Андрей Дышев

Женат на собственной смерти(сборник)

Женат на собственной смерти

Глава 1

Кариуфорония стояла у него в горле. Ее, словно Атлант, подпирала гедза с креветками. Еще ниже, в тесном желудке, томилась жирная и тяжелая, как сырой бетон, ла-баньеса… Кабанов трижды за минувший вечер заходил в ресторан, выбирал столик в самой середине зала и рассеянно листал плотные, защищенные пластиком страницы меню. Он вовсе не был голоден. Мало того, его уже тошнило от еды. Тяжелый, как туристский рюкзак, желудок беспардонно вытеснил со своих законных мест внутренности: подвинул в сторону печень, загнал куда-то под легочный мешок сердце, да еще придавил своей тяжестью селезенку. Пахан на зоне ведет себя не столь вызывающе и нагло. Последним блюдом, которое заказал Кабанов (шел уже пятый час утра), был монастырский гювеч. Но гювеча съедено было только две ложки. Сдвинув горшочек на край стола, Кабанов громко икнул и сказал сам себе: «Все. Я больше не могу. Сейчас лопну!»

Но ему все равно чего-то хотелось, и это неутоленное желание, призрачное, как утренний туман, было мучительным. Тем более мучительным, что Кабанов располагал приличной суммой денег, шальных и легких денег, на которые можно было купить все, что угодно. Проблема состояла только в том, что Кабанов не мог определить, чего ему еще хочется и как сделать так, чтобы чего-нибудь захотеть.

Он спустился в большой игровой зал, выгреб из кармана оставшиеся фишки, небрежно кинул их на зеленое поле, словно пивные пробки в мусор. Никого он своей игрой не удивил, потому как все смотрели на двух китаянок, которые уже несколько часов подряд то выигрывали, то проигрывали у рулетки, и поединок их был захватывающим и динамичным.

Страдая от недостатка воздуха в стесненных легких, Кабанов поманил к себе юношу в малиновом жилете с подносом в руках, выбрал похожий на шахматную ладью бокал с коньяком, сделал глоток, но коньяк добрался только до начала пищевода и там безнадежно застрял.

Как обидно, что у человека такой маленький желудок! Кабанов, скорчив гримасу, поставил бокал на поднос и посмотрел по сторонам, чтобы найти, куда сплюнуть. У него столько денег! Ему хочется потратить их! Но на что? Ночь подходит к концу, и скоро придется ехать домой. А там хоть и красивая, но избалованная жена, которая любит выворачивать его карманы. Она знает, на что тратить деньги. Она без запинки может перечислить два десятка расходных статей: ей нужны две дюжины сеансов в солярий, столько же в сауну, к визажисту, к стоматологу, к пластическому хирургу, к модельеру, на массаж, на пирсинг, а также требуется обновить осенние сапоги, и Ромочке нужны новые ботинки, и давно пора поменять кухонный гарнитур, и надо материально помочь маме, и Ромочка просит новую роликовую доску, а к ней еще нужны наколенники и налокотники и… и… и в том же духе долго и бесконечно. Какая тоска!

Кабанов оглядел зал, стараясь не встречаться с цепкими взглядами проституток, занявших позиции по периметру зала, как снайперы. Их услуги он востребовал после второго посещения ресторана, когда часы показывали час ночи. Словоохотливая, с клоунским голосом девица, поддерживая его под руку, отвела в комнатушку, напоминающую медицинский пункт (более-менее чисто, кафельная плитка, топчан и рукомойник), где реанимировала желания Кабанова с отчаянностью фронтовой медсестры, спасающей бойца. Но подлый желудок, видимо, придавил своей неподъемной тяжестью не только кабановскую селезенку. Кабанову по карману было обложить себя путанами, как горчичниками, но подобно тому, как переполненный желудок уже не принимал еду, так и прочие органы не выказывали никаких желаний. Девица, оказавшись невостребованной, гонорар тем не менее получила баснословно щедрый и передала Кабанова под неусыпный контроль своих подруг. Своими повадками подруги напоминали гиен, которые хоть и объедки пасут, зато объедки жирные и кускастые.

Казино постепенно пустело. Наступил понедельник, короткий рабочий день — не до шести утра, как обычно, а до пяти. Крупье, официанты и путаны теряли к засыпающим клиентам интерес и все чаще отвлекались на подсчет выручки. В игровом зале появились уборщики, суетливые и ловкие, как тараканы. Они приводили в действие какие-то механизмы, то ли полотеры, то ли пылесосы, то ли гибриды того и другого. Мясистые представители службы безопасности, скрывающие за доброжелательными улыбками свою садистскую и человеконенавистническую сущность, спрашивали у клиентов, не желают ли они покинуть заведение. Никто не отказывался.

У Кабанова появилось странное чувство, будто он не доел, не допил, не сделал еще кучу интересных и приятных дел, хотя по-прежнему был раздут, как дирижабль. С досадой направился он к выходу, облепленному назойливыми таксистами. От них воняло бензином и потом, и Кабанов брезгливо морщил нос.

— Спасибо, — походя отвечал он. — Но как-нибудь обойдусь без твоего грязного корыта… Спасибо, спасибо, на консервной банке езди сам…

В дверях он дал швейцару чаевые — первую попавшуюся купюру, которую нащупал в пиджаке. Думал, что это сторублевка, но оказалось сто баксов. Швейцар настолько ошалел от такой невиданной щедрости, что ахнул и тотчас принялся целовать руку Кабанова. Отбирать баксы было поздно. Сетуя на свою оплошность и в то же время получая удовольствие от небывало широкого жеста, Кабанов сел за руль «Мерседеса», запустил двигатель, магнитолу, кондиционер, видак, а также навигационный прибор для определения своего местонахождения GPS. Приборная панель мерцала и искрилась, колонки содрогались от музыки. Кабанова окружала дорогая аппаратура, кожа сидений и изящество дизайна. Он открыл крышку мини-бара, налил в бокал немного кампари цвета марганцовки, но выпить опять не смог. Тогда он просто стал держать бокал в руке, и в этом держании тоже был отпечаток богатства и утонченности.

Перед фарами прошла большеротая, похожая на Щелкунчика, девица, и Кабанов ее сразу узнал. Это она насаждала ему удовольствие со стоицизмом фронтовой медсестры. Кабанов коротко бякнул сигналом, опустил стекло.

— Киска! — позвал он.

Но киска свою смену отработала, она уже пересекла проходную родного предприятия и, неукоснительно соблюдая режим труда и отдыха, сделала вид, что не узнает Кабанова и не понимает, чего он от нее хочет. «Хоть бы педикюр сделала! — подумал Кабанов, провожая ее взглядом. — Пятки желтые, как горбушка батона. И синяк на лодыжке… Замухрышка какая-то!»

Он медленно поехал по темной улице, в дальней перспективе которой перемигивались желтые огни светофора. Управлял лениво, одним пальчиком, будто и не управлял вовсе, а лишь подсказывал машине, куда и с какой скоростью ехать. Чувство неудовлетворенности не проходило. Так рано он из казино еще никогда не возвращался. Обычно только без пяти минут шесть утра он выходил на улицу и садился за руль. Кабанову надо было ехать все время прямо, где находился его микрорайон Мурыжино, но на первом перекрестке он свернул. Хотелось оттянуть тот момент, когда он откроет ключом дверь квартиры и окажется среди опостылевших стен, где сонно бурчит жена, пахнет рыбными котлетами, валяются под ногами вечно грязные ботинки Ромочки, где забит продуктовыми коробками холодильник и в раковине засыхает гора грязной посуды, ожидая утреннего прихода уборщицы. И Кабанов разденется в ванной, упершись животом в край раковины, прильнет к зеркалу и станет рассматривать свои опухшие свинячьи глазки, обрамленные белесыми ресницами. А утром его станет пилить жена, упрекать за то, что он уже совсем дома не живет, и сыном не занимается, и ожирел так, что каждый месяц приходится покупать новые брюки; и сын, подражая матери, станет ему дерзить, смотреть на него с презрением и требовательным тоном просить у него денег на новый мобильник с функциями поддержки SSM, GPPK и JJTF.

Сейчас Кабанов принадлежал сам себе и потому был почти счастлив. Роскошная машина тихо везла его по спящему городу. Милиционеры провожали его завистливыми и злобными взглядами — останавливать его у них не было повода. Ночные бабочки махали ему из всех щелей своими замусоленными крылышками. Водители других машин, обгоняя Кабанова, смотрели на него подобострастно и робко: не обидится ли, если позволим себе обогнать?

Нет, Кабанов не обижался, сейчас он был великодушен. Если бы по дороге попался нищий, Кабанов дал бы ему денег. Много денег! Но нищие в этот предрассветный час спали в своих лачугах, берлогах и подвалах и даже не догадывались, какое счастье они упустили.

Так Кабанов катился по сырым затуманенным улочкам, сворачивая без всякой цели то налево, то направо, пока не обнаружил, что выкатился за пределы города. Он придавил педаль газа, и машина помчалась по пустынному шоссе, по обеим сторонам которого проявлялись контуры леса. Трудно сказать, сколько времени Кабанов упивался скоростью, но притормозил он лишь тогда, когда увидел идущего по обочине деревенского старика в пиджаке, кепке и кирзовых сапогах. Старик, услышав шум мотора, остановился и стал махать большой и расплющенной ладонью. Наверное, в утреннем тумане сверкающий, аки полированный агат, «Мерседес» представился ему или запряженной телегой, или сельским автобусом. Только так можно было объяснить необыкновенную дерзость селянина, осмелившегося махать рукой столь дорогой машине.

И тут Кабанов, которого все еще терзали неопределенные смутные желания, удивил сам себя. Он съехал на обочину и остановился. Барабаня пальцами по кожаной оплетке руля, смотрел в боковое зеркало на старика, который спешил к машине. Он шаркал тяжелыми сапогами, поднимая пыль, да все время поправлял кепку, насаживая ее покрепче на коричневый сморщенный лоб. Наконец предрассветный путник приблизился к машине, склонился перед тонированным стеклом, посмотрел на свое отражение и робко постучал костяшкой пальца.

— Эй, дедуля, я тут! — отозвался Кабанов из другого окна.

Старичок обошел машину, отыскивая того, кто подал голос, и Кабанов успел рассмотреть его неопределенного цвета брюки и сморщенный на спине пиджак. Главное, чтобы не вымазал навозом сиденья. А коврик почистят на ближайшей автомойке. Интересно, этот ходячий этнографический экспонат осознает, рядом с какой машиной он ходит?

— До Кукушкина довезешь? — спросил старичок, пригибаясь к лицу Кабанова.

— А где это твое Кукушкино? — спросил Кабанов приветливо, с интересом рассматривая аборигена и пытаясь разглядеть в его глазах отражение этой до нелепости неправдоподобной ситуации.

— А недалеко! — как ни в чем не бывало отвечал старичок, махнув рукой в сторону леса. — Немножко проехать по большаку до Пашнева, а оттуда через ферму на Закуток, и как раз будет поворот на Кукушкино.

— А моя машина там проедет? — спросил Кабанов, делая ударение на слове «моя».

— А чего ж не проедет? Колеса ж есть, — улыбаясь наивности водителя, ответил старичок.

Нет, до него еще не доходило, какая машина снизошла к нему в этот ранний час на этой захолустной дороге. Может, он плохо видел и потому решил, что остановил трактор «Беларусь»? Или же бедность и отсталость его были столь велики, что он вообще не был способен оценить ту колоссальную роскошь, рядом с которой он вот так запросто стоял?

— Ну, садись, — разрешил Кабанов, открывая дверь.

Старичок кряхтел и втягивал голову в плечи, забираясь на сиденье. Кабанов смотрел на его грязные сапоги, сердце сжималось от жалости к безупречной чистоте порожков и коврика, но все же происходящее его забавляло намного больше, чем печалило.

— Ну как? — заботливо спрашивал он, сенсорными кнопками управляя положением сиденья. — Удобно, дедуля?

— Да ничо, — отвечал пассажир, без особого любопытства осматривая мерцающую разноцветьем приборную панель.

— Небось на такой машине даже во сне не катался?

— А чего ж не катался? — неопределенно возразил старичок.

— Ты хоть знаешь, как она называется? — допытывался Кабанов, включая вентилятор обдува салона, чтобы не так сильно пахло крепким самосадом и застарелым потом.

— А как ей еще называться? Машина, она и есть машина.

Деревня! Кабанов объяснил пассажиру, что его машина называется «Мерседес», с чем пассажир легко согласился и стал тыкать пальцем в стекло, показывая, куда надо свернуть. Другого ожидал Кабанов, когда подобрал на обочине дремучего человека. Думал, что тот почувствует себя так, как Золушка на королевском балу. Из навозной кучи — к звезде. Калиф на час. Но пассажир оказался уж слишком дремучим, как горилла, которой что клетка в зоопарке, что салон «Мерседеса» — один хрен.

Но высаживать старика не стал. Раз уж решил свеликодушничать, так надо терпеть до Кукушкина. Съехали на грунтовку. Мужичок рассказал, что вчера вечером пошел смотреть новую делянку под сенокос и заночевал у свата в Пашневе. Теперь, значит, домой направляется. Кабанов не слушал его вовсе, жизнь этого потомственного селянина была ему интересна в той же мере, как и жизнь дождевого червя.

— Кондишн, — комментировал Кабанов, напуская в салон холод поворотом ребристого колесика на панели. — Лазерный сидюшник энд дивидишник, — пояснял он, указательным пальцем отправляя в тонкую щель радужный диск. — Бортовой комп, — представлял он дядьке зеленый дисплей и нажимал при этом на светящиеся кнопки. — Показывает режимы, температуру, рассчитывает время прибытия и расход топлива…

Абориген следил за пальцем Кабанова, но ничему не удивлялся. Заметно посветлело. Часы бортового компьютера показывали без трех минут шесть. С полей на дорогу рваными волнами выплескивался туман. Кабанов снизил скорость. Машина словно плыла в каком-то нереальном пространстве, где не было ни неба, ни земли. Кабанову захотелось по малой нужде. Он остановился посреди дороги, не беспокоясь о том, что может кому-то помешать — тут, похоже, вообще машины не ездили, — на всякий случай выдернул ключи и вышел.

Вокруг стояла глухая тишина. Поеживаясь от сырого холода и начиная неудержимо зевать, Кабанов отошел на обочину, да там была грязная лужа, и брызги могли попасть на брюки. Кабанов перешел на другую сторону дороги, спустился на пружинистую пастбищную травку и прицелился на куст репейника… Благодать! А воздух какой! А тишина! Экология! Это здесь, наверное, водятся коровы, которые говорят человеческим голосом: «Дети, идите пить молоко!» К озорному журчанию присовокупился мелодичный перелив кабановских часов: пробило ровно шесть.

И тут за спиной ка-а-а-ак шарахнет! Оглушительный взрыв кинул его вперед, на мокрый репейник. Кабанов едва успел выставить руки, в которые тотчас впились колючки. Он повалился на траву, над его головой что-то просвистело, и рядом, сотрясая землю, упало дымящееся колесо, звонко подпрыгнуло и, вихляя, покатилось в туман. Удушливый дым, маскируясь под туман, накрыл Кабанова, и он закашлялся, давясь слюной. Перевернувшись на бок, он обернулся. На том месте, где только что стояла его машина, чадила груда рваного железа. Оба передних колеса раздвинулись, словно крылышки. Задних не было. Дверь, смятая, как фольга от шоколадки, болталась на одной петле.

— Моя машина! — едва смог произнести Кабанов, поднимаясь на ноги.

Он сделал несколько шагов к дороге, очумело глядя на черное безобразие, подменившее собой его роскошный «Мерседес». Произошедшее не укладывалось в его голове, ибо было необъятным по масштабам. Кабанов принялся машинально ощупывать себя, словно хотел определить, осталось ли что-нибудь от него самого или же вместе с машиной сгорели одежда, ботинки, тело, руки и ноги. Он не пытался найти какое-либо объяснение страшному безобразию. Версия родилась как бы сама собой и мгновенно затвердела, превратившись в стойкое убеждение: это старик, падла, что-то натворил! Это он тронул какую-то непозволительную кнопочку на панели, или сунул окурок в бензобак, или одновременно включил первую передачу и задний ход, оттого машину разорвало… Кабанов задним умом понимал, что это бредовая чушь, что дремучему аборигену не по силам было бы запустить этот вулкан, но вопль ужаса и отчаяния нужно было кому-то адресовать. И Кабанов, стиснув кулаки, пошел прямо на чадящее жерло.

— Ты где, дебил унавоженный?! — страшно кричал Кабанов. — Что ты наделал, подсолнух ты вяленый!!

Поиски пассажира могли продолжаться неопределенно долго, если бы Кабанов не наступил на что-то мягкое, пружинистое, по консистенции напоминающее наполненную водой грелку. Опустив глаза вниз, он утробно гыкнул и отскочил в сторону. На траве лежала обугленная человеческая рука с желтоватыми, неровно обломанными ногтями. В самой руке ничего страшного не было, но Кабанов только представил на мгновение, какая участь постигла оставшиеся элементы стариковского тела, и схватился за голову.

— Это что, блин… Это что… — забормотал он, чувствуя, что ему становится дурно, кружится голова, тошнит и мысли стремительно покидают черепную коробку, словно голуби тесную клетку.

Глава 2

Потом весь мир, который он мог осознавать, заволокло густым туманом, и все исчезло. Покинутая Кабановым реальность, впрочем, время от времени легкими прикосновениями напоминала о себе: то скрипом телеги, то пряным запахом сена. Тело Кабанова занемело, особенно руки, он не чувствовал их и потому не мог определить своего положения в пространстве. Он не мог понять, стоит он, сидит или лежит. А быть может, висит вниз головой, словно летучая мышь? Во рту было сухо, тяжело, язык не поворачивался. Так бывало, если Кабанов накануне чрезмерно много выпивал водки. Несколько раз он пытался изменить положение головы, но тотчас ударялся затылком о какой-то предмет. Может быть, это вовсе не он ударялся, а его ударяли, но разобраться в этом было решительно невозможно.

Время, похожее на лохмотья старой одежды, лишь отчасти прикрывало провалившееся куда-то сознание Кабанова. Временами он переставал воспринимать себя как личность, а бывало, что он совершенно отчетливо чувствовал, как щекочет ноздрю пробравшаяся туда соломинка. Потом вдруг на него нахлынула тревога за чистоту костюма, и Кабанов пытался занять такое положение в пространстве, чтобы поменьше пачкать его, если вокруг не слишком убрано… «Может, я в больнице?» — мелькнула в его голове догадка, но открыть глаза и оглядеться он не смог — было похоже, что на его лицо налипла влажная занавеска, от которой никак не отклеиться. «Надеюсь, это палата для VIP-персон?» — с надеждой думал Кабанов, с содроганием представляя себе тесную палату, похожую на ночлежку для бездомных, где спертый воздух, скрипучие ржавые койки, куцые, в желтых пятнах простыни и выжившие из ума пациенты… Нельзя было исключать, что его положили именно в такую палату… Нет же, нет! Это маловероятно. Разве не поймут санитары и врачи, с кем имеют дело? Разве не видно, какая тут заложена поднебесная крутизна? Достаточно только мельком взглянуть на Кабанова, на его круглое холеное лицо, роскошные туфли, костюм эксклюзивного пошива, тщательно ухоженные ручечки с золотыми перстнями и отпедикюренные до розовой святости ножечки. Цаца! Чупа-чупсик на золотой палочке!

Наконец наступил момент, когда Кабанов понял, что сознание вернулось к нему в полной мере. Вот только применить его не получалось. Кабанов почувствовал, что руки его связаны за спиной, никак не удается пошевелить ногами, а рот заполнен какой-то несъедобной дрянью. На глазах была тугая повязка. Кабанов мычал и ворочался, утыкаясь носом в пахнущую подвальной сыростью землю. Его пугали темнота, отсутствие звуков и кладбищенский стылый воздух. Он замычал, извиваясь всем телом. Попытался встать на колени, но живот перевешивал, и мучительно не хватало дополнительной точки опоры. Уж не похоронили ли его заживо? Эта мысль была настолько страшна, что Кабанов утробно замычал и попытался разорвать веревки, которыми были связаны его руки.

И вдруг — нежное прикосновение к его лбу! Повязка сползла с его лица, и Кабанов увидел прямо перед собой наполовину скрытое тенью лицо. Вокруг было сумрачно, единственным источником света была горящая свеча, торчащая из пустой консервной банки, и Кабанов не сразу определил, кто стоит перед ним на корточках, — мужчина или женщина.

— Как от него вкусно пахнет, — раздался хриплый голос, и затененное лицо стало приближаться к щекам Кабанова. — Одеколоном!

В какой-то момент человек выдвинулся из тени, и Кабанов увидел перед собой лицо женщины. Но какое это было лицо! От ужаса Кабанов завопил, и, не будь его рот забит кляпом, от этого вопля наверняка бы вылетели его зубы, словно пульки из ствола пневматической винтовки. Над Кабановым, будто осиное гнездо, повис отечный, в красных шишечках нос. Под могучими лохматыми бровями воспаленно слезились узко поставленные глаза. Лоб высотой в два пальца незаметно переходил в давнишнюю лысину, выбритую несимметрично, в большей степени над правым ухом. Над левым же ухом буйно разрослась волосатая путаница. Кончики волос были заплетены в крысинохвостую косичку, с белой тряпочкой на конце. Мочки страшной женщины были проколоты, в одну было продето металлическое кольцо для ключей, а во вторую — медная канцелярская скрепка. Шею незнакомки туго стягивал разлохмаченный шарф, а глубоко декольтированная кофточка открывала отчаянно выступающие ключицы, усыпанные розовыми прыщиками.

Кабанов подумал, что лучше бы его закопали заживо, но одного, в персональной могиле. Он начал извиваться, прессуя животом пол из сырой глины.

— Что ж ты такой нетерпеливый! — захохотала страшная женщина и подобралась ближе к рукам Кабанова, чтобы развязать узлы. При этом ее кофточка и выглядывающие из-под нее ребра оказались как раз над лицом Кабанова. Главный цех армейской прачечной не знавал таких запахов, какой снизошел на Кабанова. Ему так скрутило горло, что голова на некоторое время стала существовать как бы отдельно от туловища. Опасаясь, как бы снова не потерять сознание, Кабанов уперся носом в землю, жадно втягивая ее прелый аромат.

Едва женщина развязала ему руки, как Кабанов оттолкнул ее от себя и стал ползком пятиться, но вскоре уперся в холодную земляную стену. Он вырвал изо рта тряпку, отшвырнул ее в сторону и, вращая во все стороны дурными глазами, поинтересовался:

— Где я?!

— В раю! — захихикала женщина и жадно понюхала свои коричневые ладони: — Ах, ах, запах остался… Какой же ты ароматный!

— Да и ты тоже благоухаешь, — пробормотал Кабанов, растирая онемевшие руки.

Только сейчас он заметил еще одного человека, сидящего в темном углу на деревянном ящике. Это был мужчина с лохматой бородой, в черной, потрескавшейся куртке из кожзаменителя и в плешивой кроличьей шапке, не по размеру маленькой, невесть как прикрепленной к круглой лысой голове. Карманы его лоснящихся от жира брюк были выпуклыми, словно набиты каштанами.

— Пинжак с него сними! — произнес он с сильным азиатским акцентом.

— Пиджачочек, пожалуйста, — весело попросила страшная женщина и пошевелила кривым, похожим на червя пальцем.

— Какой еще пиджачочек?! — вскричал Кабанов, с усилием поднимаясь на ноги. Он понял, что его намерены ограбить. — Хватит!! Прекратите!! — громче закричал он, опасаясь, что одним только ограблением преступники могут не ограничиться. — Здесь есть милиция?!

Мужчина нехорошо рассмеялся, и в хохоте его тоже угадывался азиатский акцент.

— Я вместо нее, — сказал он. — Пинжак снимай! Или бесплатно жить тут хочешь?

— Ничего я не хочу! — не на шутку испугался Кабанов. — Как отсюда выйти?

— Только ногами вперед! — делая «козу», ехидно ответила страшная женщина. Она надвигалась на него, шевеля пальцами, и Кабанов с отчаянной силой прижался к земляной стене. Он бил в нее кулаками, выл, отплевывался, но надвигающаяся «коза» была настолько страшна и зловонна, что Кабанов скоро сдался, молниеносно снял пиджак и набросил его на пятнистую голову страшной женщины.

Азиат нетерпеливо дожидался добычи. Страшная женщина, обнюхивая пиджак, как служебная собака на оперативной работе, засеменила к азиату, и чем ближе она к нему приближалась, тем сильнее сгибались ее выпуклые коленки. Возле его широко расставленных ног она вообще пошла вприсядку и пресмыкалась перед ним все то время, пока азиат деловито выворачивал карманы пиджака.

Кабанов, наблюдая за этим, пребывал в состоянии, близком к умопомешательству. «Может, я отбросил копыта? — думал он то ли в шутку, то ли всерьез. — И это уже загробное царство?» Как всякий убежденный атеист, он понятия не имел, как будет выглядеть тот чехольчик, который уготован для его души, весело там будет или не очень. Как всякий убежденный атеист, Кабанов считал, что ничего плохого в жизни не совершил, потому что другие вообще наглеют безудержно и им все с рук сходит. А раз так, то надо срочно взять себя в руки и оказать грабителям достойное сопротивление.

Кабанов пошарил руками в темноте и наткнулся на шероховатый древесный столб, подпирающий черный потолок. Вырвать его не удалось, столб стоял насмерть. Тогда Кабанов опустился на корточки и стал шарить под ногами. Тем временем азиат извлек из карманов пиджака связку автомобильных ключей и несколько смятых долларовых купюр. Вообще-то все деньги Кабанов держал в портмоне, которое осталось в машине и, по-видимому, испарилось при взрыве. Эти купюры ему дали на сдачу в казино, и он сунул их в пиджак машинально. К автомобильным ключам азиат проявил слабый интерес и, сняв их с кольца, затолкал в карманы. Кольцо кинул страшной женщине, которая неимоверно обрадовалась подарку и тотчас попыталась пристроить его в своем похожем на кукиш пупке в качестве пирсинга. Доллары азиат сначала разгладил на колене, затем помял как следует, потер друг о дружку, придавая им бархатистость и нежность, и аккуратно порвал на две части каждую. Обрывки он сложил стопочкой и сунул в обвисшие карманы куртки. Напялив пиджак поверх куртки, он осмотрел себя, подергал за обшлага, необыкновенно напоминая цирковую обезьяну.

— Я буду в кабинете, — поставил он в известность страшную женщину, но не успел подняться с ящика, как Кабанов медленно, но размеренно, как асфальтовый каток, двинулся на него.

— Быстро снял пиджак, чурка недоделанный! — громко потребовал Кабанов, давно уверовавший в то, что его внушительная комплекция вызывает у людей чувство страха.

Мало того, что азиат не испугался и ослушался. Он вдруг ловким движением выдернул из-за пояса тонкую заточку из гвоздя и ткнул ею в живот Кабанова. Нападение носило скорее демонстративный характер и не преследовало цели пропороть Кабанову внутренности. И все же Кабанов почувствовал слабый укол, его сразу же бросило в пот, ноги стали ватными, в голове зазвенело, и он едва удержался на ногах.

— Будешь знать, на кого руку поднимать, — нравоучительно заметил азиат, зачем-то вытер заточку о борт пиджака и сунул ее на прежнее место. — Козел ты кизилский!

И сразу как будто забыл про Кабанова. Теряя остатки воли, Кабанов на шатких ногах вернулся на то место, где он пришел в сознание, сел на землю, обхватил колени и мелко задрожал.

— Ты что ж споришь с ним? — испуганно зашипела страшная женщина.

— Я хочу отсюда уйти, — произнес Кабанов. — Где тут выход?

— Нет тут выхода, — ответила страшная женщина и, оттянув край шарфа, стала яростно расчесывать шею грязными ногтями.

— Хватит пургу нести, — пробормотал Кабанов, глядя, как исчезает в глубине темного прохода азиат. — Везде есть выход.

— Везде есть, а здесь нет, — вяло возразила страшная женщина и приложила кольцо к пупку. Полюбовавшись, спросила: — Как ты думаешь, будет держаться, если проколоть иголкой?

Он отвернул лицо, чтобы не так обильно втягивать в себя запах, источаемый страшной женщиной. Она, к счастью, недолго пристраивала кольцо к пупку, потом пробормотала, что ей пора идти на репетицию, и вместе с запахом растворилась в темноте.

Кабанов немного успокоился, и даже мысли обрели относительную стройность и последовательность. Куда ж это его занесло? То ли катакомбы, то ли подвал, то ли землянка. Он сам забрел сюда или же его кто-то притащил?.. Его знобило. Шелковая рубашка стального цвета совсем не хранила тепло, словно была соткана из стеклянных ниток. Брюки стали влажными на ягодицах, в штанины, словно змеи, вползала сырость. Но больше всего неприятностей доставляли выпачканные в глине ладони. Кабанов потер их друг о друга, но глина лишь глубже впиталась в поры. «Надо выбираться из этой помойки! — подумал он. — И сразу в милицию!»

