполировал туфли. Полицейские, стоявшие на входе, осмотрели его сумку и убедились в том, что в ней нет ничего, кроме письма в полиэтиленовой пленке и этой самой губки.

С дрожью в душе, надеждой в сердце и уверенностью в чистоте собственных помыслов Варравин дождался своей очереди и вошел в просторную приемную, пахнущую полиролью. За столом сидела женщина лет тридцати, весьма приятной наружности. Варравин даже подмигнул ей и тут же устыдился своей пошлости. В этот момент, когда справедливость должна была восторжествовать, он плохо себя контролировал. Все люди, работающие в этом здании, казались ему непорочно зачатыми.

Прокурор выглядел человеком степенным, понимающим цели, поставленные перед ним. В полном соответствии с присягой, данной им, он был готов вести непримиримую борьбу со всеми проявлениями нарушения закона, кем бы они ни совершались. До победного конца!.. Так написано в клятве. Варравин перед визитом купил брошюру, посвященную закону о прокуратуре.

Вместе с этим прокурор выглядел несколько уставшим, и понять его было нетрудно. Полтора часа общения с гражданами — это вам не шутка.

Но он был приветлив и вежлив. Вежливым Мартынов остался, а вот насчет приветливости вышла штука. Она куда-то делась, когда Андрей Сергеевич, государственный советник юстиции, дочитал письмо.

— М-да, — сказал он и посмотрел на Варравина так, словно тот принес явку с повинной. — И чего же вы в конечном итоге хотите от прокуратуры города?

— Я в конечном итоге хочу справедливости, — заявил Варравин. — Чтобы прокуратура поступила… — Он хотел сказать «по совести», но тут же вспомнил, что ни в одной из пятидесяти четырех статей закона о российской прокуратуре, изученных им этой ночью, не встретил такого слова. — По закону. Полиция ничего делать не хочет.

— Ну-ну, не преувеличивайте, — возразил прокурор. — Хорошо, — вдруг сказал он, прикрепил к письму белый чистый бумажный квадратик. — Мы разберемся. У вас все?

— Пожалуй.

— Тогда всего хорошего. Удачи. Спасибо за сигнал.

Теперь все будет по-другому. Брат убитой женщины был в этом уверен.

Глава 9

Два дня поисков, истекших после перестрелки в квартире Зинчука, не принесли следователю Генеральной прокуратуры Лисину ничего нового. В дежурные части полиции города по-прежнему доставлялись персоны, похожие на Зинчука и не очень его напоминающие. После короткой проверки данные граждане отпускались.

Подлинный же Зинчук, которого уже знали в лицо и Лисин, и его помощники, куда-то исчез. Все связи Романа Алексеевича были установлены, проверены. Эти люди в один голос твердили о том, что Коля-Зина уехал в Канаду ловить рыбу.

Лисин понял, что Зинчук не так глуп, каким хотел казаться. Он предугадывал действия прокуратуры и заранее создал себе алиби. Либо этот человек и в самом деле ловил сейчас рыбку в Дэвисовом проливе.

Лисин метнулся в Москву, согласовал свои дальнейшие действия с заместителем начальника Следственного комитета и немедленно составил запрос в канадскую полицию с просьбой установить, действительно ли Зинчук находится в этой стране.

— Если бы я получил от них такое письмецо, то обязательно подумал бы, что ребята маму потеряли, — недовольно проворчал Смагин, перечитывая послание, составленное на английском языке.

— Переморщатся, — невозмутимо, словно дипломированный психолог, успокоил начальника Лисин. — Я тоже раз получил, правда, из Рима. «В связи с нахождением под стражей Коростылева просим выяснить у него, не замешан ли он в незаконных банковских операциях на территории Италии». Понятно, да? Хорошо представляете себе картину? После моего вопроса этот Коростылев немного думает и отвечает: «Да-да-да, что-то такое помню. Но совсем не часто. Два или три раза, никак не больше».

— Ничего не понимаю. Зачем Зинчуку стрелять в сотрудников прокуратуры? Крышу сорвало?

— Может, он так развлекается? — предположил Лисин. — Или в карты кому на траулере продулся?.. На желания играли…

— Шути-шути, — со злым сарказмом разрешил Смагин. — Я посмотрю на твой канадский юмор, когда через две недели у меня отчет о проделанной работе потребуют. А что за персонаж такой Варравин?

— У него сестра погибла. Хотя это не убийство, а тяжкие телесные — полиция занималась. Сейчас человек ищет справедливости.

— А что полиция? Не нашла?

— Доказательств она не обнаружила, а фигуранты, как я догадываюсь, имеются. Там сын председателя старооскольского суда нашалил со товарищи. Но на данный момент доложить вам по этому делу ничего не имею.

— А ты заимей, — буркнул Смагин.

— Сидельников работает над темой, хотя она представляется мне хлипкой и бесперспективной. Надо быть откровенным перед собой и руководством. — Лисин указал пальцем на стол перед начальником. — В этой истории с тройным убийством я пока ничего не понимаю.

— Хорошее признание для руководителя следственной бригады, — съерничал Смагин.

— Выехавшего на место преступления трое суток назад, — огрызнулся Лисин. — Будет день — будет пища.

В Москве следователь провел всего сутки. Даже меньше — двадцать три часа. Ровно столько понадобилось российскому отделению Интерпола для связи с криминальной полицией Канады и получения оттуда ответа на запрос.

В нем значилось, что Зинчук с такого-то числа находится на территории Канады по рабочей визе. Никто из команды рыболовецкого судна «Апрельский цветок» не знает, где он находился с такого-то по такое-то число текущего месяца. В эти дни траулер не выходил в море из-за поломки холодильного оборудования.

Это известие заставило Лисина по-иному взглянуть на происходящее. У него не укладывалось в голове, что этот придурковатый малый со своей идеей реформации страны, обычной для душевно нестабильного человека, мог пересечь океан, сделать дело и вернуться. Лисину не верилось, что Зинчук способен на реализацию такого сюжета.

Зинчук действительно находился в Северной Америке. Он и в самом деле ловил там рыбу. Но никто из членов экипажа траулера не знал, где он находился в течение нескольких дней. За это время Зинчук запросто мог слетать в Москву и вернуться.

— Проверь посадочные листы на эти числа в Канаде и Москве. — В глазах Смагина появился азарт.

Он, как хорошая гончая, уже почувствовал запах дичи.

— Это бессмысленно, — отрезал Лисин. — Допустим, что Зинчук затеял столь масштабную и рисковую операцию. Тогда у него должно было хватить сообразительности на то, чтобы лететь по чужим документам. Минимум багажа, отсутствие подозрений со стороны таможни и пограничников. Паспорт в Канаде подделать легче, чем в России. Там российский документ изготовят так, что он будет выглядеть лучше, чем настоящий. Есть только один способ проверить причастность Зинчука к событиям.

Заместитель начальника посмотрел на важняка, снял очки, бросил их поверх распахнутого ежедневника и заявил:

— Узнай, когда первый рейс, и вылетай. Сегодня же подготовлю ходатайство местным властям, попрошу их провести задержание. Надеюсь, ты догадаешься прихватить пару свежих тунцов!

— А если задержат рейс? — ухмыльнулся Лисин. — Как я буду пахнуть в зале ожидания аэропорта? Пусть и не задержат. Как я буду выглядеть на досмотре с рыбой и удостоверением следователя Комитета?

— Оформишь два хвоста как вещественные доказательства.

— С удовольствием. Хоть косяк этих тунцов. Дайте письменное распоряжение.

— Тогда привези… — Смагин с досадой подумал, что он хотел бы получить из Канады.

Кроме индейских скальпов и тунца, в голову ничего почему-то не приходило, но получить что-нибудь из Канады очень хотелось.

— Кленовый лист.

— Я вам два привезу, — пообещал, вставая, Лисин. — Один дома будете хранить, второй на работе.

Глава 10

Выход в море удался на славу. Капитан Дик Спейси сказал, что за этот день работы после трех суток простоя каждый получит в соответствии с выполненной ролью, но все равно в два раза больше, чем обычно. Тунца в этом году зашло в пролив столько, сколько не было последние пять лет. Ник Зинчук подобного, во всяком случае, не помнил. Трал тянулся так, словно в него угодил целый остров.

Отливая фиолетовыми бликами, радуя глаз и веселя душу, на палубу сыпался тунец. Он падал на дощатый настил как куски, отсеченные от тела гренландского кита, громко, сочно!..

— Зарплата будет хорошей, — говорил помощник капитана Эдмон Марлей. — Не менее четырех тысяч на каждого, думается мне.

За две недели четыре тысячи канадских долларов — не две нормы, конечно, но все равно гораздо больше, чем обычно.

Разгрузка в порту заняла более четырех часов. Рыбаки взвешивали улов, сгружали его в машины. Перекупщики все знакомые. У хозяина траулера с ними старые связи. Ни разу не было, чтобы улов не разошелся с пристани в считаные часы.

— Какого черта?.. — пробурчал Марлей, сплевывая за борт.

Трубку изо рта он вынимал только для проведения этой несложной операции. Даже в шторм она торчала из-под его усов и казалась не курительной принадлежностью, а наростом на его лице.

— Фрэнку Даддли захотелось свежей рыбы?

На вершине лестницы, ведущей с пристани, стоял, облокотившись о перила, помощник местного полицейского участка констебль Даддли и помахивал широкополой шляпой.

Ника Зинчука всегда веселила эта форма: красный верх, черный низ с лампасами и галифе, как у врангелевских поручиков. Аксельбант на груди, высокий воротник и, конечно, черная широкополая шляпа. Тот шутник, который наряжал местных ментов в эту униформу, хохотал до упаду. Лет двести назад это было, наверное, удобно и практично. А теперь просто представить невозможно, что испытывает тот же Даддли, когда садится в свой трехсотсильный «Додж» и давит на педали ногами, обутыми в хромовые сапоги.

— Здравствуй, Фрэнк, — приветствовал констебля Ник Зинчук.

Он поднялся по лестнице одним из последних, уже соображая, как успеть до закрытия банка положить деньги на счет, оставив себе на выпивку и еду.

— Как дела?

— Неплохо. Кажется, у вас сегодня выдался славный денек? Я слышал разговоры о небывалом улове и хорошей выручке?

Кажется, он ждал именно Ника. Даддли не обращал внимания на рыбаков, проходящих мимо него. Он выпрямился и стал ровнять края шляпы именно в тот момент, когда около него оказался Зинчук.

— Не хочешь пропустить по стаканчику? — раздумывая, с чего бы констеблю интересоваться его персоной, спросил Ник. — Выпьешь кофе, а я закажу скотч. Я пахну рыбой, но это ведь не испортит наши отношения?

Даддли рассмеялся. При этом он всегда оголял огромные лошадиные зубы и невыносимо красные десны над ними. Красавчиком верзила Даддли никогда не был, но никто не мог его даже заподозрить в подлости. Бывало, что дубинка Фрэнка прохаживалась по спинам особенно распоясавшихся удальцов. Но всякий раз выходило, что Даддли оказывался прав.

До ресторана миссис Жевю они добрались в считаные минуты. В канадских городках, живущих ловлей рыбы, рестораны, гостиницы и прочие необходимые заведения стоят на самом берегу. Можно было и пешком дойти, но раз уж констебль прибыл на «Додже», то почему бы не проехать эти сто пятьдесят метров.

За кофе Даддли стал разговорчивее.

— Послушай, Ник ты знаешь, как я к тебе отношусь. Не было случая, чтобы я зря придрался к тебе или поступил несправедливо. Верно?

— Это так.

— Ты знаешь, что за пять лет нашего знакомства я ни разу не назвал тебя долбаным русским или как-то в этом роде. Я прав?

— Черт возьми, Фрэнк, к чему эти расспросы? Я всегда относился к тебе с уважением! — взорвался Зинчук, допив порцию виски. — У меня нет оснований тебе не доверять.

— Тогда не обижайся, Ник. — Констебль грустно посмотрел на нахмуренные брови собеседника, снял с пояса наручники и клацнул одним браслетом на правом запястье рыбака.

— Фрэнк?! — вскипел Зинчук. — Что ты делаешь?

— Ты имеешь право хранить молчание…

— Матерь Божья!.. — прокричал Зинчук, оглядываясь и убеждаясь, что внимание всех посетителей ресторана приковано к их столику. — Ты обиделся на меня за тот розыгрыш с тыквой?..

— Сказанное тобой сейчас может быть использовано против тебя в суде.

Зинчук посмотрел на свои руки, скованные никелированными кольцами, и встал. Констебль вывел его из-за стола.

— Извини, Ник, — глядя в лицо Зинчука бесцветными виноватыми глазами, пробурчал Даддли. — Это не моя прихоть. Мне отдали приказ.

— Полный идиотизм, — заключил Николай Федорович, качая головой и следуя к выходу за констеблем. — Ты ведь согласен со мной, Фрэнк? Это ведь идиотизм, верно?

От столика, стоявшего у самого входа, отделился крупный мужчина в итальянском костюме, но с русским взглядом.

Он преградил путь констеблю, сощурился от заранее приготовленной остроты и произнес на довольно сносном английском:

— Такого смешного задержания преступника, объявленного особо опасным, я не видел все двадцать лет своей службы. У вас тут скучная жизнь, констебль, правда? Хоть бы землетрясение, что ли, приключилось. Верно?

— Кто это, Фрэнк? — леденея душой, пробормотал Зинчук.

— Лисин, старший следователь по особо важным делам, гражданин Зинчук, — ответил за расстроившегося полицейского габаритный незнакомец.

— А что вы тут делаете? — поинтересовался Николай, прекрасно понимая, что задает не самый умный вопрос.

Перед Лисиным стоял человек с подлинными документами на имя искомого лица. Он был очень похож на того Зинчука, которого Лисин велел выставить с крыльца старооскольской прокуратуры. Но только похож.

Массивная голова человека, стоявшего сейчас перед следователем, была покрыта очень короткими, до изумления белыми волосами. Недавно подстриженная борода цвета свежего молока покрывала его щеки, скулы и подбородок. Ресницы тоже были светлыми, глаза голубыми, а белки отливали какой-то краснотой.

Зинчук являлся представителем очень редкой породы живых организмов, населяющих планету. Он был альбиносом.

Фрэнк Даддли увидел в этой беседе событие, могущее всколыхнуть его жизнь, серую до безумия. Он прислушивался к русской речи, вертел головой, но даже это делал чересчур медленно. Когда заканчивал говорить коп, прибывший из далекой России, и начинал рыбак Зинчук, констебль поворачивал голову в его сторону, но опаздывал.

— Может ли кто-то подтвердить, что вы были здесь с четырнадцатого по семнадцатое сего месяца? — уточнил Лисин.

— Черт возьми! — заартачился Зинчук. — Я был во Фрейшер-Бее!

— Но нет никого, кто видел бы вас тут в эти дни, — подытожил Лисин. — Я сожалею, гражданин Зинчук, но вам придется уехать со мной.

— Да что случилось-то?! Я был здесь! Вы говорите, что-то произошло в Старооскольске, но и пятнадцатого, и четырнадцатого, и шестнадцатого я был здесь!..

— У нас идет какой-то глупый разговор, Зинчук. Я все сказал. Кстати, где вы храните свое пенсионное удостоверение?

— Дома, где же еще!

— В квартирке во Фрейшер-Бее?

— Мой дом в России. — Рыбак насупился.

Это было невероятно. Сюда, во Фрейшер-Бей, о существовании которого не догадываются даже многие канадцы, приехал парень из русской прокуратуры, чтобы испортить ему жизнь! Да еще как! В лучших традициях российских правоохранительных органов. Взять ни за что, пришить дело и осудить! И где? В Канаде!

— Ну, вы даете.

— Вы, Зинчук, тоже неплохо рыбу удите. Сегодня здесь, завтра — там…

— Да не был я в Старооскольске! — заорал Зинчук.

Даддли стал что-то бормотать Лисину.

— Помолчи, — отмахнулся тот от констебля, как от мухи, улыбнулся и спросил Зинчука: — Ты считаешь, что мне будет достаточно твоих клятв? Зинчук, ты вылетел из Канады вечером четырнадцатого, когда узнал, что на траулере сломался холодильник и выход в море состоится только через трое суток. Я проверил в офисе компании. Все члены экипажа были отпущены домой и знали, что работа начнется только восемнадцатого! Пятнадцатого в шесть утра ты был уже в Москве. В десять — в Старооскольске.

— Неужели?!

— Как говорит ваш суперопер Даддли, а ведь верно! В десять утра ты вошел в здание старооскольской прокуратуры.

— Ты посмотри, надо же, куда я притащился! — изумился Зинчук, потрясая бородкой. — В прокуратуру, значит! И что я там сделал? Плюнул в лицо Мартынову?

— Вынул «ТТ» и застрелил троих сотрудников прокуратуры, — спокойно вынимая из пачки сигарету, уточнил Лисин.

— А я не кричал при этом что-нибудь похожее на: «Это тебе за то-то», «А тебе вот это за это»? Не говорил, за что я их застрелил? — С губ Зинчука слетали тонкие нити слюны и исчезали в бородке.

— Подробности я хочу узнать от тебя.

Зинчук некоторое время остекленевшими глазами смотрел на Лисина, потом мимо него — в окно, наконец-то повернулся к констеблю и заявил:

— Я хочу адвоката. Прямо сейчас. Именно сюда. По канадским законам вы не имеете права вывозить меня из страны как багаж. Вы спятили… как вас?..

— Иван Дмитриевич.

— Вы с ума сошли, Иван Дмитриевич? — Зинчук взъерошил голову, похожую на бильярдный шар, покрывшийся щетиной.

Его обезумевшие глаза стали бегать по ресторану, посетители которого с нескрываемым любопытством следили за происходящим.

— На хрена попу гармонь? Зачем мне ваших жен вдовами делать?! Я зашел в прокуратуру и… Троих, говорите?

— Четвертого только ранил.

— Ах, да… помню. Он так не хотел умирать!.. Выжил, значит? — Зинчук вдруг резко наклонился и яростно зашептал: — Мы можем поговорить как мужчины?

— А сейчас мы что, в мехах и ожерельях пасьянс раскладываем?

— Пусть он уйдет.

— Кто? — опешил Лисин, выискивая взглядом того человека, который мог бы помешать им продолжить мужской разговор.

— Этот!.. — Зинчук повернул голову, стрельнул глазами в сторону констебля Даддли, и этим окончательно ввел следователя в ступор.

— Уж не бежать ли ты надумал?

— Господи, какое однообразное мышление! — возмутился Зинчук. — Пусть он отойдет шагов на пять. Нет, лучше на десять.

— Он знает русский язык?

— Нет, наверное. Черт его знает! Пусть уйдет, и все.

Лисин почесал подбородок и окинул рыбака взглядом. Даже при всей мощи тот вряд ли будет в силах удрать отсюда. Опять же наручники. Что Зинчук сделает? В окно выпрыгнет, что ли? Скатится по откосу, упадет в море и попытается уплыть в Гренландию?

— Мистер Даддли, могу я попросить вас оставить нас? — вежливо полюбопытствовал Лисин, точно зная, что если получит отказ, то все равно сделает так, что тот отвалит.

Фрэнк удивляться не стал, пожал плечами, сжал в руках свою шляпу, удалился к стойке и заказал кофе со сливками.

— Ну?..

— У меня есть алиби, — покосившись в сторону стойки, едва слышно прошептал Зинчук.

— Наверное, это кот Барсик, живущий в твоей квартирке в этом городке, — предположил Лисин. — Уверен, он сейчас подтвердит мне все, что угодно, лишь бы хозяин больше не оставлял его без еды на четверо суток.

— Видите ли, гражданин следователь… — Зинчук выглянул из-за плеча Лисина, дабы убедиться в том, что констебль находится на прежнем месте. — В понедельник, в это проклятое «манди», четырнадцатого, констебль Фрэнк Даддли был отправлен в командировку в Корал-Харбор. Это на одном из островов между Гудзоновым заливом и бассейном Фокса. Мистер Даддли повез туда арестанта из участка. Местные копы кого-то задержали. — Зинчук поморщился. — Что я вам рассказываю процедуру? В этом они от вас мало отличаются. Так вот… — Зинчук посмотрел через плечо следователя еще раз. — На чем это я остановился?.. Ну да, на том, что мистера Даддли три дня не было дома. Вместо него там все это время был я. — Зинчук почесал бородку и вдруг продемонстрировал способность краснеть в минуты слабости. — Я пока достаточно ясно рассказываю?

— Послушайте, Зинчук! — Лисин устало растер лицо и посмотрел на рыбака. — Я понимаю, вы долго были в море, отвыкли от русской речи. Но у меня нет времени слушать ваши побасенки. Или вы начинаете изъясняться понятными для меня категориями, или мы едем в участок, а оттуда — в аэропорт. Я ужасно истосковался по родине.

— Гражданин следователь, если бы вы истосковались не по родине, а по женскому телу, то давно уже поняли бы меня. Во всем Западном полушарии алиби мне может создать только один человек. Это жена мистера Даддли.

— То есть?

— Я и говорю, мужской разговор, без посторонних. — Зинчук качнул головой. — Пока старина Фрэнк конвоировал врагов канадского государства, мы с его женой… Господи, мне нужно рассказывать, чем мы с ней занимались?

Лисин пожевал губами.

— Вы с женой… — Он показал большим пальцем себе через плечо. — Этого полицейского?..

— Надеюсь, вы не собираетесь проверять?

— Именно это я сейчас и сделаю.

— Если вы честный человек, то не посмеете так поступить, — заявил Зинчук, краснея не только лицом, но, наверное, и душой.

— Еще как посмею. Констебль!..

— Сукин вы сын!

— Тихо, — предупредил Лисин. — А то он вам рожу набьет. — Он улыбнулся приблизившемуся констеблю, положил руку на его плечо и спросил: — Вы не угостите меня чаем? Когда я летел сюда, мне сказали, что канадцы любят украшать свои дома фиалками.

Даддли засуетился и сказал:

— Конечно, канадцы любят фиалки. Просто удивительно, что человек из далекой России знает об этом. Такова наша слишком уж интимная национальная черта.

— Не такая уж интимная, как некоторым думается, — проскрежетал Зинчук.

— Моя жена готовит чудесный кофе, — с гордостью предупредил Даддли. — А где все это время будет находиться мистер Зинчук?

— В камере вашего участка, — улыбаясь, объяснил Лисин.

Алиби, несомненно, требовало подтверждения. Лисин еще не знал, как это можно сделать, не устраивая международного скандала на уровне городов, молочных побратимов Старооскольска и Фрейшер-Бея.

Зинчук вспомнил о жене констебля в приступе отчаяния. Значит, это либо наглая ложь, либо вынужденная правда. Такое заявление в любом случае необходимо было проверить. Стоило ли пересекать Атлантический океан только ради того, чтобы просто поболтать в прибрежном кабаке с главным подозреваемым!

Фрэнк показал фотографии, висящие на стене. Даддли был полисменом в пятом поколении! Оказывается, его предок участвовал в войне Севера с Югом, но потом свалил в Канаду. Там он родил сына, который стал копом. Тот произвел на свет еще одного копа, который… Это было похоже на Библию. Лисин слушал и размышлял о том, как в присутствии мистера Даддли расспросить его жену о том, трахалась ли она во время отсутствия супруга с мистером Зинчуком.

Миссис Даддли еще не догадывалась о том, какую змею привел в гости муж. Она стала водить Лисина по фанерному дому и показывать фиалки. Их оказалось никак не меньше двухсот, и у каждой, как и у предков мистера Даддли, была своя история.

— Не знаю, к месту ли, но мистер Зинчук передает вам привет, — мимоходом сообщил Лисин, принюхиваясь к очередному желтому цветку.

Он воспользовался отлучкой констебля, который ушел за сигарами.

— Мистер Зинчук? — проговорила миссис Даддли, окатив Лисина двумя ведрами воды из своих голубых глаз.

В этот момент вернулся констебль. Лисин был настолько зол на Фрэнка, что едва не разбил о его голову горшок. Сценка, которая вот-вот должна была закончиться моментом истины, провалилась с треском. Лисин буквально через секунду должен был понять, знает ли миссис Даддли мистера Зинчука.

Мистер Даддли, сияя лошадиной улыбкой, ввалился в комнату и все испортил. Между тем ему самому в большей степени, чем Лисину, не мешало бы узнать ответ на этот вопрос.