Он с трудом представил, как будет обращаться к милиционерам с просьбой. Кабанов давно уже ничего ни у кого не просил. Последние годы он только требовал и приказывал. Слесари боялись его, как когда-то боялись его отца. Но отец только молча бил, а Кабанов не бил, но орал, и орал так, что у них кровь застывала в жилах. Милицию Кабанов наследственно ненавидел, но с блюстителями порядка вел себя почтительно — в генах цепко сидел страх перед людьми в погонах. Как им объяснить, что с ним случилось? Они первым делом потребуют у него документы, а документы остались в машине и наверняка сгорели. Начнут выяснять его личность, гонять из кабинета в кабинет… А он будет покорно ходить по коридорам в своих влажных штанах и с грязными руками. Руки надо помыть немедленно! И вычистить ногти — сколько там грязи, инфекции и заразы!

Кабанов приободрился, когда представил, как милиционеры отдубасят дубинками наглого азиата. Пиджак придется оставить. Кабанов под пытками не наденет его снова. Никакая химчистка не изгонит из ткани вонь, чесоточных клещей, вшей, грибки и лишаи.

Его подгоняло желание поскорее выбраться из этого бомжатника на свежий воздух. Прикладывая ладонь к глиняной стене, он пошел во мрак, но через три шага уперся в противоположную стену, такую же гладкую и сырую, как и первая. Пол здесь был совсем негодный, мягкий, как пашня. К тому же в углу крепко пахло туалетом. Когда Кабанов осознал, что этот запах означает, подошвы его туфель уже пронзительно чавкали. Кабанов слезно завыл и кинулся назад. Лицо его было жестоко деформировано, словно он только что взасос поцеловался со страшной женщиной.

— Уроды!! — орал он в темноту, ставя ноги шире обычного, как бывалый матрос, привыкший к качке. Руки он тоже развел в стороны и пальцы растопырил. Так, враскоряку, он пошел в темный проем, задевая деревянные столбы, держащие потолок. — Уроды!! Все засрали!! Зарылись в дерьмо по горло!!

Где-то впереди мерцал тусклый свет, по темным стенам размазывались отблески. Кабанов вышел в комнату, если так можно было назвать неправильной формы нору. По кругу стояло несколько столов, за ними сидели женщины — Кабанову показалось, что их три, но, возможно, их было больше. При тусклом свете свечей женщины вышивали на пяльцах. Каждая обхватывала левой рукой раму с натянутой на ней красной тканью и ловко орудовала иглой. Никто из них не обратил на Кабанова внимания. Под низким сводом скапливались запахи немытых тел, тепло от свечного огня и тихое занудное мычание, отдаленно напоминающее пение.

— Как отсюда выйти? — спросил Кабанов, обращаясь ко всем работницам сразу.

Он не удостоился ни ответа, ни взгляда. Только страшная женщина, сидящая за ближайшим к нему столом, искоса глянула на него и свела к переносице безобразно разросшиеся брови. Кабанов схватил за мосластое плечо ее соседку в сером платке — это была не то усохшая старушка, не то еще не выросшая девочка, но и эта труженица не оторвалась от своего занятия. Пение не прерывалось, даже, напротив, усилилось, и вся нора была наполнена вибрирующими монотонными звуками: «Му-ма-ми-ма. Ма-ма-ми-мо… Бииииии-бизиииии…» И то же самое по второму кругу, а потом снова и снова.

Кабанов решил, что они над ним издеваются. Задыхаясь от злости, он огляделся вокруг, словно выбирая, кого бить первой, и увидел небольшую дыру в стене, достаточную для того, чтобы пролезть в нее на четвереньках. Желание убраться отсюда восвояси было сильнее желания раскидать безумных теток по углам, словно тряпичных кукол. Кабанов, трижды плюнув в проход между столами, опустился на четвереньки и полез куда-то в темноту, еще более плотную и зловонную. Встав на ноги неосмотрительно резко, Кабанов ударился темечком о глиняный свод и отколол от свода приличный кусок прессованного песчаника.

Он долго стоял, согнувшись в три погибели и потирая ушибленную голову, пока его глаза привыкали к мраку. Того ничтожного количества света, которое проникало через дыру, хватило, чтобы увидеть похожие на багажные полки двухъярусные нары. Кое-где валялись подозрительного цвета тряпки. С верхних полок свисали тонкие, плоские чулки, залатанные разноцветные носки, еще какие-то серо-желтые лоскуты со сморщенными резиночками, потертыми шовчиками и редкой щетинкой ниточной рвани… Кабанова чуть не стошнило.

— Блин… Что это за херня? — хотел крикнуть он, но его голос прозвучал на удивление глухо и тихо.

Он выполз назад. Пение вдруг прекратилось. Но Кабанов зря понадеялся, что теперь на него обратят внимание. Толстуха с тифозной стрижкой, сидящая в самом темном углу, где свеча уже давно сгорела и превратилась в затвердевшую лужицу, постучала пяльцами о стол и сказала:

— Подождите, девочки. Тут лучше поделить на два голоса. Послушайте, я буду петь так… — И задрав вверх комковатый, словно неудавшаяся манная каша, подбородок, она мышиным писком издала: — Бизи-бизи-бизиииииии!!! — Быстро перешла на обычный низкий голос: — А вы в это же время чуть пониже: «Му-ма-ми-ма!» Хорошо? Давайте попробуем! И — начали!

Пение возобновилось. Надо сказать, что звуки были достаточно мелодичными, и Толстуха успевала не только звонко пищать, но и ритмично отбивала пяльцами такт. Вот только Кабанову никак не удавалось разобрать слов. Впрочем, текст песни вовсе не интересовал нашего несчастного героя. Ему казалось, что эти омерзительные существа издеваются над ним.

— Как отсюда выйти?! — закричал он, пытаясь заглушить звонко-скрипучие голоса. Но не тут-то было! Песня зазвучала с удвоенной силой.

Дабы покончить с этим гнусным театрализованным действом, он схватил за хлипкий ворот халата Полудевочку-Полустарушку, оторвал ее от табурета и, тряся ее, словно шейкер с коктейлем, выдохнул ей прямо в мелкое обезьянье личико:

— Как ты сюда попала?! Быстро говори, а то придушу!!

Стройность пения была нарушена, ритм сломался, голоса пошли вразнобой, а потом и вовсе затихли.

— Не помню, — печально ответило болтающееся в руке Кабанова существо, приторно пахнущее дешевыми карамельками. Суча ручками и ножками, оно добавило: — Пьяная была.

Кабанов разжал руку и оглядел нору в надежде встретить более-менее осмысленный взгляд. Но все вдруг затихли, пригнули головы, и только было слышно, как шуршат иголки: шик-шик-шик.

Кабанов шагнул к Толстухе. Он не стал делать глупой попытки поднять ее за ворот и лишь сдавил пальцами ее скользкий бугорчатый загривок.

— А я была на празднике, — торопливо заговорила Толстуха, часто моргая, — и там клей нюхала, и экстази кушала, и так радовалась, так радовалась, что даже не заметила, как все вокруг изменилось.

Кабанов отдернул руку от скользкого загривка.

— Так здесь что? Вытрезвитель? — с надеждой спросил он. Наверное, его приняли за пьяного и потому привезли сюда. Если так, то он без труда докажет санитарам, что был оглушен взрывом, а не водкой.

— Ну, вроде вытрезвителя, — ответила страшная женщина, которую, как позже выяснилось, здесь звали Зойка Помойка.

— Только лучше, намного лучше! — добавила Полудевочка-Полустарушка.

— И неужели никто не помнит, как его сюда занесло? — с отчаянием крикнул Кабанов. — Как переодевали? Как мыли?

— А здесь не переодевают. Тут все в своем, — вздохнула Зойка Помойка, прокалывая иголкой ткань.

— Лично я сам сюда пришел, — вдруг донесся откуда-то снизу сиплый мужской голос.

Кабанов огляделся, но вокруг были только женщины.

— Проснулся? — ласково заговорила Полудевочка-Полустарушка тем размягченным и растянутым голосом, каким говорят с любимыми животными. Она встала из-за стола и тотчас опустилась на корточки. — Не спится, бедолага?

— Не спится, — буркнул кто-то из-под стола. — Все думаю о прошлом.

— Может, покушаешь? Ты уже совсем ничего не ешь. На-ка! — Она сунула руку в карман халата и вынула оттуда горсть чего-то похожего на крупные семечки.

Кабанов с брезгливым страхом приблизился к столу и тоже опустился на корточки. Не сразу он увидел тощего, снежно-бледного старика в красной вязаной шапочке, надвинутой на самые брови. На сморщенной, как у черепахи, шее был повязан красный ситцевый платок. Старик нехотя понюхал то, что лежало в ладони Полудевочки-Полустарушки, вяло, по-собачьи куснул, используя не столько губы, сколько язык.

— Кушай, кушай, хорошенький мой, — ласково приговаривала Полудевочка-Полустарушка.

— Была б охота на него «Вискас» переводить, — проворчала Толстуха.

— Так он смешной, — умиленным голосом ответила Полудевочка-Полустарушка, гладя старика по шапочке.

Медленно разжевывая твердые комочки, старик обратил свой взгляд на Кабанова.

— А вот я сам сюда пришел, — произнес он медленно, и взгляд его, пронзив Кабанова, сфокусировался где-то в далеком прошлом, которым, кажется, старик гордился. — У меня спросили: хочешь быть великим и богатым? Я говорю: хочу, хочу, хочу!!! — Он сделал паузу, вздохнул и еще раз лизнул ладонь кормилицы. — Сначала меня везли на машине, очень громко играла музыка. Потом мне дали очень вкусный напиток, на бутылочной этикетке восход солнца был нарисован… Потом показали фильм с голыми женщинами… И тогда мне сказали: иди и властвуй!

— Ну, дальше! — нетерпеливо воскликнул Кабанов. — И ты пошел. И как ты это сделал? Где эта дверь?

— А дверей здесь нет. Зачем нам двери? — пожал угловатым плечом старик.

— Хватит, солнышко мое, хватит! — сказала Полудевочка-Полустарушка, высыпая в карман оставшийся корм. — А то у тебя снова понос будет. — Она повернулась к Кабанову. — Хорошенький, правда? Это наш бывший Командор.

— Бывший? — переспросил Кабанов. — А кто настоящий?

— Как кто… — не поднимая головы, откликнулась Зойка Помойка. — Тот, кому ты пиджачочек подарил.

— Азиат, что ли? — воскликнул Кабанов.

Женщины зашипели и склонили головы. Кабанов заскрипел зубами от злости и жажды драки. Так этот чебурек неотесанный — начальник этого загаженного вытрезвителя? Кому доверили судьбы людей?

— Где он? — воинственно крикнул Кабанов и, смахнув Полудевочку-Полустарушку с табурета, схватил его за ножку и поднял над головой.

— В своем кабинете, — выдал кто-то, но кто именно — выяснить было невозможно.

Кабанов ринулся в темный коридор, пиная ногами стены, чтобы по звуку найти дверь кабинета. То, что азиат оказался не каким-нибудь отпетым мошенником, а должностным лицом, придавало Кабанову храбрости. Должностное лицо, каким бы негодяйским оно ни было, все-таки иногда придерживается норм цивилизованного общества. Значит, его можно убедить в том, что Кабанов попал сюда случайно.

От удара ногой вдруг гулко загремела железная дверь. Кабанов на ощупь попытался найти ручку, но дверь была совершенно гладкой, без каких-либо выступающих деталей. Он ударил по ней еще раз, потом двинул табуретом.

Лязгнул засов, и дверь широко распахнулась. Кабанову, чтобы не получить по физиономии, пришлось отскочить назад. На пороге стоял азиат. Он по-прежнему был в кабановском пиджаке, надетом поверх куртки. Рукав пониже локтя уже был выпачкан в чем-то жирном. Командор вытрезвителя заслонял собой почти весь дверной проем, и все же Кабанов увидел сумрачную комнату с необыкновенно высоким потолком, посреди которого темнела крышка продолговатого люка. Через потолочные щели проникали тонкие лучи света, и пылинки делали их похожими на длинные мутные сосульки. Вдоль стен, обшитых рубероидом, были раскиданы грязные подушки, а дальний угол был даже застелен протертой ковровой дорожкой. Но самая разительная особенность «кабинета» заключалась в том, что здесь, как показалось Кабанову, был чистый и свежий, как горный родник, воздух. У Кабанова даже голова закружилась, и желание вырваться на свободу стало просто неконтролируемым.

— Выводи меня отсюда, пока я тебе башку не проломил! — распаляя в себе буйную агрессию, закричал Кабанов и вскинул табурет.

Командор ничего не сказал и протянул руку к лицу Кабанова. Зря Кабанов в этот миг глубоко вздохнул. Раздалось шипение, и вместе с чистым и свежим, как горный родник, воздухом в легкие Кабанова попала струя нервно-паралитического газа. Дыхание перехватило, глаза обожгло острой болью. Потеряв ориентацию во времени и пространстве, Кабанов машинально шагнул вперед, и тотчас табурет обрушился ему на голову…

Глава 3

Даже если это был бы всего лишь кошмарный сон, его повторение Кабанов вряд ли бы выдержал. Но, на его бездонную беду, все происходило в реальности. И он снова открыл глаза, и снова увидел подпирающие низкий глиняный свод бревна, и ящик, и блики свечей на холодных влажных стенах… Он не захотел верить в эту реальность, вскочил на ноги, но удар табуреткой повредил настройки вестибулярного аппарата, и Кабанова повело. Он оперся о стену и застонал. Потом принялся колотить по ней кулаками.

— Отпустите меня!! Отпустите!! — стонал он, понимая, что готов заплакать.

Опоганенные туфли скользили по удобренному полу, и Кабанов, боясь упасть, пошел к ящику. Он полагал, что это почетное место, своеобразный трон, на котором восседает Командор. Но, приблизившись к ящику, Кабанов почувствовал, что плотность запаха усиливается и что ящик мало пригоден для обычного сидения — посреди, на самой сидушке, не хватало одной рейки. И тогда Кабанов понял, что это место действительно почетное: это персональный унитаз Командора. И Кабанов взвыл с новой силой, ткнулся лбом в холодную стену.

— Я хочу домо-о-о-о-ой…

Мужество, если когда-либо присутствовало в его дородном теле, покинуло его. Как человек, страдающий клаустрофобией, Кабанов кинулся в темноту, вглядываясь в нее безумными глазами, ударился о невидимую стену, свернул куда-то, устремился вниз, в черный зев узкой штольни, там споткнулся о кучу песка и упал.

— Где я? Где я? — бормотал он, ползая по песку и не видя ничего.

Могильная темнота окружала его. Кабанов решил, что сам себя похоронил, издал душераздирающий вопль и принялся скрести ногтями любую твердую преграду, которая оказывалась перед ним. Ему было так страшно, как никогда раньше. Он метался из стороны в сторону, натыкаясь на шершавые неровные стены, бился головой о низкий песчаный свод, и песок уже скрипел у него на зубах, уже наждачил его слепые глаза, и вот-вот разорвалось бы в его груди сердце, если бы вдруг где-то впереди не блеснул огонек. Кабанов с воплем кинулся к нему, на короткое время застрял в штольне, но вырвался вместе с комками сырого песка и едва не снес Зойку Помойку. Страшная женщина держала в руке свечу и с душевной улыбкой смотрела в безумные глаза Кабанова.

— Ты что ж это? Заблудился? — журчала она голоском.

— Там… я… потерял выход… — тяжело дыша, бормотал Кабанов, хватаясь за руки женщины и озираясь на страшный зев штольни. — Темно… ничего не видно…

— А там у нас песчаный карьер. Там мы добываем наше главное природное богатство… Ох ты, бедненький! Тут поначалу все путаются. А потом ходят с широко поднятой головой!

Кабанов дрожал и заикался. Он все еще хватал за руки Зойку Помойку, и она представлялась ему добрым, давным-давно знакомым, почти родным человеком.

— Я не хочу… — бормотал он, — ходить… с широко поднятой… Мне надо домой…

— Домой? — усмехнулась Зойка Помойка. — А ты разве не дома? Пойдем-ка, поспишь немножко. Кровати у тебя своей нет, но, так и быть, полежи на моей…

Кабанов не возражал, не сопротивлялся. Он не слишком хорошо понимал, что говорила ему эта пахучая женщина, но доверялся ей, и его главной заботой было не остаться снова одному в кромешной тьме. Держа Зойку Помойку под локоть, словно слепой своего поводыря, он зашел в нору, где женщины по-прежнему вышивали и тянули свою «ма-му-ми-му», и сейчас это помещение показалось ему необыкновенно светлым, уютным и обжитым. Зойка Помойка подтолкнула Кабанова к Полудевочке-Полустарушке.

— Глянь-ка, что у него с головой?

Полудевочка-Полустарушка проворно вскочила на табурет, поковырялась тоненьким пальчиком в его волосах, как делают обезьянки, отыскивая друг у друга вши, потом плюнула Кабанову на темечко и растерла пальчиком.

— До свадьбы заживет, — пискляво заверила она и лукаво взглянула на Зойку Помойку.

Сдерживая позыв рвоты, Кабанов кивком поблагодарил врачевательницу и последовал за Зойкой в спальню. Зойка проскользнула в нее, словно хорек в свою нору, поставила свечу в пустую консервную банку и сгребла с верхней полки кучу тряпья.

— Ложись! — скомандовала она, похлопывая по засаленным доскам. — А туфли можешь не снимать.

— Они в говне, — признался Кабанов.

— Ну и ладно! — махнула рукой Зойка Помойка. — Песком ототрется.

Кабанов не без труда забрался на полку, вытянул ноги, раскинул руки и расслабился. Но едва он прикрыл глаза, как ему снова стало страшно. Он схватил Зойку Помойку, которая стояла рядом, за плечо.

— Ты здесь?

— Здесь, здесь, конечно, — успокоила она. — Ты спи, а я вышивать пойду.

— Ты там будешь? Никуда не уйдешь?

— Там, конечно. Куда я денусь? Спи, не бойся.

Оставшись один, Кабанов некоторое время прислушивался к доносящемуся пению. Эти звуки успокаивали его, внушали нечто доброе и незыблемое. Он смотрел на глиняный потолок, на который изредка ложился отблеск свечей. Потом он услышал, как кто-то ворочается под ним, ярусом ниже. Свесив голову, Кабанов увидел Бывшего Командора. Старик, натянув шапочку на глаза, тяжко вздыхал, расчесывал крючковатыми пальцами впалые щеки, гремел о доски костлявыми ногами.

— Эй! — позвал его Кабанов. — Старик!

Но Бывший либо не услышал его, либо поленился отвечать. Кабанов снова расслабился на полке и пришел к неожиданному выводу, что, несмотря на весь бытовой ужас этого вытрезвителя, тут, на нарах, вполне удобно и даже ничуть не жестко, а значит, можно хорошо выспаться. С этой мыслью, собственно, он и уснул…

Кабанов не знал, как долго он спал. Временами сон его становился чутким, поверхностным. То у него затекала рука, то он вдруг начал зябнуть и неосознанно шарил по доскам в поисках одеяла. Нащупал ворох тряпок и, не открывая глаз, потянул их на себя. От запаха, который тряпки издавали, у Кабанова закладывало нос, но лишь на время. Привыкая к запаху, он переставал его замечать, а тряпки худо-бедно согревали.

Проснулся он окончательно от оживленного гомона. Сердце его сразу наполнилось тревогой и проворно заколотилось. Кабанов огляделся, увидел сырые стены, плавно переходящие в низкий свод, засаленные нары, развешенное на веревках тряпье, и пробудившаяся тошнота снова подкатила к горлу. «Как я опустился! — подумал он. — Увидела бы меня жена!»

Мысль о жене, тонкой и изящной, как елочная Снегурочка, красавице Ольге, появилась спонтанно и тотчас обожгла сознание невыносимой тоской. «Прочь, прочь отсюда!!» Кабанов посмотрел вниз. Старика не было, вместо него на досках темнело большое пятно, очертаниями похожее на Аляску. Кабанов сполз вниз, наполненный предчувствием радикальных перемен. Может быть, всех обитателей выписывают? Женщины, оживленно переговариваясь, торопливо заканчивали работу с пяльцами, сматывали нитки, втыкали иголки в поролоновые подушечки. Старик, покашливая, бродил между столов, давал какие-то советы, но его никто не слушал. В черноте прохода угадывался мрачный силуэт азиата. Пламя свечей придавало его лицу зловеще-красный оттенок.

— Поторапливаемся, девочки! Поторапливаемся! — еще больше заводил он суету. — Срочный заказ!

Первой из мастерской выскочила Толстуха. Командор потрепал ее по щечке и вручил лопату. Следом за ней орудие труда получила Зойка Помойка. Самая большая лопата, совковая, досталась Полудевочке-Полустарушке. С трудом взвалив ее на плечо, невесомое существо строевым шагом удалилось в темноту.

Командор протянул лопату Кабанову и выжидающе уставился на него.

— Что это? — не понял Кабанов.

— Лопату не узнаешь, крокодил ты калифорнийский? — ответил Командор. — Быстро взял и пошел песок грузить!

— Песок грузить? — криво ухмыльнулся Кабанов. — Нет, дружбан, это слишком большая честь для меня.

— Как хочешь, — не стал настаивать Командор. — Но запомни: кто не работает, тот не кушает.

И он растворился в темноте. Кабанова, однако, заинтересовал этот неожиданный аврал. Он справедливо полагал, что песок, коль был кем-то заказан, должен проделать путь из могильного карьера на свободу. Кабанов сел на стул Толстухи, откуда хорошо просматривался коридор, и стал поглядывать за трудовым процессом. Сам карьер он видеть не мог, лишь слышал доносящиеся оттуда радостные возгласы да дружный скрежет лопат. Но спустя несколько минут из штольни вышли Зойка Помойка и Полудевочка-Полустарушка с носилками в руках. Пригибаясь под тяжестью песка, они прошли по коридору и, к удивлению Кабанова, занесли носилки в кабинет Командора. Вышли они оттуда с опорожненными носилками и снова внедрились в черный зев штольни. «Они высыпают песок в его кабинете?» — с сомнением подумал Кабанов, но и во второй раз, и в третий, и в десятый история с носилками повторилась. Женщины без передышки таскали песок в комнату, огороженную от коридора железной дверью.

И вдруг Кабанов явственно услышал гул мотора, доносящийся из кабинета. Лязгало, скрежетало железо, вращались шестеренки какого-то механизма. Потом откуда-то сверху донесся грохот, словно упал и завибрировал большой лист железа. Женщины в это время по-собачьи звонко и переливисто пели. Лопаты, словно ружья, были составлены в пирамиду. Минут через пять мотор утих, и песчаные работы возобновились.

«Наверняка песок при помощи лебедки поднимают наверх, — думал Кабанов. — И вся эта механизация установлена в кабинете азиата».

Пользуясь тем, что Бывший бродит между штольней и кабинетом, мешая работающим женщинам, Кабанов осмотрел швейную мастерскую, порылся на столах и под ними. Он сам точно не знал, что хочет найти. Может быть, какой-нибудь острый предмет, подходящий для роли оружия. Может, какую-нибудь еду. Последнее, что он ел, это был монастырский гювеч. Сколько прошло с тех пор времени, Кабанов не знал, но голод давал знать о себе все сильнее. Ко всему еще его мучила жажда. Но на столах ничего не было, кроме швейных принадлежностей и красных лоскутков ткани. На углу каждого стола лежала готовая продукция. Кабанов с удивлением увидел, что все женщины вышивали одно и то же: аляповатое изображение Иисуса Христа. Вымпелы с его изображением были отделаны бахромой и веревочкой для подвешивания. Одни были помельче, другие покрупнее.

В дальнем углу мастерской Кабанов обнаружил сколоченный из табуреток и листа фанеры низкий столик, на котором стояла керосиновая плитка да несколько гнутых алюминиевых кастрюль и сковородок с налипшим на них песком. Никакой еды Кабанов не нашел, но если бы нашел, скажем, жареную куриную ногу, не стал бы ее кушать даже под угрозой смерти. Во всяком случае, ему так казалось.

Совершенно случайно он наткнулся на источник воды. У стола, за которым работала Толстуха, стоял эмалированный бак с погнутой крышкой. Когда Кабанов приподнял ее, то уловил запах ржавчины и болотца. Вода была теплой, видимо, нагретой объемным крупом Толстухи — бак с водой она использовала в качестве табуретки. Возможно, таким способом она следила за экономным расходом воды. Стоило Кабанову представить, как Толстуха расставляет ноги пошире, приподнимает юбку и водружается на бак, как чувство жажды тотчас прошло. Поборов брезгливость, Кабанов помыл в баке руки, а потом вытер их об рубашку.

С горящей свечой он заполз в спальню. Здешний воздух снова напомнил Кабанову о своей особенности — по вкусовой насыщенности и консистенции он напоминал протухший кисель. Кабанов стал дышать ртом. Опустившись на четвереньки, он первым делом заглянул под нары и увидел аккуратные ямки, похожие на те, какие вырывают животные семейства кошачьих, чтобы отправить естественные надобности. Каждая ямка была прикрыта тряпочкой или газеткой. Разумеется, Кабанов сразу предположил худшее (впрочем, почему худшее? Скорее, типичное). Но на сей раз он ошибся. В ямках хранилось вовсе не то, о чем он подумал. Там лежали продукты. Бульонные кубики, макароны, супы быстрого приготовления, обгрызенные и раскрошенные кусочки хлеба, печенье, конфеты. В одной из ямок Кабанов увидел половинку шоколадного батончика, причем край его был не откушен, а гладко слизан, как у мороженого. В какой-то ямке продуктов было больше, в какой-то меньше, но, в принципе, набор был один и тот же.

Кабанов долго колебался, прислушиваясь к своим чувствам и оценивая, что сильнее: чувство голода или брезгливость. Брезгливость снова победила, и он не посягнул ни на печенье, ни на конфеты.

Ничего более интересного Кабанов не обнаружил, кроме немыслимого количества тряпичной рвани, из которой, по-видимому, женщины шили себе простыни и одеяла. Углубленное исследование бытовых нор привело Кабанова в состояние глубочайшего уныния. «Довольно! — подумал он. — Пора и честь знать. Нехорошо так долго пользоваться добротой людей, приютивших меня!»

Снова заполучить струю нервно-паралитического газа ему не хотелось, и Кабанов решил в корне поменять тактику действий. Он полагал, что азиат обязательно должен быть падок на лесть и, как всякий мелкий начальник, размякать от угодничества. Работа в карьере тем временем подошла к концу. Женщины, шатаясь от усталости, вернулись в мастерскую, на входе которой стоял Бывший и собирал мзду. Кабанов заметил, что каждая труженица держала в руке небольшой пакет с продуктовым набором и какими-то дешевыми безделушками: платочками, блокнотиками, карандашами. Полудевочка-Полустарушка дала Бывшему упаковку мятных таблеток. Зойка Помойка — восьмушку черного хлеба. Толстуха хоть и поворчала, что ей надоело кормить дармоеда, но все-таки отсыпала ему в ладонь немного заварки. Затем женщины расселись за свои столы и, воровато оглядываясь друг на друга, стали разбирать заработанные сокровища. Полудевочка-Полустарушка немедленно принялась поедать карамельки, а фантики тщательно разгладила и сложила стопочкой. Толстуха к заработанному угощению отнеслась с равнодушием, с кислой физиономией рассмотрела пакет, даже не высыпав его содержимое на стол. Зойка Помойка выменяла на карамельки у Полудевочки-Полустарушки шариковую авторучку, тотчас разобрала ее, извлекла пружинку и ввинтила ее в мочку уха.

Бывший, забравшись под стол Зойки Помойки, затолкал за щеку горсть мятных таблеток, затем присыпал хлеб заваркой и стал жадно поедать его. Заглушая его чавканье, женщины затянули свою песню. Они были усталыми, но довольными. Умиротворенное счастье угадывалось в их сгорбленных позах. Вскоре Полудевочка-Послустарушка уснула, уткнувшись лбом в стол. Зойка Помойка взялась за пяльцы и стала вышивать ухо. Ухо получалось слишком большим и отвислым, но Зойка не обращала на это внимания — должно быть, уверенность в завтрашнем дне ей внушал увесистый пакет и новенькая сверкающая пружинка в ее мочке. Толстуха взялась стряпать. Она наполнила кастрюлю водой и пошла по столам собирать бульонные кубики и макароны. Остановившись подле Кабанова, Толстуха выжидающе посмотрела на него, затем заглянула в кастрюлю, где медленно растворялись три кубика, и сказала:

— Ну? И долго мы будем так стоять?

— Я за него сдам! — неожиданно заявила Зойка Помойка, расковыривая ногтем упаковку кубика и кидая желтый брикет в кастрюлю.