— Вы по старинке режете кончики сигар машинками. — Лисин снисходительно рассмеялся. — Между тем в лучших домах Лондона и Парижа сигары режут простыми ножницами. Попробуйте, Фрэнк. Кончик при отрезании сжимается, сигаре придается неповторимый вкус.

До изумления доверчивый мистер Даддли направился искать ножницы.

— Да, мистер Зинчук просит передать вам, что эти три дня были лучшими в его жизни, — пробормотал Лисин, поднимая горшок и втягивая ноздрями пыльцу.

Фиалка пахла точно так же, как и прочая трава — раздражающе свежо.

Миссис Даддли прохаживалась вдоль цветочных рядов, то и дело опускала длинный тонкий носик лейки в очередной кустик и, казалось, этого не слышала. Повторять то же самое в третий раз, да еще в присутствии констебля, который принес ножницы и сигарный ящик, было невыносимо.

— Фрэнк! — сказала вдруг она. — Принеси белого вина. Пожалуй, я тоже пригублю.

— В четыре часа? — недоуменно поинтересовался Даддли, и Лисин понял, почему некоторые сатирики считают жителей Северной Америки идиотами.

«В четыре часа?» — спросил констебль. Можно подумать, речь шла о сне, а не о выпивке. Но супругу пришлось отправиться в путь в третий раз.

— Я не понимаю, зачем вы так настойчивы. — Женщина оторвалась от своих зарослей и поставила, почти бросила лейку на полку.

Вода из нее выплеснулась и залила листы фиалки с голубенькими цветочками.

— Я могла бы подумать, что муж натравил на меня и Ника частного детектива, но мне трудно предполагать, что во время розыскной работы Фрэнк будет присутствовать в качестве эксперта. Какого черта вам нужно?

— Поосторожней, мэм, — угрожающе предупредил Лисин. — Вы могли бы обратить внимание на мою корректность. Я могу получить информацию так или иначе, но для вас выгоден, думаю, вариант «так». Вот, кстати, идет ваш муж. Как прикажете выяснять интересующие меня детали?

— Поделикатней. Будет лучше, если Фрэнк не окажется втянутым в эту грязь. Для него прощание станет легче прощения. Он чудовищно ревнив и вспыльчив. Ошибетесь, и я выставлю вас за дверь, ясно?

— Ясно. Но если я не узнаю правды, то о ней будет осведомлен ваш супруг. По рукам?

— Вы умеете убеждать женщин.

— Это мой конек.

«Он чудовищно вспыльчив», — улыбнувшись в глубине души во весь рот, подумал Лисин.

Ему не давала покоя сценка с задержанием особо опасного преступника в ресторане. Этот вспыльчивый малый с одинаковым выражением на лице выпишет квитанцию о штрафе и нарушителю дорожного движения, и лосю, который решил перейти дорогу в неположенном месте.

Все выпили вина, мужчины посмаковали сигары, обрезанные швейными ножницами. Даддли покачал головой. Вкус сигары, обрезанной в соответствии с новыми веяниями моды Лондона и Парижа, ему понравился.

— Красивая картина. — Лисин показал на стену, где висело полотно с абстракцией. — Кто автор?

— Фрэнк привез эту картину из дома своей матери после ее смерти, — объяснила Эльза. — Вам это нравится?

— Немного аляповато, — покрутив головой, признался Лисин.

— Я вообще хочу выбросить ее. Но Фрэнк упрям, говорит, что мать очень любила ее.

Лисин поднялся, подошел и рассмотрел полотно повнимательней.

— Красивая рама.

— Рама — да, хороша, — согласилась Эльза. — Но эта мазня меня раздражает! Фрэнк, позволь мне подарить ее кому-нибудь!

— Ни в коем случае, — отрезал констебль. — Впрочем, если ты настаиваешь, я перевешу ее в мастерскую, в подвал.

— У него там рубанок и куча всяких стамесок, — объяснила Эльза и махнула рукой.

— Я слышал от комиссара Элиотта, что вы трое суток сопровождали преступника, — затягиваясь и выпуская в потолок клубы дыма, проговорил Лисин.

Ничего подобного от комиссара полиции этого городка он, конечно, не слышал, но был уверен в том, что проверять это обстоятельство никто не станет. Вопрос был поводом вернуться за стол переговоров, проводимых с миссис Даддли.

Фрэнк сказал, что так и было.

— Поэтому я и не женюсь, — заметил Лисин. — Оставлять дома жену… Мало ли кто может прийти ночью.

— Эльза превосходно стреляет из револьвера. Я сочувствую тому мужчине, который попытается забраться ночью в мой дом. — Констебль затрясся в беззвучном хохоте, демонстрируя два ряда зубов, которым позавидовал бы любимый скакун эмира Кувейта.

Видимо, он представлял себе, как плохо будет мужчине в доме одинокой Эльзы Даддли.

Лисин перевел вопросительный взгляд на его супругу. Та все поняла правильно.

— Мистер Лисин, наверное, имеет в виду не людей, а животных, — подумав, предположила женщина.

Тряхнув волосами, она стала удивительно похожа на Линду Евангелисту.

— И он совершенно прав. Едва ты, Фрэнк, ушел за порог, в моем доме появилась выдра. — Эльза вскинула золотистые локоны, коварно посмотрела в глаза следователя и добавила уже уверенно: — Да, Фрэнк, около семи часов вечера ко мне в дом пробралась выдра. Выгонять ее я не стала.

— Выдра хозяйничала в моем доме? — насупился Даддли. — Я же еще месяц назад расставил ловушки.

— Ты не представляешь, насколько умна она была. Словно знала, что ты уедешь.

— Ненавижу выдр, — признался Даддли, всасывая густой сигарный дым.

— А миссис Эльзе, я вижу, они по душе. — Лисин поднес к губам бокал с вином, чтобы его лицо не выглядело чересчур довольным.

— Да, и эта особь была похожа на русскую выдру, — добавила женщина, убедившись в том, что прокурору из России заявленных подробностей мало.

— Русскую?! — возопил Даддли. — Откуда здесь может быть русская выдра?

— Ну, знаете!.. — помог женщине Лисин. — Вы меня удивляете.

Откуда, по-вашему, в Канаде взялись негры? Миссис Даддли рассмеялась и подарила Лисину благодарный и ненавидящий взгляд.

— У этой выдры была небольшая бородка, она чуть крупнее наших, — добавила она.

— Говорят, русские выдры гораздо общительнее североамериканских, — заметил Лисин. — У меня есть знакомый с кафедры биологии в Московском университете. Он уверяет, что русская выдра на всю жизнь привязывается к человеку, понравившемуся ей.

Женщина передернула плечами, ее муж почмокал сигарой, Лисин же сидел равнодушно до тех пор, пока Эльза Даддли снова не заговорила.

— Она пришла в начале восьмого, и все это время находилась в доме, — сказала она. — Ушла минут за семь до твоего прибытия. Наверное, зверушка так ко мне привязалась, что забыла, где находится. — Эльза Даддли глотнула вина и аккуратно поставила бокал на столик в цветнике.

— Странно, — заметил констебль. — Ровно на десять минут меня задержал в участке мистер Элиотт. Если бы этого не произошло… — Он снова рассмеялся. — В моей коллекции еще нет шкурки русской выдры. Но, может быть, она еще вернется?

— Она не вернется. — Лисин с благодарностью посмотрел на миссис Даддли и поднялся. — Русские выдры не так глупы. Фрэнк, вы не проводите меня в участок? Я хотел бы снять с мистера Зинчука наручники и пожелать ему ни хвоста, ни чешуи.

— В каком смысле?

— У вас, отправляя мужа в море, жена желает ему семь футов под килем. У нас же, у русских, есть свои присказки. Миссис Даддли, я очень хорошо провел время в вашем доме. Вы чудесная женщина. Пусть ваши ум и красота сохранят этот дом.

Лисин спустился с крыльца и устроился на переднем сиденье пикапа констебля. В мыслях он был уже там, в Москве.

На пороге, опершись рукой на перила, стояла Эльза Даддли и смотрела на следователя из России тревожным взглядом. Она накручивала на палец золотисто-платиновую прядь, и ей хотелось, чтобы странный гость мужа побыстрее уехал. Точнее сказать, она не желала, чтобы он когда-нибудь вернулся.

Лисин задержался в городке еще ровно на два часа. Он закончил разговор с Зинчуком и ходатайствовал об освобождении его из камеры. Комиссар Элиотт, не разбирающийся в тонкостях отношений между русскими задержанными и полицейскими, посоветовал Лисину побыстрее замять эту историю, дабы мистер Зинчук не обратился в суд и не подал на мистера Лисина многомиллионный иск. Следователь успокоил комиссара, сумел убедить его в том, что этого не произойдет. Рыбная ловля в Дэвисовом проливе — дело сезонное. Зинчуку еще не раз захочется прибыть в Канаду ради работы, а для этого ему как минимум придется сходить в ОВИР. Уже в аэропорту следователь по особо важным делам пожал констеблю руку, отправил его восвояси и купил в киоске хот-дог с сосиской, зажаренной в капустном листе. Лисину не понравилась сосиска, а продавцу — то обстоятельство, что покупатель попросил положить хот-дог в огромный оранжевый пластиковый пакет. В него запросто вошла бы туша барана.

Глава 11

Москва показалась Лисину унылой. Ни с того ни с сего заморосил дождь. Наверное, и у погоды дела шли не блестяще, коль скоро она перепутала времена года. В принципе, дождь зимой в столице и области не в диковинку. Но если ты возвращаешься из Канады, выяснив лишь тот факт, что Зинчук в старооскольскую прокуратуру не входил, то погода полностью соответствует твоему настроению.

Об этом Лисин и доложил Смагину.

— Значит, пенсионное удостоверение Зинчука находилось у него в квартире?

— Верно. Это меня и настораживает, — признался Лисин. — Я проверил. Соседи ни разу не слышали, чтобы из квартиры Зинчука доносился посторонний шум. Не было и заявлений о взломе.

— Ты спрашивал Зинчука, не оставлял ли он кому ключи? — поинтересовался Смагин.

Лисин поморщился.

— Спрашивать-то я спрашивал. Он ответил нет, ну и что с того? Зачем ему в далекой Канаде кого-то подставлять? Если он ключи оставлял, значит, не просто так. Рыбок, к примеру, покормить, цветы полить, присмотреть за имуществом. У Зинчука железное алиби. Железобетонное! Зачем ему подставлять кого-то? Когда он понимал, что подстава спасает ему жизнь, то, не задумываясь, сказал о жене констебля. — Раздраженно растерев кулаком подбородок, Лисин выбросил на стол пачку сигарет и продолжил: — Между тем кто-то преспокойно жил в его квартире. Если не жил, то бывал там достаточно часто. И ничего из квартиры, заметьте, не украдено при этом! Часы золотые — на месте, в комоде; две иконы восемнадцатого века висят там, где им и положено, — в красном углу. Новые шмотки из-за океана, аппаратура, даже цепочка золотая на зеркале в прихожей болтается. Но исчезло пенсионное удостоверение, единственный документ, который подделать — раз плюнуть! Теперь им пользуется тот человек, который после стрельбы в квартире Зинчука рассматривается мною как потенциальный подозреваемый по убийствам в Старооскольске! Ерунда какая-то, не находите?

— А мне зачем находить? — Смагин посмотрел на следователя как-то слишком уж спокойно. — Это твое дело.

На том они и расстались. В полном понимании и прежних отношениях.

Сунув дымящуюся сигарету в пепельницу, Смагин зашел в помещение для отдыха, спаренное с кабинетом, и приоткрыл дверцу холодильника. Там, в огромном оранжевом пакете с английскими надписями, лежала замороженная семга. Заместителю начальника Следственного комитета только сейчас пришло в голову, что за двенадцать часов полета плюс время поездки по Москве от Шереметьева рыбина уже давно бы растаяла.

Усмехнувшись, он прошел к столу, набрал номер мобильника следователя и осведомился:

— Иван, сколько я тебе должен за семгу?

— Презент. От канадского рыбака Зинчука.

— Где купил? На Тверской-Ямской?

— Вас плохо слышно. Перезвоните, пожалуйста.

— А где Зинчук?

Этим вопросом Лисин был встречен в кабинете следователя старооскольской городской прокуратуры, недавно уволившегося по собственному желанию.

— В море, наверное. Велел передать поклон и три семги.

— Я умею жарить рыбу, — сказал Юштин.

— В Дэвисов пролив семга на нерест не заходит, — заявил Сидельников, проявляя недюжинные познания в ихтиологии.

А Лисин сказал, что жарят семгу только лохи. Ее нужно готовить. С лимоном, белым вином и петрушкой. Он намерен найти в Старооскольске ресторан, где есть человек в высоком белом колпаке, могущий сотворить такое чудо.

Такое заведение они нашли, там же и выпили.

— Закончи, будь добр, рассказ о Варравине, — попросил муровца Лисин. — Я понимаю, что оторваться от такой дивной рыбы невероятно трудно, но все-таки… Давайте дослушаем и закроем тему либо откроем чистую страницу и продолжим повествование. Только писать теперь буду я.

Немного времени прошло с той поры, когда Варравин, отчаявшись найти справедливость в полиции, обратился с жалобой в прокуратуру. Андрей Сергеевич Мартынов принял его если не радушно, то внимательно. Уже одно это внушило брату убитой учительницы уверенность в том, что справедливость восторжествует.

Он решил не тревожить более прокурора визитами, а обращаться к нему, в случае необходимости, письменно.

Такая необходимость назрела очень быстро. Он сел за стол и написал письмо, в котором просил ответить на вопросы, поставленные им перед прокуратурой, заполнил бланк уведомления, сходил на почту и отправил конверт.

Ответ ему пришел… Данное событие заставило Варравина взволноваться. После смерти родственницы это был первый и единственный случай, когда к нему, простому человеку, правоохранительные органы отнеслись с уважением, потратились на чернила, бумагу и прочее.

Трудно описать чувства, охватившие Варравина, когда он надорвал конверт и прочел нижеследующее:

«На ваше письмо сообщаем, что по факту действий сотрудниками полиции в отношении уголовного дела по факту смерти Чеховой Л.А. проведена проверка.

Проверкой установлено, что действия сотрудников полиции соответствуют действующему законодательству.

Прокурор отдела по надзору за соблюдением федерального законодательства юрист 3-го класса Журов К. Л.».

— Как это? — прошептал Варравин, шелестя письмом, сжатым в руке. — Как это — соответствуют? — опешил он. — Почему тут написано «Чехова»?

Черт возьми, они все перепутали! Письмо по одному делу заслали в его адрес, а кому-то, значит, ушло то, которое предназначалось ему!

Он сходил и выяснил. Приняли его на этот раз сдержанно и к прокурору города не допустили, объяснив, что нельзя занимать его такой мелочью, в самом-то деле!

Ответ обещали дать через два дня.

Не обманули. Дали. Текст был тот же, только вместо фамилии «Чехова» значилась «Чеховская». Теперь все было правильно. Но только не для Варравина.

Скрепя сердце он написал обращение к прокурору города Мартынову, в котором подробно изложил причины смерти сестры, результаты своего независимого расследования, попросил возбудить уголовное дело и привлечь виновных к ответственности.

В ответе значилось:

«Повторно сообщаем, что в результате проведенной проверки установлено, что дело по факту расследования смерти Чеховской Л. А. приостановлено производством по причине неустановления лиц, совершивших преступление.

Прокурор отдела по надзору за соблюдением федерального законодательства Хотынцев П. С.».

Перед глазами Варравина поплыл туман.

— Этого не может быть… — пробормотал он. — Она назвала имена. Я видел всех троих вместе. Они не могут так поступить. Ляписов — сын председателя суда, и он должен ответить…

Варравин понял, что Старооскольск — не лучшее место для выяснения обстоятельств уголовного дела и установления вины заранее известного лица. Будучи человеком грамотным, умеющим доходчиво излагать мысли и чувства, Варравин вечером того же дня сел за свой кухонный стол и написал письмо на четырех листах. В нем он подробно изложил причины, которые не позволяли старооскольской прокуратуре провести беспристрастное следствие, указал на большой авторитет председателя здешнего суда и попросил прокуратуру принять дело к своему производству.

Он перечел полученный ответ несколько раз, но сейчас перед ним уже не расстилался туман непонимания и возмущения.

«На ваше письмо сообщаем, что оснований для вмешательства не усматривается. Новых доводов ваше обращение не содержит, ответы по письмам вам неоднократно давались.

Ст. прокурор отдела по надзору за соблюдением федерального законодательства Голощекина А. И.».

Более никаких писем Варравин никуда не посылал.

Удивиться такому факту Лисин не успел. В кармане Лисина заверещал какой-то дикой мелодией мобильный телефон.

Глава 12

— Да. Нет… Да, конечно, я еду, — обрывками бросал Лисин, вжимая трубку в щеку, а потом пояснил подчиненным суть разговора: — На улице Маршала Конева случилось недоразумение. Патруль пытался задержать мужчину с белыми короткими волосами, но тот проявил мгновенную реакцию. Он вытянул из сумки большой пистолет и несколько раз выстрелил в сторону преследователей. Полицейские в шоке. — Это был практически буквальный пересказ того, что следователь только что услышал по телефону.

— Полицейские в шоке, — едва слышно повторил Сидельников, играя бровями и вставляя ключ в замок зажигания.

При этом он даже высунул язык. Его, склонившегося над панелью, все равно никто не видел.

Он дико вращал глазами и повторил:

— Полицейские в шоке.

Через семь минут — до места происшествия на улице, носящей имя прославленного маршала, как выяснилось, можно было быстрее дойти пешком — Лисин увидел машину «Скорой помощи» и несколько тузов из ГУВД. Высокий чин в каракулевой папахе ходил взад-вперед перед «уазиком» и «Мерседесом».

Возле «Скорой» молча курили два сержанта. Один ростом с Лисина и такого же крепкого телосложения, второй чуть ниже, но полнее. Общий вес этих парней составлял никак не менее двух центнеров без оружия и одежды.

— Что случилось? — поинтересовался следователь у полицейского полковника, вынимая удостоверение.

— Патруль номер двадцать семь — старший сержант Москалев — осуществлял патрулирование маршрута от улицы Лебединского до площади Свердлова…

— Хотелось бы начать с причины нахождения здесь «Скорой помощи».

— Я думал, так вам будет проще понять случившееся.

— Ничего, — успокоил Лисин. — Я догадливый.

Полковник думал довольно долго, но напрасно.

Потом он вытянул руку в сторону сержантов и заявил:

— Чего в сломанный телефон играть? Они, мне кажется, все лучше объяснят.

— Мне тоже так кажется. — После белого вина Лисин незаметно пережевывал мятную конфетку и старался не дышать в сторону полицейских.

Самым разговорчивым из всех присутствующих оказался тот сержант, что был ниже, но полнее. На него, по-видимому, шок подействовал как-то по касательной. Поэтому он был в состоянии не только пучить глаза и шевелить ушами, но еще и разговаривать.

Сержант вышел вперед и начал с того же самого, с чего и полковник.

— Да подберите вы сопли! — разозлился Сидельников. — Вас что, василиск ужалил?

Выяснилось следующее.

Храня в карманах теплые фотографии молодого Варравина, только что отксерокопированные в штабе, сержанты продвигались по знакомому маршруту.

— А потом мы увидели его.

— Кого?

— Того, что на фото. С белыми волосами.

— Так, — поощрил Лисин. — Он был без шапки?

— В шапке.

— А почему вы решили, что у него белые волосы?

— Так он ее снял, — пояснил второй сержант.

Голос у него оказался тонкий, почти фальцет, и Гасилов, стоящий рядом с ним, даже отшатнулся.

Сержанты теперь и сами не могли объяснить, почему так получилось, но они пошли за мужчиной. На нем была серая вязаная шапочка, куртка того же цвета, темные брюки и сумка на ремне.

У киоска «Роспечати» мужчина остановился, купил журнал, сигареты, прикурил и направился к лавочке. Он сел, но сумку из рук не выпускал, что было странно, поставил ее не рядом, а на колени, развернул журнал и стал бегло просматривать его.

— Какой именно журнал? — врезался в монолог важняк.

Полицейский пожал плечами — таких инструкций ему не давали. Впрочем, если чтиво не унес ветер, то оно лежит там же, где мужчина бросил его, убегая.

— Принеси, — попросил Лисин Юштина и снова стал внимательно слушать.

Полицейские теперь и сами не могли объяснить, зачем именно, но они направились к мужчине. Как раз в этот момент он снял шапочку и вытер лоб. Волосы у него были белыми, как сметана, и короткими, как ковровый ворс.

Он увидел приближающихся полицейских, резко расстегнул замок на сумке и вытащил из ее глубины большой пистолет.

— «Беретта»? — уточнил Сидельников, вспоминая уханье оружия в квартире Зинчука.

— Не наш пистолет, — смог лишь сказать рассказчик. — Заграничный. Вот, в общем-то, и все.

— Как это все? — нахмурился Лисин. — Хорошее дело! А вы не подскажете, куда мужчина побежал? Не доложите, отчего вы так растерялись, что не открыли по злоумышленнику ответный залповый огонь? Не покажете место, куда гильзы из «не нашего пистолета» падали? С какого расстояния по вам, почти незаметным, огонь велся?

По лицам сержантов можно было догадаться об их мыслях. Они полагали, что над ними издевались. Парней только что едва не укокошили, а этот мужик интересуется, куда падали гильзы!

Но ответы на все вопросы последовали. Фигурант побежал в сторону железнодорожного вокзала, стрелять по нему не стали, потому что вокруг много народа, а гильзы — вон они. Справа от лавочки. Все три штуки.

— Интересное кино, — пробормотал Сидельников, прикидывая на глаз расстояние от этой самой лавочки до второй, на которую указывал сержант. — Не больше семи метров. Промазать из «беретты» по этим двум бегемотам — это труднее, чем попасть.

— А что, там действительно железнодорожный вокзал? — уточнил следователь, повернувшись к Гасилову.

— Вокзал и на самом деле находится в том направлении, — сотрудник старооскольской прокуратуры начал говорить тихо, потом повысил голос, а под конец, явно раздраженный недалекостью сержантов, почти кричал: — Но до вокзала того километров пять, никак не меньше! А по пути школа номер двадцать три, музей Куприна, стадион «Динамо» и парк культуры и отдыха! На вокзал он побежал!..

Юштин вернулся с журналом «Ваши 6 соток». Это не еженедельник для алкоголиков, а издание для тех, кто имеет дачу. Способный муровец Юштин уже приобрел в киоске пластиковый пакет, и теперь журнал находился в нем. Взглянув на чтиво, Лисин понял, откуда вдруг в опере проклюнулся такой эстетизм. Журнал оказался глянцевым, и на нем сейчас должны были присутствовать отпечатки пальцев как продавца, так и покупателя.

Лисин пребывал в хорошем настроении. Во-первых, Юштин повез журнал криминалистам на дактилоскопическую экспертизу. Во-вторых, в кармане следователя тихо клацали друг о друга три гильзы. В-третьих, сержанты только что закончили просеивать снег и сейчас выглядели порозовевшими и отдохнувшими.

— Вы им что, валерьянки привезли? — ядовито поинтересовался у врачей Лисин, возвращаясь к «Волге».

— Ну, вы даете! — возмутился врач. — Тут сильнейший психологический стресс! Одного едва отпоили.

Нужно было торопиться в ресторан. Администратор, наверное, уже проклял все на свете, вспоминая тот час, когда заявил Лисину, что у него лучший повар в Старооскольске. Они ушли оттуда внезапно, и официант тоже наверняка претерпел некоторый моральный ущерб.

Зато, когда обед возобновился и все стало на свои места, лица людей подобрели. Казалось, улыбается даже недоеденная семга, жующая пучок петрушки.

— Что мы имеем на сегодняшний день? — Лисин отложил салфетку, с сожалением посмотрел на пустой бокал и окинул взглядом свою бригаду. — Зинчука, предоставившего мне стопроцентное доказательство своей непричастности к событию, произошедшему пятнадцатого числа сего месяца в Старооскольске. Еще мы имеем неустановленное лицо, которое, пользуясь пенсионным удостоверением Зинчука, явилось в прокуратуру и привлекло к себе наше внимание. Это же лицо — я подчеркиваю, неустановленное — обстреляло нас в квартире Зинчука. Сегодня неизвестный применил оружие вторично. Я уверен, это тот же самый человек. Нажимая на спуск, он снова не ставил целью причинить смерть. Больше мы ничего не имеем. В этой связи у меня возникает куча вопросов. Однако я задам один. Если убийца и человек, обстрелявший нас и этих сержантов, — одно лицо, тогда зачем он являлся в прокуратуру и делал заявление о своей вине? Ответ: явкой с повинной тип, назвавшийся тогда Кимом Петровичем Касторниковым, хотел доказать свою непричастность? Посудите сами. У нас ведь против него ничего нет.