Только теперь Кабанов понял, что он включен в число тех, кто будет допущен к поеданию супа. Промедление было смерти подобно. Прижав ладонь к губам, он немедленно вышел из мастерской. В железную дверь он постучал тихо и робко и изобразил на лице жалкую просящую улыбку. Видимо, раболепие было заложено в кабановских генах, потому как в роль просителя он вошел легко и гармонично.

Дверь, однако, никто не открыл. Кабанов постучал сильнее, на тот случай, если Командор впал в послеобеденную сиесту.

— Чего надо? — вдруг раздался его голос откуда-то из темноты коридора.

Кабанов сделал несколько шагов по коридору, следуя на запах как на свет маяка, и увидел Командора сидящим на ящике. В руке у него были тщательно помятые обрывки долларов. Рассматривая портрет президента, Командор старательно кряхтел.

— Чего тебе? — еще раз спросил он.

Кабанов, по своей наивности полагая, что это не самое удобное место и время для серьезного разговора, промолчал.

— Кушать хочешь? — по-своему расценил молчание Кабанова Командор. — А я ведь тебя предупреждал!

— Послушай, отпусти меня, — очень душевно, очень искренне попросил Кабанов; просьба его вытекала из самых глубинных пластов души, она была выстрадана, вымучена.

Командор вздохнул и с вдумчивым видом использовал президента.

— Не могу, — ответил он, застегивая штаны.

— Почему?! — надрывно спросил Кабанов. — Если ты меня отпустишь, я тебя щедро отблагодарю. Я принесу тебе доллары… — Кабанов осекся и поправился: — Или какую-нибудь другую бумагу. Ты скажи, что тебе нужно, и я тебе все принесу.

— А у меня все есть, — махнул рукой Командор и направился к своей железной двери. Он вынул из кармана большой ключ, похожий на штопор, и загнал его в замочную скважину. Широко распахнул дверь, показывая тем, что позволяет Кабанову зайти.

— Зачем я тебе нужен? — продолжал умолять Кабанов. — Отпусти меня. Я чужой для вас. Я вообще не из этих мест…

— А кто работать будет? Я?.. — усмехнулся Командор, садясь на пол, застеленный рваным ковром, и откидываясь на подушку. — Да отсюда и не уйдешь.

И Командор поднял глаза к потолку, под которым на железных тросах висела платформа размером с приличный стол, которую Кабанов в прошлый раз принял за крышку люка.

— А если меня на ней поднять наверх? — предложил Кабанов, не понимая, в чем проблема.

— Так управление сверху, — ответил Командор, глядя на платформу, словно на солнце. — Когда захочет — поднимет, когда захочет — опустит.

— Кто захочет? — не понял Кабанов.

— Бог, — совершенно серьезно ответил Командор и сложил перед грудью ладони. — Он дает нам хлеб и воду. Он заботится о нас и любит нас.

— Какая же это забота? — горячо зашептал Кабанов, приближаясь к Командору. — По горло в дерьмо уже зарылись! Когда он нас отсюда выпустит?

— Никогда, — ответил Командор удивленно. — А зачем нас выпускать? Нам и здесь хорошо. У нас все есть. Природные ископаемые. Еда. Работа.

— Ты что? — зашептал Кабанов. — Ты что говоришь? Это же подвал! Тут хуже, чем в тюрьме!! Как можно здесь жить?

— Мы тут уже долго живем, — невозмутимо ответил Командор. Глаза его сузились, превратившись в щелочки. — Всем нравится. Никто не жалуется…

Рука Командора медленно заползала под подушку. Голос становился приглушенным, невыразительным, будто он исполнял колыбельную песню. Но Кабанов вовремя почуял неладное. Он едва успел пригнуться, как над его головой просвистела кочерга.

— Я тебе покажу тюрьму!! — закричал Командор, вскакивая на ноги и размахивая кочергой.

Кабанов кинулся к двери, но Командор ощутимо приложился к его плечу. Кабанову показалось, что у него хрустнули кости. Увиливая от новых ударов, он сослепу налетел на дверную коробку и ударился об нее лбом. Обезумев от боли, Кабанов уподобился затравленному зверю и кинулся туда, где было темнее всего, — в штольню. Его ноги увязли в рыхлом песке, и он упал.

Зловонная яма, набитая психопатами! Клоака! Канализационный сток! Кабанов замычал от боли и в бессильной ярости принялся лупить кулаками по песку. Кто его сюда упрятал? За какие такие грехи? А кто взорвал его машину?.. Ага, вот с чего все началось! С того, что на воздух взлетел его роскошный «Мерседес»! Кабанова хотели убить, но с первого раза это не удалось сделать, и тогда его кинули в эту яму! И здесь он должен сгнить заживо, сойти с ума, подохнуть от голода и жажды!

Кабанов выбрался из штольни и кинулся в мастерскую, наполненную мяукающими звуками и приторным запахом химического бульона.

— Вы сумасшедшие!! Вы идиотки!! — кричал Кабанов, мечась по мастерской и задевая столы. — Зачем вы тут сидите?! Что вы поете?! Это дурдом!! Вы сами не понимаете, что это дурдом!!

Он задел ногой столик, и керосиновая плитка, на которой кипела кастрюля с бульоном, упала на пол. Душный пар устремился к потолку. Полудевочка-Полустарушка заверещала тонким голоском. Толстуха упала на стол грудью, закрывая собой стопку готовых вымпелов. Зойка Помойка, бормоча что-то несвязное, пыталась поймать Кабанова. На пол полетел стол Полудевочки-Полустарушки, горячий свечной стеарин плеснул в лицо Кабанову. Тот, взревев от боли, принялся крушить все подряд. Ему под ноги попалась источающая пар кастрюля; она с грохотом покатилась по полу, и в этот момент на нее наступил невесть откуда взявшийся Бывший. Не удержавшись, старик повалился на пол, попутно увлекая за собой Зою. С лязгом, который способна издать разве что боевая машина пехоты, упал эмалированный бак, и нагретая телом Толстухи вода выплеснулась на горячую голову Кабанова. Полудевочка-Полустарушка зашлась в истерике. Бывший выронил вставные зубы и искусственный глаз; грязно матерясь, он шарил костлявыми ладонями по разжиженному полу. Толстуха, схватив в охапку свою готовую продукцию, кинулась с нею в коридор и попутно наступила на лицо Кабанова, скользкое от стеарина, как обмылок, и Толстуха непременно упала бы со всеми вытекающими последствиями, если бы ее вовремя не подхватил Командор.

— Разойдись!! — грозным голосом закричал он. — По местам!!

И нетерпеливо шлепал кочергой по грязной и жирной луже, образовавшейся посреди мастерской. Улучив момент, Командор замахнулся на главного бунтовщика. Кочерга, стремительно следуя к конечной цели, попутно задела ногу Бывшего. Возможно, это спасло Кабанову жизнь. Оба пострадавших заорали одновременно. Старик ахал, катался по полу и сквозь зубы клял Командора:

— Я же предупреждал тебя: не трогай кочергу! Не трогай!

Кабанов же стонал недолго и вскоре затих посреди лужи. Он лежал, глядя в потолок, под ним что-то пузырилось, склизкие комочки глины, пропитанные бульоном, стекали по его щекам.

— Это все, — прошептал он едва слышно.

Толстуха и Командор оттащили его туда, откуда Кабанов начал трудный путь постижения сложных законов и правил подвала, который по святой наивности принял за вытрезвитель.

Глава 4

Он очень долго лежал в том месте, где нормальные люди появляются только по необходимости и обычно не задерживаются. Он уже не испытывал никакого дискомфорта — ни физического, ни морального — и мечтал только о том, чтобы его больше не били. Его уже не пугала темнота, пригашенную психику не возбуждали приступы клаустрофобии. Мало того, Кабанову хотелось вырыть нору — поглубже и потемнее — затаиться там и долго-долго не подавать признаков жизни. Несколько раз мимо него кто-то проходил, и Кабанов крепко зажмуривал глаза, чтобы не видеть ни того, кто это был, ни того, зачем он сюда приходил. Его не трогали, а все остальное его устраивало. Из-за жгучей боли в голове не было аппетита, но терзала жажда, и губы пересохли, и скрипел на зубах песок.

Кабанов пошевелился, приподнялся, пытаясь приложить к пульсирующему лбу ладонь, и почувствовал прикосновение рубашки к телу. Рубашка была пропитана чем-то холодным и скользким, пахнущим пищевыми отходами. Ощущение было отвратительным, и Кабанов попытался снять рубашку. Но уцелевшие пуговицы намертво присохли к ткани, и непослушные, потерявшие чувствительность пальцы Кабанова не смогли с ними справиться. Очень скоро он забыл про рубашку и перестал замечать ее лягушачье прикосновение.

Не без труда он поднялся на ноги и поплелся на свет, словно путник, заблудившийся в дремучем лесу и заметивший вдали отблески костра. В узком коридоре он встретился с Толстухой. Она толкнула его локтем, заставив посторониться и уступить ей дорогу.

— Падла! — сказала Толстуха. — Из-за тебя народ без еды остался!

И тут Кабанов вспомнил, как он опрокинул кастрюлю с супом. Новое, доселе не изведанное чувство заполнило его душу. Кабанов не знал, как оно называется и для чего предназначено. Оно было зыбким, радужным, словно тонкая пленка мазута на поверхности родника, и доставляло ему тихую, ноющую боль, а на ней сырым блином лежало осознание своей ничтожности, дешевизны. Словно он был манекеном в магазине одежды и продавцы напялили на него пошлую, дешевую курточку для самых бедных да прицепили к ней огромный ценник со смехотворной суммой. И вот он стоит на витрине, гипсовый идиот, и не может ни уйти, ни спрятаться от презрительных взглядов, ни даже покраснеть, потому как он манекен, нечеловек, грубая копия homo sapiens.

Кабанов зашел в мастерскую, вдруг показавшуюся ему центром жизни, культуры и духовности. Он поймал презрительный взгляд Полудевочки-Полустарушки, этого обезьяноподобного человечка, не поддерживающего никаких отношений со временем, не имеющего не только возраста, но, собственно, и лица. Но взгляд был — скрученный, как пружинка, скукоженный, невыносимый, подобно концентрированному сероводороду… Кабанов не знал, где ему встать, чтобы укрыться от этого взгляда. Только пристроился на эмалированном баке, как вернулась Толстуха и согнала его. Она была возбуждена, перемещалась по мастерской с необыкновенной для ее комплекции подвижностью, и за ней волочились запахи, прицепившиеся к ней в дальних закоулках подземелья.

— Девочки, время! Время! — поторапливала она, потуже затягивая пояс халата, чтобы обозначить талию на рыхлом, студенистом животе.

Ее усадили посреди мастерской, где было больше света. Полудевочка-Полустарушка с благоговейным трепетом принялась скручивать конфетные фантики в бабочки и вплетать их в сальные, слипшиеся пряди Толстухи. Зойка Помойка, растирая в пальцах смоченные слюной разноцветные карандашные грифели, наводила на одутловатой физиономии Толстухи макияж. Бывший ходил по мастерской кругами, незаметно подворовывая все то, что плохо лежало на столах, скептически поглядывал на Толстуху и, покашливая, делал замечания:

— Удручающая элиминация… А где свежесть? Где флюиды чувственности? Я не вижу в ней апертуры!

Толстуха, не вытерпев, рявкнула. Бывший тотчас забрался под стол и там, выгребая из карманов трофеи, надолго притих. Кабанов старался не шевелиться, по возможности мало дышать, чтобы не привлекать к себе внимание сердитой Толстухи. Но она все-таки злобно поглядывала на него и ворчала:

— Чего зенки вылупил, бажбан? Я тебе вовеки суп не прощу!

Зойка Помойка, размалевывая Толстухины щеки красным, старалась заслонить собой Кабанова.

— Хорошо получается? — волновалась Толстуха.

Полудевочка-Полустарушка уже закончила вплетать фантики, и теперь голова Толстухи напоминала вазу с конфетами. Толстуха вскочила с табурета, посмотрела на себя в мутный осколок зеркала, пригладила засаленные на груди складки и сама себе сказала:

— Пора, пора!

Потом глянула на свои ноги с потрескавшимися пятками и желтыми, гуляющими вразнобой ногтями и щедро полила их густо-сладким одеколоном. Полудевочка-Полустарушка вызвалась проводить красавицу. Когда они с громким песнопением удалились, Зойка Помойка подошла к Кабанову и прошептала:

— Этой ночью ее не будет, и ты можешь занять ее место.

— А куда она? — спросил Кабанов, жадно вглядываясь в темноту, где таяли фигуры женщин. Он подумал, что Толстуху выпускают на свободу, что совсем скоро она увидит солнце.

— К мужу, — ответила Зойка Помойка, тоже оборачиваясь на темноту и тоже с нескрываемой завистью.

— К какому мужу?

— К Командору… Они здесь женились. Такая свадьба была веселая! И теперь раз в неделю она ночует у него в кабинете. Когда возвращается, мы целыми ночами слушаем ее рассказы. Там так здорово! Подушки, ковры, угощения…

Кабанов померк. Дыхание свободы оказалось обманом. Он почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, а ноги слабеют, сами собой сгибаются.

— Я больше не могу здесь, — сиплым от малодушия голосом прошептал он.

— Привыкнешь, — заверила Зойка Помойка и погладила его по плечу.

— Не хочу привыкать!

Зойка Помойка подняла глаза, глядя на почерневший от копоти свод.

— А что там хорошего? — произнесла она. — Холодно… Меня каждый день били. Сапогами по лицу. Больно, больно… А здесь я чувствую себя человеком…

— Что?! Человеком?! — воскликнул Кабанов и сильно оттолкнул Зойку Помойку от себя. Она сделала шаг назад, зацепила стул, на котором сидела Толстуха, и упала спиной в жирную лужу. — Человеком?! — повторил Кабанов. — Да ты… Ты… Ты на себя посмотри!! Ты же дно!! Общественный унитаз!! Урна!! Твои следы хлоркой присыпать надо, а от твоего смердящего дыхания противогаз не спасет!! Ты же ходячий навоз!! Концентрат общемировых помоев!!

Он хотел ее ударить чем-нибудь тяжелым, вроде кочерги, которой его ударил Командор, но под руку ничего не попалось. Из-под стола за ним наблюдал Бывший, гаденько хихикал и сверкал мелкими мышиными глазками. Не в силах больше смотреть на все это, Кабанов заполз в спальню, взгромоздился на полку, которую уже опробовал, сжался в комок, закрыл глаза ладонями и затрясся.

— Ненавижу… ненавижу грязь, быдло, уродов… ненавижу… — бормотал он и мучительным усилием воли пытался изгнать свою душу из этой зловонной ямы, протащить ее сквозь толщу глины и подкинуть высоко-высоко в небо, к солнцу, ветру, птицам…

Он лежал так долго. Сон не шел, а жажда мучила все сильнее. Мысли о воде становились навязчивыми, воображение рисовало то запотевшую бутылку минералки, то бокал пива с игривой пеной… Он тянул к нему губы, делал судорожный глоток… И тут он почувствовал движение воздуха, если, конечно, так можно было назвать ядовито-тягучую атмосферу спальни. Приоткрыл глаза. Перед ним стояла Зойка Помойка с кружкой в руке.

— Хочешь попить?

Он крепко сжал кружку, поднес ее к губам и сразу уловил тягостный запах. Вода была мутной, с бурым оттенком.

— Много вылилось на пол, — виноватым голосом объяснила Зойка Помойка. — Пришлось черпать обратно…

Кабанов скрипнул зубами, стукнулся лбом о доски. Нет, такую воду он пить не может. Даже если будет от жажды подыхать, ни единого глотка не сделает. Это выше его сил! Лучше уж умереть.

Зойка ушла. Кабанов продолжал сжимать в руке кружку. Бока ее были скользкими от жира, и кружка норовила выскользнуть. Тогда Кабанов продел палец в алюминиевое ушко… Нет-нет, он не может пить такую воду. Там и воды нет! Там помои, нагретые задом Толстухи. Это не питье, это добровольное самоубийство. Да это хуже самоубийства! У Кабанова бы рука не дрогнула выпить настоящий яд. Ибо яд — благородный напиток, он воспет в литературе, он часто упоминается в истории. Великие любовники, цари, правители, рыцари и разведчики прибегали к нему, и он становился для них лучезарной звездой, ведущей к выходу из мрака неразрешимых проблем. Но как можно пить помои? Это значит впустить их в себя, самому превратиться в помои!

Он снова стал думать про пиво, про янтарные пузырьки, прилипшие к стенкам бокала, про веселую радужную пену, но этот образ уже плохо клеился к сознанию, и его настойчиво вытесняла кружка, которую Кабанов сжимал в руке.

Нет-нет, он все равно не будет пить помои! Не будет! Он может запросто выпить из речки. Из озера. Даже из лужи. Что такое лужа? Это вода, разлитая по земле. Не больше и не меньше. Впрочем, эту воду, которая в кружке, тоже разлили по земле. Подумаешь, глина! Из глины делают посуду. Это самый экологически чистый материал! От пластмассы скорее помереть можно, чем от глины…

Кабанов приподнял голову и посмотрел на кружку. Ему понравился ход его мыслей. Он поднес кружку к носу, понюхал. Вроде ничем не пахнет. Сделал глоток… И уже не смог остановиться, пока не допил до конца.

Вот и все. Ничего страшного. Вода прекрасно обустроилась в желудке, разжижила кровь, потекла по сосудам, и весь организм воспрянул, вздохнул, и в голове просветлело, и Кабанов почувствовал себя цветком, ожившим после проливного дождя.

И понял он, что теперь готов съесть что-нибудь. Он будто завоевывал сам себя, брал одну высоту за другой, точнее, одну низину за низиной, одна глубже и темнее другой. Он был спелеологом, опускающимся в мрачные подземные глубины, и каждый покоренный метр глубины был победой над достоинством.

Он уснул с греющим душу ожиданием горячего супа, который непременно съест, потому как он уже способен сделать это, у него открылись новые возможности, и это — почти божий дар, талант, присущий не всякому смертному.

Но пробуждение оказалось мучительным. Из теплой бездны забытья он выползал медленно, с неимоверным усилием делая каждый шаг, но и шаги были условными; Кабанову казалось, что он ползет вверх по крутому склону, а на него низвергаются потоки ледяной воды; его трясло в лихорадке, тяжелый липкий пот обволакивал его тело, и озноб проникал до самых костей…

Он с трудом открыл глаза. Его колотило так сильно, что дрожал подбородок и клацали зубы. Кабанов чувствовал свое мылкое, отвратительное тело, и оно представлялось ему налипшим на обувь большим комком грязи, от которого хочется избавиться. Он что-то промычал, подтянул к себе край тряпки, прижал ее к груди, тщетно пытаясь согреться. Голова раскалывалась от боли, перед глазами плыли темные круги. «Я умираю?» — подумал он с равнодушием и тихо заскулил, возможно, мысленно. Сквозь трубный звон в ушах до него доносилось квакающее пение, и эти звуки представлялись ему парящим в черноте воздушным змеем; вот он делает петлю, вот ввинчивается в спираль и порхает, порхает, потом вдруг разбивается на зеленые трапеции, похожие на новогоднее конфетти, и каждый звук кувыркается подобно осеннему листочку…

Он снова провалился в небытие, состоящее из обрывков звуков, видений и ощущений. Его качало, он куда-то плыл на своем «Мерседесе» и лихо крутил пристроенную вместо рулевого колеса игральную рулетку. Шарик каждый раз выпадал на зеро, а Кабанов упорно ставил на число 22. Он проигрывал здоровье и с каждым оборотом рулетки чувствовал, как силы покидают его… Вот он уже не способен крутануть рулетку, не способен поднять голову, крикнуть… А крикнуть так хочется! Позвать жену: «Оля! Оля!» Но Оля, голая, чернокожая, обрюзгшая, с большим волосатым горбом на спине, не слышит его воплей, она склоняется над ним, дышит кисло и слюняво и ставит ультиматум:

— Я не хочу спать рядом с покойником!

— Нет! Он еще живой!

Это крикнул Кабанов. Но почему он говорил о себе в третьем лице? А как же еще говорить, если он сам видит себя — большое бесформенное тело, похожее на сгоревшую, покрытую чешуйчатой сажей кулебяку. Он поджал к животу ноги, голову закрыл ладонями и дрожит, дрожит, а над ним поднимается удушливый сизый пар цвета дешевого тоника. И Кабанов крутил это тело, рассматривая со всех сторон, принюхиваясь и морщась. А нары деформируются, у них вырастают бортики, и они тянутся вверх, окружая лежащее тело, и вот уже прорисовываются контуры продолговатого ящика, и дело только за крышкой. Надо закрыть! Заколотить гвоздями, чтобы зловонный пар не вырвался наружу, как из парового котла. И в яму! В яму!

— Закопаем в карьере. Там прохладно.

— Я тебя сейчас самого закопаю! Уберите руки! Не смейте его трогать…

По Кабанову текли струи пота. Он шевельнул рукой и услышал, как чавкнула подмышка. «Мама!» — позвал он, но звук уперся в мокрую доску. Ага, значит, все-таки бортики уже выросли. Но здесь парко, как в бане, а обещали холод… Нет, все-таки холодно, очень холодно. Кабанов уже не замечает, когда ему жарко, а когда — холодно. Он многого не замечает. Например, что Ольга горбатая. Разве горбатых берут в фотомодели? Она снималась для обложки журнала «Вожделение». Очень неудобно читать такой журнал — все равно что в подзорную трубу смотреть. И на стол его не положишь — выпирающий горб будет мешать… Купите меня! Купите! Кабанов хотел помахать рукой, чтобы подманить доверчивых покупателей, но гипсовая рука не шелохнулась. Тогда он принялся исправлять ценник. Сколько же тут нулей? Ого, какую цену заломили! Потому никто не покупает. Кабанов принялся стирать нули пальцем, но они не стирались, а деформировались, размазывались по ценнику, как масляные… Нет, нет, он не то делает! Эти нули стоят спереди, они означают тысячные, миллионные доли числа. Он вообще ничего не стоит, у него глубоко отрицательное значение, в него надо вложить баснословные средства, чтобы он стал стоить копейку…

Горячая ложка коснулась его губ. Не раскрывая глаз, Кабанов потянул в себя. Язык обожгло чем-то очень вкусным, напоминающим теплый дом, кухню, муху, бьющуюся в окно, мурчащего кота…

— Оля! — хотел крикнуть он, но получился едва слышимый шепот… нет, даже не шепот, а тихий выдох со слабым очертанием слова.

— Зойка, — поправил чей-то голос. — Давай еще ложечку! Открывай ротик… Во-о-от так, хорошо! Умница… Теперь еще одну…

Он послушно разжимал губы и втягивал в себя жизнь. На пятой или шестой ложке он устал, несколько капель супа вылилось из расслабленного рта… И он снова ушел из этого мира туда, к горбатой фотомодели, «Мерседесу» с рулеткой и вечным зеро… Иногда Кабанов пробуждался в полной тишине и видел горящую свечу — мутно, словно смотрел на нее сквозь запотевшее стекло. Он пытался сфокусировать зрачки, но пламя от этого начинало трепыхаться, в панике метаться, словно хотело сорваться с фитиля, как собака с цепи, и спрятаться куда-то, подальше от взгляда Кабанова. Кабанов опускал свой многотонный взгляд осторожно, как опытный крановщик делает «майну», и взгляд его придавливал лежащую на земляном полу женщину. Он узнавал ее, это была фотомодель Оля… то есть Зойка. Она спала, скорчившись от холода, прижавшись щекой к костлявому локтю с татуированным якорем… В другой раз Кабанов просыпался от гавкающего многоголосья; слова катались по тесной норе, словно тяжелые, набитые чем-то порочным и постыдным мячи:

— …а мне не нравится, что ты валяешься на входе!

— Он живет вместо меня!

— Разводишь тут заразу! У сортира его место!

— Я тебя, Зойка, могу к себе пустить…

— Довольно с нас одного дармоеда! Много ты еще на себя повесить хочешь?

— Пусть он сначала с мое послужит…

— А вдруг он бешеный и кусаться начнет?!

— Вот что, тарань трухлявая! Не лапай меня! Еще раз тронешь — по фарватеру врежу!

Потом снова следовала черная разделительная полоса, и вновь его губ касался обточенный и теплый край ложки. Кабанов тянулся к нему, норовил засосать его, словно материнский сосок, чтобы не выпустить уже никогда и жить с ним во рту; так было спокойнее, от одного прикосновения к губам под ним переставала бешено крутиться земля, не качался «Мерседес», не вращалась рулетка, и ангелы обкладывали его со всех сторон бархатистыми крыльями и голубиным воркованием.

Однажды он почувствовал свое тело — от пальцев ног до уха, онемевшего от лежания. Сила гравитации притягивала его к нарам, и тело распласталось на досках, словно камбала на песчаном дне. Кабанов лежал с открытыми глазами и видел перед собой неструганый край доски с взъерошенными занозами, напоминающий скелет кильки.

Он приподнялся на дрожащих руках, отрывая себя от полки, к которой, казалось, уже давно прирос. «Во как меня всего выколбасило!» — подумал он и начал спускаться вниз. Задача оказалась непосильной, Кабанов потерял равновесие, не удержался и упал на пол. Долго лежал, кряхтел и подбирал под себя руки, чтобы снова приподняться.

Он доковылял до мастерской, приложив к этому неимоверные усилия. В мастерской никого не было, если не считать Бывшего, который, устроившись на полу, копался в тряпичной сумочке Полудевочки-Полустарушки. Из темноты коридора доносились приглушенные охи-ахи и скрежет лопат. «Снова песок грузят», — подумал Кабанов и, отдыхая после каждого шага, добрался до бака, зачерпнул кружкой, жадно выпил. Потом зачерпнул еще раз, но вторую кружку не осилил, вылил остатки в ладонь и обтер лицо.

— Кто не работает, тот не пьет, — делово заметил Бывший, заталкивая в карман украденный из сумочки оранжевый чулок, покрытый затяжками и швами.

Кабанов не понял, к чему это было сказано. Он с удивлением ощупывал свое лицо, необыкновенное, покрытое густой растительностью, словно на нем была маскарадная маска Михаила Потапыча. Он теребил бороду, дергал ее, чесал, гладил, получая странное удовольствие. Лицо казалось чистым, ухоженным, словно шерсть какой-нибудь любимой породистой собаки, у которой и корма, и витаминов, и ласки вдоволь.

Глава 5

От приятного занятия его отвлек звук работающей лебедки. Пение прекратилось. Хрупкая скорлупа, в которой Кабанов прятал себя и свою немощь, стала трескаться — в мастерскую с поступательной агрессией пролетариата стали заходить люди. Сначала появилась Полудевочка-Полустарушка, извалявшаяся в песке, словно цыпленок в панировочных сухарях. Кабанову она показалась необыкновенно большой, сильной и свежей, словно вернувшееся из дальнего похода рыболовецкое судно. Она прислонила к стене огромную совковую лопату и, не сказав ни слова, направилась к керосиновой плитке. Она нарочно вела себя так, будто не замечала присутствия Кабанова и тем самым напрочь исключала его из числа претендентов на будущее блюдо.

Кабанов вздрагивал от звона кастрюль. Избыточная энергичность Полудевочки-Полустарушки пугала его, скручивала нервы, и он, подобно забитой дворняге, попятился в самый темный угол, но туда тотчас были выплеснуты какие-то застарелые помои. Тогда Кабанов переместился ближе к Бывшему, что сидел под столом, интуитивно чувствуя в нем родственную душу — столь же слабую и бесправную. Но злобный старик принялся отгонять его от своей конуры, плюясь и норовя ударить Кабанова ногой. Тут в мастерскую ввалилась разгоряченная Толстуха. От нее валил пар, словно от выварочного котла с бельем. Высморкавшись поочередно из каждой ноздри, она подбоченилась и злобно посмотрела на Кабанова.

— Оклемался! — громко констатировала она. — Жрать не получишь, пока не начнешь работать! И в спальню не заходи, пока не сделаешь себе нары!

Трудно сказать, за что она так невзлюбила Кабанова. Возможно, она почувствовала в нем потенциального претендента на должность Командора, но если Кабанов действительно обладал такой потенцией, то из всех обитателей подвала заметила ее только Толстуха. Что же касается Кабанова, то его мечты и амбиции ограничивались только тарелкой супа. К тому же он панически боялся Толстухи. И первым его порывом было куда-нибудь ретироваться. Он заметался по мастерской, низко ссутулившись, и хотел было юркнуть в спальню, но вспомнил о грозном предостережении и кинулся в темный коридор. Но Толстуха замахнулась на него тряпкой, и Кабанов, ослепший и обезумевший от страха, метнулся в обратную сторону и забился под стол Зойки Помойки.

Там силы его оставили. Он тяжело и хрипло дышал, язык вываливался, как у загнанного коня. «Она меня убьет!» — с ужасом думал Кабанов, справедливо полагая, что бессмысленно противопоставлять свою немощь воинственной массе Толстухи. Он забился в самый угол да еще непроизвольно стал сгребать к себе землю, будто хотел закопаться. И вдруг — свет! яркий свет! Вошла Зойка Помойка, до боли знакомая, до боли родная! И все в ней — от нелепой стрижки до проколотых ушей со вдетыми в них колечками и скрепками — источало музыку добра и доброжелательности. Защитница, кормилица! У Кабанова отяжелели глаза, как бывало в детстве, когда он смотрел фильм «Чапаев» — эпизод, когда бесстрашный герой в самый критический момент влетает в кадр на стремительном коне.