— Кроме внешности, удивительно напоминающей Зинчука, — напомнил Гасилов.

Лисин улыбнулся.

— Как говорит мой друг Фрэнк Даддли, это верно и правда. Внешность! Именно она заставила засомневаться Гасилова и полицейских в прокуратуре! И теперь я хочу спросить вас, ребята: кто из вас может по черно-белой фотографии, которыми украшаются пенсионные удостоверения, угадать истинный цвет волос владельца этого документа? Мужчина, явившийся в прокуратуру, был белым!.. Я подчеркиваю, именно белым, а не седым! Разве может человек, который ни разу не видел Зинчука живьем, знать, что он — альбинос?

— Я ничего не понимаю. — Сидельников насупился.

— Тогда я повторю еще раз: Зинчук — альбинос, — расслабленно, находясь под воздействием белого вина урожая девяносто девятого года, сказал Лисин. — Я видел его так же, как сейчас вас. Борода, брови, волосы — белые как снег. Мыслите же продуктивно, коллеги, — посоветовал он. — Мог, скажем, я, ни разу не видя Зинчука, по фотографии определить, что он — альбинос? Скопировать внешность Зинчука я мог только в одном случае — если общался с ним.

После этого неожиданного открытия, привезенного следователем из-за океана, многое стало совершенно непонятным. Но у Лисина для размышлений было двенадцать часов полета над Атлантикой. У Сидельникова, Юштина и Гасилова не имелось и минуты.

— Кто-то очень хочет выглядеть как Зинчук, старательно прикидывается альбиносом и так хочет вселить в нас уверенность в этом, что даже является в прокуратуру и делает явку с повинной. Я совершил глупую ошибку, выставив его за порог. Нужно было всего лишь найти основания для направления этого фрукта в суд. Скажем, он громко ругался нецензурной бранью. Мы что, свидетелей этого факта не нашли бы? Даже судью обманывать не пришлось бы. Он влепил бы пять суток ареста, и все дела. А что произошло бы за эти пять дней, истечения которых мы ждали бы как второго явления Христа?

— У фигуранта вылезли бы корни волос истинного цвета, — догадался Сидельников, которому семга уже не казалась такой вкусной.

— Правильно, — вздохнул Лисин. — Но я этого не сделал. Такова моя ошибка, за которую я теперь расплачиваюсь и заставляю вас это делать. Но… — Он улыбнулся и показал пальцем куда-то в сторону.

На эстраде стояли музыканты, но Лисин имел в виду, конечно, не их.

— Тогда я не съездил бы в Канаду и не узнал бы о том, что Зинчук — альбинос. А это важно.

— Почему? — буркнул Гасилов, у которого уже несколько часов ныла рука.

Он сходил на зондирование и перевязку, а теперь никак не решался заказать двести граммов водки для закрепления анестезии.

— Потому что теперь я точно знаю, что Зинчук лгал, заявляя мне, что не оставлял ключи от квартиры знакомому ему лицу, — раз. Я не сомневаюсь в том, что стрелял не Зинчук, — два. Теперь я уверен в том, что убийца хорошо знает Зинчука, — три. А это немало. За такие знания Российская Федерация заплатила четыре тысячи восемьсот долларов — мои билеты и командировочные.

Как привидение появился официант с вечным вопросом о том, не желают ли гости чего-то еще.

— Нам по бокалу белого вина, ему сто пятьдесят водки, — Лисин показал на Гасилова. — Только бутылки откроешь при мне, дорогой. То винцо, которое ты принес нам первый раз, очень отдавало урожаем этого года, еще не собранным.

— Ерунда! — забыв о субординации и правилах приличия, воскликнул Гасилов, подогревшись «смирновкой». — Кто-то подставляет под нас Зинчука, принимая его облик! Мы обязательно установим, что Зинчук к убийству непричастен — что и произошло! Теперь мы перестанем искать фигуранта с такими особыми приметами! Получается, что он ничуть не запутал нас, просто выиграл несколько дней, немного отсрочил суд. — Сотрудник прокуратуры склонился над столом, улыбнулся и забормотал: — Иван Дмитриевич, для выигрыша нескольких дней я не стал бы приходить в прокуратуру и каяться в убийствах. Клянусь богом!..

Лисин, казалось, его не слушал. Взгляд важняка был устремлен в сторону высокой эстрады, на которую вышла неплохо сложенная девочка в коротенькой юбчонке и стала покачивать бедрами в такт зазвучавшей мелодии. Музыканты отдохнули, закусили и снова принялись за свое. Лисин находился в другом измерении.

— Чему вы улыбаетесь? — поинтересовался Сидельников, разливая принесенное вино по бокалам.

— Меня греет логика прокурора отдела по надзору за соблюдением федерального законодательства. Он, безусловно, прав в том, что на месте убийцы никогда не явился бы в прокуратуру, чтобы выиграть несколько дней. Чем больше — тем лучше. Знаете почему?

Узнать пожелали все.

— Потому что он сотрудник прокуратуры. Гасилов, к сожалению, мыслит исключительно как профессионал в этой сфере.

— Я, например, тоже не вижу логики, — признался Юштин.

— Скверно, — отметил Лисин. — А кто скажет мне, с какой среднестатистической скоростью растут человеческие волосы?

— По сантиметру в месяц, — буркнул Сидельников.

Он тоже не находил в размышлениях Лисина рационального зерна, поэтому был таким же хмурым, как и остальные помощники следователя.

Девочка запела, саксофон загудел как буйвол, звук с чашек ударника стал осыпаться на ресторанный пол медными монетками.

— Так я вам объясню. Убийца целился в Гасилова с расстояния трех метров, а теперь тот не может с уверенностью сказать, тот ли человек явился в прокуратуру с повинной. Не могут этого утверждать и полицейские, стоявшие на входе. Приметы противника в условиях боя легко стираются из памяти. Вы запомнили человека с русыми волосами и проседью, с голубыми глазами. Завтра я найду и поставлю перед вами человека с черными волосами и проседью. У него тоже будут голубые глаза. Вы растеряетесь еще сильнее. Единственное, что вы запомнили, это голубые глаза.

Я вас, наверное, удивлю. У Зинчука они действительно такие и есть. Но карие превратить в голубые так же легко, как перекрасить волосы. Вы спрашиваете, где логика? Я вам отвечу.

В Старооскольске совершена публичная, дерзкая казнь трех сотрудников прокуратуры. Главное, чтобы она состоялась демонстративно. Теперь в городе все знают приметы человека, совершившего налет на прокуратуру. В этих условиях нам не стоит надеяться на помощь граждан. Версия «Зинчук» отработана и признана ошибочной. Вы так и не поняли главного.

— Да чего мы не поняли? — вскипел Гасилов, уже почти подозревая, что словоохотливость следователя подогрета спиртным.

— Вы не поняли, что вся история с удостоверением и сменой внешности — это… создание алиби для Зинчука!

— Что? — не выдержал Сидельников и неловко столкнул на пол вилку.

— Мы будем теперь искать кого угодно, но уже никогда не обратим внимание на того, кого изначально исключили из списка подозреваемых! На Зинчука! Все! Мы о нем забыли, проверили и отбросили версию о причастности этого рыбака. Его нет. Вы поняли это?

— Нет.

— Господи, почему вы так тупы? — не стремясь нанести оскорбление, но и не сдерживаясь более, выдохнул Лисин. — Мыслите!..

— Я пошел в туалет, — объявил Юштин, решив улизнуть от дальнейшего подтверждения собственной неполноценности.

— Сидеть! — приказал следователь, укладывая локти на стол.

Убедившись в том, что все внимание сосредоточено только на нем, он констатировал:

— Вы безнадежны. Кто-то очень хочет убить. Так, что жизнь без смерти для него невыносима. Но он не может этого сделать. Данный тип не умеет убивать. Первая же кровь затуманит его рассудок, помешает довести дело до конца. А причинить смерть нужно не одному человеку, а нескольким. Что сделает такой субъект, немного подумав?

— Заказ! — Гасилов оформил свою мысль в виде понятия, выхваченного из криминального словаря.

— А ты молодец, — похвалил Лисин. — Соображаешь, что нужно делать. Это несмотря на то, что в Старооскольске жизнь настолько грустна, что и заказать-то некого. Разве что нескольких прокурорских работников. Кто сказал, что организатор и исполнитель — одно лицо? А если их двое?

Мысль была свежа, но до вершины идеи следователя его спутники еще не добрались.

— Если существуют организатор кровавого утра в Старооскольске и тот, кто исполнил его идею? Скажем, за деньги? Гасилов, сейчас не так поздно. Почему бы вам не позвонить в управление юстиции Старооскольска и не задать руководителю простой вопрос. О чем вы его спросите? — Лицо Лисина светилось улыбкой удовольствия.

Его мысли текли, видимо, в нужном направлении. Он был доволен собой.

Гасилов не знал, какой вопрос он должен задать руководителю учреждения юстиции.

— Он не понимает, — объяснил важняк операм, тоже ничего не разумеющим, и снова одарил ироничным взглядом прокурорского работника. — За какую сумму вы согласились бы войти в прокуратуру и застрелить троих сотрудников?

Сидельников видел полную несостоятельность Гасилова, почесал затылок и проговорил:

— Вот, если чисто гипотетически, ориентируясь на публичность и особую опасность… Тысяч сто пятьдесят долларов попросил бы. Ну, сто.

— Чудовищно! — с нескрываемым возмущением заявил Гасилов. — Это ты по сколько на каждого выделил?

— Когда речь шла о заказе, он не растерялся, — заметил Сидельников. — А когда о расчете за него — тут же превратился в святошу!

— Но в Старооскольске нет олигархов, которые могли бы вытащить из кармана сто тысяч долларов и вручить их в качестве гонорара за исполненный заказ, верно? — с настойчивостью нагнетал обстановку Лисин.

Гасилов подтвердил этот факт. Брать деньги в долг в Старооскольске — невыносимо трудная задача. Тут не качают нефть, нет ГЭС, не выбирают уголь и не выщелкивают алмазы из кимберлитовых трубок. В Старооскольск, находящийся, слава богу, неподалеку от Золотого кольца, ездят туристы. Но если застройка, особенно точечная, продолжится, то и эта статья доходов сойдет на нет.

— Значит, нужно… — начал Лисин, но Гасилов его опередил:

— Продать какое-то имущество и рассчитаться. Вы правы. — Он оттолкнулся от стула здоровой рукой, поднялся и направился к стационарному телефону, расположенному в кабинете директора.

Лисин вынул из кармана мобильный, вызвонил Смагина и попросил его сделать запрос за подписью начальника Следственного комитета в федеральное агентство по финансовому мониторингу. Цель — установление лиц, продававших имущество в Старооскольске. Не исключено, что при мониторинге будет установлен факт избавления какого-то лица от всего своего имущества. Криминал отсутствует, документы в порядке, но складывается впечатление, что гражданин куда-то засобирался.

— В ресторан «Хмельная застава» факс с результатами отправьте, — предложил Лисин.

Смагин хмыкнул.

Вскоре к столу приблизился знакомый официант и услужливо прогнулся над плечом Лисина с никелированным подносом в руке. Там, шевелясь от потоков воздуха, рождаемых потолочным вентилятором, лежал бумажный рулон.

— Вот так и рождаются версии, — заметил Лисин, принимая его из рук официанта. — Я о Варравине. — Он развернул факс, вчитался в его содержимое, и подчиненные, сидящие рядом, обнаружили в его глазах яростный огонь.

Он был столь силен, что грозил спалить тонкую бумагу.

— Можешь не дожидаться утра, чтобы получить от своего знакомого информацию о сделках. — Это относилось уже к Гасилову. — Она вся здесь. — Лисин швырнул тонкий бумажный рулон на стол.

Сидельников решился поднять его.

За три последних месяца в Старооскольске было осуществлено одиннадцать сделок с недвижимостью. Но только одна фамилия, указанная в сообщении Смагина, бросалась в глаза. Этот человек расставался со своим имуществом легко и быстро.

Первую квартиру, принадлежащую ему, Варравин Р.А. продал за два месяца и четыре дня до убийства неустановленным лицом сотрудников прокуратуры. Вторую — через шесть дней, последнюю — спустя неделю. В это же время Варравин избавился от гаража.

Общая сумма сделок, как констатировало федеральное агентство по финансовому мониторингу, составила сто одиннадцать тысяч семьсот долларов.

— Где это он столько жилья набрал? — изумился Юштин. — Я три года ждал, пока мне квартирку-малосемейку от МУРа выделят.

— Да он и постарше тебя будет, — задумчиво пробормотал Лисин, посасывая сигаретный фильтр. — Одна от родителей осталась, вторая от сестры, третья его… Варравин продал все, что имел. Больше у него в Старооскольске ничего нет. Что ему тут делать? Нечего.

Сигарета упала в пепельницу, Лисин встал, всем своим видом призывая сделать это и остальных.

— Семга была великолепна. Я хочу, чтобы к окончанию этого дня вы нашли Варравина. — Следователь бросил на поднос официанта, появившегося как фантом, несколько крупных купюр, посмотрел на Сидельникова и добавил: — Было бы просто замечательно, если бы вы управились с этим за ближайший час.

Через час на стол Лисина в старооскольской прокуратуре ляжет «форма один» из паспортного стола. Фотография чернявого двадцатипятилетнего парня, значащаяся в картотеке под фамилией Варравин, будет увеличена и разослана на вокзалы. С тем же фото участковые уполномоченные ГУВД направятся в гостиницы.

Глава 13

На следующий день, когда остыл пыл преследования у тех, кто в массовом порядке был выставлен на дороги и объекты, в кабинет, где находился штаб Лисина, вошел Мартынов. Вид прокурора выражал доброе расположение, словно его не чурались все эти дни, а ходили с ним под руку.

— Добрый день, Иван Дмитриевич, — сказал он, присел на стул и окинул Гасилова недобрым взглядом. — Я хотел справиться о результатах работы. — Он хохотнул, усаживаясь поудобнее, словно втираясь в стул. — Впрочем, что это я говорю — спросить? Словно отчета требую. Хотел поинтересоваться, коль скоро Следственный комитет не взывает о помощи.

— А вы в силах ее оказать? — Лисин вскинул бровь. — Так назовите мне имя убийцы.

— Не могу, — вздохнул Мартынов. — Но у меня в кабинете сидит человек, который хочет оказать посильную поддержку следствию.

— Мне нужна не поддержка, а помощь. — Лисин стал разбирать бумаги, лежащие на столе. — Если она имеет отношение к делу, я готов ее принять.

— Приехал председатель старооскольского суда, — сообщил прокурор, посчитав вступительную часть законченной.

— Что-то рановато, — буркнул Лисин. — Подсудимый еще не установлен.

Отмахиваться от встречи важняк не стал, но предложил, чтобы председатель суда сам пришел в его кабинет. Это насторожило Мартынова. Он окончательно уверился в неприязненном отношении московского следователя к организации, возглавляемой им.

Мартынов согласился, вышел за дверь и стал чертыхаться. Ляписов Леонид Павлович в Старооскольске никогда по кабинетам не ходил. Мартынов расстроился. Это в Верховном суде Ляписов низовое звено огромной системы. Здесь же он если не бог, то царь — обязательно. Неизвестно, с каким настроем уважаемый Леонид Павлович встретит эту затею Лисина.

Но обошлось.

Председатель суда выслушал прокурора, поднялся и улыбнулся. Сие означало, что он принимал эту игру в начальников и подчиненных. Потом Ляписов направился вслед за Мартыновым вниз.

Сын с друзьями, находясь в своем обычном состоянии страшного алкогольного опьянения, забили до смерти какую-то бабу. Трое мужчин чего-то не поделили с женщиной, возвращающейся с работы приозерной тропинкой. Она скончалась, но успела поведать о случившемся следствию и своему брату, причем сделала это в подробностях, не забыла упомянуть даже о том, что тот человек, который бил ее ногами по лицу, а именно Андрей Леонидович Ляписов, наверняка принес домой на кроссовках кровь.

Глава семьи сумел не допустить скандала. Цена этого остается загадкой, но вот только у прокурора города Мартынова откуда-то вдруг появился новенький «Мерседес», а у начальника ГУВД — особнячок, похожий на замок и расположенный на живописном березу озера. Окажись на месте Андрея Леонидовича кто-то другой, он неминуемо попал бы под серьезную раздачу. Уж больно резко всколыхнуло город трагическое событие. Нечего даже сомневаться в том, что если бы этот кто-то предстал перед Леонидом Павловичем, облаченным в мантию, то он вряд ли появился бы в Старооскольске ранее чем через двенадцать лет.

Но сложность с вынесением приговора, как, впрочем, и с полицейским дознанием, а заодно и с прокурорским надзором, заключалась в том, что преступником, настоящим варваром оказался собственный сын судьи. Ублюдок, конечно, но все-таки наследник. Кровь от крови. Плоть от плоти. Еще бы мозгов свежих полкило вставить — чудо было бы, а не человек.

Следствие и прокурорское реагирование были проведены в четком соответствии с буквой закона. Свидетелем тому стал старший оперуполномоченный МУРа капитан полиции Сидельников, изучивший дело умершей гражданки Чеховской от корки до корки.

Сразу по приезде в город высокого гостя из Москвы все, кто принимал непосредственное участие в введении уголовного дела Чеховской в ранг висяка, начали присматриваться и прислушиваться. Через неделю стало ясно, что тут не обойтись не только сауной, но и «Мерседесом». Упрямый важняк чурался добрых традиций, не позволяющих презирать своих, что бы те ни совершили. Он уединился, жил в Старооскольске так, словно вокруг не было ни Мартынова, ни Тульского, ни начальника ГУВД, ни председателя суда. Для него не существовало никого, кто правил этим городом и решал, каким быть Старооскольску.

Скверно. Следователь не оправдал надежд. Но мудрые люди всегда найдут компромисс, и председатель Ляписов решил сделать первый шаг.

Кто-то убил троих прокурорских работников. Даже идиот уже давно понял бы, что сделал это мерзавец Варравин, который после долгих мытарств по инстанциям решил осуществить правосудие по-своему.

Пусть судил бы дальше. Теперь ему трудно будет доказать свою правоту. Но этот Варравин оказался на удивление неуязвимым малым. Вот это и беспокоило судью.

Сын ходит по улицам без бронежилета, сучка-внучка шляется с кем попало. Неизвестно, что в голове у этого народного мстителя. Так недолго остаться не только без сына, но и без внучки.

Поэтому Леонид Павлович с легким сердцем спускался по лестнице вслед за Мартыновым. Нет такого следователя, с которым нельзя было бы договориться. Лисин же, не чувствуя уважения со стороны лиц, причастных к делу, кажется, пошел вразнос. Он еще и ввел в свою группу Гасилова, одного из самых сообразительных сотрудников старооскольской прокуратуры. Парень с виду незаметный, однако неплохо информированный и ушлый. Он ведь ни разу не донес Мартынову о работе Лисина, хотя его неоднократно просили об этом. Гасилов останется здесь, в Старооскольске. Разобраться с ним будет нетрудно. Народное хозяйство задыхается от недостатка квалифицированных юристов — туда Гасилову и дорога вместо получения первого класса.

Лисин ищет Варравина — нет сомнений. Этот капитан из МУРа несколько дней сидел над делами, которые вели Журов, Хотынцев и Голощекина. Варравин стрелял исключительно в тех, кто давал ему ответы, пестрящие ложью.

Теперь, когда брат-мститель все еще находился на свободе, судья стал проявлять резонное беспокойство. Из главных персон, замешанных в истории с гибелью Лилии Чеховской, в живых оставались он сам, его сын, Мартынов и начальник ГУВД. Перечислять, кто еще погрел руки на этом деле, можно долго, но вряд ли Варравин решится убивать полтора десятка людей. Он ограничится семейством из дворца правосудия и Мартыновым. В этой связи Лисину стоило кое-что растолковать.

Разговор, вопреки ожиданиям, не получился. Мартынов был прав. Этот следователь — зажравшаяся скотина. Водит носом так, словно перед ним сидит покойник, в глаза не смотрит. Нет, он не боится, а брезгует. Пьет чай, другим не предлагает. Постоянно курит и даже не берет на себя труд отмахивать дым в сторону.

— Вы часто упоминаете одну и ту же фамилию — Варравин. — Лисин поморщился, глядя куда-то мимо Ляписова. — Вы точно знаете, что он убийца?

— Видите ли, в связи со сложившейся обстановкой… — Председатель в очередной раз пытался прокрасться в доверие московского гостя. — В городе много лиц, склонных к шизофрении, но не числящихся на учете. Этот Варравин, кажется, из их числа. После дознания, тщательно проведенного полицией и прокуратурой, ему вдруг могло показаться, что кто-то попирает его права, не стремится наказать виновников гибели сестры. Вот он и решил принять меры к осуществлению собственного правосудия, такого, каким Варравин его видит. Вы теперь понимаете?

— Что-то я в толк не возьму. — Следователь усмехнулся, прихлебывая из кружки. — Вам-то какая забота? Если мне память не изменяет, ваше дело — осуществлять правосудие. Каким вы его видите. Зачем вы пытаетесь управлять предварительным расследованием, да еще и давить на следователя своей версией? Боитесь, что Варравин расстреляет вас и вашего сына?

— Ну, знаете!.. — Ляписов и без того едва держался, последнее же заявление, оглашенное даже с некоторой иронией, разорвало его терпение в клочья. — Вы забываетесь.

— Уж не угрожаете ли вы мне? — поинтересовался Лисин, рисуя дымящейся сигаретой восьмерку в стороне от председателя. — Какая-то нотка сейчас проскользнула…

Председатель суда решил взять себя в руки и заявил:

— Послушайте, следователь, вы умный человек. Нужно срочно найти Варравина и привлечь к ответственности.

— Почему Варравина? — встрял Лисин. — Насколько мне известно, два месяца назад ваш сын наехал машиной на мужика и отдавил ему ногу. Тот услышал решение суда, принятое в пользу Андрея Леонидовича, и поклялся отомстить. Почему вы не берете в расчет старика Кулябина?

Москвич был хорошо информирован. Это обстоятельство поколебало уверенность Ляписова в благоприятном исходе разговора. Он нисколько не сомневался в том, что Лисин приехал сюда не просто так.

— Откуда вам это известно?

— А откуда вам известно, что убийца — Варравин? — Лисин, кажется, впервые за все время разговора поднял глаза на собеседника. — Потому что ваш сын забил ногами женщину и у Варравина есть стопроцентные доказательства этого? Сначала они были успешно похерены полицией, а после и прокуратурой, не так ли?

Ляписов погладил подбородок и вяло поводил глазами по столу.

— Да уж, вижу, что разговор у нас не получается.

— Опять эта нотка, — весело заметил Лисин. — У меня шкура ходуном ходить начинает, когда вы так загадочно роняете слова. — Встретив недружелюбный взгляд, он стал мять в пепельнице сигарету. — Я все хотел спросить, вы какой краской для волос пользуетесь? У меня на висках седина, моей женщине она не нравится. Я пытаюсь убедить ее в том, что это достоинство мужчины, но придется снова поступить так, как хочет она. «Поли бриллианс»? «Престиж»?

Ляписов встал и молча вышел из кабинета.

— У меня такое впечатление, что в круг его интересов задержание Варравина не входит, — заметил он чуть позже, накидывая куртку на плечи в кабинете Мартынова.

— Я вам давно об этом говорил. Поэтому работа по розыску убийцы ведется усиленными темпами. Шляпу не забудьте.

Приняв из рук городского прокурора головной убор, председатель еще на одно мгновение задержался, покачал головой и спросил:

— Кому нужны сейчас перемены, а, Андрей Сергеевич?

— Я вас понял.

— Город Старооскольск — тесный населенный пункт, — заметил председатель. — А личного транспорта по улицам носится — уму непостижимо. Чуть заглядишься, и пропал. Накупили прав… Я вот вчера за молоком пошел в магазин и едва успел отскочить. Машина какая-то без номеров. Темная. То ли седан, то ли пикап, то ли «КамАЗ». Пронеслась так, что едва ноги не отдавила.

— Да, машин в городе хоть отбавляй, — согласился Мартынов, пожимая руку Ляписову и представляя, как председатель суда выходит из дома с бидоном в руке.

Сюжет был столь же нереален, как случайный снос Варравина, невзначай вышедшего на дорогу. Никто не поверит.

Лисин искал Варравина с тем упорством, которое свойственно озабоченным людям. Каждую минуту нахождения в Старооскольске он думал о том, где и как его найти, достать живого и невредимого.

К концу дня сотрудник криминалистического отдела горпрокуратуры доставил в штаб следователя результаты дактилоскопической экспертизы. Они ошеломили Лисина.

Отпечатки пальцев с глянцевой обложки журнала и из квартиры Зинчука принадлежали одному человеку. Но кому именно — оставалось загадкой. Ведь отпечатки пальцев Зинчука, полученные из ОВИРа — новое требование по усилению борьбы с терроризмом, — были не схожи с теми, что оставил неизвестный мужчина, купивший журнал «Ваши 6 соток».

Поразило Лисина не это, другое. После поездки в Канаду он, естественно, и не надеялся обнаружить в городе присутствие Зинчука. Его удивлял тот факт, что Зинчук, зная, к какому делу его пытаются приобщить и будучи при этом человеком законопослушным, не сказал просто: «Я оставил квартиру под присмотр Иванова, чтобы он кормил рыб и поливал драцены». Почему Зинчук уверял, что никто за его квартирой не присматривает?

Это удивляло Лисина. При любом раскладе Зинчук должен был указать на этого самого Иванова как на очередное, хотя и косвенное, но доказательство своей непричастности к стрельбе в прокуратуре. Пусть, мол, Иванов и проясняет какие-то темы, коль скоро Лисина интересует вопрос о квартире!

Ответ Зинчука не просто удивлял. Он не вписывался в общий логичный контекст событий, не поддавался пониманию. Словно была совершена какая-то ошибка, из-за которой произошел сбой в хорошо продуманной программе. Будто никто и не предполагал, что Лисин вдруг задаст вопрос о человеке, присматривающем за квартирой.

Между тем в жилище канадского рыбака хозяйничал какой-то тип, о котором Зинчук якобы не имел никакого представления. Он оставлял на каждом предмете мебели свои пальцы, жарил глазунью по утрам, кормил мотылем барбусов и пользовался документами владельца квартиры.

Отпечатков самого Зинчука найти, естественно, не удалось. Тот давно уже отсутствовал. За это время любые отпечатки в силу своей биологии потеряли актуальность. Их нет. На их местах появились пальцы того самого неизвестного типа, который стрелял в полицейский патруль так же плохо, как и в членов группы Лисина.

Было бы хорошо иметь образцы пальцев с рукоятки пистолета «ТТ», находящегося в распоряжении Лисина, но убийца такого подарка следователю делать не стал. Если на рукоятке и оставались какие-то следы, то только перчаток.

Вот и все об отпечатках. То есть — ничего. Они просто есть.

— Плохо дело, — проговорил Лисин, вытягивая под столом ноги. — Не смертельно, конечно, но есть над чем подумать.

Очередной звонок следователь готов был воспринять как еще один донос кого-то из своих сыщиков о том, что обстановка не изменилась. Но произошло непредвиденное.

— Слушаю, Лисин, — успел произнести важняк, и его рот едва не разодрало зевотой.

— Вы Лисин?

— Возможно. Кто спрашивает?

— Вы знаете, где Матвеевские бани?

— Допустим. — Лисин вспоминал, где слышал этот голос, и никак не мог совместить его с конкретным человеком, живущим в этом городе. — Хотите продать веник?

— На берегу стоят два баркаса, перевернутые вверх днищем. У одного из них сломан форштевень.

— Хотите, чтобы я его склеил?

— Это все.

Следователь услышал гудки, пожевал губами, положил трубку, покрутил «Паркер» на ворохе листов, потом вдруг выбросил руку вправо. Держа рядом с табло телефона записную книжку, он набрал федеральный номер сотовой связи.

— Гасилов, ты знаешь, где Матвеевские бани?

— Все знают.

— Я не понял — ты знаешь?

— Конечно. Это на берегу озера, где большие люди нашего города строят крутые особняки.

— На берегу стоят два баркаса, перевернутые вверх дном. Чуть не забыл… Ты знаешь, что такое баркас? Это такая большая лодка для выхода в море. У одного из них сломан форштевень.

— Я не знаю, что такое форштевень.

Лисин куснул губу.

— Там два баркаса, у каждого по форштевню. Один из них сломан. Ты это увидишь и сразу поймешь, что такое форштевень.

— Что я должен сделать?

— Съездить и понять, зачем какой-то парень решил позвонить мне и сообщить, что у одного из баркасов сломан — как его?.. тьфу! — форштевень!

Оставив трубку в покое, Лисин подумал и подтянул к себе телефонный справочник, лежащий на столе. Некоторое время он листал страницы, а потом позвонил.

— Психиатрическая больница, слушаю вас.

— Мне нужен главврач Чибисов.

— Слушаю вас, — повторил мягкий спокойный голос.

— Я Лисин, следователь по особо важным делам. Приехал из Москвы в связи с событиями, о которых вы, наверное, наслышаны.

— Да, конечно. Слышал.

— Я могу получить у вас одну справочку?

— Я по телефону не могу дать вам справки.

— Это правильно, — согласился Лисин. — Я сам по телефону осмотр трупа не делаю. Если в течение получаса подъеду, застану вас на месте?

— Подъезжайте.

Вернувшись из больницы в прокуратуру, Лисин опустился в кресло и посмотрел на часы, висевшие на стене. Стрелки подсказывали, что Гасилов не выходил на связь уже более часа. В этот момент прозвучал звонок.

Их следующий разговор состоялся через час.

— Слушаю, Лисин. — Следователь пододвинулся к столу вместе с креслом.

— Я был на берегу и видел два баркаса, — доложил Гасилов.

— Продолжай.

— Форштевень — это такая штука, которая при движении судна рассекает воду.

— Ты посмотри!.. А я всегда считал, что это делает нос судна. Оказывается, форштевень. Один, говорят, должен быть сломан.

— Точно так, — согласился сотрудник прокуратуры и снова замолчал.

— Гасилов, я разговариваю с тобой и чувствую, что правильно сделал, не поехав в такую даль.

— Матвеевские бани в пяти минутах ходьбы от прокуратуры, вообще-то. Но это не главное. Под баркасом со сломанным форштевнем лежит Андрей Леонидович Ляписов.

Лисин набрал в легкие воздух, покачал головой, бесшумно выдохнул и только после этого поинтересовался:

— А зачем он там лежит?

— Я не знаю, — объяснил Гасилов и щелкнул зажигалкой. — Наверное, потому и лежит, что мертвый.

— А он мертвый?

— Сто процентов.

Глава 14

Лисин даже не стал захлопывать дверцу машины, вышел на берег, освещенный фарами «Жигулей» местного уголовного розыска.

С сигаретой во рту он приблизился к баркасу, уже перевернутому в нормальное положение, глубоко затянулся, показал пальцем на бездыханное тело и спросил:

— Кто сказал, что это Ляписов-младший?

— Я сказал, — ответил Гасилов, еще минуту назад бывший здесь за главного. — Лично знаком, хотя и не близко.

— Причина смерти?

Покойник был одет в окровавленную легкую, соответствующую погоде зеленую куртку хорошей зарубежной фирмы, голубые джинсы, кроссовки. Крови хватало. Голова убитого была буквально залита ею от подбородка до затылка. Светлыми островками на ней оставались лишь глаза, полуприкрытые в момент смерти. Было понятно, что Андрея Леонидовича Ляписова не удушили — следов асфиксии на шее видно не было. Его лишили жизни совершенно другим способом.

— Три пулевых ранения. Одно в грудную клетку, второе в живот, третье — в лоб. Думается мне, что в упор. Вокруг входных отверстий видны следы пороховой гари.

— Ты не трогал тело? — на всякий случай поинтересовался Лисин.

— Мы всего лишь перевернули баркас.

Лисин знал, что Ляписов-старший уже мчится к Матвеевским баням. Гасилов после звонка Лисину связался с ГУВД и сообщил о находке старшему оперативному дежурному. Не нужно быть провидцем, чтобы понять — через пять минут один из первых людей Старооскольска уже знал о кончине своего сына.

Корить Гасилова за излишнюю инициативу было глупо. Тот выполнял свой долг. Более того, Лисин уедет, а ему здесь жить и работать.

— Спасибо, хоть район обозначили, — с сарказмом поблагодарил следователь, наблюдая, как бриз колышет тонкие длинные ленты, опоясывающие оба баркаса. — А теперь упали на песок — все! — и в радиусе пяти метров от трупа просеяли песок. Меня интересуют любые мелочи. Даже прошлогодние презервативы.

До прибытия джипа с председателем старооскольского суда оставалось семь минут. Они истекли очень быстро.

Он так же, как и Лисин, даже не захлопнул дверцу машины. Леонид Павлович Ляписов побежал по дорожке, освещенной фарами, как по Млечному Пути. У баркаса он упал на колени, тяжело подышал, словно корова, приведенная на убой, растер лицо руками и с трудом поднялся.

Некоторое время судья хватался то за сердце, то за селезенку, потом, переведя дыхание и продышавшись, подошел к Лисину и заявил:

— Я предупреждал вас!

— О чем? — тихо, стараясь выглядеть очень учтиво в присутствии человека, переживающего смерть сына, уточнил следователь.

— Я говорил вам, что Варравин не остановится! Я просил вас искать его, но вам, кажется, все равно! — Ляписов выглядел на удивление бойко, и даже лицо его не было бледным.

— Вы мне этого не говорили, — еще тише и спокойнее возразил Лисин. — Но даже если бы и сказали, то я вряд ли прислушался бы к вашим словам. Я понимаю ваше горе…

— Какое горе, идиоты?! Это не мой сын!..

— То есть как это не ваш? — С лицом человека, точно знающего, кто здесь кому приходится сыном, Гасилов выступил вперед и упер в председателя суда тяжелый взгляд.

— Ты расскажешь мне, кто мой сын и как он выглядит?! — бушевал тот.

— Подождите!.. — Лисин нахмурился, пожевал губами, выбрался из-за спины Гасилова, заслонявшего его собой, и приблизился к Ляписову-старшему. — А к чему тогда эти ваши восклицания о Варравине? Откуда вы знаете, что здесь был Варравин?

— Ищите и обрящете, — уклонился от ответа старооскольский служитель Фемиды.

Иммунитет судьи давал ему право не отвечать на вопросы представителя Следственного комитета.

Он развернулся и направился обратно к джипу. По пути Ляписов вынул из кармана мобильный телефон и начал бормотать что-то о крови, в которой скоро захлебнется город благодаря таким вот следователям.

— Кто-нибудь что-нибудь понимает? — ударился в риторику Лисин. — Гасилов, иди сюда!..

— Я вам клянусь!.. — потрясая перед собой руками, затараторил сотрудник прокуратуры. — Месяц назад к нам приехали двое из облсуда. Они обычно доставляют почту по инстанциям. Этот сидел за рулем. — Гасилов указал на труп. — Мне известно, что «газелью» управляет сын председателя суда, потому я и решил…

— Гасилов, если у тебя в руках вдруг окажется сумочка Галины Брежневой, будет ли это означать, что тебя трахал Чурбанов?

— Пересели ребята за рулем, вот и все… — пробормотал прокурорский работник.

«Милое дело, — думал Лисин, наблюдая, как люди, временно подчиненные ему, просеивали меж пальцев прибрежный песок. — Кажется, я понял. В том, что это не сын Ляписова, сомневаться уже не стоит. Убит…»

— Один из троих.

— Что? — отозвался кто-то из темноты и откуда-то снизу.

Оперов действительно было трое, а потому часть мысли следователя, невольно вырывавшуюся наружу, они восприняли как команду.

— Ничего. Гасилов! — Лисин дождался, когда тот попадет в свет фар, и, как штык, выставил в него указательный палец. — Быстро!.. Очень быстро узнай адрес обоих спутников Ляписова-младшего в день убийства Чеховской. Позвони Сидельникову! Сейчас!

Он хотел сделать это сам, но увидел одного из старооскольских сыщиков, усевшегося на песке в позе обедающего китайца. Опер, почти касаясь пятой точки земли, вертел что-то перед своими глазами, силясь в полной темноте понять, какой трофей ему достался.

— Покажи, — приказал Лисин, и в руку его легла крохотная запонка.

Изготовленная не из драгметаллов, она была между тем хороша собой. Желтый сплав охватывал черный глянец, имитирующий камень. На нем была хорошо заметна аббревиатура в виде вензеля: «ЕК».

— Константин Есенин, — тут же предложил в качестве рабочей версии удачливый сыщик, чем заставил взволноваться следователя.

Однако он тут же опроверг ее самым невероятным образом:

— Но поэт повесился в гостинице «Англетер» в двадцать пятом году.

Лисин досадливо пожевал губами, сплюнул в песок и предложил свой вариант:

— Тогда, быть может, Емельян Киркоров? Гасилов, находку в пакет. Прокуратуру известил?

Сотрудник прокуратуры, закончивший разговаривать с муровцем, спрятал телефон и поспешил к следователю.

— Конечно. Я разговаривал с Сидельниковым. Один из тех двоих, с кем в день убийства был Ляписов-младший, проживает в двух шагах отсюда. Второй — на другом конце города.

Труп по-прежнему оставался неустановленным. Если председатель суда и знал имя убитого, то не пожелал назвать его.

— Давай на ближний, — скомандовал Гасилову Лисин, усаживаясь за руль.

Через несколько минут они въехали в темный двор дома, стоявшего на окраине микрорайона и всего города, и поднялись на второй этаж. Гасилов нажал на кнопку звонка.

Дверь открыла молодая женщина с измученным взглядом, увидела живых людей и ободрилась. Складывалось впечатление, что из дома она не выходила уже около месяца. Хозяйка квартиры прислонила палец к губам, попросив тем самым не разговаривать громко, и указала на коляску, стоящую у входа.

Лисин послушно кивнул и свистящим шепотом спросил:

— Ваш муж дома?

Лицо женщины вновь погрустнело. Наверное, муж в этом доме — гость нечастый.

— Когда ушел?

— Вчера утром.

— Понятно. — Следователь почесал подбородок. — Во что он был одет?

Женщина вздохнула, словно рассказ о законном супруге доставлял ей больше неудовольствия, нежели приход в двенадцатом часу ночи незнакомых мужчин.

— Джинсы, куртка, рубашка…

— Джинсы черные?

— Голубые, — поправила женщина.

— Туфли коричневые? — продолжал говорить глупости следователь. — Остроносые такие…

— Кроссовки у него. В прошлом году покупали. Все деньги выложили.

— Куртка синяя?

— Зеленая, — ответила вдова.

Лисин тяжелым взглядом посмотрел на женщину, на коляску, принес извинения за поздний визит и сказал:

— Значит, мы ошиблись. — Они вышли из дома, и следователь распорядился: — Второй адрес, Гасилов! Садись сам за руль и гони туда!

— Я не понял, это один из тех, кто был с Ляписовым, да? Это он убит, что ли?!

— Хорошо соображаешь! Мчи на адрес, пока мы еще на одни похороны не опоздали…

Через несколько минут в кармане важняка запиликал мобильник.

«Сидельников», — решил он и ошибся.

— Лисин, вы знаете, где в Старооскольске находится «чертово колесо»?

— Послушайте! — резко заговорил побледневший следователь. — Если вы еще не повторили убийство, я прошу вас — остановитесь. Хватит крови.

— Колесо в рабочем состоянии.

Наступившая тишина означала, что связь отключена, а табло выдавало: «Абонент неизвестен».

Это была истинная правда. Абонент Лисину был совершенно незнаком. Разве что голос… Трудно вспомнить сейчас. Очень сложно.

— Где тут у вас «чертово колесо»? — глухо проронил следователь, даже не поворачивая голову к Гасилову.

— Ну-у… Это в другом направлении.

— Так езжай туда. Хотя нет. Поехали сначала по адресу.

Им открыла старушка-мать. Она с порога отругала сына, которого среди пришедших не было, обозвала Лисина и Гасилова блудняками и с грохотом захлопнула дверь.

— Теперь давай к колесу, — уже никуда не торопясь, приказал следователь. — И кликни Сидельникова, пусть тоже полюбуется.

Ночь пахла цветочной свежестью, хотя намеков на зелень еще не имелось. Но весна была уже тут, она властвовала беспредельно, вдыхала жизнь во все, что пробуждалось в это время.

Глава 15

Колесо как колесо. За десять рублей летом здесь и за сто в Москве можно крутануться на нем пару раз и поглазеть на город. Еще со студенческой поры, когда распитие спиртных напитков на улице каралось и без эпохальных законов, принятых в наши времена, а отмечать важные события было негде, Лисин знал, что за два оборота колеса вокруг собственной оси распиваются ровно две бутылки водки на четверых. Делать это можно спокойно, с чувством, не гнать и не сидеть, глазея на тару. К тому моменту, когда колесо завершало второй оборот, как раз прожевывались остатки огурца.

Ни ДНД тебе, ни укоризны со стороны общественности. Да и стоило такое удовольствие пятак за один оборот. Сорок копеек на всех за катание плюс восемь двадцать восемь за напиток. Итого — восемь шестьдесят восемь. Не такая уж великая сумма на четверых для празднования дня окончания сессии. Никого не интересовало, в каком состоянии молодые люди занимали свои места. Если же они спускались со ступеней порозовевшими и счастливыми — так кого Москва, спрашивается, не восхищала?!

Сейчас аттракцион, еще недавно внушавший людям чувство детского веселья, выглядел уныло и печально. Будка управления завалена снегом. Лишь сугроб, отодвинутый дверью и смятый так, словно его бок придавили лопатой, свидетельствовал о том, что здесь недавно кто-то побывал.

Лисин вынул из багажника «Волги» большой мощный фонарь с такой же рукоятью, как у портфеля, включил его и направил сначала на нижние беседки, потом на последующие. Наконец-то луч света дошел до верхней точки. Там висела беседка, ничем не отличающаяся от остальных по форме. Из нее свисала нога, согнутая в колене и обездвиженная. Слабый ветер едва шевелил штанину.

Такая картинка ввела Гасилова в транс. Он покачнулся, замер и даже перестал моргать.

— Вызывай оперативную группу, — сказал Лисин, выключая фонарь. — Вон едет Сидельников. У него разживемся чаем в термосе и парой булок.

Следователь был прав в своих догадках. Погибли те самые варвары, спутники Ляписова-младшего. Если верить показаниям Варравина, именно они забивали ногами его сестру.

Первый был убит на берегу тремя выстрелами, второй — четырьмя. То ли последний малый оказался живучим, то ли убийца воспылал к нему немалой злобой. Те же ранения в грудь и живот, а в голову на этот раз было сделано два выстрела.

— Ей-богу, за все бананы Африки я сейчас не поменялся бы местами с Андреем Ляписовым, — сказал, допивая чай из жестяного стакана, колпачка от термоса, Лисин.

— Бананы любите? — поинтересовался Сидельников.

— Терпеть не могу это мыло. Я люблю груши.

— Тогда почему не клянетесь всеми грушами Таджикистана? — буркнул Гасилов, уже отогревшийся чаем.

— Слишком велик соблазн встать за них на место Ляписова.

— Значит, все-таки подозреваете, что сынок председателя недоступен для «прокурорского палача»?

Лисин пошевелил плечами, затекшими от долгого сидения в машине, и ответил:

— Он уже вышел за рамки его деятельности. Что же касается неуязвимости… Куда, вы думаете, в таком спешном порядке рванул уважаемый Леонид Павлович? Мальца своего сорокалетнего искать. Сейчас найдет и запрет до лучших времен в каком-нибудь своем особнячке. У него же не один такой?

— Куда уж там один, — заметил Сидельников, совершенно не владеющий информацией на эту тему.

— Вот я и говорю!..

— Снег просеивать не будете? — поинтересовался один из местных оперов, приблизившись к «Волге».

— Не надорвешься? — Лисин кивнул на белую целину. — Или хочешь вторую запонку для пары найти?

Ему все-таки было интересно, кому могли принадлежать инициалы «ЕК». Ничего, кроме «Евгений Киндинов», в голову следователю не приходило. Может, королева Елизавета? Но тогда должно быть «QE».

Лисин помнил старые советские времена, когда люди заботились не о существе предметов, а просто об их наличии. С учетом этого момента любая версия летела в тартарары. Главным были запонки, а что на них написано — нет разницы. Вещь, обнаруженная старооскольским сыщиком, была действительно стара на вид, но выполнена красиво, со вкусом. То есть не для советских пользователей, когда ценилось не качество вещи, а сам факт владения ею.

— Куда теперь? — поинтересовался Гасилов, догадываясь, что миссия бригады окончена.

Все, что было нужно, выяснено, остальное — удел местного следователя. Пусть он готовит материал — Лисин все равно заберет его себе.

— Скажи мне, юрист второго класса, ты веришь в то, что полковник ВДВ таскал с собой «ТТ» столько лет и ни разу не оказался пойманным? Он был задержан лишь в тот день, когда в город прибыл следователь из Москвы.

— Я верю в то, что у него большие затруднения с финансами.

— Он откопал ствол и решил его сбыть, чтобы немного подзаработать?

— Точно.

— Ты молодец, Гасилов, — сказал Лисин, щурясь от света фар, как от лучей утреннего солнца. — Когда прижимает, способен на продуктивное мышление. Давай еще раз проверим. Знаешь, чего я сейчас хочу больше всего?

— Супа горячего, — просипел Сидельников, для которого чай оказался лишь затравкой.

— Вы хотите поинтересоваться у полковника-десантника, кому он шел сдавать ствол, — подумав, ответил Гасилов.

— Вы оба правы, — заметил следователь. — Но едем мы в следственный изолятор.

Долго крутить полковника-отставника не пришлось. Не понадобилось даже придумывать следственные уловки и припирать его к стене на ляпах, допущенных им в ходе допроса. Немного покурив и подумав, полковник назвал точный адрес человека, который соглашался купить у него оружие, действительно привезенное из Афганистана, за триста долларов.

— За сколько же они их здесь продают? — удивился Сидельников. — Это красная цена «тэтэшки» в Москве! А здесь, понимаешь, скупают оптом за эти суммы.

Полковник назвал номер контейнера на рынке и ряд, в котором тот стоял. Это был как раз тот случай, когда следовало дождаться утра.

Время, оставшееся до рассвета, то есть до открытия рынка, Лисин решил использовать с толком. Ему все равно не хотелось спать. Он набрал номер телефона Ляписова-старшего и посоветовал ему держать сына при себе все то время, пока будет идти следствие.

— И сколько, по-вашему, я вынужден буду охранять его? — Старичок, любящий выкрашивать волосы в молодецкие оттенки, был вне себя.

Лисин попрощался и повесил трубку, но через два часа, ближе к четырем утра, позвонил еще раз. Он хорошо помнил, как старый профессор из клиники Сербского за рюмкой коньячного спирта сообщил ему презабавнейшую новость. Оказывается, у людей, склонных к психопатии, возраст которых перевалил за шестой десяток, существуют определенные временные точки, регулирующие их биологическую деятельность.

Первая приходится на шесть утра. Если вышеописанная личность хорошо выспалась, то в это время организм начинает просыпаться, а к семи активность достигает своего апогея. Именно по этой причине они раньше всех появляются на работе и начинают прессовать тех подчиненных, кто через полтора часа опоздает на две минуты.

От восьми до десяти утра такие персоны способны творчески мыслить и адекватно воспринимать окружающий мир. В районе обеда им хорошо бы лечь поспать, но это невозможно. Поэтому фигурант начинает ощущать сначала беспричинную, а ближе к трем часам дня — уже совершенно реальную опасность.

В тех, кто ему еще полчаса назад был мил, он видит претендента на свое место и начинает его ненавидеть. Причем очень сильно. Если его не отвлечь, например, каким-нибудь подарком вроде банки кофе, то старичок до ухода домой, уже часам к пяти, в состоянии состряпать какой-нибудь документ, на основании которого человек, милый его сердцу, завтра будет уволен.