Толстуха при ее появлении притихла, и Полудевочка-Полустарушка, спрятав личико под платком, принялась наполнять кастрюлю водой. Бывший, преисполненный порочных желаний, вытянул из-под стола руку и коснулся колена Зойки. Она топнула, наступив Бывшему на палец, и наконец поняла, что здесь изменилось. Подошла к своему столу, присела и одарила Кабанова улыбкой ежика, откопавшего земляного червяка.

— Ты уже встал? Сам? Кушать хочешь?

Кабанов кивнул. Он очень хотел кушать. Точнее сказать, он хотел жрать — с громким чавканьем молотить все подряд, как сенокосилка, — суп, хлеб, печенье, яблоки, помидоры, колбасу, пельмени, селедку, сыр, творог, курицу, шашлык, пирог, сметану, плов, котлету, бефстроганов, масло, солянку, жаркое, сало, кальмаров, пиццу… Словом, все, что вкусно пахло! С треском, с сочными брызгами, с янтарным жирком, стекающим по подбородку!

— Хочу, — озвучил он свое желание, чтобы Зойка правильно поняла его кивок. — А скоро будет?

Полудевочка-Полустарушка высыпала в кастрюлю пакетик концентрированного супа и пошла по кругу. Толстуха отправила туда же свою долю и многозначительно посмотрела на Зойку Помойку. Зойка, дабы исключить какие бы то ни было недоразумения, подняла над головой два пакетика, помахала ими как платочком вслед уходящему поезду и отправила их содержимое в кастрюлю.

— Это не все, — ядовито заметила Толстуха, не скрывая гаденькой улыбки. — Сегодня твоя очередь отстегивать за Бывшего.

— Давай-давай! — требовательно заскрипел из-под стола Бывший. — Отстегивай!

Зойка ничего не сказала, удалилась в спальню. Ее долго не было. Наконец она принесла бульонный кубик и горсть макарон. Кинула все в кастрюлю, сверлом посмотрела на Толстуху: теперь ты довольна? Толстуха фыркнула и с превеликим удовольствием сказала:

— А вода? Воду на твоего дармоеда нам не выдали!

— Он еще три кружки вылакал, — настучал из своего укрытия Бывший и на всякий случай задвинулся глубже.

— Не выдали? — вдруг вспыхнула Зойка Помойка. — А ничего, что ты свою голову в общем баке моешь?

— И что такого? — скривила блинное лицо Толстуха. — У меня голова всегда чистая!

Почуяв недоброе, Полудевочка-Полустарушка сунула кастрюлю под юбку и спряталась в темном углу. Зойка, дрожа от гнева, схватила сковородку. Толстуха — керосинку. Женщины наступали друг на друга.

— Нам лишний едок ни к чему! — кричала Толстуха.

— Я кормлю его за свой счет! — парировала Зойка Помойка.

— Ха-ха, за свой счет! Ты думаешь, этому обжоре хватит одного крохотного кубика и горсточки макарон?! Да он уже все твои запасы сожрал!

— Это не твое дело!

— Мое! Я хочу знать, чем ты будешь кормить его завтра? У нас воровать? Или под Бывшего ляжешь?

— Давай! Давай! Ложись! — оживился Бывший, зачем-то вытягивая из кармана оранжевый чулок.

Зойка Помойка не стерпела и с размаху двинула сковородкой по широкому лицу Толстухи. Раздался звук, похожий на тот, с каким сапог наступает на болотную кочку.

— Ага! — радостно завопила Толстуха. Она схватилась за пылающее лицо и попятилась в темный коридор. — Ты первая начала! Все это видели!

— Видели! Видели! — подтвердил Бывший.

— И я иду докладывать Командору! — грозя пальцем, сказала Толстуха и удалилась.

Воспользовавшись затишьем, Полудевочка-Полустарушка принялась варить суп. Кабанов очень переживал. Он боялся, что Командор объявит его зачинщиком ссоры и лишит обеда. Такого наказания Кабанов не перенес бы. Толстуха вскоре вернулась. Победно взглянув на Зойку Помойку, она сказала:

— Тебя вызывают!

Зойка помрачнела. Она зашла в спальню и вышла оттуда с пакетиком в руке. Все уставились на пакетик. В нем можно было различить пачку печенья, две карамельки, горсть кускового сахара, а также расческу, тоненькую потрепанную книжку, использованную ушную палочку, обрывок красной проволоки и треснутую дискету для компьютера.

— Мне бы хоть раз кто взятку дал, — с завистью вздохнул Бывший. — А этому все носят и носят.

Кабанов переживал, что Зойка уходит. А вдруг она надолго задержится у Командора? Суп вот-вот сварится, умопомрачительные запахи уже наполнили мастерскую, и с минуты на минуту начнется дележ. У Кабанова не хватит сил пробиться к корыту и отхватить свою законную порцию. Тем более что законность его порции Толстуха поставила под сомнение — в самом деле, воду-то на Кабанова не выделяли. Может, дадут хотя бы гущу? Гуща-то ведь законная!

Бывший, широко расставляя острые локти, подлез поближе к керосинке.

— Куда прешь?! — заорала на него Толстуха, на что Бывший безапелляционно ответил:

— У меня льготы, как у ветерана! Мне положено без очереди! Инклюзив!

На такой аргумент Толстуха не смогла возразить. Она что-то проворчала, но встала в очередь за Бывшим.

— Мне пожирней, пожирней наливай! — требовал Бывший, алчно глядя, как Полудевочка-Полустарушка черпает кружкой варево.

— Когда же ты подохнешь? — процедила Толстуха. — Без твоих льгот хоть вздохнем свободнее.

— Этот сдохнет, — философски заметила Полудевочка-Полустарушка, собирая кружкой жир, плавающий сверху супа, — а на его место новый придет.

— Но-но! — встрепенулась Толстуха и понесла к красненькому носику Полудевочки-Полустарушки свой распаренный огромный кулак. — Прошу без намеков на Командора!

Зойка Помойка вернулась с потухшими глазами и без пакетика. Кабанов заметил, что в ее ушах больше не было ни колечек, ни скрепок, и Зойка, стыдясь этого, неловко прикрывала уши руками. Она встала за Толстухой в очередь, но добралась до раздачи последней, после того как Полудевочка-Полустарушка, пользуясь своим положением раздатчицы, наполнила свою миску доверху да еще отхлебнула жиденького через край кастрюли. В общем, вместо двух порций Зойке досталась одна неполная. Она принесла миску Кабанову под стол. Тот сначала лихорадочно черпал ложкой, но потом стал пить как из пиалы. Мутные жирные капли стекали по его подбородку, Кабанов вытирал их рукой и облизывал пальцы. Опустевшую миску он тщательно протер кусочком хлеба, причем с обеих сторон, слопал его, а потом поднял воспаленный взгляд на Зою и спросил:

— Еще есть?

Зойка будто ждала этого вопроса и вынула из кармана две теплые расплющенные карамельки. Кабанов смахнул карамельки с ее ладони, развернул липкие фантики и сунул десерт в рот.

— А ты что ж не ешь? — спросил он, сочно чавкая.

— Не хочется, — ответила Зойка, подбирая с пола и разравнивая на колене фантики.

Кабанова стало клонить ко сну. Миску он спрятал под рубашку, чтобы никто не отнял, и решил пока не вылезать из-под стола — там ему было спокойнее. Удобно устроившись и невольно улыбаясь, он смотрел, как Зойка в одиночку, волоком таскает носилки с песком из штольни в кабинет Командора. Полудевочка-Полустарушка и Толстуха удалились в спальню на послеобеденную сиесту. Некоторое время оттуда доносилось их ленивое пение, затем все стихло. Бывший, как и Кабанов, тоже остался под столом. Он лежал на спине и разглядывал украденный оранжевый чулок. «Никогда так вкусно не ел, — думал Кабанов, проваливаясь в сладкую негу. — И чем меня кормили в дурацких ресторанах? В горло та еда не лезла!»

Ему приснилось, будто он маленький, сидит в шортиках и рубашечке в ряд с другими детьми и поет под аккомпанемент пианино: «Вот носочки, мы их постираем! Вот цветочки, мы их поливаем!» Причем Кабанов отчетливо помнил, что все это когда-то было на самом деле. Кабанов улавливал и вспоминал давно забытые запахи детского сада, где намешаны и молочный запах сонных детей, и тухлятинка корма для аквариумных рыбок, и приторный аромат диетического обеда, и аммиачный душок описанных матрацев… Он был маленький, хорошенький и совсем не толстенький. Воспитанный малыш, с которым девочки любили играть в дочки-матери. Кабанов вовсе не со стороны смотрел на себя; он присутствовал в поющем песенку малыше, осознавал себя ребенком, но в то же время мыслил так же, как и сейчас. И понимал, что ничего с годами не изменилось, не произошло качественного скачка, разве только масса тела увеличилась многократно. «Странно, — думал Кабанов во сне. — Что ж получается? Я не изменился? Я остался ребенком? Зачем же мне тогда все, если и так хорошо?» И звонким голосом подхватывал дружный куплет: «Вот цветочки, мы их поливаем…»

Глава 6

Проснулся он от нестерпимого голода. Выздоравливающий организм требовал калорий. Некоторое время Кабанов неподвижно сидел под столом, принюхиваясь к гамме запахов, но ничем съестным не пахло. Голову его тем временем все плотнее забивали мысли о еде. Осторожно высунувшись из своего убежища, Кабанов увидел, что Толстуха и Полудевочка-Полустарушка сидят за пяльцами, а Бывший, покряхтывая, ходит по мастерской кругами. Со стороны карьера доносился одинокий скрежет лопаты.

Голод брал верх над страхом, и Кабанов решился выбраться из-под стола. Убедившись, что никто не обращает на него внимания, он быстро пересек мастерскую и подошел к столику с керосинкой. Там он старательно обнюхал все кастрюли и сковородки.

— А где еда? — спросил он, конкретно ни к кому не обращаясь.

— Мы уже поели, — с удовольствием ответила Толстуха, прокалывая ткань иголкой. — А твоя красавица для тебя еще ничего не заработала.

Кабанов едва сдержался, чтобы не выдать Толстухе нечто отчаянно-дерзкое, вроде: «Да подавись ты своей едой!» Голод был слишком силен, чтобы решиться на подобное самоотречение, а последствия могли быть трагическими.

— А в долг нельзя попросить? — вроде как в шутку спросил он.

— В долг можно, — подтвердила Толстуха, любуясь только что вышитым ею глазом. — Но под проценты.

— И много процентов?

— Сто в сутки.

— Да это же грабеж! — возмутился Кабанов. — Мои самые наглые кредиторы дают мне бабло под двадцать процентов в месяц!

— Ну так иди к своим кредиторам, — легко ушла от дискуссии Толстуха.

Он все же согласился и получил восьмушку черствого хлеба, обгрызенного по краям мышами. Хлеб слегка пригасил голод.

— Проще заработать, — дала добрый совет Полудевочка-Полустарушка. — Терпение и труд все перетрут. Как потрудился, столько и получил.

— А я против монетизации, — отозвался Бывший и, пользуясь тем, что Толстуха отвлеклась, стащил с ее стола кем-то использованный и давно утративший клейкость кусочек медицинского пластыря. — Мне по душе льготы. Пожизненные и незыблемые, как троглобионт.

Кабанов постоял рядом с Полудевочкой-Полустарушкой, глядя, как она ловко управляется с иголкой и ниткой, и подумал, что если за эту расшитую фигню его будут снабжать жрачкой, то можно попробовать. Взяв в руки пяльцы, он начал тыкать иглой, но тотчас проколол себе мизинец.

— И сколько дают за эти мучения? — спросил он, возвращая пяльцы.

— За маленький вымпел две, а за большой — три пачки супа да пару буханок хлеба, — ответила Полудевочка-Полустарушка. — Можно еще горсть конфет выклянчить. Но это уже трудно.

— Всего-то? — воскликнул Кабанов.

— Так никто же не верит в будущее и не хочет на него работать! — пожала воробьиными плечиками Полудевочка-Полустарушка. — И правильно делают! Сколько раз уже обманывали! Молишься, веришь, постишься до глубокой старости, ждешь, ждешь, а потом — пшик! И исчезло все, что ты годами намоливал. И поди сыщи, куда это все подевалось. Ни фонда, ни полиса, ни обещанных благ, ни того дяди, который тебя агитировал и убеждал за рай в будущем.

«Этак с голоду помрешь!» — подумал Кабанов и глянул в темноту коридора, откуда доносились атлетические стоны: «Эть! Геть! У-уфа!»

— А за песок? — спросил он.

— За песок дают намного больше, — подключилась к разговору Толстуха. — Но там надо надрываться.

Кабанов боролся с искушением выпросить еще хлеба под проценты. Идти в мрачный карьер, похожий на могилу, ему не хотелось. Но голод усиливался с каждой минутой. Вскоре Кабанов уже ни о чем не мог думать, кроме как о еде. Весь его организм, словно многоголосый хор, требовал пищи. Митинг становился стихийным и набирал обороты. Мысленно матеря кого-то, Кабанов схватил лопату и вышел из мастерской.

В коридоре он едва не налетел на груженые носилки, которые волочила за собой Зойка Помойка. Взялся за ручки и не без усилий оторвал их от земли.

— Что ж ты столько навалила? — прохрипел он, уже жалея, что не попросил хлеба под проценты.

Работа оказалась намного более тяжелой, чем он представлял. Каторга, другим словом ее не назовешь. Он плелся вслед за Зойкой, ноги его подгибались, сердце колотилось со страшной силой, а голова ходила кругом. Очень скоро он понял, что надолго его не хватит. Он непременно свалится, сломает позвоночник и скончается в страшных муках. Зойка Помойка пыхтела, дрожала вся от напряжения, но пёрла вперед с необыкновенным стоицизмом. Когда они зашли в кабинет Командора и высыпали песок в люльку, у Кабанова перед глазами плыли темные круги. Он качнулся и, чтобы не упасть, сел на борт люльки.

— Вышел на работу? — услышал он голос Командора. — Давай-давай. Песок подорожал, большой спрос. За семь кубов ого сколько дают!

Кабанов сплюнул вязкой слюной, посмотрел по сторонам. Из потолочных щелей струился тусклый свет, и в его лучах вдруг что-то блеснуло. Кабанов успел увидеть, как Командор торопливо одернул тряпку на стеллаже, из-под которой выпирало нечто рогатое и бесформенное. Да это же бутылки! Настоящие бутылки из темного стекла, с яркими этикетками! Наверняка наполнены вином. Вином! Вином! Уже тысячу лет Кабанов не пробовал вина. Он уже забыл, как выглядит бутылка, какой у нее благородный, женственно-изящный изгиб, сколько в ней притягательной силы!

— Ты видела? — спросил Кабанов, когда они вернулись в карьер. — У него на полках бутылки! Может, у этой сволочи и колбаска водится? И паштет? И сыр?

— Наверняка водится, — равнодушно ответила Зойка Помойка. — Если бы ты стал Командором, у тебя бы тоже водилось. У Командора особая еда, он с нами такой не делится. Когда Толстуха приходит от него, из ее рта всегда пахнет водкой, колбасой и еще чем-то странным, солоноватым. Она засыпает, а мы нюхаем и облизываем ее губы.

— А Командора кто назначает? — спросил Кабанов, скрывая гримасу отвращения.

— Никто не назначает, — удивилась вопросу Зойка Помойка. — Кто может, тот и становится Командором. Но этого хитрого ты так просто не свалишь. Он всем нравится, а Толстухе особенно. Матом не ругается. Называет нас девочками. Подарки разные. Мне вот колечко подарил и несколько скрепок. Восточным единоборством занимается — фун-ху или… как его там… хуй-фу… И, самое главное, обещает в будущем отдельное жилище каждому.

— В смысле, отдельную нору? — уточнил Кабанов.

Зойка не ответила и взялась за лопату. Кабанов тоже возобновил работу. Теперь его подгонял не только голод. В его истощенном болезнью мозгу вдруг зародилась тайная и очень заманчивая цель. Путь к свободе с должности Командора был самым коротким и реальным. И что еще немаловажно — жрачка! Обильная и качественная жрачка, которая будет нисходить в люльке с поднебесного потолка взамен песка. И Командор может распоряжаться ею по собственному усмотрению: самому жрать в три горла и держать на поводке аборигенов.

Несколько часов кряду Кабанов и Зойка Помойка таскали песок из карьера в люльку. У Кабанова сорвались мозоли на ладонях. Страшно ныла спина, и дрожали ноги. Несколько раз он выпускал из рук носилки и падал, а Зойка опускалась перед ним на колени и испуганно трясла его за плечи — живой ли?

Когда люлька была засыпана доверху, Командор хлопнул в ладоши и приказал ждать за дверью. Выйдя из кабинета, Кабанов и Зойка повалились на пол и долго лежали без каких-либо движений, лишь тяжко и хрипло дышали.

— Как ты думаешь, — прошептал Кабанов, рассматривая свои сизые ладони, — много он даст еды?

— Думаю, прилично, — осторожно предположила Зойка. — Песок дорожает. Если раньше за одну люльку мы получали по три супа, буханке хлеба, еще немножко чаю и сладостей, то теперь по пять супов, хлеба немерено, воды хоть залейся да еще макарон и, бывает, рыбных консервов.

— Скорее бы! — мечтательно вздохнул Кабанов и погладил ввалившийся живот.

За дверью заработала лебедка. Потом все надолго затихло, и, только если сильно напрячь слух, можно было уловить какие-то отдаленные звуки, доносящиеся сверху. Когда голод начал доставлять Кабанову физические муки, в сравнении с которыми горящие огнем мозоли казались легкой щекоткой, лязгнул засов и дверь отворилась. Кабанов и Зойка едва успели подняться на ноги. Первым делом из кабинета вышла надменная и жующая Толстуха. Она помахала ручкой Командору и двинулась по коридору, словно состав метро. Кабанов прижался к стене, но все равно Толстуха задела его липким целлюлитным бицепсом, похожим на боксерскую грушу.

— Блин! — выругалась она, словно Кабанов был в чем-то виноват. — Достали уже эти вечные просители!

Кабанов на всякий случай извинился. А вдруг Командор рассерчает и не выдаст еды? Но Командор отреагировал на реплику жены иначе.

— Что-то в последнее время ты стал приставать к моей жене! — сказал он и, погрозив пальцем, протянул Кабанову тяжелый пакет. — Бабу захотел? Так жениться надо! Вот, к примеру, на Зойке Помойке! Чем не жена?

Кабанов хотел ответить, что женится на Зойке только в том случае, если Командор начнет питаться исключительно дерьмом, но благоразумно промолчал и покорно склонил голову.

Уединившись в карьере, они поделили продукты, причем Зойка большую часть уступила Кабанову как мужчине, которому нужно хорошо питаться. Кабанов спорить не стал, как должное принял дар и тотчас вскрыл банку «Вискаса» из индейки и телятины для кастрированных котов. Он вытряхивал комочки фарша в рот, мычал и стонал от удовольствия. Потом он ел хлеб с печеньем, потом пил настоящую минеральную воду «Курнявичская», потом протирал хлебом банку из-под «Вискаса» и закусывал луковицей.

Обед был фантастическим, и еще осталась целая куча продуктов! Словно сокровища Кабанов перебирал пачки с вермишелевым и гороховым супами, пластиковый тюбик с кетчупом, тяжелые кирпичи «Бородинского», консервы с сайрой, итальянские спагетти, пачки с крупами и многое другое и мало-помалу приходил к выводу, что Командор не такой уж плохой человек и в какой-то степени щедрый, благородный и предусмотрительный.

Одну буханку пришлось отдать Толстухе в качестве долга с процентами. Толстуха тотчас обменяла эту буханку у Полудевочки-Полустарушки на три карандашных огрызка синего, красного и черного цветов. Не тратя времени, она тотчас уселась перед осколком зеркала и стала подрисовывать себе глаза.

Несколько дней Кабанов отъедался и отсыпался, а также залечивал мозоли на руках. Зойка безвозмездно уступила ему свою полку, а сама спала на полу, чем вызвала очередную волну негодования у Толстухи, которая почему-то стала именовать себя комендантшей. Зойка отвечала на выпады Толстухи дерзко, говорила, что она свободный человек, живущий в свободном обществе, а лежать на полу никто не запрещал. Кабанов в эти бабьи склоки не вмешивался, и громкая ругань не мешала ему даже во время сна. Сон Кабанова был крепким, осененным богатырским храпом, что тоже очень не нравилось Толстухе. Она жаловалась на Кабанова мужу, но Командор ни разу не рискнул зайти в спальню к Кабанову. И, надо сказать, правильно делал. Не то чтобы Кабанов отъелся на заработанных харчах и стал могучим, как Геракл. Но в нем появились новые качества, которых доселе не было. Теперь Кабанов ходил по всему подземелью твердой и уверенной поступью, и в глазах его уже не было прежнего раболепия и испуга. Бывший, как самое опытное и аморфное существо, по непонятным причинам стал заискивать перед Кабановым, и это все больше настораживало Толстуху.

Она стала втираться в доверие к Кабанову и пытаться выяснить, что он задумал и почему Бывший пресмыкается перед ним. Часто можно было видеть, как Толстуха ходит вокруг Кабанова кругами, говорит с ним мышиным голоском и угощает пирожными собственного приготовления (мелко накрошенное печенье смешивается с вареной сгущенкой; из этого теста лепятся биточки, которые потом несколько часов выдерживаются в прохладном карьере. Кабанову очень понравилось). Как-то за таким «втиранием» Толстуху застукал Командор, пригласил в кабинет и очень скоро выпустил — заплаканную и с синяком под глазом. Высморкавшись в подол халата, Толстуха вдруг накинулась на Зойку:

— Ходишь тут, задом вертишь! Замуж давно бы вышла!

Кабанов мало обращал внимания на все эти интриги. Дело в том, что цена на песок стремительно росла, за каждую люльку Командор выдавал все больше и больше продуктов, при этом он сам распухал, и пиджак Кабанова становился ему тесным. Кабанов, напуганный голодом, работал в карьере почти каждый день, усиленно питался, а то, что съесть не мог, прятал на черный день. Зойка все время была при нем и, хотя уже здорово уступала Кабанову в силе и выносливости, молча сносила все тяготы, ни разу не пожаловавшись на мучившие ее боли в спине и ногах. Наверное, она застудила почки от лежания на сырой земле, но не прогоняла Кабанова со своей полки, а ему в голову не приходило, что Зойка каждую ночь мучается.

Кабанов работал в удовольствие. Многочасовые физические нагрузки творили с ним чудеса. Кабанов стал замечать на своем теле мышцы, причем в тех местах, где раньше дрожал жирок. Растущая цена на песок позволяла ему не думать о хлебе насущном, а переключиться на стратегические задачи и цели.

А главной целью была, разумеется, свобода. Методично вонзая лопату в песок, Кабанов с тоской вспоминал давно оставленный им мир. Он тосковал по большому городу, по многолюдным улицам, по гудящим машинам, магазинам, рекламным вывескам и женщинам. Тоска усиливалась многократно, когда он вспоминал свою несчастную жену. Бедная, бедная Оля! Как она там без него? Совсем ссохлась от горя? Наверное, постарела, заболела без него. Сколько слез она пролила! Сколько нервов сожгла! И считает дни, часы и минуты, когда появится хоть какая-то информация о Кабанове… Вот только… только ее лицо Кабанов совсем забыл. Помнил, что она очень красивая, бровки тонкие, губы чувственные, полные, глаза голубые. А вот как все это выглядит в целом — не мог представить. В сознании почему-то навязчиво возникало лицо Зойки Помойки, и Кабанов тряс головой и плевался, чтобы прогнать это скверное видение… А что с фирмой? Видать, развалилась фирма без Кабанова. И даже его верный помощник и сподвижник Гриша Варыкин вряд ли удержит фирму на плаву. Слесари, оставшись без контроля, по-черному запили. Клиентов нет, заказов нет, простаивают станки, цеха, засыхает в банках краска… Но милиция наверняка работает не покладая рук. И день, и ночь. На место взрыва «Мерседеса» выехало несколько оперативно-следственных бригад. Отряды сыщиков собирают улики, идут по следам Кабанова, опрашивают местное население. Не исключено, что группа захвата уже где-то рядом. Может быть, всего в нескольких десятках метров от люка, куда на лебедке опускается люлька. И бойцы только ждут наступления темноты, чтобы начать штурм.

Эти мысли вселяли в Кабанова надежду, что скоро его заточение в поганом подземелье закончится и он вернется в нормальный мир, к нормальным людям и снова станет прежним Кабановым — богатым, преуспевающим бизнесменом, владельцем нескольких ремонтных автомастерских. Иногда желание вырваться отсюда на свободу становилось таким острым, что Кабанов в ярости откидывал лопату в сторону, падал на песок и, катаясь по нему, выл и стонал, а испуганная Зойка Помойка суетилась вокруг него и с мольбой выспрашивала:

— Что?! Сердце прихватило?! Ударился?!

— Уйди! — сквозь зубы просил он ее, и Зойка послушно, как собачка, отходила в сторону, садилась в уголочке, но Кабанова из поля зрения не выпускала, готовая, если понадобится, немедленно кинуться к нему на помощь.

Подземелье оказалось богатым на различные идефиксы. Оказывается, не только Кабанов страдал навязчивой идеей. Этот же недуг крепко засел в мозгу Командора. Кабанов и Зойка, как обычно, таскали в кабинет песок и сваливали его в люльку, а Командор наблюдал за ними, сидя на скамейке и обложившись всякими колющими и режущими предметами.

— Ты все еще в девках ходишь? — громко спросил он, когда Зойка, едва не падая, взвалила носилки на бортик люльки. — Когда замуж выйдешь?

— Когда возьмут, — буркнула Зойка.

У этой идеи был настолько крепкий душок, что Кабанов решил (на всякий случай) выяснить, нет ли у Зойки каких-либо планов относительно его.

— А почему про замужество только тебе говорят? — спросил он в конце рабочего дня, когда они получили очередной пакет с продуктами и стали его делить.

— А потому что я тут одна невеста, — глупо хихикнула Зойка, разворачивая обертку позеленевшего от плесени шоколадного батончика.

— Разве одна? А вот та непонятная дама, которой то ли пятнадцать, то ли семьдесят?

— А ей замуж нельзя, возрастом не подходит, — объяснила Зойка, набивая рот шоколадом.

— Слишком молодая или слишком старая? — уточнил Кабанов.

— А кто ее знает? Не подходит, и все! — пожала плечами Зойка.

— Ходить тебе тут в девках до скончания века, — вздохнул Кабанов, очень конкретно намекая. — Разве что там, — он поднял палец к потолку, — найдешь кого-нибудь…

— Это уж точно, — скомканно ответила Зойка, старательно жуя.

Эта падшая женщина представлялась Кабанову таким фекальным дном, таким общественным отбросом, что он даже не счел возможным объяснить ей прямым текстом, что рассчитывать на него она не смеет. Это было понятно само собой. Потому как он и она были несопоставимые субстанции, несопоставимые априори по своей сути, как, скажем, дебил из интерната для умственно отсталых и должность президента Академии наук. Или, к примеру, ворюга, мошенник, криминальный авторитет и вакансия депутата Государственной думы. Не ложится одно на другое, так ведь?

К счастью, Зойка это понимала. Во всяком случае, она производила такое впечатление, но свои симпатии к Кабанову скрыть не могла. Она очень точно копировала поведение дворняги, которой позволил подойти к своим ногам некий добрый человек. Она преданно смотрела ему в глаза, ходила за ним по пятам, молча сносила его эмоции и была готова на любые унижения, лишь бы оставаться рядом. Был бы у Зойки хвост — виляла бы им со страшной силой. Кабанов управлял ею как хотел. Ее тощее тело пригодилось как нельзя кстати. Он запускал ее в узкую нору первой, Зойка с остервенением вгрызалась в песок, продвигаясь вперед со скоростью крота.

— Не углубляйся! — предупреждал он ее. — Не уходи в сторону! Только прямо, прямо и прямо!

Зойка покорно слушалась, хотя как-то вслух заметила, что у них получается тоннель, в котором вдвоем работать не очень неудобно. На это Кабанов ответил ей, что она дура и должна помалкивать.

Зойка и в самом деле была дура. Когда длина тоннеля стала такой, что в него запросто вошел бы фонарный столб, она радостно воскликнула:

— Да это у нас настоящий подкоп получился!

Он зажал ее рот ладонью, но реплику услышала Толстуха, которая работала у входа в штольню.

— Что это вы, в самом деле, кишку копаете? — спросила она, когда Кабанов и Зойка прошли мимо нее с носилками.

— Не твоего ума дело! — огрызнулась Зойка.