Профессор, шестидесятипятилетний мужичок, смеялся, пугал этим открытием Лисина и сообщал все новые и новые особенности функционирования организмов старичков-агрессоров, чрезвычайно склонных к психопатии. Он словно рассказывал тогда о сегодняшнем Ляписове-старшем.

Оказывается, если этим типам не давать спать с часу ночи до четырех утра, хотя бы отрывками по пять-десять минут, то утренний миролюбивый старец превращается в деспота, брызжущего слюной. Каждый его последующий поступок будет еще более бестолковым, чем все предыдущие.

После разговора, состоявшегося в начале первого ночи, Лисин выждал и снова набрал номер Ляписова-старшего ближе к трем.

— Я вас слушаю. — До следователя донесся не только голос из преисподней, но и, казалось, даже запашок.

— Это Лисин, — просто представился он.

— Я вас слушаю. — Это прозвучало так, словно у затылка председателя суда, выкрашенного в темно-русый цвет, кто-то держал пистолет, снятый с предохранителя.

— Хотелось бы узнать, так сказать, в общих чертах. — В глазах Ляписова Лисин выглядел, наверное, как самая настоящая сволочь. — У вас все в порядке?

— Да, — раздался голос из могилы. — Это все?

— Я перезвоню, если что.

— Хорошо. — Чувствовалось, что председатель суда сейчас взорвется.

«Если что» наступило ровно в пять часов утра, когда категория старцев, описанная профессором, погружается в сон, самый благоприятный для здоровья, потрепанного временем и дорогами.

— Я звоню, чтобы справиться, все ли благополучно с сыном?

— Пошел ты… — Хрипотца в голосе Ляписова убеждала следователя в том, что сегодня в здании суда слюны будет предостаточно.

Значит, состоится и продуктивный разговор с ним, Лисиным. Только Ляписов об этом еще не знает.

— Просто я подумал о том, что если убийца нашел тех двоих, то вряд ли его остановят стены особняка или турпоездка вашего сына по Средиземноморью. У меня есть соображения…

— Так изложите.

— Прикажете возвратиться оттуда, куда вы меня только что послали?

— Бросьте манерничать, следователь. Я повидал многих и всяких, и вы не являетесь чем-то особенным.

— На последнем не настаиваю. Я не «что-то», а «кто-то» из особенных. Знаете, почему так? — Лисин улыбался в трубку, и не чувствовать этого его собеседник не мог. — Потому что спасти вашего сына от неминуемой расплаты теперь смогу только я.

В трубке раздалось сухое покашливание и совет:

— Поосторожнее с выражениями. Я насчет неминуемой расплаты. Так в чем вы видите выход из создавшейся невыносимой обстановки?

— Бросьте манерничать, председатель. Я повидал и многих, и всяких. Вы в этом плане ярким фигурантом не являетесь. Создавшаяся невыносимая обстановка… Давайте будем реалистами. Вашего сына и его друзей, да и тех, кто помог им сплотиться еще больше, режет как баранов субъект, которому очень не понравилось то, что произошло с его сестрой. Варравин это или нет — неважно. Главное в том, за что именно их режут. Невыносимая обстановка… — Лисин, пользуясь затишьем в трубке, прикурил и шумно выдохнул дым. — Так вот, я знаю, как его остановить.

— Говорите.

— Черта с два. В девять утра ждите звонка.

Профессор говорил, что в это время растревоженные психопаты проявляют себя особенно ярко. Значит, в девять. Лисина это устраивало, потому что хозяева контейнеров появлялись на рынке в восемь. Так, во всяком случае, уверял полковник.

Рынок встретил группу Лисина унылыми лицами грузчиков, жаждущих опохмелки. Они натужно волокли тележки с товаром. Меж рядов сновали торговки с чаем и еще более горячительными напитками. Хозяевам в восемь часов утра не было дела до тех, кто прохаживался по рядам и без тележек, и без чая.

Грузчики, тараща обезумевшие глаза, провожали каждую из мобильных тележек с питьем страдальческим взглядом. При этом они точно знали, что смогут лишь после того, как доставят товар хозяевам.

Владельцы этих богатств прикидывали, какой доход будет нынче, в пятницу. Это обстоятельство явно мешало им быть бдительными. Невнимание чревато последствиями, и они не заставили себя ждать.

К контейнеру номер 83 подошли двое. Один был высок ростом, широк в плечах. Со спины он мог показаться отъевшимся бюргером или водителем джипа. Но отсутствие брюшка прямо указывало на то, что мужчина привык следить за собой и при необходимости легко может одной рукой оторвать дверь от контейнера. Папки с ним не было, поэтому особой опаски у владельцев товаров он не вызывал. Бояться на рынке нужно не хорошо одетых господ, а тех, у кого есть еще и папки, в которых лежит различная мерзость наподобие протоколов СЭС или налоговой инспекции.

Мужчина покуривал, вполголоса говорил что-то. Все его внимание было поглощено собеседником, который уступал ему ростом, но никак не шириной в плечах. Моложе — да, очевидно. Если их можно было приобщить к какой-то категории, представители которой способны появиться на торговой площади в такую рань, то только к тем, кто этим рынком управляет.

Странно, но никто из здешних старожилов не знал их в лицо. Хозяин восемьдесят третьего контейнера нервничал, открывать его не торопился, точно зная, что партия джинсов, завезенная им вчера под вечер, не выдерживает никакой критики. Не у покупателей, конечно, нет. Этой братии можно втюхать что угодно. Хозяин нервничал и завидовал коллегам. Один из них с грохотом отворял свой девяностый контейнер, другой — девяносто второй.

Через какое-то мгновение выяснилось, что не повезло тому, кто хозяйничал в девяносто четвертом. Он, кажется, ночевал в контейнере и сейчас, не успев выйти, чтобы вдохнуть свежего воздуха, попал в переплет.

Двое прилично одетых мужчин — еще секунду назад этого от них никто даже и ожидать-то не мог — быстро подошли к распахнувшейся двери и…

Такое на старооскольском рынке происходит крайне редко. Говоря откровенно, вообще произошло впервые. Тот мужчина, что был покрупнее, изо всех сил — так, во всяком случае, казалось со стороны — врезал ногой в дверь. Она с грохотом ударила сначала по голове торговца, а потом и по самому контейнеру. Бизнесмен, так и не успевший надышаться весной, был оглушен.

Второй мужик времени тоже не терял. Он снова распахнул дверь и ворвался вовнутрь. Следом за ним в контейнере оказался и первый. Внутри закипела борьба.

— Это что такое было? — спросила торговка греческими шубами у другой.

— Может, не заплатил?

— Это Монтана-то не заплатил? Он за рынком смотрит, и ему же пришли морду бить? Как-то не получается.

На самом деле получалось очень хорошо. Не понимая поначалу, что за отморозки ворвались в его вотчину, гражданин Монтанин, оставленный на рынке в качестве смотрящего от местной ОПГ, набирающей силу, попытался сопротивляться. Ради такого дела он даже выдернул из-под куртки, лежащей в углу контейнера, новенький «вальтер».

От резкого удара ногой пистолет галкой взлетел вверх, стукнулся о стальной потолок и рухнул на пол. Следующий пинок угодил как раз в то место, где на джинсах заканчивается застежка-молния.

Монтанин онемел,

Монтанин онемел, почувствовал, как в виски прихлынула кровь, и медленно опустился на пол. Впрочем, так картинно падать ему не позволили. Тот самый мужик, что был помоложе, чуть присел и молниеносным ударом с правой пробил не случившемуся стрелку в скулу.

В ней что-то лязгнуло. Изо рта Монтаны вылетел плевок крови, и он рухнул на правый бок.

— Достаточно, — заявил тот, что был постарше. — Мне нужно, чтобы он говорил.

Они подошли к Монтане, подняли его и усадили на лежак, еще теплый после сладкой ночи. Он снова рухнул на правый бок.

— Найди воды. Она должна здесь быть.

Молодой стал шарить по закуткам. Сначала он нашел винтовку «сайга» с полным магазином патронов. Номер с нее был мастерски удален. Сквозной пропил не оставлял экспертам никаких шансов. Следом в его руке появился пистолет-пулемет «огран».

— Что-то я не могу найти здесь воды, — бормотал молодой человек, вытягивая из-под стеллажа нечто, очень напоминающее ящик для гранат.

Выяснилось, что это он и был, причем полный. Двадцать гранат торчали из деревянных гнезд яйцами динозавров. В каждую была ввинчена пластмассовая пробка. В углу ящика находился зеленый цилиндр с взрывателями, запаянный как консервная банка.

— Нет воды, хоть разбейся, — сетовал молодой человек.

Он еще поискал под стеллажом, но ничего, за исключением снайперской винтовки Драгунова, не нашел. На второй полке ни лимонада, ни газировки тоже не оказалось. Только два «ТТ» со спиленными номерами и около десятка магазинов к ним.

В контейнер зашел Гасилов, и глаза у него полезли на лоб.

— На, посмотри. — Лисин поднял со стола один «ТТ» и бросил сотруднику прокуратуры. — Похож?

— Номер спилен точно так же.

— Наверное, вот этим, — добавил Сидельников, вынимая из-под вороха коробок изделие, похожее на миниатюрную пилу-болгарку.

Разговор был долгим. Он затянулся настолько, что грозил сорвать звонок Ляписову. Но где-то без четверти девять торговец по фамилии Монтанин наконец-то понял, что взять на себя только хранение оружия и его продажу выгоднее, чем все это плюс участие в массовых убийствах.

Да, он продавал «ТТ» какому-то типу.

Да, Монтана предполагал, что из этого «ТТ» будут стрелять не по консервным банкам.

Но что касается покупателя, тут Монтана стоял на своем. Это был очень странный тип. Настолько, что следователь Генеральной прокуратуры может Монтане не поверить или даже счесть его за идиота.

— Хватит псалмы читать, — отрезал Лисин. — Говори! Я сам решу, дурак ты или нет.

Оказалось, за первым «ТТ», тем самым, покупатель пришел, будучи темно-русым, с сединой на висках.

— За каким тем самым? — уточнил Лисин. — Из которого убийца расстрелял в Старооскольске сотрудников прокуратуры?

— Я этого не говорил, — быстро возразил Монтана, продолжая держать руки внизу живота. — Имел в виду — тот самый, первый.

— Был и второй?

— Был. Только не «ТТ», а «беретта», — пояснил владелец арсенала. — За ним пришел тот же самый тип, да только теперь он был с совершенно белыми волосами.

— Седой, да? Ты это имеешь в виду? — уточнил Лисин.

— Слово «седой» у меня в лексиконе имеется. Если я говорю «белыми», то это значит, что покупатель не был седым.

— Ты хорошо попал, — сказал Лисин, обращаясь к муровцу. — Или вы, Монтанин, всегда такой логичный?

— Я беру на себя…

— Ты возьмешь столько, сколько я на тебя положу, — пообещал Лисин, не желая вступать в дискуссию. — А теперь давай коротенько и о главном. Словесный портрет твоего покупателя до малейшей морщины. С применением той же логики!.. Мне понравилось.

Через десять минут в этой части рынка было невозможно протолкнуться от полиции. Люди в форме и штатском ходили по рядам, выворачивали торговцев наизнанку, однако самое массовое скопление служащих ГУВД наблюдалось, конечно, у девяносто четвертого контейнера.

В половине десятого, натянув этим тридцатиминутным опозданием нервы председателя старооскольского суда, Лисин набрал его номер.

— Слушаю вас, Иван Дмитриевич.

По тому, что прозвучало не привычное «следователь» или «Лисин», важняк понял, что все утро Ляписов-старший провел в консультациях и, видимо, не только с местными бонзами, но и с Москвой. По тому, насколько деловит и спокоен был его тон, следовало догадываться о том, что старец получил инструкции не залупаться и вести себя достойно. Неизвестно, конечно, откуда последовали такие — с Большой Дмитровки или из Верховного суда, да только роль они сыграли значимую: Ляписов не был таким вызывающим, как прежде.

— Это я вас слушаю, — ответил Лисин.

Он догадывался, что в инструкциях помимо общей темы звучала и его фамилия. Да, того самого человека, договариваться с которым бесполезно.

— Не понимаю.

— Все вы понимаете. Убийца не остановится до тех пор, пока не убьет вашего сына. Как ни печально это осознавать, сие есть факт, причем неоспоримый. Знаете, сегодня я побывал на старооскольском вещевом рынке и вывернул наизнанку контейнер одного молодого человека. Монтанин — знакомая фамилия?

Ляписов задумался. Говорить о том, что он не знает человека с этим именем, было опасно. Следователь из Москвы мог писать разговор, и любая фраза, брошенная всуе, потом стала бы объясняться как доказательство чего-нибудь нехорошего. Ляписов был достаточно умным человеком для того, чтобы не просчитывать таких мелочей.

— Вроде бы знакомая фамилия, но ответить утвердительно затрудняюсь, — нашел он, наконец, достойный ответ.

Лисин рассмеялся и заявил:

— Ровно полгода назад этого человека задерживал РУБОП. У него обнаружили настоящий арсенал, которым можно было бы вооружить полк морских пехотинцев. Следствие закончилось, дело оказалось в суде. Судья Кошканцев определил меру наказания для торговца смертью в семь лет лишения свободы, но вы внесли протест, и впоследствии гражданин Монтанин был оправдан за недостаточностью доказательств.

— Да, что-то припоминаю, — отозвался Ляписов. — Предварительное следствие тогда действительно сработало отвратительно. На «ура», понимаете. Грубо, топорно. Доказательства не закреплялись, допросы проводились неаккуратно…

— Мне сообщили, что судья Кошканцев тогда даже работу потерял из-за своего необдуманного приговора. А вы, кажется, в Таиланд съездили. Вместе с тем судьей, который оправдывал Монтанина. За счет некой турфирмы, учредителем которой как раз и является жена Монтанина. Надо же! Кто бы мог подумать?

— Я бы посоветовал вам не проводить аналогий. — Голос Ляписова-старшего стал сух и враждебен. — Вы совершенно не знакомы с делом.

Лисин снова рассмеялся.

— Да, конечно. Но вернемся к нашим баранам. Гражданин Монтанин отблагодарил вас по полной программе еще раз. Он продал другому гражданину, Варравину — слышали такую фамилию? — пистолет системы «Тульский Токарева». Окружной прокурор тут ни при чем. Это так пистолет называется — «ТТ». Из этого оружия были расстреляны сотрудники прокуратуры города Старооскольска.

Ляписов молчал. Как истый представитель категории, описанной Лисину профессором-психиатром, после тревожной бессонной ночи он плохо соображал. Судья уже давал себе отчет в том, что начал неправильно думать и разговаривать. Бросать же трубку уже невозможно. Это было бы еще хуже.

— А потом гражданин Монтанин продал Варравину пистолет системы «беретта», — продолжал тревожить воспаленный мозг председателя следователь. — Из него Варравин палил в полицейских в центре города. Слышали такую историю? Из него же он стрелял в меня и членов моей следственной бригады. Из этой же «беретты» были убиты друзья вашего сына. Оба. Те самые.

Ляписов продолжал думать или просто молчать. Лисину трудно было это понять.

— Круг почти замкнулся. Нужно быть просто идиотом, чтобы не увидеть взаимосвязи всех жертв с одним произошедшим событием. Для полного замыкания логической цепи не хватает еще пары трагедий.

— Что вы имеете в виду? — раздалось, наконец, в трубке.

— Бросьте придуриваться, Ляписов.

— Да как вы!..

— Смею, что ли?.. — тихо переспросил Лисин, прервав вспышку судьи. — Послушайте меня внимательно, председатель! В городе остались непораженными две цели. Это прокурор Старооскольска Мартынов и ваш сын — Андрей Леонидович Ляписов! С кого начнет убийца, я не знаю! Кажется, я уже говорил вам о том, что за стенами особняка и в заграничном турне вам сына не спрятать, не так ли? Вот вам последняя новость. Варравин был у Монтанина в третий раз. Догадайтесь, что он у него приобрел?

Ответа не было, поэтому следователю пришлось говорить в тишину:

— Снайперскую винтовку с прибором для бесшумной стрельбы и оптическим прицелом. Желаю вам хорошо провести день.

— Вы не можете сейчас бросить трубку…

— Еще как смогу, — усмехнулся Лисин. — Если вдруг случится невероятное и вы созреете для плодотворного, взаимно интересного разговора, то сможете найти меня в любой момент, справившись о моем местонахождении в прокуратуре города. Желаю удачи. — Следователь повесил трубку.

Глава 16

Мужчина поправил шапочку. На дворе стояла такая погода, что впору было заголяться до пояса, но форма есть форма. Лыжник должен быть в комбинезоне и в шапочке. Здесь не Давос, на лыжах в трусах не покатаешься. Средняя полоса России, однако.

В руках мужчины был баул, на плечах — спортивная куртка, на ногах — лыжные ботинки советского образца с четырьмя дырочками на ранте, со шнуровкой из нерастягивающегося хлопка. Чехол закрывал лыжи не полностью. Их носы были хорошо видны.

Западнее спортивной базы, будущего полигона для лыжников всего Старого Света, располагались особняки. Два с небольшим гектара земли на каждый, доберманы, башни, прислуга ничуть не хуже, чем у Фрон де Бефа из «Айвенго».

У председателя старооскольского суда хоромы не самые знатные. Дом всего в три этажа, жилой площади не более шестисот метров, туалетов всего три. Походив по зале, размерами напоминающей холл элитной столичной гостиницы, председатель накинул на плечи куртку и выбрался на террасу.

Все хорошо. Лыжня — вот она, рядом. Свежий воздух. Берег озера. Лодка есть. Солнце. Вечность. Грибы. Почетная отставка, орден «За заслуги перед Отечеством»…

Мужчина по тропинке дошел до опушки, но распаковывать чехол почему-то не стал. Он уложил его на снег, сделал несколько круговых разминочных движений руками, улыбнулся маме с девочкой, прокатившимся мимо него так, словно на них были надеты не лыжи, а ласты, и даже попрыгал на месте.

Девочка вдруг пошатнулась и стала валиться на бок. Острие ее лыжной палки чиркнуло по чехлу и вонзилось в снег.

— Осторожно!.. — вскричал мужчина и бросился к ней.

Он понял, что испугал маму и еще больше — девочку, снова улыбнулся и поддержал малышку за спину.

Они покатили дальше, и мужчина посмотрел на чехол. Все в порядке, палка его не распорола.

Он поднял свое имущество, закинул на плечо и затрусил по дорожке дальше. Она ведь где-то должна была закончиться. Лыжня — та бесконечна. А всякая дорожка, сколько ни вейся, имеет свой конец.

Она закончилась как раз метрах в пятистах от огромного дома в три этажа с невысокой оградой. Это место подходило для пикника, а не для осмотра достопримечательностей. С пригорка были видны только особняки. Если бы мужчине хотелось поглазеть на озеро, то ему стоило бы подняться повыше. Его не было видно ни с пригорка, ни с лыжни. Мертвая зона.

Если бы мужчину заметил человек, прошедший Афганистан или Чечню, то непременно решил бы, что встретил однополчанина. Но такой умник тут же усомнился бы в своей правоте. Ради чего, собственно, однополчанину выбирать мертвую зону, пригодную только для снайперской лежки и ничего другого? А подожди наблюдатель минуту-другую, и у него отпали бы все сомнения в этом.

Мужчина аккуратно уложил чехол на землю, неторопливо развязал на нем тесемки, вынул палки, устроил их рядом. Туда же переместились и лыжи. Что еще он искал в этом чуть полегчавшем мешке?

Винтовку.

Она, перевязанная бинтом от приклада до среза ствола, легла на снег и стала на нем почти незаметной.

Мужчина расстегнул на поясе сумку, в которой лыжники возят с собой парафины и мази, вынул из нее маленький бинокль. Дом с недостроенной оградой был у него как на ладони.

— Четыреста восемьдесят метров. Поправка на ветер пять в секунду…

Он встал на колени, чуть подпрыгнул на месте и ударил собственным весом в потяжелевший, подтаявший снег. Потом еще раз и еще. Мужчина покачался из стороны в сторону, взял винтовку в руки и посмотрел на дом в прицел.

Да, так будет в самый раз.

Сейчас было где-то между четырьмя и пятью часами. Лисин попытался определить время точно, глянул на мобильник и с разочарованием убедился в том, что батарея села. Это произошло как-то совершенно неожиданно. Неужели он так ждал звонка Ляписова, что забыл обо всем?

— Давайте поговорим как взрослые люди, — сказал судья, голос которого дрожал в трубке телефона если не от волнения, то по причине другого разговора, только что состоявшегося.

— А вы разве думали, что до этого я с вами сюсюкался?

— Перестаньте! — Пауза была велика даже для сцены. — Мартынов — идиот, думающий только о своем благе. Когда нужно делать дело, он превращается в существо, переводящее стрелки на других.

Вот оно как!.. Лисин тут же подумал, что ожидал всего, но только не откровений. По его мнению, стоило послушать дальше.

— Объясните, что вам мешает задержать Варравина?

— Его идея. У меня нет сомнений в том, что она ведет этого человека. Он долго пытался призвать к ответу убийц своей сестры, однако старооскольская полиция, прокуратура и ваше непосредственное участие в этом деле убедили его в том, что у правосудия завязаны не только глаза. Богиня Фемида в Старооскольске напоминает Венеру Милосскую. Помните, ту, которой кто-то руки обломал?

— Я вам могу предоставить десяток свидетелей, которые покажут, что Андрей в момент убийства находился в другом месте! — закричал в трубку Ляписов. — Не на берегу озера, где была избита несчастная Чеховская!..

— Свидетелей не считают, Леонид Павлович, — заметил Лисин. — Их взвешивают. Я ужасно переживаю от осознания того, что объяснять это мне приходится судье.

— Хорошо, — согласился тот, сбросив обороты. — В чем вы видите выход из такой ситуации?

Вот вопрос, которого Лисин ждал так долго. У него до сих пор не было мотива убийства трех прокурорских работников. Во всяком случае — документально оформленного. Для правильного определения принципа поиска Варравина ему необходимо было услышать именно этот вопрос.

— Варравин жаждет возмездия, — сказал он. — Вы заметили, что сразу после смерти сестры он не направился к торговцу оружием, которого вы так предусмотрительно… Словом, Варравин не стал стрелять сразу. Сперва он хотел, чтобы виновные понесли наказание, предусмотренное законом. Чтобы за содеянное ответили и друзья вашего сына, и он сам. Вы заметили это?

— Допустим, — уклончиво предположил судья.

— Тут и допускать нечего. Достаточно поднять переписку Варравина с полицией и прокуратурой. Так вот, уважаемый Леонид Павлович… — Лисин сделал паузу, давая возможность собеседнику переварить информацию. — Вариантов два. Либо вашего сына настигает смерть, либо он делает официальное признание в нанесении тяжелых телесных повреждений Лилии Чеховской, повлекших за собой ее смерть, отправляется в зал суда и за решетку. Никто, конечно, не даст гарантий того, что приговор Варравину понравится. После этого он может вынести свой. Но так есть хотя бы надежда на то, что ваш сын останется жить. Я вам напомню, если вы забыли: Монтанин признался, что вчера продал человеку, которого мы с вами именуем Варравиным, снайперскую винтовку Драгунова с полным боекомплектом, оптикой и прибором для бесшумной стрельбы. Как вы думаете, когда Роман Алексеевич Варравин выйдет на охоту?

Ляписов-старший молчал.

— А не смотрит ли он через эту оптику в лицо своего заклятого врага прямо сейчас? Вы куда сына запрятали, председатель? Думаете, Варравин не наблюдает за каждым вашим шагом?

— Он в доме за городом, в бильярдной с зашторенными окнами.

— У вас есть бильярд? Разыграем потом пульку?

— Вы жестокий человек, да?

— Но при этом не убиваю людей. Насколько же жесток тот, кто бьет сапогами по лицу беззащитную женщину?..

Ляписов тяжело дышал в трубку и думал. Так, во всяком случае, казалось Лисину.

— Я буду жаловаться на ваши действия руководителю Следственного комитета и в Администрацию президента страны, — сказал, наконец, Ляписов.

— Значит, вы выбрали второе?

— Не смейте юродствовать!..

Лисин покачал головой так, словно Ляписов его мог видеть, и заявил:

— Знаете, приблизительно так я и думал. Всего хорошего.

Андрею Ляписову, сорокалетнему мужчине в расцвете сил, быстро надоело катать шары в отцовской бильярдной. Папаша устроил ему невыносимую пытку. Из дома было вынесено и где-то спрятано все спиртное, обычный телефон оказался отключен, мобильный конфискован. Никакой связи с внешним миром.

Решив, что неплохо было бы разжиться пивком, Ляписов-младший стал слоняться по дому в поисках сего живительного напитка. Горничная отказала сразу и наотрез.

Ляписов-младший спустился в подвал. Когда он входил в дверь, вдыхая ароматы, характерные для итальянской кухни, толстая повариха с издевательским взглядом на его глазах вылила полный стакан красного вина в длинный овальный казан с уткой. Андрей Леонидович заметил на столе темную бутылку и с похотливым блеском в глазах приблизился к ней.

Не успел он обхватить желанный сосуд пятерней, как повариха гулким голосом проговорила, словно засмеялась:

— Пустая. — При этом она стояла к Ляписову спиной и вроде бы даже не видела, что происходит сзади, но теперь было очевидно — заметила.

Ляписов разозлился. Он прошелся по кухне, понял, что добычи не будет, и убрался вон.

Следующим пунктом намечался гараж. Водитель папы натирал щеткой на подземной стоянке «Мерседес». Вокруг черного авто удушливо пахло полиролью.

— Вова, пива нужно.

— У меня нет.

Это означало: «И не будет».

— Сгоняй? Я денег дам — бутылок двенадцать прихвати, а?

— Запрещено, Андрей. — Шофер поднял глаза на сына хозяина и длинно сплюнул в яму. — Знаешь ведь, а спрашиваешь. Хочешь подставить под удар? Извини, мне это не нужно.

В этом проклятом доме нигде не было выпивки. Ляписов-младший обошел все закутки и оказался в прачечной, небольшой комнатке с двумя стиральными машинами барабанного типа. Здесь всегда пахло порошком, но никогда — грязным бельем. Прислуга свое дело знала.

Ляписов вяло приблизился к какому-то шкафу. Он даже не знал, что в нем хранится. Андрей Леонидович зацепил дверцу ногтем, приоткрыл ее, и сердце его возликовало! В полумраке шкафа сияла гранями бутылка водки. Полная, непочатая, без единого пузырька, как и положено водке.

Ляписов сунул бутылку за пазуху, положил на ее место две сотни рублей и поднялся наверх. Там он предался сладостному общению с богом Вакхом. Когда бутылка опустела, Ляписов вышел на балкон, размахнулся и швырнул сияющий на солнце пустой цилиндр подальше, в сугроб.

И тут случилось невероятное. Когда бутылка в полете достигла самой высокой точки, она вдруг превратилась в пыль.

Хрясть!.. Сотни осколков полетели в разные стороны. Часть из них осыпала голову удачливого выпивохи.

«Отец говорил, мол, не выходи на балкон, — зигзагами, как раненый заяц, пробежала в голове сына председателя суда пьяная мысль. — Он настаивал, что это важно для жизни».

Тут Андрей Леонидович вспомнил, что сразу после исчезновения из его поля зрения бутылки слышал за спиной глухой удар и шорох. Ляписов-младший обернулся, глупо подставляя затылок следующей пуле, и тупо посмотрел на отверстие в стене в двух метрах над своей головой.

Пуля, уничтожив бутылку, вонзилась в стену. Она выбила из нее кусок штукатурки размером и глубиною с суповую тарелку и теперь пряталась где-то там, между комнатой и улицей. В кирпичной кладке. Лоб Ляписова покрыла испарина, он пошатнулся, пригнулся, спрятался за кирпичным выступом балкона и на четвереньках вбежал в комнату.

На пороге, в плаще и шляпе, стоял отец. Такая картина не поразила, а взбесила его.

Он обернулся назад и закричал на весь дом:

— Кто ему дал?!

— Отец!.. — не вставая с пола, закричал Андрей Леонидович. — Заткнись, пожалуйста! В меня только что стреляли! Меня хотели убить, отец! Меня чуть не застрелили.

Все-таки пришлось дать ему водки. Иначе он в себя не приходил.

Начальник охраны предложил вызвать полицию и прочесать лес. В ответ Леонид Павлович лишь посмотрел на него как волк. Тот вышел, явно не понимая ситуации. Ляписова-младшего увели в спальню.

Не раздумывая более, председатель прошагал к столу, к телефону.

— Лисин, это вы? — хрипло спросил он. — Будет вам мотив. Но учтите, мой сын должен жить. Что?.. Хорошо. Я привезу вам его.

Сволочь все-таки этот Лисин.

В четырехстах восьмидесяти метрах от дома Ляписова происходили события, странные для этих мест. Впрочем, они не показались бы вам таковыми, если бы вы наблюдали за человеком в лыжном комбинезоне в течение двух последних часов.

Сборы шли в обратной последовательности. Сначала мужчина упаковал в поясную сумку бинокль, потом поместил винтовку с длинным глушителем в чехол. Следом туда отправились лыжи, потом — палки. Затягивая тесемки, мужчина даже не оглядывался. Он уже давно проверился и знал, что в радиусе полукилометра, то есть до самых жилых домов, нет никого, кто мог бы его заметить.

Лыжня проходила в десяти метрах ниже. Он постоянно слышал, как под ним, то отдуваясь, то мерно переговариваясь, катились люди. Снег скрипел, палки с хрустом втыкались в наст, лыжники приходили и уходили. Он находился над их головами, и никто даже не предполагал, что на этом крутом пригорке сидит человек, могущий причинить смерть.

Он и стрелял тогда, когда под ним, разговаривая о какой-то блондинке, которая никак не хотела куда-то ложиться, но потом все-таки сдалась, прокатились два мужика. Они даже не прервали диалог. Видимо, проблема укладывания блондинок в постель была для них куда более важной, чем странный тихий хлопок, раздавшийся над их головами.

Стрелок дошел до домиков лыжной базы. Времени у него не оставалось. В лесу он наследил столько, что стоило побыстрее избавиться и от комбинезона, и от ботинок. Но самое главное состояло в том, что в лесу нельзя было курить. Во-первых, что это за лыжник, который шагает по лесу с лыжами под мышкой и сигаретой в зубах. Во-вторых, на окурках остается слюна. То есть группа крови. Начнут ведь искать. Это обязательно! Как бы его утром ни уверяли в обратном.

Глава 17

— Вы хотели что-то рассказать мне? — спросил Лисин, поудобнее усаживаясь в кресло.

— Хочу признаться в том, что стал свидетелем избиения женщины на берегу озера.

— Правда? Продолжайте.

Ляписов-младший поерзал на стуле и проговорил:

— Я возвращался с работы пешком около семи часов и увидел, как малознакомые мне Мухомедзянов и Замшелов пристают к женщине. Сначала я подумал, что это Замшелов ругается со своей женой. В руках у женщины была такая же сумочка, какую я однажды видел у супруги Замшелова. Однако, подойдя ближе, я понял, что женщина им незнакома точно так же, как и мне. Замшелов ударил женщину по лицу, — выдержав паузу и глядя в пол, продолжил сын председателя суда. — Она упала, и Мухомедзянов с Замшеловым стали бить ее ногами. Я пытался остановить своих малознакомых, но они были пьяны и меня не слушались…

— Я вам вот что скажу, Ляписов, — Лисин пожевал губами и закурил. — Если вы намерены и далее излагать все в подобной манере, то можете не трудиться.

Андрей Леонидович оторвал от пола удивленный взгляд и подарил его следователю.

— Что вы на меня смотрите, любезный?

Лисин поднялся, подошел к двери и одним движением распахнул ее настежь. Ляписов-младший вышел.

— Леонид Павлович!

Когда председатель суда появился в проеме, следователь хищно улыбнулся и заявил:

— Если вы до сих пор не поняли, что я имел в виду, когда соглашался принять явку с повинной, то лучше вам ее вообще не делать.

Важняк закрыл дверь и посмотрел на Сидельникова, сидящего в углу и стригущего себе ногти маленькими кусачками. Своим видом Лисин напоминал человека, которому ежедневно приходится быть свидетелем того, как сыновья председателей судов пишут явки с повинной.

Дверь снова приоткрылась, и в кабинет опять без разрешения вошел Ляписов-младший. Вид его был подавленным, глаза потухшими. Протрезвившись, он никак не мог понять, почему отец, столько раз вытаскивавший его из еще более серьезных передряг, сейчас хочет во что бы то ни стало посадить родного сына.

— Я все вспомнил.

— Неужели? — Лисин повел бровью и вынул из стола еще один лист бумаги. — Сейчас проверим. Попытка номер два. — Следователь развинтил «Паркер» и нацелил его в левый верхний угол страницы.

Председатель суда тоже никак не мог привыкнуть к роли вызываемого. Он качнул створку двери на себя.

— Адвокат нужен? — спросил его Лисин.

— Нет-нет, все в порядке.

— Смотрите, дело ваше. А наше — официально оформить отказ…

— Для первого раза неплохо, — похвалил Лисин через какое-то время, закончив читать написанное. — Мелочи выясним чуть позже.

Через минуту в кабинет вошел конвой, состоящий из двух сержантов полиции, и увел Андрея Леонидовича. При этом в глазах стражей порядка царило недоумение, а Ляписов-младший заливался слезами.

Председатель суда шагнул через порог, опустился на стул и спросил:

— Теперь вы уверены в том, что моему сыну не угрожает опасность?

— О чем именно вы говорите, Леонид Павлович? — уточнил Лисин. — Об уголовной ответственности или о чем другом?

По лицу Ляписова пробежала судорога.

— В сына сегодня стреляли!.. Вы понимаете это или нет?! Стреляли!.. При этом он находился в моем собственном доме!

— Ну, разлетелась бутылка в метре над головой… — Лисин плюнул на палец, смахнул, словно слизнул, исписанный лист и переместил его в папку, разбухавшую в эти дни прямо на глазах. — Даже не поцарапало. Чего так нервничать?

— Нервничать, вы сказали? — Ляписов взвился, словно ужаленный, и разметал перед собой бумаги, будто желал через стол добраться до следователя. — А если бы стрелок был точен?! Если бы он попал?!

Лисин застегнул папку, положил на нее ладони и ледяным взглядом погасил возмущенное пламя в глазах председателя.

— Стрелок был исключительно точен. Он попал.

Ляписов думал долго. Иногда даже чересчур сообразительным людям при столкновении с простым обманом необходимо время на то, чтобы сосредоточиться и понять, как могло случиться так, что их провели на совершенно ровном месте. Сообразив все до конца, председатель осел на стуле и зашевелил губами, словно окунь, вытянутый сетью на берег.

Этого не может быть. Невероятно!

— Ах ты сволочь!

— Ну-ну, не преувеличивайте. Вовсе я не сволочь, а просто изобретательный подонок, вот и все.

Ляписов плохо себя контролировал.

— Метром ниже и… Я тебя посажу.

— Да бросьте вы, Леонид Павлович! — Лисин поморщился и посмотрел на Сидельникова. — Какая разница, кто стрелял? Главное, истина вырвалась на свободу и восторжествовала. Как проститутка в руках искусного любовника.

— Подонок!

— Вы, вообще-то, мой должник, — напомнил важняк. — Можно сказать, я спас вашему сыну жизнь.

— Метр… — хрипел Ляписов.

— Ты можешь сделать промах в метр, капитан? — Следователь решил закончить этот разговор и развернулся к муровцу.

— Никогда. — В углу послышалось очередное клацание кусачек.

Вечером Лисин, красавец Сидельников, острый на язык Юштин, раненый и тем гордый Гасилов пили чай в кабинете. Эта четверка начинала нравиться женскому персоналу горпрокуратуры все сильнее и сильнее. Особенно после того, как в Старооскольске появился первый заместитель Генерального прокурора и увез незнамо куда Мартынова и Горбунова. За главного он оставил начальника Гасилова.

Чай пился легко и весело, словно кахетинское. Потом Лисин вышел из кабинета.

Он отсутствовал около двадцати минут, вернулся и задал странный вопрос:

— Скажите, где у вас утром всходит солнце?

— Что вы спросили? — не понял Гасилов.

— Я спросил, где у вас утром находится солнце. Вы знаете, что это такое? Небесное светило!.. Если бы не оно, то все мы погибли бы.

Сотрудник прокуратуры медленно поднял руку и указал пальцем туда, где находилось окно третьего этажа. То самое, через которое убийца покинул здание.

— Гасилов, выйди на минуту. — Уже в коридоре, притворив дверь, Лисин взял его за лацкан пиджака, придвинул к стене и спросил: — Скажи мне, уважаемый, как ты мог разглядеть лицо убийцы, если лежал на полу, а из окна, перед которым стоял мужчина, тебе било в глаза солнце?

Гасилов помялся, но взгляд прятать не стал.

— Я давно хотел сказать… Я не видел лица стрелявшего, да и вообще ничего. Только пистолет. Потому и не мог опознать.

— Эта путаница с волосами!.. Зачем в кармане лысого Зинчука, который вовсе не Зинчук, лежала расческа?

— Я не знаю, — признался Гасилов, разгоряченный чаем и таким вот общением.

— А я знаю! — яростным свистящим шепотом произнес следователь, и вид его глаз, округлившихся, казавшихся безумными, ввел сотрудника прокуратуры в замешательство. — Я теперь все знаю. Через две минуты вы должны быть внизу. Все!..

«Волга» отчалила от порога прокуратуры. Трое из четверых явно сожалели о том, что вечеру, начавшемуся так удачно, не суждено было найти свое логическое завершение. Вместо нескольких часов отдыха после утомительных поисков Лисин устроил очередную гонку. Теперь никто не знал точно, где она закончится и чем.

— На кладбище, — приказал следователь.

Это было уже чересчур. На часах — половина десятого. Что можно делать на старооскольском погосте в это время? Об этом не догадывался ни один спутник Лисина.

У ворот он велел Сидельникову остановиться и загнать машину за здание администрации кладбища таким образом, чтобы ее не было видно ни со стороны могил, ни с дороги.

Дальше все шли уже пешком. Лисин с Гасиловым следовали дорогой, по асфальту, а муровцам по неизвестной им причине пришлось карабкаться через оградки.

Цель данного мероприятия стала ясна подчиненным Лисина после того, как показался монумент, прославляющий бойцов невидимого фронта, павших в борьбе за передел чужой собственности. Газовый огонек мерцал у его подножия. В сумраке казалось, что кто-то пробрался на кладбище, развел костер и теперь грелся возле него, тихо переговариваясь с самим собой и покуривая.

У могилы Лилии Чеховской сидел человек. Его сгорбленная спина торчала над лавочкой, рядом стояли откупоренная бутылка водки и стакан. Он страдал и не видел людей, приближающихся к нему с двух сторон.

— Рапортуете о проделанной работе, Варравин?

Для человека, ушедшего в себя, это было слишком.

Бутылка глухо стукнула по лавке, звякнула о стакан и скатилась на землю, расплескивая содержимое.

Сумка была далеко. Ближе к ней уже находился не посетитель кладбища, а капитан МУРа Сидельников. Он перегнулся через высокую оградку, схватил ее за ремень и перебросил на свою сторону.

— Перестаньте глупить, Варравин, — спокойно предупредил Лисин. — Не пытайтесь меня напугать. Я знаю, что вы не желаете причинять боль тем, кто не в ответе за смерть вашей сестры.

Варравин крутил головой, обритой наголо, и опять простреливал пространство, на этот раз — глазами. По нему было видно, что он еще не осмыслил до конца глубину своего поражения.

Варравин уже не был похож на того Зинчука, каким выглядел в прокуратуре в день своего сенсационного прибытия

Пенсионное удостоверение он сжег, даже разговаривал теперь не как тихо помешавшийся, а как мужчина, уверенный в своей правоте:

— Быть может, вы позволите мне доделать дело? Это в ваших интересах, следователь. Кажется, в присяге, данной вами, есть слова о том, что вы обязаны бороться с преступлениями, кто бы их ни совершил.

— Вы о Ляписове-младшем и прокуроре Мартынове? — уточнил Лисин. — Уж не знаю, доставит ли вам удовольствие такая новость, но Андрей Леонидович арестован по подозрению в совершении преступления, связанного со смертью вашей сестры, а прокурор города доставлен в Москву для дачи объяснений.

Варравин опустился на лавку, развернулся спиной к следователю и уставился на памятник.

— Рассказываете ей, что довели дело до конца?

— Не смейте!.. — раздалось из-за оградки.

— Наденьте на него наручники, капитан, — велел Лисин.

Уже по дороге в прокуратуру важняк повернулся к Варравину и проговорил:

— Я вдруг вспомнил, что сегодня не только истек очередной месяц со дня смерти вашей сестры. В отчете реанимационной бригады указано, что она скончалась в двадцать два часа и три минуты. Я подумал, что не надо больше устраивать погони в городе. Надо просто приехать и познакомиться с вами.

— Я вряд ли стал бы стрелять на могиле сестры. Это верно. — Варравин подумал и добавил: — В вас не стал бы.

— Я знаю еще одну вашу маленькую тайну.

— В самом деле?

— Ага. Я пролистал вашу больничную карту и увидел там одну маленькую приписку, сделанную рукой невропатолога. После сильного пореза в детстве вы патологически боитесь крови. Как своей, так и чужой.

— Не может быть, — саркастически заметил с переднего сиденья Юштин, усаженный туда на время поездки.

— Это он стрелял в нас в квартире своего знакомого Зинчука и в полицейских в парке, но не попал, потому что не хотел.

Дальше они ехали молча. До самой прокуратуры.

Перед тем как отправить Варравина в камеру, Лисин придержал дверь и осведомился:

— Вы сами все расскажете? Я могу предоставить вам право написать явку с повинной, пойти против закона, если вы…

— Если я что?.. — уточнил Варравин.

— Расскажете правду. Такую, какова она есть.

Варравин поднял голову и заявил:

— Я могу начать прямо сейчас, на пороге этой камеры. Это я убил троих мерзавцев из прокуратуры. Это я убил Замшелова. Пристрелил Мухомедзянова тоже я. Очень рад, что Ляписов и Мартынов отвечают на вопросы. Надеюсь, им тоже воздастся по заслугам.

Пауза была длинной. Лисин думал. Видимо, он все-таки что-то решил, потом втолкнул Варравина в камеру и кивнул сержанту, чтобы тот закрывал дверь.

— Хорошо, — донеслось до Варравина. — Можете пока вспомнить всю хронологию событий. Мы не сумеем завершить дело без очной ставки. Зинчуку, думается мне, будет очень интересно узнать, зачем вы копировали его внешний вид. Волнуетесь перед разоблачением в глазах друга, Варравин?

— Неоны и барбусы от голода сдохнут, — безвольно предупредил следователя Варравин.

На следующее утро Лисин был в Москве. В Следственном комитете он провел два часа сорок минут. Потом следователь уселся в служебную «Волгу», и та доставила его в международный аэропорт Шереметьево. В VIP-зале он тянул из стакана тыквенный сок, который ему с трудом нашли бармены, курил и ждал своего рейса. В тринадцать часов двадцать минут «Боинг-747» поднял его над столицей и взял курс на запад.

Глава 18

Появление во Фрейшер-Бее этого русского не столько удивило Фрэнка Даддли, сколько задело его. Когда в такие тихие места, как этот город, прибывают странные люди со своеобразным поведением, в местных полицейских начинает закрадываться сомнение в том, что в их вотчине все в порядке. Несколько констеблей вместе с комиссаром Элиоттом управляли городом, знали о каждом все и вся. Вдруг ни с того ни с сего появился тип, желающий заронить в их души сомнения в этом. Это почти оскорбление.

Вот и сейчас русский следователь зашел в участок со своей сумкой с таким счастливым видом, словно неделю назад он не был точно уверен в том, что жизнь города стоит менять, а сейчас знал это наверняка.

— Хелло, Фрэнк, — приветствовал констебля русский. — Мистер Элиотт у себя?

Это было уже слишком. Но Даддли поздоровался с гостем и даже проводил его до кабинета начальника.

О чем там шел разговор, Фрэнку было неизвестно. Но вскоре русский вышел вместе с Элиоттом. Когда шеф рассказал констеблю, чем он будет сейчас заниматься вместе со следователем, прибывшим из Москвы, Даддли изменился в лице.

Ему было поручено привезти мистера Лисина в порт, встретить там мистера Зинчука, возвращающегося с моря, и доставить рыбака в участок.

— Опять? — Даддли помнил свой глупый вид, с которым он сначала надевал, а после и снимал с Зинчука наручники, поэтому расстроился.

— Нам надо только добраться до Москвы. Зинчук нужен для опознания, — сообщил русский следователь.

— А для этого обязательно везти Зинчука в такую даль? — удивился констебль. — Покажите ему фотографии.

— Видишь ли, Фрэнк, у нас, у русских, во время опознания задаются вопросы, на которые требуются ответы двух сторон, — как старому другу объяснял Лисин. — Привезти фотографии я, конечно, могу, но совершенно не представляю, как буду с ними разговаривать.

Увидев Лисина, Зинчук удивился еще больше, чем Даддли.

— Что? Опять? — спросил он, вытирая рукавом, пахнущим рыбой, бороду, укрепившую его позиции с момента первого знакомства со следователем.

— Придется слетать в Москву, — сообщил Лисин.

Зинчук заметно поскучнел и осведомился:

— Я арестован?

— Николай Федорович, вы действительно долго находились в море и забыли, как отечественные следователи производят задержание. Разве я сейчас разговаривал бы с вами? — Лисин сделал ударение на местоимении «я», чтобы до Зинчука как можно лучше дошло понимание того, что в случае ареста с ним вообще никто не стал бы ни о чем беседовать. — Я бы в этом случае сидел и ждал, когда вас введут в мой кабинет.

Лисину верить было можно. Убежденность в этом укрепилась в Зинчуке после того, как волшебник-следователь и дело в Канаде сделал, и мужа с любовником не столкнул, и честь женщины не посрамил. Словом, правильный мужик.

— А что делать-то в Москве будем?

— Варравина знаешь?

— Ромку-то?! Ну вы даете!.. Это ж однокашник мой. А что случилось?

— Да нет, ничего. — Лисин затянулся и стал смотреть в море. — Это я так спросил. Потому что мне его имя другой человек назвал. Сокольский.

— Влад?! Влад Сокольский?.. Вы мне что, вечер школьных друзей решили устроить? Я с Сокольским под Кандагаром в разведку ходил. А с ним что случилось?

— С пистолетом его на улице задержали, Николай Федорович, такое вот дело неприятное.

— Так… — Зинчук мучительно соображал. — А я здесь при чем?

— Видите ли… гражданин Зинчук, — следователь перешел на официальный тон, и это почувствовал даже Даддли. — Сокольский утверждает, что это ваш пистолет.

Зинчук оцепенел.

— То есть как это?..

— Вы вроде русский человек, Николай Федорович. И я русский, говорю с вами на родном языке. На всякий случай повторю: Сокольский утверждает, что это ваш пистолет находился у него под курткой в момент задержания.

— Вот хрень!.. — просипел Зинчук, продолжая о чем-то раздумывать. — И вы в это верите?

— Нет, конечно, но факт остается фактом. Есть ствол и показания, которые нужно принять к сведению или опровергнуть. Слышали, что в Старооскольске случилось?

— От вас, — ответил Зинчук. — Если после убийства трех сотрудников прокуратуры ничего более не произошло, то я в курсе.

— Еще кровь была, — сообщил Лисин. — Две смерти. А тут твой Сокольский. На улице, и с пистолетом. Как в тему.

Рыбак шумно выдохнул и заявил:

— Ствол, конечно, не мой. Тут и соображать нечего. Сокольский до такого никогда не опустится — в людей в родном городе палить. А что на меня валит, так я не в обиде. Как ваш брат работает, так… Тут в чем угодно признаешься. Значит, не было у человека другого выхода. Он думал, что меня достать все равно невозможно. Хотя неприятно, чего уж тут душой кривить. А что за события в городе, Иван Дмитриевич? Что в тихом Старооскольске творится? Сначала троих, потом двоих… Передел?

Лисин усмехнулся, тут же стер рукой улыбку с лица и посоветовал:

— Сходите домой, примите душ, отдохните. Я после перелета сам еле на ногах держусь. С моим ростом сидеть в кресле двенадцать часов — смерти подобно. — Лисин лукаво посмотрел на Даддли. — Вы меня чаем не напоите?