Лучше бы она промолчала и не заостряла внимание. Но Толстуха уже заподозрила неладное и доложила о тоннеле Командору. Командору по большому счету было наплевать, каким образом его подчиненные добывают песок. Заказ следовал за заказом, продукты (в том числе водка, колбаса, сало и вобла) сыпались сверху, как из рога изобилия, и его интересовало только количество кубометров, отправленных наверх. В том, что Зойка с Кабановым буравят грунт, как сверлом, углубляясь в его толщу, он не видел никакого криминала. Однако повод, чтобы напомнить о своей власти, грешно было не использовать. Но это произошло позже.

Глава 7

Как-то после ужина Кабанов позвал Зойку в карьер, и там, в его самом темном закутке, где звуки впитывались в песок, словно вода в мочалку, он открыл ей свою тайну. Необходимость в этом давно назрела. Зойку надо было поставить в известность, чтобы она впредь следила за своим языком и говорила только то, что не вызвало бы никаких подозрений.

— Мы роем подкоп, — прошептал он, невольно удивляясь тому, что доверяет такую страшную, судьбоносную тайну такому деморализованному человеку.

— Зачем? — в свою очередь удивилась Зойка.

Дура — она и в Африке дура!

— Чтобы выбраться отсюда, — едким голосом объяснил Кабанов.

— Зачем? — опять спросила Зойка.

Это ее недоумение едва не загнало Кабанова в тупик. Он таращил на нее глаза, рот его кривился.

— Ты что ж, не понимаешь? Тебе здесь нравится?

— Нравится, — призналась Зойка после недолгой паузы.

— Здесь?! — ужаснулся Кабанов. — В этой выгребной яме?! Здесь же хуже, чем в тюрьме!! Мрак, сырость, вонь!! В волчьей норе в сто раз уютнее!! Как тебе может здесь нравиться?!

Зойка, наверное, устыдилась своих пристрастий и попыталась, как могла, объяснить, почему ей здесь нравится.

— Здесь тепло и уютно, — стала перечислять она, пересыпая из ладони в ладонь песок. — У меня своя полка. Хорошая работа. Кормежка. Никто не бьет, не издевается. С девочками песни поем. И… это… пить завязала.

— Идиотка! — зло усмехнулся Кабанов. — Чтобы работать на песчаном карьере, жрать порошковый суп и воздерживаться от водяры, вовсе не обязательно заточать себя в подвале. Ты понимаешь, что мы — рабы! Какая-то хитрая сволочь упрятала нас сюда, и мы вынуждены за дешевую жрачку рыть песок! Там, наверху, за семь кубов песка дают сто пятьдесят баксов! А мы получаем продуктов максимум на двадцать, даже если учесть, что Командор половину оставляет себе! Мы никто, бесплатная рабочая сила! Быдло! Бесправные бараны, которые довольствуются помоями! И тебе здесь нравится?!

— Здесь не бьют, — упрямо твердила Зойка, опустив глаза. — А Командор справедливый, он никого просто так не обидит. Он заботится о нас. Я хочу тут состариться и умереть. Меня тут похоронят…

— А там, наверху, не похоронят?

— Там бьют. Все кому не лень бьют. И голодная все время была. И переночевать негде. И холодно. И работы не дают… Нет-нет, я не хочу туда!

— Все ясно, — мрачным голосом произнес Кабанов. — Вопросов больше не имею.

— Но я буду тебе помогать! — воскликнула Зойка и с готовностью схватилась за лопату.

Тайна, которую Кабанов хранил в сердце и оберегал, как сокровище, стала напоминать ему дюжину бутылок в авоське — как ни старайся, все равно зазвенят. Когда Кабанов и Зойка вернулись в мастерскую, оживленный разговор, царивший там минуту назад, внезапно оборвался. Наступила зловещая тишина. Толстуха поглядывала на Кабанова с насмешкой. Полудевочка-Полустарушка низко склонилась над пяльцами и, изредка поворачивая голову, стреляла в него точным снайперским взглядом. Бывший из-под стола с укором поглядывал на Зойку, чмокал губами и качал головой.

— Явились, заговорщики! — первой заговорила Толстуха и с ехидцей посмотрела на Кабанова — мол, все мы знаем, ничего ты от нас не утаишь!

— Нехорошо отрываться от коллектива, — скрипуче добавила Полудевочка-Полустарушка и поскребла сморщенным пальчиком грязное пятнышко на своем халате.

Кабанов молча прошел в спальню. Взобравшись на полку, он закрыл глаза и попытался уснуть, но начали беспокоить тревожные мысли. Что предпримет Командор? Сообщит о подкопе наверх? Но что сможет сделать тот невидимый негодяй, который держит их всех в неволе? Как еще можно наказать Кабанова, если страшнее самого пребывания в подвале быть ничего не может?

Сон был плохой, Кабанов ворочался и с тревогой ждал начала нового рабочего дня. Подкоп был его единственной надеждой, более-менее реальной возможностью побега. Тоннель достигал уже пятнадцати метров в длину и наверняка вышел за пределы дома, сарая или гаража — что там стояло наверху? Пора было копать вертикальный шурф, устремляться к свету, к солнцу!

В полудреме он провел мучительные часы, которые условно можно было назвать ночным сном. Собственно, подземелье жило по своим часам, и какое в действительности было время суток, никто не знал, да это было и ни к чему. Он встал с тяжелой головой, как с похмелья, отдал Полудевочке-Полустарушке в общий котел традиционные три пачки «Гречневой каши с мясом» (Кабанов всегда съедал по три порции) и, дабы не тратить попусту время в ожидании завтрака, пошел в карьер. Зойка увязалась за ним. Не успели они нагрузить песком первые носилки, как в проеме штольни появился весь личный состав подземелья со свечами в руках. Впереди, начальственно подбоченившись, стояла Толстуха, самозваная комендантша. Из-за нее, поблескивая мышиными глазками, выглядывала Полудевочка-Полустарушка. Белоснежная голова Бывшего маячила за сальными кудрями Толстухи. В самом конце делегации можно было различить подпухшую физиономию Командора.

Кабанов решил не выпускать лопату из рук. Если эта грязная свора попытается устроить над ним суд, то, видит бог, прольется чья-то кровушка!

— Что это вы тут… ик… химичите? — спросил Командор, когда воцарилась тишина.

Зойка, которая относилась к Командору с трепетным благоговением, от страха опустилась на колени, прижала руки к груди и что-то залепетала про богатые залежи и качественный товар. Командор оборвал ее:

— Хватит пургу нести! Нам все… ик… известно!

Зойка расплакалась. Кабанова прошибло потом. Им все известно! Откуда? Подслушали? Или же Зойка проболталась?

— Про нас бы подумали, — упрекнула Толстуха. — Только о своем благополучии печетесь!

— Выкладывайте все начистоту! — потребовал Командор и кивнул на черный, словно зев удава, вход в тоннель: — Что это?

— Могилу тебе роем, — ответил Кабанов. Он понял, что отпираться бесполезно и положение уже не исправишь.

— Не шибко ли глубокая? — захихикала Полудевочка-Полустарушка.

— Если говорить с точки зрения коагуляции, — задумчиво выдал Бывший и, чуть повернув голову, жадно понюхал дыхание Командора, — то это решение прогрессивное, нацеленное на долгосрочную перспективу.

— А кто говорит, что не прогрессивное, — с трудом подавляя очередной приступ икоты, ответил Командор. — Но этот вопрос… ик… должен решаться открыто.

— Потому что мы тоже хотим! — скрипнула Полудевочка-Полустарушка.

— А вообще это подло! — покачала маргариновой головой Толстуха. — Зажрались уже оба!

Кабанов подозрительно вглядывался в темноту, где за спиной народа прятался Командор. Складывалось такое впечатление, что Командор в принципе не возражал против подкопа. Это чувство усилилось после того, как он спросил:

— На сколько комнат размахнулся? Ик!

Зойка перестала всхлипывать, вытерла слезы и удивленно взглянула на Кабанова, мол, о чем они бредят?

— В каком смысле? — уточнил Кабанов, медленно опуская лопату и опираясь на черенок.

— Дурачком прикидывается! — заорала Толстуха.

— Небось две хочешь как минимум, — сказал Командор, и вся его свита одобрительно закивала.

И до Кабанова дошло, что никто не воспринимает тоннель как путь к свободе. Все решили, что они с Зойкой роют себе отдельные жилые норы. Кабанов почувствовал огромное облегчение. Он едва не рассмеялся.

— Ну да, — голосом раскаявшегося грешника ответил он. — Именно так. Две комнаты хочу. Одну побольше, а вторую поменьше.

— А морда не треснет? — поинтересовалась Толстуха. Но напрасно Кабанов воспрянул духом, напрасно уверовал, что отныне ничто не помешает ему пробиться к свободе. Командор, подтверждая бытующее о себе мнение, что он справедливый правитель, напомнил Кабанову, что рабочий инструмент принадлежит всем и все имеют равные права не только на отдельное жилье, но также и на сверхприбыль от продажи песка. Имеющиеся в наличии три лопаты и носилки временно перешли на сторону обиженного большинства. Даже Бывший решил подключиться к жилищно-коммунальной реформе и выкопать себе небольшую, но отдельную нору, и весь день он отважно надрывался в карьере, таская носилки в паре то с Полудевочкой-Полустарушкой, то с Толстухой.

Кабанов и Зойка остались без дела. Точнее, Зойка тотчас переключилась на вышивку, а вот Кабанову ровным счетом нечем было заняться. С мрачным видом он бродил по подземелью, время от времени заглядывая в карьер. Там работа продвигалась хоть и весело, но очень медленно. Толстуха через каждые полчаса объявляла перерыв, и начинались песнопения. За весь рабочий день они натаскали только половину люльки. Кабанов серьезно приуныл. Если дело будет продвигаться такими темпами, то отдельные норы у обитателей подземелья появятся не раньше, чем через полгода. А это значило, что полгода Кабанов не получит ни лопаты, ни носилок.

На следующий день энтузиазм бойцов жилищно-коммунальной реформы несколько поутих, и они натаскали только треть люльки. Кабанов сцепился с Толстухой.

— Ты сама не работаешь и другим не даешь! — кричал он, пытаясь вырвать из ее могучих рук лопату.

— Остынь! — пожарной сиреной завопила Толстуха, обдавая Кабанова жаром своего тела. — Ты уже столько наработал, что продукты под полкой не умещаются! Дай теперь нам подзаработать!

И, демонстрируя наглое упрямство, кинула лопату на песок и села на плоскость штыка. Это было равносильно тому, как если бы на лопату наехал тяжелый американский танк М1 «Абрамс». Сколько Кабанов ни пыжился, он так и не смог выдернуть лопату из-под женщины. Рассвирепев, он отобрал инструменты у Полудевочки-Полустарушки и Бывшего, позвал Зойку и с остервенением принялся углублять свой тоннель. Но фокус не получился. Когда Кабанов и Зойка с гружеными носилками подошли к кабинету, перед ними захлопнулась дверь. Через замочную скважину Командор сказал, что примет у них песок тогда, когда у остальных будут столь же впечатляющие наработки.

Кабанов опорожнил носилки здесь же, перед дверью, и пообещал Командору, что убьет его, чем до смерти напугал Зойку. Не желая мириться с тем, что свет свободы в конце тоннеля начал меркнуть, Кабанов вернулся в карьер и самоотверженно принялся рыть свой тоннель. Он работал, как экскаватор, как землеройная машина повышенной мощности, и штык лопаты скрежетал и исходил искрами, и горячий кабановский пот орошал песок. Через час он понял, что если песок не выносить из карьера, то очень скоро отсюда невозможно будет выйти. Отшвырнув лопату, изрыгая страшные ругательства, Кабанов пошел в спальню, ничком повалился на полку и долго-долго лежал без всякого движения.

Он смертельно затосковал. Страшно было хоронить надежду. Настроившись на скорое освобождение, Кабанов не мог примириться с тем, что ему придется провести в этом гнилом погребе еще неопределенно долгое время. «Надо что-то сделать с Командором! — думал Кабанов, чувствуя, как в нем зреют необузданные решительность и смелость. — Неужели я не могу дать ему в морду? Или навалиться на него? Во мне веса раза в два побольше будет. Связать ему руки и ноги, заткнуть рот кляпом и делать то, что нужно мне, а не ему…»

Конечно, неплохо было бы напасть на Командора вместе с Зойкой. Допустим, она могла бы отвлечь Командора, в то время как Кабанов подкрался бы к нему сзади. Но Зойка вряд ли согласится. Она дрожит, видя его, как кролик перед удавом. И еще втемяшила себе в голову, что он добрый и справедливый. Придется действовать без нее…

Кабанов повернулся на другой бок и стал придумывать план свержения власти. Главная трудность заключалась в том, что Командор не доверял Кабанову и старался держаться от него на приличном расстоянии. К тому же он редко выходил из своего кабинета и даже туалет обустроил в своих апартаментах. Чует, что Кабанов вынашивает недобрые мысли. Когда же на него лучше напасть?

После тщательного взвешивания всех возможных вариантов Кабанов пришел к выводу, что переворот удобнее всего осуществить в собственном кабинете Командора, ворвавшись туда следом за носилками. Причем рядом не должно быть Толстухи. Ее тучной силы Кабанов побаивался. А Бывший и Полудевочка-Полустарушка вряд ли станут вмешиваться в драку.

Кабанов настолько ярко представил себе всю картину захвата власти, что его стало трясти от нервного напряжения. Зойка поднесла ему кружку с чаем и бутерброд с сайрой. Кабанов отхлебывал чай и проливал себе на грудь. Сколько бы он мысленно ни повторял, что Командор — трусливая обезьяна, вонючий ишак и козел с глистами, легче не становилось, а страх усиливался. До утра Кабанов не сомкнул глаз, настраиваясь на решительные меры. Зойка заметила в его глазах нездоровый блеск и поинтересовалась его самочувствием.

— Ты можешь чем-нибудь отвлечь Толстуху? — заговорщицки прошептал Кабанов.

— Зачем? — задала свой любимый вопрос Зойка.

— Узнаешь потом.

За завтраком он почти ничего не ел, хотя внес в общий котел традиционную тройную норму. Каша не лезла ему в горло. В тягостной атмосфере подземелья витал дух революционных перемен.

— На диету сел? — поинтересовалась Толстуха, пожирая за Кабановым то, что он оставил в своей тарелке.

— Так бывает при запорах и пептидазах, — высказался Бывший, опуская голову в опустевшую кастрюлю. По давно сложившейся традиции он закрепил за собой право вылизывать общественный котел.

Кабанова трясло, как в лихорадке. Он не знал, как скрыть от пронырливых глаз Толстухи свое состояние; как назло, сегодня она проявляла повышенное внимание к нему, будто догадывалась о его замысле.

«У него есть заточка и газовый баллончик, — вспомнил Кабанов об арсенале Командора. — Вполне возможно, что он носит в кармане еще и нож…»

Ему было страшно. Страх перешел в ужас после того, как из темноты коридора раздался голос Командора:

— Друзья мои! Цена на песок снова возросла! Пусть же богатства наших недр сделают нас еще более богатыми и счастливыми! Ройте себе комнаты — большие и уютные! — И после паузы, недобрым голосом: — А тем, кто хочет нарушить наш созидательный труд, я обещаю большие неприятности.

— Так-то, — давясь кашей, многозначительно произнесла Толстуха.

— Золотые слова! — со звонким эхом отозвался из кастрюли Бывший. — Престиссимо!

— Больше дела, меньше слов! — задорно пропела Полудевочка-Полустарушка и, водрузив совковую лопату на плечо, зашагала в карьер.

Заламывая руки, Кабанов ходил по опустевшей мастерской. Его всего трясло. Зойка испуганно поглядывала на него и как попало тыкала иголкой в ткань.

— Не сиди же! — зашипел Кабанов.

— А что мне делать?

— Иди туда… к ним… И отвлеки Толстуху…

Он стиснул кулаки так сильно, что хрустнули суставы пальцев, и пошел в коридор. Сделал круг по отхожему месту, полил сырую, насквозь провонявшую стенку. Из карьера доносились звонкие голоса. Кабанов услышал скрипучий голос Полудевочки-Полустарушки:

— Хватит… Взялись! И-и-и оп-па!

Кабанов пошел к кабинету, остановился за углом, прижался к стене. Из штольни вышли Бывший и Полудевочка-Полустарушка с носилками. Старика заносило, его худые костлявые ноги подгибались. Полудевочка-Полустарушка шла впереди, высоко вскидывая коленки, ее белый в желтых пятнах платочек съехал на глаза, и одному богу было известно, как она находила путь. У дверей они остановились. Лязгнул засов, дверь отворилась. Кабанов, едва не теряя сознание от страха, быстро пошел вперед, схватился за дверь, оттолкнул старика, который тотчас выронил носилки. Полудевочка-Полустарушка заголосила на всякий случай, хотя ничего не видела. Кабанов, взопревший как в бане, кинулся на Командора и вцепился двумя руками в лацканы пиджака, который когда-то принадлежал ему.

— Я тебя убью! — заорал Кабанов, но голос предательски надломился, и получилось нечто похожее на жалобную мольбу.

— О горе, горе!! — завопила Полудевочка-Полустарушка, присыпая свою мелкую, как репка, голову песком.

Командор поначалу растерялся, но потом начал оказывать сопротивление. Он кряхтел, тужился, силясь оторвать руки Кабанова от пиджака.

— Не убьешь! — возразил он.

Бывший, сбитый Кабановым с ног, не спешил подняться. Он ползал вокруг люльки, поглядывая на картонную коробку, из которой торчали горлышки бутылок. Внушительная масса Кабанова вынуждала Командора отступать. Он пятился к двери, в проеме которой, воздев руки кверху, голосила Полудевочка-Полустарушка. С проворностью варана Бывший добрался до коробки, выудил оттуда бутылку и, затолкав ее в штаны, выполз наружу. Кабанов и Командор, продолжая рвать друг на друге одежду, вывалились из кабинета, попутно вдавив в песок причитающую Полудевочку-Полустарушку.

— Кончилось твое время! — хрипел Кабанов, толкая Командора в темный угол, где еще не впиталась в песок оставленная им лужа.

— Это мы еще посмотрим! — не сдавался Командор.

Толкаясь бедрами, словно два швартующихся судна, в коридор вывалились Зойка и Толстуха. Ошарашенные открывшимся им зрелищем, они замерли, а потом вдруг хором начали скандировать:

— Давай! Давай!

Через мгновение к ним присоединился Бывший, выбралась из песка Полудевочка-Полустарушка. Население подземелья окружило дерущихся.

— Дави его!! Дави!! Сильнее!! Сильнее!! — кричали зрители, правда, трудно было понять, кому именно адресованы слова поддержки.

И тут Кабанов услышал, как сзади заскрипела на пружинах и захлопнулась металлическая дверь кабинета. Наверное, ее по незлому умыслу толкнула Полудевочка-Полустарушка, которая всегда боялась сквозняков. Кабанов отпустил Командора, а тот, не пытаясь как-нибудь воздействовать на бунтаря, стал спокойно поправлять на себе пиджак. Кабанов кинулся к двери. Дверь была заперта.

— Ключ!! — потребовал Кабанов.

— А нету, — ответил Командор, теребя пуговицу, которая висела на одной ниточке.

— Тогда ты фиг сюда зайдешь! — пригрозил Кабанов, тяжело дыша после короткой, но изнурительной схватки.

— А это мы еще посмотрим, — усмехнулся Командор.

Зрители, потупив очи, разбрелись кто куда. Через полминуты из мастерской донеслось дружное пение: «Ма-му-ми-мууууу». Бывший руководил хором, размахивая руками. Он был необыкновенно весел, лицо его горело, как солнце на закате, и сам он качался, словно высохшая березка. И ничто не напоминало о конфликте, разве что Зойка, склонившаяся над пяльцами, горько плакала, и ее слезы расплывались темным пятном по облику Иисуса Христа.

Кабанов выволок из мастерской кухонный столик, придвинул его вплотную к железной двери и лег на него. Командор, прохаживаясь рядом, не преминул съехидничать:

— Ты что ж, спать тут будешь?

— И спать, и кушать, и вообще…

— Ага! — криво ухмыльнулся Командор. — Кушать скоро будет нечего! Нет песка — нет еды!

— Ничего, потерпим.

Кабанов был настроен держать оборону очень решительно. Ближе к ночи он натаскал песка и наполовину засыпал дверь. Зойка принесла ему ужин на сковородке. Кабанов все съел, а сковородку оставил при себе в качестве оружия. Зойка осталась ночевать рядом, на полу. Спал Кабанов чутко, просыпаясь от малейшего шума, но Командор никаких решительных действий не предпринял. По-видимому, все его оружие осталось в кабинете, а без него Командор чувствовал себя неуверенно и оттого выбрал пассивную осаду.

Народ вел себя так, будто ничего не произошло. Утром женщины взялись за вышивку. Бывший залез под стол и время от времени просил, чтобы ему подали воды, которую выпивал с необыкновенной жадностью. Командор не показывался из спальни, где провел ночь. Кабанов был готов к тому, что Толстуха, как жена власть имущего, начнет строить ему всякие козни, но она заняла подчеркнуто нейтральную позицию. Собственно, как и Полудевочка-Полустарушка, которая всякий раз, проходя мимо Кабанова, надрывно восклицала: «О, горе, горе!» И трудно было понять, кого именно она считает автором этого «горя» — Кабанова, который оккупировал дверь кабинета, или же Командора, который не желает отдать Кабанову ключ. В подземелье воцарилось затишье, пропитанное острым ожиданием смены власти.

На третий день изоляции от внешнего мира Толстуха и Полудевочка-Полустарушка объявили, что у них закончились продукты. Причем объявили они об этом не кому-то конкретно, а как бы пожаловались друг дружке на опустевшие сусеки, но пожаловались громко, так, чтобы в равной мере отчетливо слышали оба кандидата — и Кабанов, и Командор. Командор на это заявление никак не отреагировал, а Кабанов распорядился разделить на всех свои личные запасы, включая Бывшего, но исключая Командора.

Командор вроде как остался без харчевания, но никто не замечал, что это доставляет ему страдания. Напротив, Командор выглядел сытым, жизнерадостно хлопал себя по тугому животу, громко икал и распространял вокруг себя запахи водки-селедки, грудинки-маслинки. Кроме того, он часто и основательно посещал туалет. Проанализировав этот феномен, Кабанов пришел к выводу, что Командор тайно пользует давно припрятанные стратегические запасы.

В томительном ожидании развязки прошло еще два дня. Зойка, принося еду бессменному часовому, шепотом признавалась, что ей очень, очень страшно и в воздухе пахнет большой бедой. Воздух в коридоре пах другим, но Кабанов и сам чувствовал, что так долго продолжаться не может и очень скоро накопившиеся эмоции выплеснутся наружу.

Он правильно думал. Неожиданно закончилась еда. Окончательно. Было съедено все, до последней печенюшки, и сгрызено все, до последней карамельки. Вдобавок к этому какая-то сволочь по злому умыслу или по неосторожности опрокинула ночью бак с водой. Обитателей подземелья ждали муки голода и жажды.

— Когда же это все кончится?! — митинговали женщины. — Мы хотим работать и зарабатывать!! Мы хотим жить по демократическим законам!!

Бывший уже почти не вылезал из-под стола, лишь изредка высовывал оттуда костлявую руку, размахивал оранжевым чулком и хрипло призывал к решительным мерам. Командор пребывал в приподнятом настроении. Он долго любовался своим отражением в осколке зеркала, выбирая из засаленных усов хлебные крошки и селедочные косточки, потом причесался и в качестве знамения грядущих перемен повязал на лоб оранжевый чулок, который отобрал у Бывшего. Похоже, что Командор готовился к торжественному возвращению во власть.

Кабанов тоже волновался. Но былого страха перед Командором он уже не испытывал. Последняя стычка показала, что силы их приблизительно равны. Но у Кабанова, помимо всего, была высокая цель. Он рвался к свободе как одержимый. У него началась агония. Он больше не мог жить здесь, не мог видеть эти отвратительные хари, не мог дышать вонючим спертым воздухом. Но путь к свободе пролегал по телу низвергнутого Командора. Митингантки заводили противоборствующие стороны, как бойцовских петухов. Они маршировали по всему подземелью, гремели в такт шагам кастрюлями и кружками и требовали хлеба. Командор внимательно выслушивал требования народа, кивал и принимал позу Наполеона, ожидающего ключ от врат Москвы. Кабанов, как только грохочущие женщины приближались к нему, швырял в них песком.

Глава 8

И наконец чаша терпения переполнилась. Изнемогающий от жажды, которая стократ усилила его бойцовский дух, Кабанов оставил свой пост и кинулся в мастерскую. Командор с целью самозащиты схватил табурет, но Кабанов даже не заметил его и перемолол мебель в щепки. Сбив Командора с ног, Кабанов взвалился ему на грудь и принялся душить.

— Ключ давай!! Ключ!! — неистово кричал Кабанов, всем своим весом наваливаясь на скользкое, как ощипанный гусь, горло Командора.

Тот хрипел, пускал пузырящиеся слюни и как мог сопротивлялся. Этот драматический момент необыкновенно развеселил жителей подземелья. Образовав вокруг дерущихся живое кольцо, беспрерывно звеня кастрюлями, ложками и кружками, они принялись хороводить и при этом затянули свою извечную «ма-му-ми-му», но уже в темпе эфиопского рэпа. Командор начал задыхаться и, спасая свою жизнь, схватил Кабанова одной рукой за волосы, а другой — за губу. У Кабанова от боли потекли слезы из глаз, и он вынужден был ослабить хватку. Командор только этого и ждал и швырнул жменю песка в лицо противника. Кабанов сам не заметил, как оказался под Командором. Положение его было аховым. Командор замахнулся кулаком и точным ударом расквасил Кабанову нос. Заливаясь кровью, Кабанов стал вращать зрачками в надежде увидеть Зойку и подать ей сигнал бедствия. Но Зойке не надо было ничего подавать, она выплясывала рядом с головой Кабанова, все прекрасно видела и с энтузиазмом колотила кружкой в сковородку, вместо того чтобы этой сковородкой двинуть Командора по темечку.

Кабанов взвыл от боли и отчаяния. Он погибал в жутком, оторванном от цивилизации мире, глубоко под землей, среди жутких людей. Такая желанная, такая чарующая свобода отдалялась от него все дальше и дальше, и ее белые крылья уже растворялись в смоляной черноте свода. И вся плоть Кабанова, весь его истерзанный, истосковавшийся дух рванулись следом за ней. Это была судорога; умирающая душа дугой выгнула похудевшее, натренированное тело Кабанова, и он встал в классический борцовский «мост». Командор, не удержавшись на Кабанове, свалился с него, словно с дикого мустанга, и ударился головой о ножку стола. Воспринимая случившееся как чудо, Кабанов проворно вскочил на ноги и прыгнул Командору на грудь. Тот охнул, побледнел и закатил глаза. Сопротивление Командора было сломлено. Кабанов уже без усилий душил его, наматывал ему на горло оранжевый чулок и страшным, лающим голосом кричал:

— Ключ давай!! Ключ давай!!

— Сдаюсь! Сдаюсь! — захрипел Командор.

Кабанов отвалился в сторону. Он был измотан борьбой, но его тело пело и ликовало. Командор с трудом поднялся на четвереньки и, пошатываясь, отполз под стол Зойки. Там он долго расстегивал ширинку, потом по локоть просунул руку в штаны и после настойчивых поисков вытянул из каких-то потайных глубин заветный ключ. Как только он оказался в руке Кабанова, все бурно зааплодировали, включая и самого Командора.

— Да здравствует новый Командор! — возопила Толстуха и отметилась на щеке Кабанова жирным поцелуем.

— Это достойный продолжатель нашего дела! — сверкая розовыми деснами, вторил Бывший.

— Что посеешь, то и пожнешь! — шлямкнула из-под платочка Полудевочка-Полустарушка. — Ну-ка, девчонки! Запевай!

Мастерскую наполнили звонкие, но нестройные голоса. Зойка разрыдалась от счастья. Пользуясь всеобщим ликованием, Командор умыкнул у нее кусок красной ткани и прицепил ее под столом в качестве занавесочки.

«Я сумел! Сумел сделать это!» — думал Кабанов, оглушенный счастьем. У него немного кружилась голова, а тело казалось таким легким, словно вот-вот готово было взлететь под потолок. Ничего подобного он никогда не испытывал в своей жизни. Сам, без чьей-либо помощи, благодаря своим личностным качествам, начиная с полного нуля, Кабанов поднялся на высшую иерархическую ступень. Триумф был абсолютный, бесспорный, не подлежащий никакому сомнению.

Пьяный от нахлынувшего на него чувства законной гордости, крепко сжимая в одной руке ключ, а в другой горящую свечу, Кабанов направился в кабинет. Толстуха и Зойка опередили его и освободили дверь от нар и песка. Толстуха старалась особенно и подобострастно заглядывала в глаза Кабанову.

— Я теперь женщина одинокая, — хихикала она.

Кабанов отворил дверь и переступил порог, не заметив, как Зойка двинула Толстуху по затылку черенком лопаты. В какое-то мгновение по его душе скользнула робость, овеяв сердце ледяным ветерком, словно Кабанов без позволения зашел в апартаменты властителя и за эту дерзость будет строго и беспощадно наказан. Справившись с волнением, он с силой захлопнул дверь за собой, едва не оттяпав пальцы стоящим за ним женщинам.

Воздух в этой просторной, с высоким потолком пещере был напоен ароматом свободы. Сердце готово было выпрыгнуть из груди Кабанова. Бежать сейчас, немедленно! Кабанов взберется по стальному тросу, на котором подвешена люлька, откроет люк и вырвется из плена. Сейчас, только сейчас! Он больше не может ждать ни минуты!

Кабанов заскочил на бортик люльки, схватился за трос. Между пальцев чавкнула густая смазка. Трос был обильно вымазан солидолом. Рука Кабанова скользила по нему, как бусинка по нитке. Он стал раскачивать трос, как язык колокола. Трос ходил волнами, лязгал и скрипел где-то вверху, в темноте.

— А-а-а! — кричал Кабанов, подняв лицо в бездонную черноту, и все сильнее раскачивал трос. — Аааааааа!!

И вдруг — прошло, наверное, минут десять или пятнадцать — вверху что-то загремело, скрипнули петли, и Кабанов почувствовал, как ему на лицо опустился стылый морозный воздух, невообразимо вкусно пахнущий свежим снегом. Кабанов напрягал зрение, морщился, прикрывал лоб ладонью от несуществующего света, но ничего не видел.

— Разобрались? — негромко спросила темнота.

Кабанов хотел что-то сказать, но язык онемел во рту. Над ним нависала непостижимая для него абсолютная власть. И у нее не было плоти, не было лица, только голос — ровный, равнодушный, как у электронного кассира в аппарате по продаже телефонных карточек. Кабанову казалось, что сверху на него сыплются колючие снежинки, и он невольно облизывал губы, жаждая напиться.

— Если хотите жрать, то начинайте грузить песок, — раздалось из черноты. — Песка надо много.

Сверху громыхнуло железо, и все стихло.

Кабанов зажег все свечи, которые смог найти в многочисленных коробках и пакетах, сваленных в кучу на стеллаже. Под руку ему попалась бутылка вина. Кабанов вогнал пробку внутрь бутылки гвоздем и стал пить вино из горлышка. Оно проливалось мимо обросшего усами и бородой рта, стекало по шее на грудь. Потом Кабанов нашел батон колбасы и стал грызть его вместе со шкуркой. Не пережевывая, он глотал большие куски, давился, и в глазах у него темнело. «Я поднимусь наверх с первой же партией песка!» — думал Кабанов. Не переставая жевать, он ходил вокруг люльки, шумно сопел, тяжко дышал. Бремя власти давило на желудок. Потом он нашел консервную банку с печеночным паштетом, вскрыл ее ножом и принялся запихивать в рот ароматную густую массу пальцами, словно шпателем.

Он был один в закрытом помещении. Впервые за много-много дней он остался наедине с собой. И вокруг громоздились коробки и пакеты с продуктами. А над головой, на недостижимой высоте, чернел люк, из которого с ним разговаривал бог… Бог? Или негодяй, сделавший его рабом? Кабанов тихонько засмеялся: на вопрос можно было ответить и так и эдак, а в сущности… Эх, в сущности, в сущности… Кабанов плюхнулся на настоящий диван, сквозь потертую обивку которого проступали ребра пружин. Но Кабанову диван показался райским ложем, на котором позволено восседать разве что царям. А разве он не царь? Разве не владыка? Пусть маленький, пусть его царство находится в загаженном подземелье, но все же настоящий самодержец!.. Кабанов раскинул руки и расслабил их на спинке дивана. Чего желает его величество? Можно выпить водочки. И закусить селедочкой… Обваливающееся опьянение усиливало его счастье. Кабанов полез на стеллаж, стащил с него коробку, в которой звенели бутылки. Ого! Четыре поллитровки!

И тут его потянуло на великодушные поступки. Он открыл дверь и выставил наружу коробку с бутылками. Туда же вынес пакет с хлебом, минеральной водой, репчатым луком и пожухлой морковкой. Гуляй, народ! Сегодня праздник! Свет из кабинета выплеснулся в коридор желто-мочевой лужей и осветил страшные алчущие лица. В первом ряду стояли Толстуха и Полудевочка-Полустарушка. За ними, частично размытое в темноте, выглядывало прозрачное лицо Зойки да стягивающий ее шею разлохмаченный шарф. Еще дальше виднелись только фрагменты носов, ушей да светлячковые глаза двух Бывших…

— Гуляй, народ! — позволил Кабанов и властно махнул рукой.

— Ты такой мудрый, такой щедрый!! — зашлась в комплиментах Толстуха и тотчас выдернула из коробки две бутылки.

— Большому кораблю — большое плавание! — умозаключила Полудевочка-Полустарушка и умыкнула оставшиеся две бутылки, причем проделала это так ловко, что показалось, будто бутылки сами забежали к ней под халатик.

Зойка смотрела на Кабанова, как на салют, как на фейерверк, озаряющий ночное небо, как на Ниагарский водопад, как на извергающуюся Этну. И в этот миг Кабанов почувствовал… господи, какой ужас! Он почувствовал, что хочет бабу! Зойку! Зойку Помойку!

Он схватил ее за руку, затащил в кабинет и захлопнул дверь.

— Нравится? — спросил он, широким жестом представляя ей свои новые владения, освещенные дюжиной горящих свечей.

Зойка то ли кивнула, то ли пожала плечами.

— Сними шарф! — приказал он ей.

Она испуганно схватилась за лохматый край тряпки, которой было обернуто ее горло, стала теребить его. Ее губы корежила мучительная улыбка.

— Лучше не надо, — прошептала она, умирая от страха. — Там шрамы…

«А она ничего, — подумал Кабанов, пытаясь сфокусировать зрачки — Зойка уже двоилась и даже троилась. — А если сделать ей нормальную прическу да намакияжить…»

— Водки хочешь? — спросил он и пошел к стеллажам. По пути налетел на тумбочку, опрокинул ее, из выдвижного ящика вывалились сокровища: опутанные пучками волос расчески, старые пудреницы, гнутые гвозди, пустые бутылочки из-под лекарств, резинки, носовые платки… Кабанова выкинуло на стеллаж, как волну на пирс. Он порылся в закромах, под руку ему попалась пачка чая, и Кабанов метнул ее в Зойку.

— Завари! — потребовал он. — Да покрепче!

И бухнулся на диван. Одна из пружин, прорвав обшивку, вырвалась на свободу, показала свою закрученную ржавую головку. Через минуту Кабанов крепко, с громогласным храпом спал.

Глава 9

А утром он горько пожалел о том, что устроил народное гулянье. На работу никто не встал. Даже Полудевочка-Полустарушка так нажралась, что приняла Кабанова за Бывшего и попыталась надеть ему на голову кастрюлю.

— Лижи, лижи, хорошенький мой… — сипло произнесла она и снова потеряла сознание.

Зойка Помойка была единственной из всех, кому удалось подняться, но это стоило ей поистине героических усилий. Пунцовая от стыда, она залпом выпила две кружки воды, схватила лопату и заползла в тоннель, откуда не выходила до самого обеда. Она вгрызалась в плотный песчаный грунт со стахановской одержимостью и непременно закопала бы саму себя, если бы не подоспели на помощь остальные обитатели подземелья. Но это случилось только благодаря суровым воспитательным мерам, предпринятым Кабановым. Видя, что никто не реагирует на его увещевания, он выволок из мастерской бак с водой, к которому уже была протоптана тропа, и вынес все оставшиеся после вчерашнего банкета продукты. Подданные слезно молили его о пощаде, выпрашивали по глоточку водки, на худший случай — по тарелочке горячего супчика, но Кабанов был неумолим. Мученические стоны, вопли и стенания заполнили карьер, зато работа худо-бедно пошла, и до полудня наверх было отправлено две люльки песка, а тоннель удлинился еще метров на пять.

Тут выяснилось еще одно обстоятельство, которое опечалило Кабанова. Когда первая люлька была полностью загружена песком, Кабанов покачал трос, давая команду на подъем, и заскочил на бортик люльки. Он сделал это неожиданно для себя самого, повинуясь горячему порыву души, жаждущей свободы, — как утопающий хватается за борт шлюпки. Но свобода не пожелала отдаваться Кабанову так легко и просто.

— Отойди к двери! — раздался голос из поднебесной тьмы.

Кабанов продолжал упрямо сидеть в люльке, крепко держась руками за бортик. Он сам себе напоминал наглого «зайца», безбилетника, который отказывается подчиниться кондуктору и выйти из транспорта.

Темнота терпеливо ждала. И Кабанов понял, что уговаривать его никто не будет, как и пугать или угрожать. Просто люлька никогда не поедет наверх и никогда не будет у них продуктов, если он не отойдет к двери.

Он подчинился, и лебедка заработала. Кабанов с тоской смотрел, как люлька, покачиваясь на тросах, уплывает вверх, будто корзина воздушного шара. Этим путем, каким бы он ни казался коротким и манящим, добраться до свободы было невозможно. Оставался только подкоп.

Он был и рабом, и рабовладельцем. Он сам работал как вол и требовал такой же производительности от других обитателей подземелья. И чем ближе тоннель подходил к заветной цели, тем большим тираном становился Кабанов. Он пинками выгнал на песчаные работы обоих Бывших. Те начали роптать: по давно сложившейся традиции Бывшие имели право не работать и получать полное котловое довольствие.

— Я отменяю все привычки и традиции! — рявкнул Кабанов, прекращая митинг. — Бывшие, настоящие, будущие — все должны работать! Если откажетесь — еду на вас я не выдам!

Он так громко кричал, глаза его сверкали такой решимостью, что ему безоговорочно поверили. Только недавний Командор, проходя мимо Кабанова, сокрушенно покачал головой и тихо сказал:

— Сам пилишь сук, на котором сидишь! Ты же не вечно будешь Командором.

Этот гнилой подземный червь был прав. Да, Кабанов пилил сук, на котором сидел. Он дырявил днище шлюпки, в которой плыл. Он отпиливал крыло самолета, на котором летел. Он шел ва-банк, не оглядываясь назад, не представляя свое будущее в подземелье. Все его мысли, планы, надежды уже были на свободе. И душа уже рвалась наружу. И глаза уже предвкушали свидание с солнечным светом. И легкие готовились вдохнуть свежий воздух. Все подземелье единым организмом работало только на тоннель. Груженые люльки уходили вверх одна за другой. Вниз опускались коробки с продуктами. Чернота платила за песок щедро. Кабанов в конце рабочего дня выносил коробки в мастерскую, позволяя народу делить еду по своему усмотрению. Этим обычно занималась Толстуха, снова объявившая себя комендантшей.

Кабанов начал рыть вертикальный шурф, и дела сразу пошли хуже. Во-первых, все более проявляющиеся контуры подземной коммуникации стали настораживать народ. Кабанов замечал, как люди перешептываются и кидают в его сторону подозрительные взгляды.

— А нас не зальет дождевой водой? — как-то выказала обеспокоенность Толстуха.

Кабанов ответил, что он ищет родниковую ветку, с помощью которой заполнит карьер чистейшей водой, и в этом озере можно будет стираться и купаться. Толстуха сделала вид, что поверила в этот бред.

Но главная трудность состояла в том, что рыть вертикальный шурф было чрезвычайно трудно. Делать это мог только один человек, причем худой комплекции. Стоя на табуретке (потом на двух и на трех табуретках), он расковыривал песчаный свод прямо над своей головой. Песок сыпался на него, попадал в глаза, в рот и нос. Зойка, главный бурильщик, выдерживала такую пытку в течение часа, от силы полутора часов, и выползала из тоннеля совершенно обессилевшей, а потом долго протирала глаза, плевалась и сморкалась песком. Ее сменяла Полудевочка-Полустарушка, но ее хватало всего на полчаса. Обеим бурильщицам Кабанов каждый вечер выдавал премиальные (по плитке шоколада и банке сгущенного молока), но все равно трудовой энтузиазм угасал. Полудевочка-Полустарушка сдалась на третий день, закатила истерику и объявила, что в шурф больше не полезет ни за какие коврижки. Кабанов сам бы полез, но ему мешала комплекция. Толстуха не могла протиснуться даже в горловину тоннеля. А от обоих Бывших толку было мало, так как работали они очень вяло.

Зойка Помойка оставалась верна тайной идее Кабанова и трудилась из последних сил. Высота вертикального шурфа уже была такой, что Кабанову пришлось разобрать стеллаж в своем кабинете и смастерить что-то вроде лесов, чтобы можно было стоять. Собственно, дело двигала вперед только одна Зойка, так как все остальные занимались лишь выгребанием песка из тоннеля. Делали это по цепочке, согнувшись в три погибели. На выходе из тоннеля песок принимала Толстуха. Она перегружала его на носилки и вместе с Кабановым относила на люльку. За день работы едва удавалось поднять наверх одну партию.

Количество продуктов пошло на убыль, и народ стал проявлять тихое недовольство. Кабанов пригасил зарождающийся бунт обещанием в ближайшие два-три дня выдать водку. Ему казалось, что до желанной свободы осталось совсем чуть-чуть. Запершись с Зойкой в кабинете, он выпытывал у нее, что она чувствует и что слышит, когда роет.

— Какие-нибудь звуки улавливаешь? — спрашивал он. — Гул машин? Или разговоры?

— Да вроде что-то гудит, — неуверенно отвечала Зойка.

— А качество песка не меняется?

— Как это? — не поняла Зойка.

— Может, он становится более рыхлым? Или попадаются корни растений?

— Да вроде не попадаются…

Но Кабанов уже и без Зойки видел, что песок из верхнего участка шурфа становится все более глинистым. Он был уверен, что это явный признак близости к поверхности почвы. Кабанов уже не мог ни спать, ни есть. Ничего не соображая, бредя только свободой, он и после ужина отправлялся на карьер и волочил за собой Зойку, которая уже едва держалась на ногах. На женщину страшно было смотреть. В ее волосы въелся песок, отчего голова стала напоминать сахарный коржик; песок был и в ушах, и за воротником кофты, и в карманах; он сыпался из нее беспрестанно, как из машины, посыпающей зимние заледенелые дорожки. Глаза Зойки воспалились до пламенно-кровавого оттенка. Она очень страдала, но не жаловалась, хрустела песком, которого было полно даже на зубах, и делала все, что Кабанов ей приказывал.

Утром в горловине тоннеля обрушился свод, и песком завалило Толстуху. Кабанов в этот момент был с ней рядом и тотчас принялся откапывать ее руками. Замешкайся он, Толстуха неминуемо бы задохнулась. Кабанов надеялся, что никто не узнает о ЧП, но свежевырытая комендантша, отплевавшись и высморкавшись, заявила, что у нее переломаны все кости и отбиты внутренности. Изображая из себя отбивную и издавая душераздирающие вопли, она на четвереньках доползла до спальни, взгромоздилась на нары и завыла еще громче. Кабанов пообещал ей персональную бутылку водки, если она заткнется. Но хитрая бестия усекла, что начальника можно безнаказанно шантажировать, и потребовала, чтобы он взял ее в жены со всеми вытекающими оттуда привилегиями. Вместо привилегий Кабанов ударил Толстуху в нос, закровавил ей всю физиономию, что дружно засвидетельствовал собравшийся вокруг них народ.

Назревал бунт. Возможно, Кабанов уладил бы ситуацию, подавил бы бунтарскую волю народа большими дозами водки-селедки, грудинки-маслинки. Но беда, как известно, не приходит одна. В этот момент, когда осталось вырыть каких-нибудь два или три метра, чтобы вдохнуть морозный воздух свободы, когда требовалось одно небольшое усилие, чтобы скинуть с себя, словно грязную одежду, все подземелье со всем его гнусным людом, выпорхнуть мотыльком из затхлой и тесной куколки, — в этот момент песок вдруг перестал быть востребованным.

Это известие прогремело как гром среди ясного неба. Это был шок, удар электрическим током, обвал ледяного дерьма на голову. Не веря своим ушам, Кабанов переспросил черную бездну:

— Что значит — больше не нужен? Как песок может быть не нужен? Подешевел, что ли?

— Нет, не подешевел, — равнодушно ответила чернота и зевнула. — Он не нужен вообще. Фундамент уже возвели, теперь очередь за стеновыми панелями, окнами и дверями. У вас будет другая работа.

И в люльке к ногам Кабанова опустилась дюжина свежих, ощетинившихся занозистыми заусенцами оконных рам и большой рулон наждачной бумаги.

— Чтобы они были гладкими, как попка младенца! — весело сказала чернота и, возбуждая эхо, захохотала.

Народ воспринял новую работу с всеобщим ликованием. Работа в карьере всем осточертела. Полудевочка-Полустарушка первой схватила приглянувшуюся ей раму, оторвала кусок наждачки и, по-турецки взобравшись на табурет, принялась с яростью тереть лохматое дерево. Вскоре мастерскую заполнил ритмичный шелест наждака, и едкая туманная пыль повисла над столами.

Весь ужас сложившейся ситуации окончательно стал понятен Кабанову, когда они с Зойкой забрались в тоннель. Поднявшись по лесам наверх, Зойка принялась бить лопатой по своду и сбрасывать песок вниз, прямо на голову Кабанову. Стиснув зубы, Кабанов стал выкидывать песок в горизонтальный тоннель и очень скоро наглухо завалил выход. Пришлось остановить работу. Почерневшие от налипшего песка свечи едва освещали мрачный узкий колодец. Где-то вверху притихла Зойка. Кабанов стоял по колени в песке. Они были замурованы, будто похоронены заживо. И Кабанов вдруг почувствовал леденящий холодок ужаса — того самого ужаса, который он впервые испытал, оказавшись один в карьере. Ему показалось, что стремительно заканчивается воздух, что им никогда не выбраться отсюда. Он прикусил язык, чтобы не закричать, не впасть в безумную панику.

— Ты что? — прошептала Зойка сверху, увидев, как Кабанов упал на четвереньки и, словно слепой, потерявший очки, шарит под собой.

— Где выход? — проговорил Кабанов. — Я закопал выход…

Он тотчас нашел его и по-собачьи быстро стал откапывать узкий проход. Выбрался из тоннеля в карьер, повалился на спину и долго лежал, водя языком по шершавым от песка губам… Ничего у них не получится. Вдвоем они ничего не сделают. Нужно еще хотя бы пару человек, которые будут выгребать песок из горизонтального тоннеля.

Ошкуривать сырые рамы тоже оказалось не таким простым делом, каким оно сначала показалось обитателям подземелья. Несмотря на усердие и трудовой энтузиазм, «попка младенца» ни у кого не получалась. Из четырех отправленных наверх рам две вернулись обратно — брак. За две рамы Кабанов получил две буханки хлеба.

— Это надувательство!! — вспылил экс-Командор. Он сидел на столе и обрабатывал слюной Полудевочки-Полустарушки наработанные за день мозоли на руках. — За такой труд — всего две буханки?

— Почему не хотят брать наш песок?! — подключилась к зарождающемуся митингу Толстуха. Она нарочно не смывала кровь с лица и напоминала утолившую голод вампиршу.

— Быть такого не может, чтоб не брали! — встрял Бывший, чью раму забраковали. — Песок — это наше природное богатство, наша Ниоба. Песок всем нужен. Без него даже пентоза не получится. Без него суффозия как без рук!

— Да, да! — запищала Полудевочка-Полустарушка, брызгая целебной слюной. — Мы не можем быть бедными, потому что у нас богатое достояние!! Мы должны жить богато, потому что у нас не бедные залежи!!

Кабанов попытался прекратить бузу, но не тут-то было! Особенно старались экс-Командор, снова повязавший на лоб оранжевый чулок, и Толстуха. Размахивая наполовину вышитыми вымпелами, они во все горло вопили:

— Мы требуем достойное питание!!

— Освобождай кабинет, если управлять не умеешь!!

— Подавись сам своим хлебом!!

— Водку давай! Давай водку!!

Кабанов и Зойка укрылись в кабинете. В дверь барабанили.

— Я придумал, — прошептал Кабанов. — На дне колодца мы поставим носилки. Ты сверху будешь сбрасывать на них песок. Когда носилки будут наполнены, я вытащу их через тоннель за веревку!

Ничего лучше он придумать не мог. Такой неандертальский способ рытья колодцев снизу вверх требовал огромных усилий и много времени. Но что делать, что делать??

Кабанов приоткрыл дверь и выдвинул наружу коробку с водкой. Это были последние запасы. Ночью, когда утихли дикие, пьяные вопли, Кабанов и Зойка тихо пробрались в карьер. Держа свечку в зубах, Зойка по лесам взобралась наверх. Веревку Кабанов не нашел и вместо нее использовал вымпелы, связав их между собой. Сидя на корточках у горловины тоннеля, он держал конец самодельного каната и вслушивался в размеренные удары лопаты: чуф, чуф, чуф. С приглушенными шлепками на носилки падали комки мокрого песка. Кабанов мысленно молился: хоть бы Зойка пробила тонкую мерзлую перегородку, отделяющую подземелье от внешнего мира. Хоть бы это случилось сейчас! Еще десять ударов — и лопата вылетит из колодца наружу!

Он считал в уме удары, но наступал десятый, двадцатый, тридцатый, и ничего не менялось. Тонкий Зойкин свист извещал его о том, что носилки полны. Упираясь ногами в стену, Кабанов тянул на себя канат, и тяжелые носилки, плугом взрыхляя пол, медленно двигались к нему. Он высыпал песок, просеивал его между пальцев, тщетно пытаясь найти хоть какой-нибудь признак жизни и цивилизации, хоть увядшую травинку, хоть пивную пробку, хоть окурок, вдавленный каблуком в землю. Но ничего не находил, кривил лицо, как от боли, и, словно шахтерскую вагонетку, заталкивал носилки в основание колодца.

И все повторялось снова, с отупляющей методичностью, и Кабанов уже перестал считать Зойкины удары, он уже плохо соображал и не мог понять, для чего таскает туда-сюда носилки, зачем нужна эта изнурительная пытка и почему он не спит… И когда его силы и воля вплотную приблизились к своему пределу, он услышал, как лопата звонко звякнула и затихла.

— Вот это да! — воскликнула Зойка.

Глава 10

— Что? Что? — задыхаясь от волнения, зашептал Кабанов и торопливо пополз по тоннелю к колодцу. Неужели это свершилось? Неужели пришел конец его мучениям и сейчас он увидит звездное ночное небо, и разноцветные окна в домах, и лунный свет фонарей, и искрящийся снег, и покрытые инеем деревья? Может быть, Зойка уже выбралась наружу? Может, она уже стоит на коленях в снегу, воздев руки к звездам? И он тоже хочет туда!! Он тоже хочет!!

Кабанов добрался до дна колодца, вскинул голову, перестал дышать. Но почему не видно звезд? Почему не видно ничего, кроме ровного, малоподвижного, как в церквах, пламени свечи?

— Что там?! — крикнул Кабанов.

— Дальше не копается, — отозвалась Зойка. — Какой-то большой камень…

— Какой еще камень? Откуда там может быть камень?

— Я не знаю… Похоже на бетонную плиту.

— Так копай рядом!

Зойка несколько раз ударила лопатой, и всякий раз штык звонко ударялся о камень.

— И рядом тоже бетон, — с опаской произнесла она, хорошо понимая, что ее слова значат для Кабанова.

— Вот же дура какая!! — заорал Кабанов. — Может, это кирпич на дороге валяется! Рой где можешь! Обойди его!

На голову Кабанову полетели комки глины, и ему пришлось спрятаться в тоннеле.

Зойка старалась изо всех сил. Но ей не свобода была нужна. Она хотела сделать Кабанова счастливым, найти для него то, что он так долго искал. Но и ее самоотверженность оказалась бессильной перед бетонной плитой. Зойка пыталась копать и слева, и справа, но везде натыкалась на камень. Отчаявшись, она забыла об осторожности и свалилась с лесов, попутно ломая их. Будь колодец пошире, она неминуемо бы разбилась. А так она скользила вниз по шахте, тормозя чем попало. В разорванной кофточке, с исцарапанными руками, она едва не приземлилась на голову Кабанова.

— Ты как корова на ходулях!! — рассвирепел Кабанов.

Он полез наверх сам, едва протискивая плечи. Доски скрипели и гнулись под его тяжестью. Ткнувшись темечком в плиту, Кабанов зажег свечу и провел ею под препятствием. Пламя оставалось ровным, изящным, словно акварельная колонковая кисточка. Это значило, что воздух сверху не поступал. Кабанов как мог закрепил леса. Он не был намерен сдаваться. У него просто не было выбора. «Будем рыть горизонтальный тоннель под плитой, — решил он. — Не бесконечная же она!»

Он успокаивал себя этими словами — «не бесконечная же она!», но в сознании вертелась одна и та же навязчивая картинка: взлетно-посадочная полоса для транспортных авиалайнеров, длинная, как Великая Китайская стена, а под ней, бетоном придавленный, мелкий, как маковое зернышко, Кабанов; и вот он настойчиво роет, причем не поперек полосы, а вдоль нее, от начала к далекому-далекому концу… От этого видения его бросало в пот. «Да вроде не было нигде рядом аэропорта! — думал он. — Когда я ехал утром, вокруг были только леса да поля… Правда, стоял густой туман…»

Он спал как убитый, и ему снился огромный самолет с широкими, загнутыми по краям крыльями, который заходил на посадку. Самолет источал ослепительный свет, его шасси хищно нацелилось на бетонную полосу, а Кабанов, зарытый в эту самую полосу по горло, силился закричать, но его голоса никто не слышал, пилоты его не видели, и громадная дура стремительно надвигалась на него, и вот уже слышен оглушительный рев моторов, уже чувствуется нестерпимый жар и горький запах жженого керосина, а Кабанов еще пытается подать сигнал. Он широко раскрывает рот, шевелит ушами, высовывает язык, его волосы встают дыбом…

Он проснулся в мокром поту. В дверь кто-то тихо скребся. Кабанов подскочил к замочной скважине и увидел шею, перевязанную шарфом.

— Пора на работу, — шепнула Зойка, когда Кабанов открыл дверь.

Из мастерской доносились чавкающие, стонущие, хрипящие звуки. Народ еще спал после вчерашней гулянки. Кабанов из последних запасов сварил себе и Зойке по кружке кофе.

— Доберешься до плиты и начнешь рыть вбок, — инструктировал он женщину. — Не думаю, что плита большая. Метра два — и ты выйдешь наружу.

Он произнес это нарочито уверенным тоном и сам поверил, что так оно и будет. Зажав черенок лопаты под мышкой, рассовав по карманам свечи, Зойка полезла в тоннель. Не прошло и минуты, как она крикнула:

— А колодца-то нет!

— Как нет?? Что значит нет?? — ужаснулся Кабанов и полез на голос, но тотчас голова к голове столкнулся в узком тоннеле с Зойкой. Пришлось пятиться раком обратно.

— Обвалился, должно быть, — дрожащим голосом произнесла Зойка. Ее всю трясло. Лицо было зеленое, как арбуз. — Там стенки слабые, пальцем ткни, и посыплется…

Кабанов не поверил. В это нельзя было поверить. Это означало конец всему. Выпустив Зойку, он полез в тоннель. В том месте, где горизонтальная шахта переходила в вертикальную, все было наглухо забито песком. Кабанов, бормоча что-то несуразное, принялся разгребать песок руками, и сколько бы он ни отгребал, столько песка прибывало снова. Тогда он упал ничком и стал в бессильной злобе колотить кулаками по чему попало. Потом завыл, заскрежетал зубами, заплакал. Слезы смачивали налипший на щеках песок, как волны обезвоженный берег, впитывались в него и застывали длинными желтыми червячками.

Он не помнил, как Зойка отволокла его в кабинет, уложила на диван, дала попить минеральной воды. Кабанов горланил, метался по дивану, комкал грязную тряпку, которая служила ему простыней. Как он мог смириться с тем, что все придется начинать сначала! Как можно было впустить эту истину в свой разум, когда до вожделенной свободы оставался всего один шаг!

Он пришел в себя неизвестно когда. Трепетало, брызгаясь горячим парафином, пламя свечей. Зойка поменяла на его разгоряченном лбу компресс, смочив его минеральной водой — другой не было. Дверь содрогалась от ударов. Из-за нее доносились вопли.

— Чего они хотят? — едва ворочая распухшим языком, спросил Кабанов.

— Водки и еды.

— Вынеси им чего-нибудь.

— А больше ничего нет, — тихо ответила Зойка.