Интересно, у них, у русских, это в порядке вещей? Ни один уважающий себя канадец не будет напрашиваться в гости с такой настойчивостью. В Канаде не принято ходить в гости без приглашения, а уж требовать, чтобы тебя чаем напоили!.. Россия нравилась констеблю все меньше и меньше.

— Конечно, — тотчас ответил Даддли, которому хотелось добавить: «…не напою». — Мой дом всегда к вашим услугам.

— Ваша жена готовит превосходный чай.

— Она берет цейлонский, смешивает его с мятой, душицей и хмелем. Получается неповторимый вкус.

«Да, — подумал Лисин. — Действительно неповторимый. Если не ошибаюсь, в московских аптеках такая смесь именуется «Сбор успокоительный № 3». Миссис Даддли вечерами гасит сексуальные порывы своего супруга, дабы тот не посягал на нее ночью. Для Зинчука же больше останется».

В доме русский следователь тоже оказался не самым тактичным визитером. Где это видано, чтобы гость гонял хозяина то за дипломом об окончании полицейской академии, желая взглянуть на него, то за пистолетом, чтобы сравнить его со своим, то за тоником для виски, то за льдом. Если бы не очевидная несостоятельность этой версии, то можно было предположить, что в то время, пока Фрэнк Даддли бегал за разными безделицами и стаскивал их в зал, как сорока в гнездо, русский следователь охмурял его жену.

Лисин продуктивно использовал отсутствие туповатого констебля. Из тех обрывков разговора, которые Эльзе Даддли удалось собрать и склеить в виде представления о будущем, ей стало ясно, что человек, которого водит в гости ее супруг, не так уж прост. Скорее это он водит мужа к ним в гости.

Эльза поняла, что может избежать огласки и, как следствие, не прослыть в городке похотливой самкой, что было бы сравнимо с изгнанием из рая. Она сдалась и стала общительней.

Если бы не муж-придурок, который в последний раз арестовывал кого-то лет шесть или семь назад, но сейчас рассказывающий русскому о криминогенной обстановке на восточном побережье Канады, то ее разговор с приезжим красавцем занял бы гораздо меньше времени. Быть может, он успел бы ей даже понравиться. Но сейчас ей было не до флюид. Русский выпил чай, похвалил виски, к которому едва притронулся, и вышел. Он даже не предложил Фрэнку проводить его до участка, как это случилось неделю назад.

В аэропорту произошло недоразумение. Зинчук исчез.

— Мистер Элиотт, российская прокуратура настроена столь решительно, что так можно и… Словом, до протеста моего правительства не так далеко, как вам думается. Не поймите меня превратно, мол, приехал и запугивает на чужой земле, но хотелось бы, так сказать, проститься на доброй ноте, не заявляя всяческих протестов. Где Зинчук?

Николай Федорович был оставлен под присмотр Фрэнка Даддли и еще одного констебля, которого все звали Ким. У него был раскосый взгляд и желтая кожа. На его фоне удивление констебля Даддли тем обстоятельством, что в Канаде появилась русская выдра, выглядело совершенно неуместным. Зинчук ушел в туалет и исчез.

В туалете аэровокзала его не оказалось. Десять минут, которые потребовались Лисину для оформления документов, Зинчук использовал по своему усмотрению, весьма непонятному для всех и очень даже ясному для следователя. Окно в уборной было открыто, кабинки пустовали. Лисину сразу захотелось задать вопрос: а куда он мог, собственно, податься? Броситься в океан? Уйти в лес?

Следователь прыгнул в пикап Даддли, попросил его обогнуть аэродром и выехать на какую-нибудь важную трассу. В России такие именуются федеральными.

Даддли долго соображал, что такое федеральная трасса, прикидывал, как она может выглядеть. Лисин не выдержал. Он почти кричал, когда объяснял, что надо выехать на дорогу, ведущую в Монреаль или Оттаву. Констебль с интеллектом лесоруба наконец-то понял, что от него требуется.

Зинчук был замечен в трех километрах или двух милях на запад от Фрейшер-Бея. Он показывал водителям всех автомобилей, проезжающих мимо, большой палец правой руки, левой удерживая сумку.

Увидев знакомый пикап, Зинчук опустил руку и встал как вкопанный.

— Вам куда? — осведомился Лисин, высунув голову в приоткрытое окно.

Зинчук куснул губу, погладил бородку и промямлил:

— Испугался я. Понимаете, струхнул.

Он забрался в кабину, долго молчал, потом не выдержал, потрогал следователя за плечо и сказал:

— Бывает же такое, а? Ни в чем не виноват, а боишься. — Рыбак заметил на взлетной полосе самолет местной авиалинии, собирающийся доставить их в Оттаву, и добавил: — Знаю ведь, что невиновен, а страх такой, что прямо шкура дрожит. До чего же можно людей довести!..

Самолет с Лисиным и Зинчуком на борту поднялся в воздух в восемь вечера. В двенадцать они были в Оттаве.

В час ночи «Боинг» отправился в столицу России. В Шереметьеве их встретила «Волга» с Сидельниковым за рулем и Юштиным.

Старооскольск им был не рад. Небо заволокло тучами, повалил тяжелый снег.

— Мне не терпится встретиться с Сокольским, — сообщил Зинчук. — Он увидит меня и во всем сознается. Это меня и радует, и огорчает. Таких людей теряем!.. Афганский синдром доконал всех. Я все пытаюсь забыть о той войне в море. Быть может, для этого и сбежал на край света. Но вы не представляете, Иван Дмитриевич, как иногда хочется выйти в поле, распластать руки, лечь на землю и слушать биение ее сердца…

— Эка вас понесло! — удивился Лисин, пропуская рыбака в кабинет, где, судя по звукам, уже находились люди.

Зинчук переступил порог, сделал два шага, суетливо улыбнулся незнакомцу в форме юриста второго класса и вдруг стал недвижим.

В углу на стуле сидел Варравин. Его правая рука была пристегнута браслетом к батарее центрального отопления. В левой он держал сигарету и курил, иногда сжимая фильтр дрожащими губами.

— Рома?.. — только и смог выдавить из себя Варравин. — Ты здесь? А где Сокольский?

— При чем тут Сокольский? — пробормотал Варравин.

В кабинете повисла тишина.

— Я ничего не понимаю, — констатировал Зинчук. — Ты почему в наручниках?

— Да вы присаживайтесь, Николай Федорович. — Лисин криво улыбнулся. — Сейчас все выясним. Сокольского здесь нет, он в СИЗО. Ему уже предъявлено обвинение по факту ношения и хранения огнестрельного оружия.

— А кого опознавать-то надо? — сухо спросил Зинчук, с жадностью глядя на запотевший графин, стоявший в центре стола.

Молчали все. Лисин был занят делом и разговаривать сейчас вообще не собирался. Перед ним лежали десятки исписанных и распечатанных листов, и ему необходимо было упорядочить их расположение на столе.

Варравин смотрел в окно. Делать это ему было очень неудобно, потому как это был единственный в кабинете объект, к которому он сидел спиной. Но взгляд его был обращен именно на улицу, где под сводами крыш домов прятались нахохлившиеся сизари. Никто не знал, сколько он сможет просидеть в такой позе, перекрутив себя на сто восемьдесят градусов.

Сидельников снова занимался ногтями. То ли он не достриг их в день стрельбы по бутылке Ляписова-младшего, то ли они росли у него быстрее, чем у остальных людей.

Гасилов с нескрываемым интересом рассматривал Зинчука. Он никогда не видел альбиносов.

— Итак, начинаем, — объявил Лисин, сдернул с носа очки с узкими линзами и бросил их поверх бумаг, разложенных на столе.

— Иван Дмитриевич, я хотел бы понять, что здесь происходит, — сказал Ник Зинчук. — Я подал заявление в консульство Канады о смене гражданства, дело на рассмотрении, так что меня можно считать без пяти минут канадцем. Если так пойдет дальше, то я замкнусь, обещаю. — Он сделал страшные глаза и стал блуждать ими по кабинету, пугая всех присутствующих. — Тайны какие-то, недомолвки. Вы похитили меня с борта траулера!

Сидельников с Юштиным бросили невольные взгляды на следователя, который заявил:

— В начале и окончании этого разговора, который обязательно должен состояться, заинтересованы все. Особенно я. Мне очень хочется оказаться дома, встать под душ и рухнуть в кровать. Вы что-то хотели сказать, Варравин? Не испытывайте наше терпение, излагайте! Вы не ограничены ни словарным запасом, ни временем, ни едой, ни питьем. Если вдруг вы потеряете сознание от голода, то вам принесут поесть. Если уста ваши пересохнут от долгой речи и начнут трескаться со звуком поджарившихся семечек, вам нальют воды!

На свою версию, никому не известную, Лисин поставил все, что имел. Теперь он хотел разыграть карту до верного.

— Вы помните, Варравин, что я советовал вам, когда закрывал за вами дверь в камеру?

— Говорить правду? — уточнил Роман Алексеевич, и глаза его засияли, а щеки стали такими бледными, что выглядели глянцевыми. — Вы ее услышите.

Глава 19

Глаза Варравина, сильно уставшие, с сеткой кровеносных сосудов в белках, потухли.

— Я просил Зинчука оставить мою сестру в покое, — заговорил он наконец. — Долгих полтора месяца уламывал его, грозил и даже предлагал деньги. Но он со слюной на губах убеждал меня в том, что нашел свою любовь.

Сидельников поднял голову и оставил ногти в покое. Лисин был невозмутим.

— Она ездила к нему через весь город. Пожалуйста, дайте воды.

Юштин поднялся, плеснул в стакан и подал.

Варравин жадно выпил, поблагодарил кивком и заявил:

— Не он к ней ездил, а она — к нему!

— Как же мне было к ней ездить, если ты покоя нам не давал и караулил у подъезда?! — взорвался Зинчук. — Если бы не ты, она была бы жива! Может, и я бы в Канаду не уехал!..

Варравин криво улыбнулся:

— Я знал, что это плохо закончится. Такой союз был невозможен. Двое непохожих друг на друга людей встречаются, общаются… и даже утверждают, что любят друг друга.

— А как вы думаете, Варравин, Пушкин и Наталья Гончарова были очень похожи друг на друга? — поинтересовался следователь.

Варравин посмотрел на Лисина.

— При чем здесь Пушкин?

— А при чем здесь вы? — усмехнулся следователь. — Вы что, всерьез решили, что вправе решать судьбу сестры?

Зинчук сорвался с места и подскочил к столу.

— Он караулил нас на каждом шагу! Этот идиот вбил себе в голову, что я недостоин быть рядом с Лилией! В тот вечер я не пошел ее провожать, потому что она со слезами на глазах умоляла меня остаться дома!

— А если бы пошли? — тихо спросил Лисин.

— Если бы пошел, то этих ляписовых и мухомедзяновых в асфальт по плечи вбил бы!.. — Он внезапно ослаб и опустился на стул. — Да они бы и не подошли к ней, когда бы я был рядом…

В кабинете повисла пауза, тишину нарушал лишь гул воды в батарее центрального отопления.

— Мы уже хотели подать заявление и сейчас жили бы вместе. Я не уехал бы подальше от Старооскольска, если бы не этот дурак. — Зинчук опустил голову.

Не нужно было быть провидцем, чтобы понять, что он прячет слезы.

Лисин отошел к окну, закурил и, не поворачиваясь, заявил:

— Варравин, после того как все случилось, вы осознали, что явились главной причиной смерти сестры, и решили доказать, что виновны не вы. Не так ли?

Варравин молчал, глядя в пол.

— Сколько людей вокруг виновны в смерти вашей сестры — верно! Сотрудники прокуратуры Хотынцев, Журов, Голощекина! Сам городской прокурор! Ляписов-младший, его двое друзей! И, конечно, Зинчук! Если как следует заняться раскопками, то выяснится, что виновны все, кроме вас, не так ли?

Варравин криво улыбнулся и спросил:

— Разве не они виновны в смерти моей сестры?

— Виновны. Но не Зинчук, с которым вы решили покончить после завершения дела в Старооскольске.

— Что? — Зинчук поднял голову и стал осматриваться, словно проснулся в незнакомой компании. — Что вы сказали, Лисин?

— Ваш друг детства сделал все, чтобы подставить под удар вас. Макияж, документы, манера говорить — он был похож на вас как две капли воды. Гражданин Варравин каждый день ждал, когда из уст лиц, занимающихся расследованием убийства прокурорских работников, прозвучит ваше имя как главного подозреваемого. Он хотел покарать вас руками прокуратуры и следствия. Так, в его понимании, должна была быть поставлена точка в этом деле. Пусть все сожрут друг друга. Только так Варравин убедил бы себя в том, что виновны все, кроме него. Но время шло, а на вас никто не надевал наручники. Тогда Варравин решил ехать в Канаду, чтобы расправиться с вами лично.

— В Канаду? — переспросил ошеломленный Зинчук.

— Он расправился бы с вами. Это был финальный аккорд в рапсодии, сочиненной им. Мне удалось спасти жизнь Ляписову, но в остальном он преуспел.

— Варрава!.. — Зинчук уставился на друга. — Ты хотел ехать в Канаду?

— Он уже купил билет в Оттаву, — вминая окурок в пепельницу, сказал следователь. — Причем на свое имя, будучи уверенным в том, что теперь может это делать безбоязненно. Через неделю Варравин появился бы в рыболовецком городке и прикончил бы вас. Так он поступил с сотрудниками прокуратуры и непосредственными убийцами своей сестры. Такие вот дела, Зинчук. А вы от меня хотели убежать.

Зинчук смотрел на Варравина не моргая.

— Вар?.. — только и смог выдавить он.

— С тебя все началось, — процедил Варравин. — Тобой должно было закончиться.

— Хватит, — устало закончил Лисин. — Довольно. Юштин, доставь Варравина в изолятор. Через час я подготовлю все бумаги по его задержанию. Зинчук! — Следователь толкнул в сторону рыбака лист бумаги. — Это подписка о невыезде. Сожалею, что сорвал вам путину.

— Да какая уж теперь путина! — выдавил тот, взял со стола ручку и расписался. — Не до рыбы теперь…

— У меня на сегодня остался только один вопрос, — неожиданно произнес Лисин, когда Юштин довел Варравина до двери. — Где вторая запонка с инициалами ЕК и откуда они у вас взялись?

Варравин улыбнулся и проговорил:

— Вам придется решить еще много задач, следователь. Уверен, что вы справитесь с этим даже без моей помощи.

— Уводи, Юштин, — приказал Лисин и кивнул, когда дверь за опером и убийцей закрылась.

Следователь поднял голову и стал машинально искать на стенах часы. Своих Лисин не имел. Понимание необходимости наличия этого элемента в экипировке современного мужчины вступало в нем в противоречие с убеждением, которое пришло к нему откуда-то издалека.

Мышление, ориентированное на незаметное бытие молчуна, не могло убедить своего хозяина в важности такой вещицы. Цифры и стрелки, отсчитывающие срок, он видел на каждом шагу: метро, информационные табло, Интернет, телевизор. Нечего и говорить, что он вспомнил бы, что умеет определять время по солнцу и луне, если бы понадобились дополнительные обоснования.

Но вокруг него — чужие часы. Эта легковесная мысль утешала Лисина. Как будто не его часы не в состоянии измерять срок жизни следователя.

Если бы Лисин получил часы по наследству, от дедов и прадедов, то носил бы их только затем, чтобы чувствовать биение пульса его рода. Он смотрел бы на циферблат и крутил бы головку заводного механизма. Она узнавала бы родные пальцы и послушно сжимала бы пружину времени — уже для следующего мужчины рода.

Но Лисину не передали часы. Наверное, его прадед не видел проку в их ношении. Иначе откуда взялось бы такое же убеждение, живущее в Лисине? Оно, конечно же, пришло издалека. Мысль о том, что он должен купить часы, приучить их тиканье к биению своего сердца и передать сыну, посещала его все чаще.

«Дождь скоро кончится, — думал Лисин, устроившись на заднем сиденье «Волги» и глядя на потоки воды, бегущие по стеклу. — А завтра будет ясный день».

Он ехал в гостиницу, чтобы отоспаться.

Друзья мои, а не добавить ли нам оборотов в тахометр этой истории? Пусть маховик раскрутится, вытолкнет из темноты неизвестности новые лица и иную развязку. В конце концов, разве не хочется вам узнать, откуда на берегу реки появилась запонка с инициалами ЕК?

Концовка с запонками. Глава 19

Варравин рассказал все, что прочитал Сидельников в материалах Журова и Хотынского. Это действительно было похоже на правду. Разница состояла лишь в том, что капитан МУРа излагал истину по свежим следам — материалам, писанным в дни событий, а Варравину сейчас приходилось вспоминать. Какие-то детали уже начинали стираться из его памяти, но не настолько, чтобы он потерял нить повествования или ошибся в хронологии событий.

— Боже мой, Рома, — пробормотал Зинчук, и глаза его, похожие на два больших сапфира, как-то постарели, будто покрылись пылью. — Почему ты не сообщил мне об этом?

— Мы никогда не были так близки, — прохрипел Варравин.

— Что было дальше, Роман Алексеевич? — прервал выяснение отношений бывших одноклассников следователь. — Я хочу знать, что произошло после того, как вы отчаялись найти правду.

— Я нашел ее в смерти.

Сказанное не удивило и не возмутило членов следственной группы, а вот лицо Зинчука пошло пунцовыми пятнами.

— Я перестаю понимать, — заявил он Лисину. — Зачем я здесь?

— Вы не хотите услышать историю трагедии, случившейся в Старооскольске?

— Я думал, вы меня сведете с Сокольским.

— У меня такое ощущение, что вы его скоро увидите, — сказал Лисин.

Зинчук оглянулся. Странное дело — следователь говорит непонятные вещи, а никто этому не удивляется. Даже, кажется, Варравин.

— Я убил их, — сказал тот. — Всех.

— Твою мать, — безразлично забормотал рыбак. — Дурдом какой-то. Ты — убил? Иван Дмитриевич, Варравин сказал, что он кого-то убил? Да его рвало, когда мы в детстве лягушек в задницу через соломину надували!..

— В чью задницу? — буркнул Юштин.

В голове Зинчука царила путаница, на душе было нехорошо, да и в теле тоже не все в порядке.

— Нельзя ли выключить этот вентилятор? — попросил он. — Меня знобит, боюсь простудиться.

— Я появился в прокуратуре утром, едва только служащие вошли в привычный рабочий ритм, — говорил Варравин, которому, казалось, не было дела ни до чего, кроме своего рассказа. — Рано заходить нельзя. Люди по утрам чересчур уж серьезно относятся к рабочим проблемам. Перед обедом тоже не с руки — все торопятся, и везде получаешь отказ. Лучше сразу после него или часов в десять утра.

— Откуда такое знание психологии? — без издевки удивился следователь.

— Я много раз посещал прокуратуру. Было время изучить настроения ее сотрудников.

— Дальше. — Лисин качнул головой, узнав для себя нечто новое.

— Я вошел и сказал, что мне нужно к следователю Кириллову. Фамилию я специально подсмотрел на одной из табличек на втором этаже. Мне повезло — я угадал с тем, что вы, следователь, называете психологией. Меня пропустили наверх. К тем, кто служит не идее, а понятиям. Последнее время я наблюдал, как Журов, Хотынский, Мартынов и Голощекина…

— А за что вы ее-то убили? — Лисин взял в руку ручку и занес над какой-то бумагой.

* * *

— Значит, все, — как сомнамбула проговорил Лисин. — Я могу расценивать ваше заявление, Варравин, как отказ сотрудничать со следствием?

Если существует понятие «полная тишина», то она наступила. Сразу после слов Лисина. Мало кто из людей, находящихся здесь, понимал, что имел в виду следователь.

Признание прозвучало. Зинчук находился здесь непонятно зачем, но его присутствие можно объяснить какой-то уловкой Лисина, позволяющей вывести Варравина на «еще более чистую воду». Но никто не ожидал, что Лисин сам станет отрицать факт совершения чудовищных преступлений братом Лилии Чеховской.

— Тогда я сам расскажу, как были убиты Журов, Хотынский, Голощекина, а после и Замшелов с Мухомедзяновым. Роман Алексеевич Варравин с детства боится крови, переломов ног, разбитого носа, вывиха, и уж тем более смерти, — говорил Лисин, крутя туда-сюда колпачок «Паркера». — Он может ее желать страстно, всей душой, но не способен убить. Господь лишил его этой возможности. Дух замученной сестры бурлил в нем и требовал возмездия. Варравин понял, что убить должен другой. Мысль о Зинчуке пришла к нему сразу. Бывший афганец, не раз нажимавший на спусковой крючок, — самая лучшая кандидатура.

— Я попросил бы вас! — просипел простуженным голосом Зинчук. — Я уже почти гражданин другого государства.

— Пока еще вы подданный России, Зинчук. Россия и будет решать, что с вами делать.

— Да что вы мне вменяете?! — вскричал тот. — Вы окончательно запутались, Лисин!.. Вам нужен человек, которого можно будет представить перед вашим судом? Это обязательно должен быть я?!

Следователь выждал, пока Зинчук успокоится, и продолжил:

— Уж не знаю, за рюмкой ли коньяка или при других обстоятельствах Зинчук пожаловался Варравину на то, что жизнь его не сложилась так, как он рассчитывал. Кто он? Бывший вояка, забытый государством вместе со своими подвигами. Два раза в год выезжает в Канаду, но получается так, что едет он преимущественно за тем, чтобы забыть о реальности, а не для заработка.

Деньги имеются. Но каким трудом они достаются? Месяцы в море, сырость, ледяные руки… Тех тысяч, что выдает в порту хозяин судна, хватает на основные нужды, но явно недостаточно для хорошей жизни.

«Вот как! — говорил, наверное, Варравин, поддерживая разговор. — Но в наше время сразу и много можно заработать только преступлением».

«Что такое преступление? — спрашивал Зинчук. — Баланс между жизнью и смертью. Нет такого злодеяния, которое нельзя было бы совершить, исполняя долг перед отечеством и близкими людьми. Ты вспомни, вор крадет деньги из кассы магазина, чтобы купить лекарств и излечить больную мать, которую государство даже хоронить-то бесплатно отказывается, — настаивал Зинчук. — Врач вырезает у бомжа почку, чтобы спасти человека, куда более ценного для общества. Таких примеров тысячи».

И Варравин, теплея душой, заметил: «А если за это еще и получить большие деньги…»

«Да, — согласился рыбак. — Это вдвойне правильно».

— Вы извращенец, — пошел в штыковую Зинчук и бросил взгляд на Варравина.

— Варравин не хранил свою тайну слишком уж долго. Он давно знал Зинчука, и предложение восстановить закон в отдельно взятом регионе Российской Федерации не задержалось на его устах, — говорил Лисин. — Море… Что море? Оно не в состоянии принести сто тысяч долларов.

Варравин готов их предоставить. Когда сделка состоялась, Роман Алексеевич продал все, что имел: три квартиры и гараж. Сто тысяч — гонорар Зинчуку. Мелочь в виде одиннадцати тысяч долларов он оставил себе на жизнь.

Условие о приобретении оружия было оговорено заранее. Его должен был искать Варравин. В конце концов он вышел на Монтанина и купил свой первый в жизни пистолет — «ТТ». Номер был спилен на глазах покупателя как гарантия полной непричастности оружия ни к одной из воинских частей. «ТТ» снят с производства и вооружения, но в многочисленных армейских арсеналах России хранятся десятки тысяч таких пистолетов, промасленных, выпущенных в тридцатых годах и ни разу не бывших в употреблении.

В тот день на траулере забарахлил холодильник. Без него в море делать нечего. Переход в порт длится до двух дней, и к окончанию этого срока туда можно привезти не товар, пригодный к реализации, а только не очень приятный запах.

Бывало такое и раньше — то ремень двигателя порвется, то система разморозки забарахлит, но чтобы вот так, на три дня простоя!..

Портовый мастер по ремонту холодильников в Канаде мне так и сказал: «Ерунда получается, русский Айвен. Фреон вышел из агрегата, как табачный дым из легких. Трубопровод поврежден в трех местах. Попробуй найти! Я так тогда и сказал капитану — три дня, не меньше. Или привезешь в порт пять тонн тухлого тунца!»

Дик Хайзи — мастер-холодильщик, разговорчивый малый. Он любит виски и курит гаванские сигары.

После третьей порции скотча к нему стала возвращаться память, и он превратился в невыносимого болтуна. То заговорит о русском Нике, который терся на судне за день до обнаружения поломки холодильника и никак не хотел идти домой и пить пиво, то расскажет случай из рыбацкой жизни. В общем, говорил он много, но из всего сказанного я понял только одно. Все остальное меня не интересовало.

В день поломки агрегата Зинчук находился на судне совершенно без всяких на то причин. Я переговорил со многими членами команды, и все они в один голос твердили, что на старом корыте «Апрельский цветок» в дни отдыха делать нечего. Куда лучше сидеть в баре или обнимать красоток, ожидающих возвращения из Дэвисова пролива команды любого траулера.

Так Зинчук получил три дня формального алиби. На все.

Пока неизвестно, под каким именем, значащимся сейчас в архиве авиакомпании, Зинчук летел в Россию. Но тайна не может сохраняться вечно. Раскопали же ученые почти забытые пирамиды майя.

Двое суток из трех уходят на дорогу — я подсчитал, дважды слетав в Канаду. Даже при отсутствии задержек рейса двое суток — минимальный срок.

Почему казнь прокурорских сотрудников была намечена на пятнадцатое число и к этому же времени произошла поломка холодильного агрегата на траулере «Апрельский цветок»? Вы скажете, что это случайность, не так ли? Ничего подобного! Случайно происходит только открытие гравитации или закона сопротивляемости материалов. Служба синоптиков в порту совершенна, как работа сердца. Корабли уходят в море не на один день, поэтому важно знать, какая погода будет не только в это утро, но и в последующие дни. Владение такой информацией спасает рыбакам жизнь и поддерживает экономику.

Я проверил, Зинчук. Вы четырежды являлись на метеостанцию, расположенную во Фрейшер-Бее, чтобы получить сводки погоды не только по Восточному побережью Северной Америки, но и по Европе.

На четвертый раз вам повезло. Синоптики гарантировали ясные дни в течение недели и в Атлантике, и в Европе, и в Канаде. Но ясный день — это гарантия выхода в море. Тогда рушится алиби.

Выход один, и решение было принято верное. На траулере «Апрельский цветок» вдруг сломался холодильник. Да еще как! Дик Хайзи, мастер по этим делам, гарантировал починку через три дня, никак не ранее!

Команда была отпущена на берег, капитан подсчитал убытки. Зинчук оказался в Москве.

С паспортом на имя бывшего мужа Лилии Чеховской он вошел в здание прокуратуры с пистолетом «ТТ», заранее приобретенным для него. Там Зинчук хладнокровно и профессионально расстрелял трех сотрудников этого ведомства и выпрыгнул в окно.

Мне было удивительно узнать, что на окнах третьего этажа отсутствовали решетки.

Кто полезет по стене на такую высоту? Только идиот. Русская логика, не покидающая умы даже руководителей правоохранительных ведомств.

Я тогда едва не совершил промах. Мне в какой-то момент показалось, что преступник шел в прокуратуру, чтобы убить, а после покончить с собой. Это поступок аквалангиста, идущего на глубину с запасом кислорода всего на несколько минут. Во время подъема ему придется останавливаться, чтобы избежать кессонной болезни, а кислород к тому времени будет израсходован. Еще это похоже на поступок камикадзе, вылетающего к авианосцу под Перл-Харбором с запасом топлива только в один конец.

Мне сначала казалось, что решение выпрыгнуть в окно пришло в голову убийцы спонтанно, когда у него зародилась искорка надежды на то, что можно уйти. Но потом я понял, что все было продумано с самого начала. Длинный коридор — полицейским придется бежать по нему не меньше двадцати секунд. Им еще нужно подняться по лестнице! А кто знает точно, на каком этаже раздавалась стрельба?

У Зинчука было что-то около минуты после того, как слуха полицейских достиг звук первого выстрела. Он зашел в кабинет Журова и убил его.

Варравин объяснил, в кого нужно стрелять, чтобы восторжествовала справедливость. Зинчук миновал кабинеты, которые не были ему интересны, зашел к Хотынцеву, убил его и Голощекину и выбрался в коридор.

Варравин просил покарать и Мартынова, но это было уже невозможно. С прокурора нужно было начинать. Сейчас пришло время спасать свою жизнь, скрываться. Зинчук выбил раму и выпрыгнул в окно. Первая часть плана Варравина была выполнена блестяще. Зинчук вернулся в Канаду и тут же вышел в море.

А теперь сделаем небольшое отступление, чтобы прояснить тему, которая не дает мне покоя. Я говорю о перевоплощении.

Все, кто заметил убийцу на месте преступления, уверяют, что цвет волос его был темно-русым. Люди, которые видели Зинчука в прокуратуре после этой трагедии, знают, что он имеет волосы молочно-белого цвета. В чем загвоздка?

Я понял это, когда ко мне пришло осознание того, что Варравин неуязвим в таком тесном городке, как Старооскольск. У Зинчука железное алиби — это косвенно подтвердило отделение Интерпола в Канаде. Они утверждают, что Зинчук не покидал территорию этой страны, но и указывают на то, что никто из членов команды траулера «Апрельский цветок» не видел Ника Зинчука с восемнадцатого по двадцать первое число.

Однако «не видел» не может означать для следствия, то есть для меня, что Ник Зинчук был в те дни в Старооскольске и стрелял в прокуроров. Правильная логика ориентируется на принцип невиновности. Как запутать следствие, чтобы оно окончательно вошло в тупик?

Нужно найти сумасшедшего, который выставит себя за Зинчука с его документами, приметами и дурацкими повадками. Что бы потом кто ни говорил, любой скажет — белокурых много, как и сумасшедших, но это не Зинчук, потому что тот находится в Канаде.

Единственная причина такого рискованного и неоправданного на первый взгляд шага, — это опасность того, что Зинчук случайно столкнется с кем-либо в Старооскольске в тот момент, когда он должен находиться на Североамериканском континенте! Господи, как просто и трудно это понять! Сколько краски было изведено!..

Я понял, что перевоплощение возможно только из-за этого, и стал искать. Вернее сказать, это делал Сидельников. Вы расскажете нам, капитан, о результатах своей работы?

Капитан поднял голову, посмотрел на рыбака и заговорил:

— После прыжка в окно Зинчук выбежал на площадь и столкнулся с мужчиной, который рассказывал случайному гостю города о местонахождении аптеки. — После долгого молчания голос муровца был еще более хриплым, чем обычно. — Имя гостя не так важно, но вот имя того человека, в которого врезался в своем стремлении удалиться подальше от опасного здания прокуратуры Зинчук, упомянуть стоит.

Виктор Пряхин. Это сосед Зинчука, живущий этажом выше. Узнав Николая Федоровича, которого не видел последние три месяца, он тут же воскликнул: «Коля, ты куда мчишься?!»

Зинчук в ответ сделал кислую гримасу и просипел: «Простите, я вас не знаю». Он не задержался в своем марш-броске ни на секунду.

— Теперь Зинчуку и Варравину нужно было менять имидж, — продолжил Лисин. — Впрочем, наш рыбак сделал это задолго до того, как вошел в прокуратуру. Он перекрасил волосы в русый цвет. Зачем это нужно? Ответ на сей вопрос я дам в конце своего повествования.

Однако случилось так, что бывшего афганца узнали. Варравин принял его облик и явился в прокуратуру, пока она не вышла на свидетеля столкновения на площади. Очень скоро выяснилось, что пришелец не в своем уме и с радостью встретит обвинение в преступлении века. Я выпроводил его восвояси, пока этим событием не увлекся Мартынов, которому явка с повинной первого встречного была весьма кстати.

Что следствие имело к тому моменту? Приметы убийцы, весьма напоминающие Варравина, и его самого, очень похожего на сумасшедшего Зинчука.

Зачем это нужно? Дело не доведено до конца. По городу в добром здравии ходят Замшелов и Мухомедзянов, и это выводит Варравина из себя. Ему нужно время, чтобы подготовить следующий этап операции.

Только теперь не надо ломать холодильный агрегат траулера. Команда сходила в море, и путина завершена. Зинчук снова летит в Москву, оттуда — в Старооскольск, расправляется сначала с одной жертвой, намеченной Варравиным, а потом и с другой. После того как Ляписов-младший и Мартынов всерьез заинтересовали Генеральную прокуратуру, Варравин понял, что операция завершена.

— Это вы неудачно с цветом волос. — Зинчук беззвучно смеялся и покачивал головой, словно сетуя на ненормальность Лисина. — Говорите, я выкрасился в русый цвет? Как же я был по-прежнему белым, когда вы прилетели в Канаду?

Следователь пояснил:

— Вы сбрили выкрашенные волосы и неделю терпеливо дожидались, пока вырастут родные. С этим ворсом на голове я вас и застал во Фрейшер-Бее! Вы даже бородку отпустили, дабы подчеркнуть истинный цвет волос! А вот тот же Дик Хайзи после четвертой порции скотча вдруг вспомнил, что вместо обычной кепки-бейсболки, в которой выходили в море, вы всю неделю носили шапочку, натянутую до самых ушей. Такое же неудобство испытывал и Варравин. Я видел его в прокуратуре с белыми, как молоко, волосами. А сегодня они у него такой же длины, как и у вас, и тоже родного цвета — темно-русые!

Зинчук покачал головой:

— Лисин, вы разговаривали с Эльзой!.. Неужели для того, чтобы отмыть себя, мне придется замарать имя женщины?

Этот день был самым длинным из всех, проведенных следователем в Старооскольске. Лисин чувствовал, как тяжесть приливала к его ногам. В ушах от постоянного недоедания и ходьбы слышался свист. Но он знал, что ему придется сидеть в этом кабинете и говорить еще долго. Такова его роль в этой истории.

— Во время второй моей поездки в Канаду Эльза Даддли, порядком напуганная угрозой разоблачения перед мужем, призналась мне в том, что вы не были у нее те три дня, что отсутствовал Фрэнк. Вот третье совпадение, которое вкупе с хорошей погодой и сломанным холодильником гарантировало вам алиби.

Но оно оказалось никчемным. Я объяснил Эльзе Даддли, что те сто тысяч долларов, на которые она рассчитывала, собираясь уехать с вами и начать новую жизнь, арестованы на счету в банке. Теперь она становится участницей преступного сговора, который угрожает ей большим тюремным сроком.

Что же касается ваших с ней отношений, Зинчук, то они предельно ясны и понятны. Она любит вас, а о ваших чувствах к ней мне ничего не известно. Кстати, я показал ей запонку, оброненную убийцей Замшелова на берегу озера в Старооскольске. Она признала ее, что для меня удивительным не оказалось. На оборотной стороне запонки есть едва заметный штамп — изображение крошечного щита с двумя вздыбившимися львами. Имеется и надпись — аббревиатура «QRT». Эксперты в Москве утверждают, что запонке не менее ста лет. Она изготовлена на станке монетного двора Великобритании. Делались такие вещицы по заказу. На лицевой стороне запонки имеются две буковки: «ЕК».

Эльза Кингсли — так звали прабабушку миссис Даддли. Запонки перешли к супруге констебля по наследству, а она, не подумав, подарила их вам. Одну из них вы, Зинчук, и потеряли на берегу озера. Замшелов попытался оказать сопротивление и вступил в схватку.

Фотографию дедушки с этими запонками Эльза продемонстрировала мне сразу, как только я показал ей одну из них.

— Бред, — простонал Зинчук. — Она ничего не дарила! Вы запугали женщину, Лисин. Что-что, а этого умения вам не занимать. Позиция Эльзы очень слаба. Канадский провинциальный городок — не лучшее место для женщины, изменившей мужу!.. Да, мы собирались жить вместе, когда у меня накопится достаточно денег для постройки собственного дома, но я никого не убивал! Вы слышите меня, Лисин?

— Очень хорошо слышу, — подтвердил следователь. — Кстати, откуда вы узнали, что убитых было двое?

— То есть? — растерялся Зинчук.

Следователь вынул из кармана цифровой диктофон, нажал кнопку воспроизведения, и в кабинете раздался едва заметный шорох — это по берегу бил прибой…

«А что за события в городе, Иван Дмитриевич? Что в тихом Старооскольске творится? Сначала троих, потом двоих… Передел?»

— Мне прокрутить пленку на начало, чтобы все убедились, а вы вспомнили, что я не называл вам число новых жертв в Старооскольске? А теперь главное, ребята… Я очень устал, а потому буду краток. Варравин и Зинчук — организованная преступная группа. Это банда, сплоченная исключительно для убийств. Идея значения не имеет.

Варравин — организатор и заказчик преступлений. По причине своего внутреннего неприятия смерти он финансировал убийство пяти человек и готов принять вину за их смерть на себя. Это важнейшее условие договора.

Зинчук — убийца. Он исполнитель, который выполнил поставленную перед ним задачу исключительно из финансовых соображений.

Варравин, вы по-прежнему собираетесь падать на амбразуру грудью? Можете поверить мне на слово — ваш срок ничуть не будет отличаться от того, который получит Зинчук. Остаток своих дней вы проведете в колонии особого режима. Я думаю, без права на помилование даже спустя двадцать пять лет. Статус ваших жертв вряд ли позволит будущему президенту подписать указ о прощении.

— Зинчук ни при чем, убивал я. Всех пятерых. — Изо рта Варравина вылетела капелька слюны.

— Тогда уж шестерых.

Все обратили к Лисину удивленные взгляды.

— Вы помните ту удивительную перестрелку в квартире Зинчука? Одна из пуль вылетела на площадку, пробила дверь и пришила соседа Николая Федоровича. Вы просто какой-то монстр, Варравин. Шесть трупов за один месяц…

— Я… убил? — лицо Варравина снова стало глянцевым. — Вы же сказали, что…

— Ранил? — уточнил важняк. — Я ошибся. Он скончался два часа назад.

— Этого не может быть. — Варравин посмотрел на свои руки.

— Слюнтяй! — прорычал Зинчук, восхищенный незамысловатой подлостью следователя. — Ты был сопляком, им и остался!.. Как я не хотел с тобой иметь дело!.. — Его зрачки залили чернотой всю голубизну глаз, сверкали сумасшедшим огнем. — Что же касается вас, Лисин… Попробуй, докажи.

Утомленный следователь размял ладонями лицо, сдвинул, словно карты в колоде, бумаги и уложил их в папку, которая не закрылась бы теперь ни при каких обстоятельствах.

Машина ехала в гостиницу. Погода испортилась окончательно. В лобовое стекло хлестала морось, небо было цвета постарелого свинца, весна, казалось, отошла.

— Ты покормил неонов в квартире Зинчука? — с закрытыми глазами спросил Лисин Сидельникова.

Тот, тоже не размыкая век, пробурчал:

— Я на всякий случай пригоршню мотыля им засыпал. Все, что было в банке, стоявшей в холодильнике. — Он вздохнул, обнаруживая не меньшую усталость, чем у следователя, и добавил: — Чтоб дня на три-четыре хватило.

— Сидельников, у тебя когда-нибудь рыбки были?

— Никогда. Ежик, тот был.

— Хана неонам, — заключил Лисин и сказал, когда машина уже въезжала во двор гостиницы: — Я никогда в жизни так не уставал, как в этом городе уснувших рыб.

Закончив эту историю, я вдруг подумал, что все могло закончиться гораздо проще…

Концовка с бесконечным дождем. Глава 19

— Юштин, Сидельников, отправляйтесь в гостиницу.

Оперативники недоуменно подняли головы.

— Я сказал, ждите меня в гостинице. Я приеду через час.

Ни один из муровцев не тронулся с места. Еще в большем изумлении пребывал Гасилов.

Он почти впал в ступор, когда Лисин повернулся и к нему и сказал:

— Ты тоже можешь отправляться домой. Нам всем нужно хорошо выспаться.

— А как же?.. — выдавил Юштин и посмотрел сперва на Зинчука с Варравиным, потом на Сидельникова.

— Что-то мы не догоняем, — робко заметил тот.

— Догоните. — Лисин устало растер лицо и наморщил лоб. — Нам придется искать в этом городе убийцу еще долго. К тому моменту, когда найдем, — догоните.

Еще некоторое время опера и сотрудник прокуратуры сидели, а потом поднялись словно по команде, вместе, дружно.

— Я ничего не понимаю, — признался Гасилов.

— Я тоже, — уже смелее добавил Юштин.

— Вы что, черт возьми, на самом деле решили, что эти двое устроили в Старооскольске резню?! Включите мозг! Варравин состоит на учете у психиатра, а Зинчук тянул трал с треской в Канаде! — Следователь выхватил из папки какой-то листок и швырнул на стол.

Юштин решительно приблизился и придвинул его к себе. Это была справка из психиатрической больницы Старооскольска.

— Он спятил после смерти сестры и две недели находился в палате, где его ширяли галоперидолом, — объяснил Лисин. — Варравин до сих пор каждый понедельник ходит отмечаться в больницу, где с ним беседует психиатр.

— Значит, все, что мы делали, пошло коту под хвост?

— Нет, мы спасли жизнь Ляписову. Теперь убийца не остановится. Он будет пробивать себе дорогу в СИЗО, где содержится бывший председатель здешнего суда. Ляписов — наша последняя надежда. Сохранив ему жизнь, мы оставили себе шанс перехватить убийцу.

Гасилов подошел к столу, кивнул в сторону задержанных и осведомился:

— Зачем тогда эта встреча?

— Мне нужна была их реакция при встрече. Результат меня устроил.

— И что теперь?

— Я потолкую с ними и отпущу. Первый отправится в психиатрическую больницу, второй — в Канаду.

— Но как же?.. — опять затянул Сидельников, но Юштин толкнул его в плечо, поморщился и заявил:

— Хватит. Сказано, в гостиницу. Твое дело — стреляй да беги. К черту! — Он решительно направился к двери, на пороге обернулся и осведомился:

— К какому часу чайник вскипятить, Иван Дмитриевич?

— Я же сказал, через час. — Лисин вздохнул.

— О’кей.

Следом за Юштиным кабинет оставили Сидельников и Гасилов.

Варравин крутил головой, пытаясь понять, что происходит. Ситуация выглядела ирреальной не только для оперов.

— Вар, — тихо проговорил Зинчук через минуту после того, как дверь закрылась. — От тебя требуется только одно — молчать.

— В каком смысле?

— В том, что ты на учете у психов, и тебе все равно никто не верит. Просто закрой рот и молчи.

— Что происходит? — с той же интонацией, что и у Юштина, спросил Варравин.

— Я объясню, что происходит, — вмешался в разговор Лисин. — Варравин, вы наняли Зинчука, поручили ему осуществить возмездие. С паспортом на имя бывшего мужа Лилии Чеховской он вошел в здание прокуратуры с «ТТ», заранее приобретенным для него, хладнокровно и профессионально расстрелял трех сотрудников прокуратуры, после этого добрался и до убийц Лилии Чеховской. Мы немного поговорили с господином Зинчуком в самолете, и он принял единственно верное решение.

Варравин поднял мутный взгляд на следователя и спросил:

— Какое же?..

— Он решил, что негоже вам обоим получить пожизненный срок. Зинчук предположил, что вас устроила бы свобода.

Варравин беспокойно поерзал на стуле и с нескрываемым интересом стал рассматривать и Зинчука, и московского важняка.

— Что это значит? — Он схватился за голову, сморщился и вдруг взорвался криком: — Как все объяснить?! Господи, я уже совершенно обессилел от загадок и разоблачений!.. Я хочу покоя! Понимаете — покоя!..

— Для этого не нужно много делать, Вар, — дождавшись, когда друг успокоится, выдавил Зинчук. — Надо просто молчать, больше не надоедать никому письмами и призывами к ответу. В конце концов у прокуроров закончится терпение, и нам на самом деле отвесят срок на полную катушку. Я отдам ему деньги, Вар.

— Какие деньги? — Варравин оставил голову в покое, развел руки в стороны.

— Он все понял, Вар. Не нужно сцен. Он все знает и может доказать. С этими материалами следователь Лисин познакомил меня в самолете. Нам крышка, Вар. Я отдам ему все, что ты заплатил мне за работу. Еще я продам свою квартиру и привезу полотно, которое висит в доме четы Даддли. Ты их не знаешь, это семья канадского констебля. В их доме висит Кандинский, и они представления не имеют, сколько стоит та картинка. Следователь Лисин готов вернуть нам обоим свободу, но взамен заберет все, в том числе и наше молчание. Ничего не исправить, Вар.

Нужно жить дальше. Тебе осталось лишь кивнуть в ответ.

Это была самая долгая минута в жизни Зинчука. Он облегченно вздохнул, когда увидел, как Варравин едва заметно опустил голову.

— Я не понял!.. — надавил Лисин.

— Да, — четко произнес Варравин. — Я согласен.

Зинчук расстегнул сумку, вынул из нее увесистый сверток и сказал:

— Здесь все, что мне заплатил Варравин. — Через месяц я привезу в Москву деньги за квартиру, проданную здесь, а к концу лета — картину из дома Даддли.

— Если это не случится, то мне придется начать все сначала, — заметил Лисин, бросая сверток в ящик стола. — Сейчас вы уйдете из этого здания. — Он вынул из набора, лежавшего на прокурорском столе, два бланка, заполнил их и расписался. — Это предъявите на выходе.

Когда за Варравиным и Зинчуком закрылась дверь, важняк выдвинул ящик и развернул сверток. Ему было бы удобнее, если бы Варравин выплатил другу гонорар крупными купюрами.

«Но уж лучше десять процентов неудобства, чем сто процентов ничего», — подумал Лисин, рассовывая деньги по карманам.

Оставлять их в прокуратуре было верхом безумия. Деньги должны перекочевать в его сумку в гостиничном номере. Там они окажутся в безопасности. Через месяц поступит очередной транш, через три можно будет не заботиться о будущем.

По самым скромным прикидкам, «Картина на темном фоне» Кандинского, пылящаяся на стене дома супругов Даддли, стоила не меньше восьми миллионов долларов. Лисин видел своими глазами — это не репродукция и не копия. Он часто слушал специалистов, принимал участие в проведении экспертиз, столько раз брал в руки картины во время расследования различных дел, что уже не боялся ошибиться.

Восемь — не сто, однако и этого хватит человеку, который выйдет на пенсию через полтора года. Лисин заслужил небольшое пособие.

— Разве нет? — спросил он, усмехаясь и выходя на крыльцо прокуратуры.

Теперь он и сам не знал, сколько еще продлится бессмысленная гонка за тенью убийцы. Лисин был уверен лишь в том, что опыт позволит ему выйти из ситуации без ущерба. Есть дела, расследовать которые до конца невозможно. Еще десятки лет и, думается, до исхода дней своих будет оставаться на свободе организатор убийства Листьева. Год назад в Твери был найден скелет человека, который якобы десять лет назад убил Михаила Круга. Местонахождение останков указал преступник, отбывающий пожизненный срок. Однако Следственный комитет лишь подтвердил факт обнаружения скелета, но всю остальную историю опроверг. До сих пор не найдены убийцы Талькова, Пола Хлебникова и Александра Меня. Скоро к этому далеко не полному списку добавится еще один случай. Такое бывает.

Варравина, случись что, никто не послушает. Это уже доказано практикой. Если верить его рассказу о деньгах, переданных Лисину, то необходимо признать и бездействие прокуратуры, которая отмахивалась от брата убитой Чеховской, как от навозной мухи. На это никто не пойдет. Так устроена система.

Зинчук — хитрый лис. Чтобы его разговорить, нужно быть очень умным человеком. Таким, как Лисин. Вряд ли найдется второй такой, да и Зинчук будет молчать как рыба, которую он тянет у берегов Канады. Как только этот персонаж откроет рот, его жизнь очертится решетками лагеря где-нибудь на севере России. Он будет молчать.

Лисин качался на заднем сиденье «Волги» и рассматривал мокрый пейзаж за окном. Он думал о том, что ему придется еще месяц, а то и больше, находиться в этом унылом, скучном, богом забытом городе. Но дело того стоило.

Ветер за окном бросал потоки воды в разные стороны. Он словно встряхивал покрывало, полное блестящей пыли. Оно стремительно меняло форму, хлопало в воздухе и вышибало суть из самого себя мириадами стремительных капель.

Лисин не хотел об этом думать. Он закрыл глаза и тяжело улыбнулся.

Content

Сергей Майоров
Она назначает жертву

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Концовка с запонками. Глава 19

Концовка с бесконечным дождем. Глава 19