Прошел час или два, за дверью стихло, и Кабанов снова впал в забытье. Ему хотелось умереть в этой подвальной жизни и возродиться во снах, для которых нет препятствий. Пусть на него один за другим садятся самолеты, пусть по его голове проезжают поезда, танки, карьерные экскаваторы; пусть он станет лесным пеньком или фонарным столбом — кем угодно, лишь бы видеть солнышко, небо и парящих в нем птичек. И ничего ему больше не надо! Ничего-ничего! Ничегошеньки! А здесь он больше не может, не может, не может…

Сквозь дрему Кабанов слышал, как в дверь постучали, как лязгнул засов, скрипнули петли. Ему было все равно, кто хозяйничает в его апартаментах. Он чуть приоткрыл глаза. Перед ним стояла Зойка и держала вымпел, на котором был вышит только нимб.

— Что это? — спросил Кабанов.

— Они принесли ультиматум.

Кабанов взял тряпочку, поднес ее к глазам. Какой-то гадостью на вымпеле было выведено: «Даём на роздумье один час. Неуправляйшся то слазь! Имеитса полутше камандор. Всунь свои окна себе в ж. Песок прадавай залупа! Время пашло!»

Кабанов попросил Зойку, чтобы она поднесла ему кочергу. С этой железной палкой он чувствовал себя спокойнее. «Может, колодец обвалился не так сильно, как кажется? — думал он. — Попробовать расчистить завал?»

— Бери лопату! — сказал Кабанов Зойке.

Но едва они открыли дверь и вышли в коридор, как откуда-то из темноты раздался пронзительный вопль Полудевочки-Полустарушки:

— Сюда! Сюда! Вот они!

Кабанов и Зойка едва успели запереться в кабинете, как дверь задрожала от града ударов.

— Выходи!! Выходи!! — раздавались вопли, и отчетливее всего звучал голос экс-Командора.

Из замочной скважины вылез кривой ржавый гвоздь. Кто-то пытался оттянуть им засов.

— Они нас убьют! — заскулила Зойка, прячась за спиной Кабанова.

Кабанов шарил по углам кабинета, пинал ногами пустые коробки. Хоть бы одну бутылку водки найти, чтобы успокоить народ! Но ничего нет, и ничего не предвидится. Оконные рамы стоят в мастерской, никто не собирается их ошкуривать. Вымпелы уже давно не вышивают. Производство умерло. Обитатели подземелья митингуют, требуя вернуть во власть прежнего правителя. Они уверены, что Командор все исправит, и песок, запасы которого бесконечны, снова пойдет на ура, и снова посыплются сверху продукты, как из рога изобилия.

Дверь содрогалась от тяжелых ударов. Похоже, что по ней били столбом, который подпирал в коридоре свод. От стен отваливались куски глины. Кабанов нашел под диваном пустую бутылку из-под водки, ударил ею по бортику люльки и протянул «розочку» Зойке.

— Если нападут — защищайся этим!

Она оценивала степень опасности по тому, как реагировал на происходящее Кабанов. Раз он начал вооружаться, значит, дело швах. Зойка затряслась всем телом, с ужасом глядя на горлышко от бутылки с неровными острыми краями. Кабанов сжал в правой руке кочергу, а в левой консервный нож.

— Сейчас эти земляные жабы будут порхать, как голуби! — воинственно кричал Кабанов, потрясая кочергой. Он нарочно кричал очень громко — так он пытался заглушить свой страх. Дверь вместе с коробкой стала вываливаться из кирпичной кладки. В стене появились трещины. «И-и-и у-ух!» — доносилось снаружи, и вслед за этим дверь вздрагивала от нового удара. Зойка смотрела на Кабанова полными слез глазами, похожими на маленькие аквариумы.

— Если меня… если я… — силилась она что-то сказать.

И тут грохнуло что-то сверху, и Кабанов подумал, что земляные жабы окружили его и второй эшелон штурмует с другой стороны… Он поднял голову, и глаза ему запорошило песком. Из черноты повеяло стылым холодом.

— Вам повезло, — раздался все тот же равнодушный, почти сонный голос. — Не хватило еще одной партии песка. Так что быстренько хватайтесь за лопаты! Строители ждут, и ваша водка стынет!

Кабанов и Зойка переглянулись, будто хотели спросить друг у друга: а что это известие им дает? Шанс на спасение? Или только короткую отсрочку?

Но некогда раздумывать! Пусть это намокшее бревнышко посреди океана — за него надо хвататься немедленно и безоглядно.

— Тихо!! — закричал Кабанов, подойдя к двери. — Я принимаю ваши условия!

Удары прекратились, крики смолкли. Кабанов отворил дверь, продолжая держать кочергу как саблю.

— Уговорили, — добавил он, глядя на выплывающие из темноты страшные оскаленные морды. — Будем торговать песком.

— Ура-а-а-а! — хором завопила толпа, и ее собачье дыхание смердящей волной пронеслось по подземелью.

К Кабанову протиснулась Толстуха. Ее жирное, как масленичный блин, лицо излучало самодовольство.

— Работать будем по технике безопасности! — заявила она. — В твой поганый тоннель мы не полезем!

И вдруг… Это было озарение! Это была подсказка ангела-хранителя! Кабанов вспомнил, как завалило песком Толстуху… На какое-то мгновение он перестал видеть морды, и воображаемый солнечный свет ослепил его. Он попятился к двери, пробормотав: «Идите в карьер!», зашел в свое убежище и заперся.

— Зоя, — позвал он, впервые назвав женщину по имени.

Она подошла к нему, уверенная, что сейчас ей будет приказано идти в карьер, и даже головой закивала, заранее соглашаясь со всем тем, что он сейчас скажет. Кабанов вынул из ее руки бутылочное горлышко, посмотрел на него и сунул его себе в рот, как дудку. Потом стал ходить по кабинету и гасить свечи. Оставил горящей только одну — у самой двери. Поманил Зойку пальцем, толкнул ее в темный угол и зашептал ей на ухо:

— Закопай меня!

— А? — выдохнула Зойка, уверенная в том, что ослышалась.

— Закопай… — повторил Кабанов, поглядывая наверх. — Так, чтобы никто не увидел… Чтоб ни рука, ни нога не торчала…

— Нет! — зашептала Зойка. Она подумала, что Кабанов хочет покончить с собой. — Не надо! Пожалуйста, не надо!

— Дура!! — сдавленно крикнул он и замахнулся на нее кулаком. — Я выберусь, а потом спасу вас всех! Я обещаю, что сюда дивизия Дзержинского высадится! Они этот подвал с землей сровняют… Только надо очень хорошо меня закопать…

Он заправил рубашку в брюки, застегнул пуговицы, какие были, да еще воротник поднял, чтобы песок не так сильно засыпался. Было достаточно темно, чтобы его не увидели сверху. Кабанов подошел к люльке, лег на нее, прижался лбом к бортику, сунул в рот бутылочное горлышко… Зойка поняла, что он задумал. Она взяла лопату, приблизилась к нему, копнула рядом с люлькой и несмело высыпала песок ему на спину.

— Давай! — произнес Кабанов, не вынимая горлышка, и получилось «Уауай!»

В дверь снова постучали.

— Принимай носилки! — раздались снаружи вопли.

Зойка, опомнившись, принялась лихорадочно засыпать песком лежащего Кабанова. Сначала она присыпала спину и ноги, потом начала осторожно присыпать голову.

— Сейчас открою! — кричала она, вываливая на Кабанова лопату за лопатой. И заливалась слезами, и кое-как растирала их по щекам кулаками. Ей казалось, что Кабанов умер и она его хоронит. Ах, как разрывалось от жалости ее сердце, этот буро-коричневый, глубоко пораженный алкогольными токсинами миокард! Как все размылось и помутнело в ее глазах, словно от сильной дозы суррогатной водки. Сколько неизведанной ранее нежности высочилось из ее огрубевшей, похожей на трухлявую мочалку души!

Прикусив губу, чтобы не завыть по-бабьи громко и дурно, Зойка все кидала и кидала на Кабанова песок, и вскоре на люльке образовался холмик, до горечи похожий на свежую могилку. Упав перед люлькой на колени, Зойка, как хрестоматийная вдова, легла на холмик, обхватила его руками и, щедро орошая песок слезами, прошептала:

— Я буду тебя ждать… Я всегда буду тебя ждать…

Потом она открыла дверь. И сразу кабинет заполнился грубыми, погаными людьми, ничуточки не похожими на Кабанова, ни движениями рук, ни интонациями голоса, ни глазами, ни манерами, ни словами, ни походкой… Чужие, гадкие, отвратительные!

— А почему здесь так темно? — выдал претензии экс-Командор, расхаживая по кабинету так, будто это была его собственность. — А почему здесь все раскидано? Какой свинский беспорядок! Как здесь стало неуютно!

— Не то слово! — поддакнула Толстуха, переворачивая носилки над холмиком. Порция песка свалилась в люльку.

— И сколько пустых коробок! — пищала Полудевочка-Полустарушка, упорно заглядывая в каждую коробку и убеждаясь, что она пуста.

— А где этот… твой дружок? — спросил Бывший, по стеночке пробравшийся в кабинет.

— Да. В самом деле, — поддержал экс-Командор и подобрал с пола кочергу. — Где он?

— В туалете, — едва слышно произнесла Зойка.

— Правильно! Там его место! — захохотала Толстуха.

— Работаем! Работаем, ребята! — поторопил экс-Командор, по-хозяйски поправляя тряпку на диване и садясь на него. Он чувствовал себя на своем месте. К нему вернулся его прежний покровительственный тон. Народ слушался и любил его. Еще чуть-чуть, и рог изобилия разверзнет свои кингстоны, и посыплются сверху нескончаемым селем жирные и пьяные вкусности. Все было прекрасно! Замечательно! От счастья всем хотелось хрюкать. Разве что Зойка скрывала от всех зареванное лицо да с усилием ворочала лопатой, словно грузила на люльку свинцовые чушки.

А Кабанов, придавленный песком, с трудом втягивал воздух через бутылочное горлышко, и ему представлялись кошмарные видения его разоблачения. Но отступать было поздно. Холодный песок вытягивал из него тепло. Сквозь плотно зажмуренные веки не просачивался свет, и Кабанову казалось, что он лежит в могиле, правда, не до конца умерший. И доносились до него приглушенные голоса могильщиков, и плотной хваткой держал его песок, словно паук, вцепившийся в муху, и по капле из него уходила жизнь, и началась долгая и кропотливая работа по превращению его тела в тлен…

Он с трудом сдержал в себе порыв дернуть руками и ногами, сбросить с себя песочный саван, вырваться из могилы и, отряхиваясь на ходу, побежать куда-нибудь сломя голову. «Скорее бы уже! — думал он, понимая, что долго не выдержит и непременно выдаст себя. — Что они там копошатся, черви могильные?»

У него уже начали затекать ноги, и он перестал их чувствовать, когда люлька дрогнула, закачалась и поплыла наверх. Есть ли необходимость объяснять, какие мучительно острые чувства испытывал в те мгновения Кабанов! Он поднимался к сладостной, лучезарной свободе, о которой столько мечтал! Он воспарил к небесам, словно воскресший после жуткой смерти богочеловек, оторвался от зловонной клоаки и потянулся к сказочному, пропитанному солнцем и счастьем миру. Он не мог думать о том, как будет действовать; его мозги заклинило, и разум полностью уступил место восторженным чувствам. Мало кому из живших на земле и живущих ныне посчастливилось испытать нечто подобное. Что-то похожее, может быть, пережили больные, обреченные на скорую и мучительную смерть, но вдруг отмеченные божественным чудом и опрокинувшие своим выздоровлением все догмы в области медицины. Или нищий, вечно нуждающийся человек, выигравший в лотерею огромную сумму денег… Надо сказать, что эти сравнения лишь отчасти дают представление о том неохватном, непостижимом восторге, который испытывал Кабанов.

Люлька остановилась. Рядом с Кабановым что-то происходило, дощатая платформа содрогалась от ударов, потом вдруг начала крениться набок, и Кабанов вместе с песком посыпался куда-то. Он машинально выдернул изо рта бутылочное горлышко, стиснул зубы. Дважды перевернувшись через голову, Кабанов упал на поверхность песчаной кучи. Он открыл глаза, слезящиеся, воспаленные, и в мутном мареве увидел каменные стены, полки с инструментами, автомобильные колеса, некрашеные кузовные детали и прочую авторемонтную рухлядь, в беспорядке развешанную повсюду. Кабанов страшным голосом закричал, нагоняя страху на невидимых врагов, и кинулся к приоткрытой створке гаражных ворот. В тусклом свете лампочки он заметил невысокого человека в военном пятнистом бушлате, с приплюснутой лысой головой. Человек держал в руке лопату, глаза его были широко распахнуты, а губы искривлены от неожиданного появления здесь Кабанова. Кабанов сразу узнал его. Точнее, он сразу понял, что это и есть тот самый человек, который заполнял собой черную недостижимую бездну, который превратил его в раба, засадил в подземелье, раздавил, унизил, втоптал в дерьмо. Но чувство мести и злобы, так и не родившись, сжалось до размеров заячьего страха и плебейского унижения. Маленький лысый человечек представился Кабанову чудовищным монстром, безграничным властителем, хозяином, которому Кабанов принадлежал весь целиком, с руками, ногами, мыслями и кишками.

Не смея даже поднять взгляд на это могущественное дьявольское существо, едва не падая перед ним на колени, Кабанов съежился, втянул голову в плечи и прошмыгнул в приоткрытые двери. Лысый человечище опомнился и успел огреть Кабанова лопатой по спине. Кабанов, раздавленный чувством вины и раболепия, воспринял этот удар как пинок под зад. Едва не теряя рассудок от холодящей душу жути, он во весь дух помчался куда-то в морозную темноту, ломая по пути высохшие корявые деревья, кусты и хлипкие ограды. «Стой!! Стой!!» — неслось ему в спину. Ноги Кабанова утопали по колени в сугробах, он часто падал, но пружинисто вскакивал и продолжал бегство. Он не смел приостановиться или оглянуться и выматывал себя до тех пор, пока не запутался в лесном валежнике, присыпанном снегом. Кабанов упал на снег, зарывшись в него с головой. Кровь с колокольным звоном пульсировала в его голове, дыхание разрывало грудную клетку. Кабанов прижался горячим, как утюг, лбом к шершавому фирну и лежал так долго, источая пар и медленно остывая.

Глава 11

Дыхание постепенно успокаивалось, перепуганное сердце замедляло свой галоп, и Кабанов прислушался. Вокруг было тихо, темно. Но почему темно? Где солнце? Где веселое чириканье воробьев? Значит, сейчас ночь? Он приподнялся на руках, огляделся по сторонам. Он забыл о том, что на свободе, помимо дня, бывает и ночь. В его представлении здесь всегда должно было светить солнце. В кромешной тьме с трудом можно было разглядеть сосновый редут да сугробы, похожие на морские волны. Кабанова трясло от холода. Он был в одной рубашке, и мороз уже принялся пощипывать у него между лопаток… Неужели это свершилось? Неужели это не сон?

И только сейчас Кабанов осознал, что он свободен. Сво-бо-ден! Ему хотелось кричать от радости, но не было сил, и он лишь раздавил в кулаках комочки снега да беззвучно заплакал. Вот он, волшебный мир, который ему столько раз снился во сне, о котором он мечтал как о царстве бесконечного наслаждения. А какой тут воздух! Это даже не воздух, это огромное озеро, наполненное ледяной, кристально чистой водой, и Кабанов лежит на его дне и пьет, пьет, пьет. А сколько открытого, безграничного пространства! Кабанов может идти в любом направлении и никогда не упрется лбом в сырую глиняную стену! А сколько здесь разнообразных, неповторимых предметов — деревьев, сугробов, палочек-веточек, и бесчисленное множество следов на снегу! И все это богатство принадлежит ему, Кабанову! Ему принадлежит этот волшебный лес, и сахарные сугробы, и огромное черное небо. Да вся земля принадлежит ему! И он может пользоваться ее лесами, ее воздухом, смотреть на ее небо и встречать рассвет!

Обливаясь слезами, Кабанов брел по лесу. Он трясся от холода и крепко обнимал себя за плечи. Но даже ночной мороз как одна из составляющих свободы доставлял ему радость. Это было уже почти забытое ощущение, когда холод колючим языком проникает под одежду и облизывает тело, заставляя сжиматься и дрожать. Кабанов мерз — следовательно, он жил, и он был свободен. О, сколько удивительных наслаждений ждало его впереди! Они стояли в длинной очереди к нему, чтобы ублажить его плоть и дух. И впереди этой бесконечной очереди плескала ароматизированной водой горячая ванна, шелестела чистая одежда, поскрипывала широченная мягкая постель, шкворчали на сковородках безумно вкусные блюда, дзвенькали бутылки с напитками, скидывала с себя халатик красавица-жена, и дальше, до самого горизонта, теснились друг за другом парикмахерская, автомобили, кафе и рестораны, бильярдные, казино, девочки, международный аэропорт, кресло бизнес-класса, мягкая посадка, пятизвездочный отель, услужливые метрдотели, тайский массаж в четыре руки, просеянный песочек пляжа, ласковое море, коктейли со льдом и… и не было конца этой очереди. И предстоящее свидание с ней согревало Кабанова и поддерживало в нем силы.

Вскоре лес кончился, и Кабанов вышел на большое заснеженное поле. Медленно светало, и Кабанов различил вдалеке темный срез шоссе, по которому изредка пробегали автомобили. Сейчас он остановит попутку и подъедет на ней прямо к подъезду собственного дома. Хорошо бы предупредить Ольгу, чтобы она заранее наполнила ванну горячей водой да сбегала в магазин за свиными отбивными и водкой. Нет, водка — это слишком буднично. В честь такого события пить надо что-нибудь покруче. Например, французский коньяк «Го…», «Гор…», «Горье»… Нет, «Гобье»… Как же называется его любимый коньяк? Ну, если не коньяк, то виски. Например, «Клен Глу»… Нет, «Глейн Клу»… Из головы вылетело! Столько раз Кабанов заказывал эти напитки в казино, он называл их так же уверенно, как свои фамилию, имя и отчество. Вся память протухла в поганом подвале!

Кабанов выбрался на дорогу, когда рассвело окончательно и света больше не прибавлялось. Шлепая по снежной кашице, он отчаянно махал рукой проезжающим мимо фургонам. Машины с грохотом проносились мимо, обдавая его мокрой грязью и запахом сгоревшей солярки. «Это запах цивилизации!» — оптимистично говорил себе Кабанов.

Машины проезжали мимо, даже не притормаживая. Должно быть, водители не замечали его в серой мгле. Тогда Кабанов выдернул из-под снега кусок гнутой ржавой жести и принялся размахивать им. Грязный, страшный, с горящими фарами «КамАЗ» оглушительно посигналил, предупреждая Кабанова об опасности, и прогромыхал мимо. Кабанов сошел на обочину, сел на торчащий из-под снега пенек и только сейчас подумал, что пенек здорово напоминает ступицу автомобильного колеса. Он вскочил, оглядел сугроб, из которого торчали гнутые и ржавые куски железа, и с невыразимой тоской узнал в этих обломках свой «Мерседес». И тут на него нахлынули воспоминания: туманное утро, пустынная дорога, старик-попутчик: «До Кукушкина подвези!» Кабанов физически ощутил ту неподъемную массу времени, прошедшую с тех дальних времен. Это ж сколько жизни прошло впустую! Сколько загублено счастливых дней и ночей! Нет, Кабанов не полетит на тропические острова в пятизвездочный отель. Он будет искать того гада, который подложил в «Мерседес» бомбу. Собственно, найти его нетрудно. Кабанов знает, кто это мог сделать. Во-первых, Яшка Цымбал, владелец автосервиса, которому не нравились гаражные мастерские Кабанова. Сколько раз Яшка угрожал взорвать их! Потом Гарик Чумовой. Тот открыл кузовной цех, и ему очень не понравилось, что Кабанов построил рядом с ним шиномонтажную точку. И, конечно, Санек Белогорячкин. У того на краю города была мастерская по электрике. А Кабанов возьми и поставь рядом с ним подвижную лабораторию с компьютерной диагностикой инжекторов. И накрылся Санькин бизнес. Тоже обиделся человек, запросто мог подложить Кабанову бомбу.

У Кабанова сменилось настроение. Теперь он жаждал не столько плотских и душевных удовольствий, сколько мести. За все ответят, гиены! За его унижения, лишения и загубленные месяцы жизни!

Вибрируя от холода, словно контрабасная струна, Кабанов продолжил свой путь. Он уже устал махать рукой, призывая водителей остановиться, скукожился весь, как ежик во время зимней спячки, и напористо двигался в сторону города. Незаметно он вошел в город, словно надел его на себя вместе с домами и улицами, и завладели им восторженные чувства от лицезрения прохожих. «Какие в нашем городе красивые люди! — думал Кабанов, принюхиваясь к чудесным запахам, которые шлейфом тянулись за каждой женщиной. — Какие они все холеные, аккуратненькие, словно нарисованные!»

Он не замечал, что ему уступают дорогу, что на него стараются не смотреть, а если смотрят, то как-то странно.

— Братан! — радостно крикнул Кабанов, заглядывая в окошко свободного такси. — До Пермской подкинь!

Таксист оказался ненормальным. Ничего не ответив, он стал крутить ручку стеклоподъемника, а потом еще и дверь изнутри заблокировал. Кабанов стучал в стекло костяшками пальцев, но таксист сначала делал вид, что не видит Кабанова, а потом стал махать рукой и ругаться:

— Пошел вон, скотина! И машину не лапай!

«Совсем таксисты обнаглели!» — думал Кабанов.

Он добрел до остановки автобуса. Большая, похожая на мешок с картошкой кондукторша встала в дверях, не позволяя Кабанову зайти в автобус.

— До Пермской идет? — спросил Кабанов, открыто выказывая свои естественные пассажирские намерения, но кондукторша все равно не впустила его да еще начала лягаться валенками.

— Ага! Идет! — басом орала она, глядя на Кабанова с лютой ненавистью. — Да не про твою честь!

Кабанов не мог ждать другого автобуса и, дабы сократить расстояние до дома, вприпрыжку побежал через дворы. Холод уже добрался до его костей, напрочь выстудил желудок и кишки, и теперь дрожь как бы выходила из сердцевины кабановского тела. Распугав стаю дворняг, Кабанов пробежал мимо мусорных баков, но вдруг дал задний ход. В одном из баков, заполненном доверху разными пакетами, унитазными досками, тряпками, битым стеклом с потеками холодных макарон, носками, дверцами от холодильника и прочими полезными вещами, Кабанов увидел весьма приличную и почти новую телогрейку. Один ее рукав был сплющен и намертво склеен смолой, зато все остальное было в порядке. Кабанов воровато выудил телогрейку из бака, кинул ее на снег, оторвал непроходимый рукав и надел обновку. Голую руку он сунул за пазуху, как делал исторический революционер Керенский, поднял воротник, спрятал под него сбившиеся в колтуны волосы и только тогда почувствовал живительное тепло. «Такие хорошие вещи выкидывают!» — подумал он с легким возмущением.

У лотка, торгующего шаурмой, Кабанов остановился. Его натренированный цепкий взгляд приметил лежащую на прилавке недоеденную половинку скрученного блинчика. Если не считать рыжей псины, жадно втягивающей носом запах жареного мяса, то претендентов на лакомство не было. «Бестолочи!» — подумал Кабанов минуту спустя, заталкивая блинчик в рот. От удовольствия он тихо стонал. В блинчике оказалась безумно вкусная начинка. Облизывая пальцы, выпачканные в соусе, Кабанов последовал дальше. «Вот это жизнь! — восхищался Кабанов. — Столько всего!» Блинчик размякал в его желудке и не спеша переваривался. Кабанов громко рыгнул и не заметил, как от него испуганно шарахнулась какая-то тетка.

В следующем дворе он нашел несколько фаланг от металлического часового браслета и на всякий случай сунул их в карман. Мусорные баки здесь тоже были переполнены, и Кабанов с трудом удержался от соблазна порыться в них. «Интересно, что там?» — подумал он и стал фантазировать: может, там лежит ватный матрац? Или ботинки? Ботинки наверняка… или битое зеркало — если найти резак по стеклу, нарезать осколки зеркала ровными квадратиками, а потом приклеить их к фанере, тогда можно будет любоваться своим фейсом в натуральную, так сказать, величину.

Но не стоит отвлекаться по мелочам! До улицы Пермской осталось совсем немного. И Кабанов забежит в свой подъезд, взлетит на третий этаж, позвонит в квартиру, дверь которой выполнена из красного дерева с титановой сердцевиной. И откроет Ольга — теплая, сонная, красивая… Тут Кабанов постучал себя по голове, словно по колесу автомобиля, не желающего заводиться, — думая о жене, он почему-то представил себе Зойку Помойку. Наваждение какое-то! Беда в том, что Кабанов никак не мог вспомнить лица жены. Она у него была стандартно-красивая, как две капли воды похожая на девушек с обложек глянцевых журналов: тонкие бровки, нарисованные губки, гладкие, как бильярдные шары, щечки, компьютерные зубки и т. д. Кабанов выбрал ее на городском конкурсе красоты. Победительницу конкурса взял в жены губернатор. Девица, отхватившая второе место, уехала работать в Германию в модельное агентство, и Кабанов потом часто видел ее в порнофильмах. Бронзовую призершу зарезала местная братва. А вот красавицу, занявшую четвертое место, отхватил Кабанов. В то время он только-только унаследовал от отца всю сеть ремонтных мастерских и был весьма богат…

Так вот, сонная Оленька кинется ему на шею, зальет его горячими слезами: «Милый мой, любимый! Где ты был?! Я тебя так ждала!» И покроет его лицо страстными поцелуями, и обовьет его шею нежными руками… Кабанов покрутил шеей, поскреб ее ногтями. Только он представил, как Ольга обнимает его, так сразу стало колко, будто к шее приложили горчичники из наждачной бумаги. Это мерзкая ассоциация — у Зойки Помойки руки всегда были в песке, и теперь Кабанову казалось, что у всех женщин руки в песке… Только бы Зойка не ушла… тьфу!!! Какая еще Зойка?!! Олюшка! Олюшка! Олюшка! Только бы она не ушла из дома. У нее такой напряженный график! С утра занятия в фитнес-центре, затем солярий, сауна, парикмахерская, маникюр, педикюр, затем кастинг для рекламного ролика, оздоровительные процедуры, очистка кишечника, печени и крови по Мойдодырову, стоматолог, встреча с продюсерами, фотопробы, пирсинг, эпиляция лишней курчавости и так до самого вечера.

А вот и его улица. Кабанов перешел на шаг. Он уже не мог бежать, сил не осталось. Правда, согрелся так, что вспотела голова, и Кабанов чувствовал, как разбухают между волос тяжелые липкие капельки, нежно щекочут кожу, словно некая забавная живность. Кабанов шел к своему подъезду медленно, будто нес полный таз воды и боялся расплескать. Необычайное волнение охватило его. Кабанову хотелось плакать, но все слезы вышли с потом. Прежде чем подойти к двери подъезда, он взглянул на окна. Шторы задернуты. Может, Зоя еще спит? (Кабанов снова мысленно назвал жену Зоей, но не заметил этого).

— Здравствуйте! Я вернулся! — надломленным от волнения голосом сказал Кабанов, склонившись над маленьким окошком консьержки.

Крашеная блондинка с короткой, как у тифозницы, стрижкой мельком взглянула на него, не поворачивая головы, и тотчас снова уставилась в телевизор.

— Это я! — заверил Кабанов, снова постучав в окошко. — Вы меня не узнаете? Кабанов, из шестой квартиры!

— Иди отсюда, пока милицию не вызвала! — вдруг рявкнула консьержка.

«Совсем обнаглела!» — подумал Кабанов, но дразнить консьержку не стал и принялся набирать на домофоне код квартиры. В это же время дверь открылась, и соседская девочка Арина вывела своего перекормленного спаниеля на улицу.

— Здравствуй! — радостно воскликнул Кабанов, но Арина ничего не сказала и принялась оттаскивать за ошейник внезапно рассвирепевшего пса. Тот рычал, лаял и норовил укусить Кабанова за ногу.

— Фу! Гадость! Фу! — кричала Арина.

Воспользовавшись ситуацией, Кабанов прошмыгнул через открытую дверь в подъезд. Бдительная консьержка завыла дурным голосом. Она с грохотом отодвинула стул, вскочила на ноги и принялась колотить кулаком по фанерной стенке дежурного помещения.

— Выйди из подъезда!! Пошел вон, я сказала!! Марш на улицу!!

Но Кабанов уже бежал по ступеням вверх. До родных пенатов оставалось чуть-чуть, и только здесь, на лестнице, заставленной горшками с цветами, пахнущими пряно и сочно, он понял, что его силы и нервы на нуле, что он как никогда нуждается в отдыхе. Тяжело налегая на перила, Кабанов добрался до своей двери. Успокаивая дыхание, постоял перед ней в позе вопросительного знака. Он смотрел на лощеное красное дерево с позолоченными деталями и не узнавал свою дверь. Какая роскошь! Какая невообразимая красота! Неужели эта дверь принадлежит ему, причем вместе с тем богатством, которое находится за ней? Он хотел прикоснуться к золотой ручке, похожей на застывшую каплю с тонкой талией, но побоялся, словно находился в музее и смотрел на экспонат, рядом с которым висело грозное предупреждение: «Руками не трогать!»

«Вот я и вернулся!» — подумал он и надавил на кнопку звонка. Через несколько томительных мгновений — еще раз. Не успела горечь обиды захлестнуть его душу, как за дверью щелкнул замок — это открылась первая, внутренняя дверь. Кабанов понял, что Ольга смотрит на него через «глазок», и попытался улыбнуться.

— Что вам надо? — услышал он глухой голос жены.

— Это я, Оля, — ответил Кабанов, ужасаясь тому, насколько жалобно и неуверенно он ответил.

Жена колебалась, но все-таки отперла вторую дверь и чуть приоткрыла ее. Кабанов увидел нечто милое, теплое, обернутое в красный халат и волнующе пахнущее сонной женщиной.

— Вам чего? — спросила она, нахмурив брови.

— Оля, это же я! — сиплым от волнения голосом сказал Кабанов.

К изумлению Кабанова, Оля вдруг выругалась матом, да так громко, что эхо разнесло по этажам ее последние слова:

— …кто такую харю впустил в подъезд?! Вон отсюда, пока я охрану не вызвала!!

— Оля… Олюшка… Ты что?! — опешил Кабанов, хватаясь за ручку двери. — Мужа не узнаешь?

— Какого еще мужа?! Нет у меня никакого мужа!!

Тут Кабанов усомнился, а Ольга ли это, и в свою ли он квартиру позвонил? Глянул на латунную шестерку, врезанную в красное дерево, потом на тонкие брови жены, на ее точеный носик, пухлые губки. Нет, не ошибся ни квартирой, ни женой.

— Ты глаза разуй-то, — посоветовал он. — Это же я, Артем Кабанов! Я взорвался вместе со своим «мерсом», а потом меня в подвал посадили! И вот только сегодня я оттуда сбежал! Я ванну хочу принять, побриться, пожрать…

В глазах Ольги мелькнул испуг. Теперь она пристально вглядывалась в лицо Кабанова.

— Не может быть, — прошептала она.

— Может, лапочка, может! — заверил Кабанов и уже был готов заключить супругу в объятия, как она поморщилась, чуть подалась назад и отрицательно покачала головой.

— Нет, мой муж похоронен на Литейном кладбище, участок двести пятьдесят. Я тебя не знаю! Немедленно уходи, пока я не вызвала охрану!

Она попыталась захлопнуть дверь, но Кабанов успел подставить ногу.

— Ты что, глупая баба, ополоумела?! — взревел он. — Кого ты могла похоронить, если вот он я! Вот, вот! Вот мои руки, моя голова, мой нос. Я не погиб! Я выжил! А моего пассажира разнесло в клочья. Наверное, его приняли за меня!

— Ты говоришь страшные вещи! — прошептала Ольга, изо всех сил пытаясь закрыть дверь. — Я тебе не верю. Самозванец!

— Да я просто похудел и оброс! Да ты посмотри на мои глаза! На нос! На зубы! Разве это не я?

— Нет!! Убери ногу!! От тебя смердит!!

— Это не от меня, а от телогрейки!! Я ее в мусорном баке нашел!!

— О господи!! Помогите мне кто-нибудь!!

— Не сходи с ума, Олюшка! Хочешь, я скажу тебе то, что мог знать только твой муж? Про родинку, которая там… сама знаешь где. Или про твое любимое блюдо?

— Какое блюдо?

— Жареная курица!

— Вранье! Терпеть не могу жареную курицу!

— Как не можешь? Ты же любила ее!

— Ничего я не любила! Ногу убери!

— Ну, хочешь, я скажу, какие у тебя платья в шкафу? Какое белье ты носишь?

— Мое белье видела вся страна, потому что я фотографируюсь на обложки журналов!! Ногу, я сказала!!

Тут Ольга замахнулась и врезала Кабанову по голове рожком для обуви. Ему не было больно из-за густой шапки волос, но все же он опешил от такой откровенной агрессии и отшатнулся назад. Ольга не преминула захлопнуть дверь.

— Имей в виду! — продудела она в замочную скважину. — Если ты сейчас же не уйдешь, я вызову охрану! — И гадливо добавила: — Жулик!

Глава 12

Все произошедшее никак не укладывалось в голове Кабанова. Он пялился дикими глазами на неприступную дверь, и его расщепляло двойственное чувство. С одной стороны, в нем бурлило острое желание искрошить дверь в щепки и силой взять то, что ему законно принадлежало. А с другой — его давили страх и раболепие перед дорогой дверью, роскошной женщиной и ее угрозой вызвать охрану.

Страх оказался сильнее, и Кабанов торопливо потрусил вниз. Благоухающая лестница уже не казалась ему родной, и подъезд не вызывал сладостные ассоциации, а консьержка вообще представилась разъяренным чудищем, вывалившимся из фильма ужасов. «Надо же! — думал он, выбежав на улицу. — Она похоронила своего мужа! А я в таком случае кто? Может, Ольга имела в виду какого-то другого мужа, которого я никогда не знал?»

Этот вопрос надо было решить немедленно, ибо на нем, как мясо на шампуре, висели все блага, которыми Кабанов имел полное право пользоваться. Отбежав от подъезда на безопасное расстояние, Кабанов затаился за мусорными баками. Оттуда он внимательно рассмотрел дом, который принял за свой. Сомнения его рассеялись, ошибка была исключена. Именно в этом доме пять лет назад, на третьем этаже первого подъезда, Кабанов купил пятикомнатную квартиру.

В мусорном баке копались два гражданина, лица которых показались Кабанову необыкновенно знакомыми. Он хотел было поговорить с ними и расспросить, где они могли встречаться, но тут понял, что граждане как родные братья похожи на Бывшего, экс-Командора, а также на Толстуху, Полудевочку-Полустарушку и Зойку. Кабанов даже улыбнулся от такого удивительного сходства. Но эта улыбка «братьям» не понравилась.

— Дуй отсюда! — шамкая голыми деснами, просипел один из них. — Оба ящика наши!

— Ага, ваши! — возмутился Кабанов. — Эти баки стоят рядом с моим домом, а потому все, что в них, тоже мое!

Он мог бы пойти на принцип, набить наглецам рожи и отстоять то, что по праву принадлежало ему, но Кабанов спешил разобраться с живыми и мертвыми мужьями Ольги. Литейное кладбище, которое считалось в городе самым престижным, находилось недалеко, и это обстоятельство избавляло Кабанова от необходимости штурмовать автобус. Чугунные ворота главного входа, украшенные коваными амурчиками, были распахнуты, из глубины тоскливой рощи доносилось карканье ворон и хриплые звуки духового оркестра. Едва Кабанов зашел на территорию кладбища, как из маленького кирпичного домика, похожего на часовню, вышел бритый наголо мужчина с глубоко посаженными, как у совы, глазами.

— Далеко собрался? — спросил он Кабанова.

— Могилку надо проведать, — ответил Кабанов не совсем уверенно, потому как не был готов давать кому-либо пояснения относительно своих намерений.

— Какую еще могилку? — скривив губы, уточнил мужчина.

— На двести пятидесятом участке… — со странным желанием представиться по полной форме ответил Кабанов. — Я родственник…

— Я так и понял, что родственник, — ответил мужчина, сплюнул под ноги и посмотрел на мрачный строй деревьев, над которыми кружили и вопили вороны. — Но там уже давно нет ничего.

— В каком смысле? — пробормотал Кабанов. — Перезахоронили, что ли?

Мужчина искоса взглянул на Кабанова, затем вынул из кармана спичку и стал ковыряться в зубах.

— Дурной или прикидываешься? — спросил он. — Я говорю, что сейчас нет ничего на могилах. Ни водки, ни хлеба. Разве что там… — И он кивнул в ту сторону, откуда доносилась траурная музыка. — Позже приходи, когда закопают и помянут. Наверняка много чего останется. Заодно снег на дорожках почистишь.

— Вы меня не поняли, — прикладывая оголенную руку к груди, начал объяснять Кабанов. — Мне не нужна другая могила. Мне нужен двести пятидесятый участок.

Мужчина испепеляюще взглянул на Кабанова, кинул обгрызенную спичку под ноги и процедил:

— Добро, топай. Но если что с могилой сделаешь, то отсюда уже никогда не выйдешь. Врубился?

Кабанову было страшно. Он готовился к потрясению и, пока шел по пробитой в снегу тропе, представлял себе всякую ужасную белиберду: то себя мертвого, со скрещенными на груди руками, то открытый склеп, откуда доносится зовущий его голос, то поднимающийся из-под земли гроб, похожий на люльку с песком. Но реальность оказалась совсем не страшной, а даже забавной. Кабанов издали увидел высеченный из красного гранита бюст и сразу узнал себя. Красный камень будто фонтанировал из-под земли, и там, где должен быть пенный гребень, вырывался на волю Артем Кабанов, могучий, непокоренный, гордый и красивый до слез. Памятник потряс Кабанова. Он несмело приблизился к нему, преисполненный глубочайшего уважения к усопшему, несколько раз прочитал высеченную в граните надпись: «Кабанов Артем Анатольевич, 3.05.71—7.09.04. Спи и не восставай от плача моей скорби!» Его впечатлили эти душераздирающие слова: «от плача моей скорби». «Сильно сказано! — подумал Кабанов, обходя памятник со всех сторон. — Интересно, Ольга сама это придумала или выбрала из списка готовых надписей в похоронной конторе?»

Он все никак не мог оторвать взгляд от могучей фигуры, высеченной из камня. Атлетическое телосложение гранитного Кабанова было, безусловно, гиперболизированным воображением скульптора, тем не менее Кабанов легко уверовал, что он и в самом деле такой — романтический титан с квадратно-волевой челюстью и безукоризненными чертами лица, рвущийся куда-то в небо. Против своей воли Кабанов пустил слезу и, размазывая ее по лицу, пожалел о том, что пришел сюда без цветочков. Некоторое время Кабанов думал о себе в третьем лице: вот, мол, какой хороший был человек, и как его жаль, и как рано он погиб. Потом совершенно безболезненно третье лицо трансформировалось в первое, и Кабанов с веселым оптимизмом сказал сам себе: «Получается, дружище, что Олюшка тебя похоронила! Вот хохма-то какая! Мне при жизни памятник поставили! Да с таким памятником я просто обязан жить долго и счастливо!»

С души Кабанова свалилось тяжкое бремя сомнений и мучений. Это естественно, что Ольга его не узнала. Ведь она уверена, что ее муж погиб, и потому она отказывается узнавать в нем Кабанова. Он вприпрыжку побежал по дорожке, ласково укоряя себя за то, что приперся домой в таком непрезентабельном виде. Конечно, надо было загодя сходить в парикмахерскую да снять с себя телогрейку, прежде чем звонить в дверь.

Кабанов был готов немедленно посетить ближайший салон красоты, но неожиданно всплыла одна пустяковая проблема: у него не было ни копейки денег. «Поеду-ка я к себе в офис! — подумал Кабанов. — В моем сейфе две или три тысячи баксов завалялись!» Он сел в автобус, но кондукторша высадила его на следующей остановке. Кабанов дождался другого автобуса, и таким же образом проехал на нем еще одну остановку. Так, хоть медленно, но уверенно, Кабанов двигался к офису своей фирмы «Автошик», расположенному в двух классах бывшего профтехучилища. По пути он собирал пустые пивные бутылки, которых было полно вокруг остановок, — не пропадать же добру! В ста шагах от офиса он увидел приемный пункт стеклотары, где обменял все собранное стекло на шестнадцать рублей восемьдесят копеек. В пятидесяти шагах от офиса Кабанов купил в ларьке половинку черного хлеба и мороженое «Метелица» в шоколадной глазури.

«Здесь не жизнь, а малина! — думал Кабанов, старательно облизывая шоколадную помадку. — Молочные реки и кисельные берега!»

Вахтерша, сидящая в холле профтехучилища, на этажи его не пропустила, к чему, впрочем, Кабанов был готов. Он попросил ее позвонить в «Автошик» и вызвать на проходную Гришу Варыкина. Гриша был его заместителем, надежным помощником и просто другом. Когда отца Кабанова застрелили, Гриша взял на себя все организационные вопросы. Он бегал по нотариальным конторам, юридическим консультациям, кабинетам городской администрации, утрясая проблемы с передачей фирмы по наследству. Кипу документов, удостоверяющих права на собственность, Гриша Варыкин преподнес Кабанову на серебряном подносе под бурные овации худосочных сотрудниц. Собственно, Варыкин и управлял «Автошиком», а Кабанов только ставил подписи в документах и считал прибыль. С Варыкиным у Кабанова было связано много приятных воспоминаний. Как они гуляли! Город дрожал! Уж кто-кто, а Гришка Варыкин узнает Кабанова, будь тот хоть с бородой, хоть с длинными волосами, хоть в телогрейке, хоть голым!

— А как вас представить? — спросила вахтерша, подозрительно глядя на брюки Кабанова, похожие на маскировочный халат для лунной поверхности.

— Артем Кабанов!

Гриша спустился вниз на удивление быстро. Он был, как всегда, безупречен: костюм-тройка, белая рубашка и ярко-синий, в ромбиках, галстук. От него невероятно вкусно пахло коньячком, дорогими сигаретами и элитной туалетной водой. Кабанов развел руки в стороны, готовясь заключить верного друга в объятия. «Надо повысить ему оклад! — тотчас решил Кабанов. — Такой сотрудник у меня! Просто клад!»

Но Гриша никакой радости от встречи с Кабановым не выказал. Он остановился посреди вестибюля, в каких-нибудь трех шагах от Кабанова, и огляделся вокруг. Не узнал! Неужели Кабанов так изменился? Скорее бы в парикмахерскую! Скорее бы в ванну! И надеть такой же изящно-строгий костюм с жилеткой. И непременно белую рубашку! Отныне Кабанов будет носить исключительно белые рубашки. А на лето купит себе белый костюм с белой широкополой шляпой!

— Гриша! — ласково позвал Кабанов. — Гришуня!

Варыкин обернулся, отчужденно взглянул на Кабанова, шагнул к нему, звонко цокая по кафельному полу литыми каблуками.

— Это кто тут у нас Артем Кабанов? — со скрытой угрозой спросил он. — Ты, что ли, мужик?

Кабанову показалось, что Варыкин узнал его, но прикидывается, чтобы приперчить их встречу грубоватым мужским розыгрышем.

— Я воскрес, — ответил Кабанов, закатывая глаза под потолок, — и пришел сюда вершить свой страшный суд!

Он хотел еще добавить про необходимость глубокого покаяния всех сотрудников «Автошика», но сделать это не смог по той причине, что крепкий кулак Гриши Варыкина глубоко въехал Кабанову в солнечное сплетение.

Кабанов задохнулся, побледнел и, взявшись за живот, согнулся пополам. Гриша воспользовался этим, схватил Кабанова за воротник телогрейки и поволок его к выходу.

— Правильно, правильно! — кричала вахтерша. — А то ходят тут бомжи всякие!

Распахнув стеклянную дверь, Гриша повернул Кабанова лицом к городу и мощным пинком в зад послал его в серую зимнюю мглу, словно шар для боулинга.

— За такие слова тебя вообще убить надо! — сказал Гриша вслед.

Пришел в себя Кабанов в сугробе. «Не узнал», — печально подумал он.

Его положение слегка усложнилось. В «Автошике», как и в родном доме, его не узнали. Нужно было срочно приводить себя в порядок. Но как это сделать без денег? Ко всему прочему короткий зимний день подошел к концу, и с каждой минутой темнело. На обледенелой лавке в сквере Кабанов съел хлеб, бросил крошки птицам и посмотрел по сторонам в поисках мусорных баков, где можно было бы еще чем-нибудь разжиться.

У пластикового контейнера с надписью «Пищевые отходы» толпились птицы, собаки и люди, шел активный разбор конечного продукта из кафе «Ивушка». Две попытки пробиться к контейнеру не увенчались успехом — Кабанова оттесняли более наглые и нахрапистые завсегдатаи этого места. Тогда Кабанов пошел на хитрость, подобрал валяющееся неподалеку смятое ведро, с ходу врезался в толпу и властно крикнул:

— Ну-ка, расступись! Дайте добро выкинуть!

Первыми отреагировали вороны и дружно взлетели в небо, а уж потом от кормушки оторвались люди. Кабанов кинул ведро в бак, будто для этого сюда и пришел, и закрепился на захваченной позиции.

Здесь было много недоеденной пиццы с грибами и ветчиной, а также плотные комочки вареного теста от хинкалей и похожие на лисьи ушки уголки от чебуреков. Кабанов набрал трофеев, выложил их кругом на пластиковую тарелочку да еще приправил кисло-сладким соусом, который вытряхнул из полупустой бутылочки.

Свежеобритый наголо мужик предложил Кабанову полстакана портвейна «Теплая ночь». Они сели на техническом крыльце подстанции, где вдумчиво и спокойно поужинали.

— Тысячу лет пиццу не ел, — признался Кабанов, тщательно обмакивая в соусе серповидный краешек от пиццы.

— А чего так? — без любопытства спросил лысый, низко согнувшись над газетой с едой. — На зоне был?

— Хуже. В подвале сидел.

Лысый с пониманием вздохнул и разлил остатки портвейна по пластиковым стаканчикам. Этот товарищ оказался человеком опытным, с большим стажем бомжевания и без колебаний повел Кабанова на ночлег в социальный приют.

— В городе их три, — по дороге пояснял он. — Но в четные дни лучше ходить в приют от Литейного районного собеса. Там дежурит хорошая бригада: и кормежка лучше, и кое-чего из вещичек перепадет, а иногда даже сто грамм водочки обломиться может.

— А постричься там можно? — спросил Кабанов.

— И постричься, и помыться, — заверил лысый и погладил себя по голове. — Правда, прически там делают только такие.

С того момента, как Кабанов выбрался на свободу, он успел испытать несколько поистине счастливых моментов. Ночлег в приюте был в их числе. Несмотря на то что это было полуподвальное помещение, с голыми стенами, выкрашенными в трупно-зеленый цвет, приют показался Кабанову пятизвездочным отелем. Там было тепло, это раз. Там было чисто, пахло хлорочкой, это два. Там было уютно и светло, это три. И — не соврал лысый! — там был замечательный персонал. Сначала Кабанова отвели в небольшой предбанник, сплошь обшитый белоснежной кафельной плиткой, где ему велели раздеться донага. Кабанов уже забыл, когда в последний раз снимал с себя одежду, и испытал некоторый стыд, но пожилая женщина в белом халате, резиновых перчатках и с респиратором на лице предусмотрительно отвернулась.

— Вещи сложи в пакет, — сказала она, не оборачиваясь.

Кабанов торопливо разделся, затолкал всю одежду в черный полиэтиленовый мешок и вдруг обратил внимание на свое тело. Оно оказалось удивительно худым и белым. Белым, как снег! Вот только руки и ноги были черно-коричневыми и напоминали протезы, сделанные из глины.

Из предбанника Кабанов перешел в душевую. У него дрожали руки от волнения и на глаза наворачивались слезы счастья. Он взял кусок хозяйственного мыла, встал под лейкой и пустил на голову горячую струю. Он перевел на себя весь кусок мыла, сходил еще за одним и тот тоже измылил весь. Потом сел под струей на пол, прямо на сточное отверстие, где мутная мыльная вода закручивалась в спираль, и сидел так до тех пор, пока не отключили воду.

Из душевой он прошел в следующее помещение, в котором стоял острый запах стирального порошка. На большом столе, сколоченном из досок, лежала груда одежды. Кабанов порылся и вскоре нашел вполне приличные джинсы с небольшими дырками на коленях и заштопанную в нескольких местах синюю кофту.

Одетый, распаренный, разомлевший, он пошел далее, изучая и восхищаясь этим разумно организованным миром добра, чистоты и тепла. В следующей комнате его посадили на табуретку, повязали на шее простыню и электрической машинкой очистили голову от мерзкой, спутавшейся растительности. От всех этих процедур в теле появилась такая вертолетная тяга вверх, что Кабанов на всякий случай прижался к стене.

— Тебе плохо? — спросила его санитарка.

— Мне хорошо, — ответил Кабанов.

Далее он прошел в столовую, где на фарфоровых тарелках с игривой надписью «Общепит» подали овсяную кашу с подливкой, хлеб и сладкий чай. Кабанов быстро управился со своей порцией, а потом вызвался в посудомойщики и целый час вместе с тарелками отмывал и согревал свои руки под струей горячей воды. Из столовой в составе безмолвной, шаркающей ногами толпы остриженных и накормленных людей он прошел в очередное помещение (Кабанов со счета сбился, из скольких комнат состоял этот длинный и благодатный конвейер). Это была спальня со стройными двухъярусными рядами манящих коек. Между ними вклинились тумбочки, на которых лежали потрепанные книжки и шахматные доски.

«Как здорово все у них устроено! — думал Кабанов. — Не пройдя санитарную обработку, не попадешь в спальное помещение. Здесь — вершина, апофеоз пути от грязи к чистоте!»

Он сыграл в шашки с мужиком, который привел его сюда, затем почитал старые газеты, из которых узнал много нового — и про Ирак, и про выборы на Украине, и про американского президента, удивлялся, качал головой, цокал языком. За полчаса до отбоя Кабанов добровольно напросился в уборщики и с удовольствием вымыл в спальне пол теплой водой.

«Вот совершенная организация! — с восторгом думал он, ползая под койками с тряпкой в руках. — Почему бы и в нашем подземелье не сделать так же? Прежде чем идти в спальню, будь добр — помойся. А в спальне поставить столы с шашками и подшивками газет. И назначать дежурных, которые будут следить за порядком и чистотой. А под столовую отрыть отдельное помещение с варочным отделением, посудомоечной и раздаточным окном…»

Его так увлекли мысли об усовершенствовании подземелья, что он и не заметил, как перемыл всю спальню. Наблюдавший за ним санитар одобрительно похлопал его по плечу и с неким затаенным смыслом сказал:

— Приходи в мою смену. Не обижу…

И подмигнул. А фантазия понесла Кабанова в далекий и несовершенный подземный мир. Лежа на необыкновенно мягкой койке и глядя в темный потолок, он мечтал, как проведет в подземелье свет, установит обогреватели, вентиляторы, лифты, которые будут поднимать и опускать груз на различные ярусы; и там появятся кинотеатры, спортивные залы, бассейны с солярием, библиотеки и даже театр. Кабанову вдруг нестерпимо захотелось самому написать пьесу о борьбе за должность Командора и поставить спектакль, в котором примут участие обитатели подземелья… И только когда рядом кто-то зашелся в туберкулезном кашле, Кабанов вырвался из плена сладостных грез и пристыдил себя: «С ума сошел? О чем я мечтаю? Да пропади он пропадом, этот подвал! Дивизия Дзержинского его с землей сровняет и поставит камень с надписью: «Здесь мучились в неволе рабы XXI века!»

Глава 13

Кабанова разбудили раньше остальных обитателей приюта и велели идти в столовую на раздачу. Кабанов хоть и не выспался, но все же за общественное поручение взялся с удовольствием. В то время как он расставлял на столах тарелки с пшенной кашей, стаканы с чаем и раскладывал хлеб, в столовую в сопровождении начальника приюта зашел милиционер. Стуча заснеженными ботинками по полу, отряхивая от снега шапку, он громко говорил, что здесь, как всегда, воняет, и пол скользкий, и ни к черту поставлен контроль за посетителями.

— Филиппов! — гремел милиционер, излучая вокруг себя уличный холод и свежесть. — Как я учил тебя вести журнал регистрации?

Начальник приюта, с бледным и рыхлым, как отварные свиные ножки, лицом, вздыхал, разводил руками и сетовал на скромные бюджетные вливания. Милиционер его объяснения не принимал и шлепал большой, как теннисная ракетка, ладонью по учетному журналу.

— Возьмем только вчерашний приход! Глянь сюда, Филиппов! — Милиционер стал тыкать пальцем в неряшливо написанные слова, похожие на заграждение из колючей проволоки. — Это что такое? Бердуплыев Хамадрил Приогрович…

— Но он так представился, — начал оправдываться начальник приюта. — А паспорта у него нет, говорит, украли.

— Да и без паспорта понятно, что фамилия придуманная. Где ты видел, чтоб такие фамилии были? Пердублы… тьфу! Язык поломаешь! А это вот что — Хатакура. Японцы у тебя ночуют?

— Бог с вами, Михал Сергеевич! Японцев у нас отродясь не было.

— А фамилия-то японская! Ты мне хоть одного узкоглазого покажи! Или вот — Кабанов Артем Анатольевич (услышав свою фамилию, Кабанов вздрогнул, поставил тарелку на стол и невольно, бочком-бочком, стал продвигаться к выходу). Почему я должен выяснять, реальная это фамилия или придуманная?

— Я сделаю запрос, — пожал плечами начальник.

— Да я без тебя уже сделал! И выяснил, что гражданин Кабанов Артем Анатольевич погиб минувшей осенью и похоронен на Литейном кладбище. А у тебя, значит, кто-то ночует под его фамилией. И не исключено, что это преступник, скрывающийся от правосудия. Давай, Филиппов, объявляй подъем и строй здесь всех в одну шеренгу!

Кабанов незаметно вывалился из столовой и на несгибающихся ногах пошел к выходу. Дежурный санитар, который хвалил Кабанова за усердие, ничего не заподозрил и приветственно махнул рукой.

— Пошел уже? Ну, будь здоров, до завтра!

На улице лютовала метель, ветер раскачивал фонари и срывал снежную фату с сугробов. Глубоко страдая от холода, Кабанов бежал к себе домой. Если кофточка еще кое-как согревала тело, то вот лысую голову мороз кусал нещадно. «Ничего, немного потерпеть осталось!» — успокаивал себя Кабанов, не сомневаясь, что теперь-то Ольга его узнает. Он не сомневался потому, что просто не имел права сомневаться. Рассчитывать на ночлег в приютах Кабанов больше не мог. Там его в любом случае примут за самозванца, назовись он своим именем или вымышленным. И, без сомнения, зафутболят в отделение милиции. А там, чем черт не шутит, могут пришить убийство самого себя. В милицию Кабанову все же придется прийти, но сделает это он по своей воле… Нет, даже не в милицию, а в прокуратуру, причем вместе с женой и Гришей Варыкиным, которые подтвердят, что он и есть тот самый Кабанов Артем Анатольевич. А сейчас всего-то нужно, чтобы его признала собственная жена.

Мороз оказался настоящим садистом. Кабанов, должно быть, посинел от холода. Его руки и ноги потеряли чувствительность, лицо окаменело, а кофточка, нашпигованная снежинками, превратилась в ледяной панцирь. Кабанов забегал в молочные и хлебные магазинчики, которые уже открылись, становился в очередь и, медленно продвигаясь к прилавку, немного отогревался. Когда продавщица спрашивала, что ему нужно, Кабанов делал вид, что ошибся магазином, что ему нужен пуховик и ватные штаны, и выбегал на улицу. Но так повезло ему всего дважды, а в остальных случаях продавщицы, едва завидев его в дверях, начинали громко кричать, издавая звук, похожий на паровозный гудок, и Кабанов, подобно забитой дворняге, пулей вылетал наружу. Несколько раз он отогревался в чужих подъездах, под лестницами, где крепко пахло мочой, и этот запах вызывал в душе Кабанова какие-то смутные теплые ассоциации. Чтобы как-то отвлечься от парализующего холода, Кабанов стал размышлять над тем, какой механизм положен в основу теплорегуляции и вентиляции воздушных масс в подземелье. Ведь там, несмотря на свирепствующие наверху морозы, было тепло. После детального рассмотрения нескольких шатких версий Кабанов пришел к выводу, что подвал был вырыт между каких-то мощных коммуникационных магистралей, возможно, в непосредственной близости от канализационных труб. «Какое простое и гениальное решение! — думал Кабанов, увязая в сугробе, из которого торчали худые, осыпавшиеся елки с остатками мишуры и серпантина на ветках. — Канализационные трубы обогревают подземные помещения! Тепло, выработанное человеческим организмом, возвращается к человеку и обогревает его жилище! Получается своеобразный круговорот тепла в природе!»

Инженерная мысль понесла Кабанова в мир высоких технологий, и он придумал просверлить в канализационной трубе несколько небольших отверстий, вставить туда конусовидные приспособления, обнести каждое такое приспособление кабинкой, в результате чего получится прекрасная уборная, гигиеничная и удобная. Кабанов уже вплотную приблизился к изобретению кроватей, подогревающихся за счет канализационной трубы, но это ноу-хау не удалось обстряпать окончательно, потому как он уже подошел к своему дому.

На сей раз Кабанов не стал дразнить своим видом консьержку. Затаившись под дверью в подъезде, он выждал, когда соседская девочка Ариша выведет своего перекормленного спаниеля на прогулку, и незаметно прошмыгнул внутрь дома. «Зоюшка, Зоюшка…» — бормотал он, с трудом сдерживая прыгающую челюсть и, рассеивая вокруг себя морозный пар, поднимался по лестнице на третий этаж. (Опять назвал жену Зоей и опять же не заметил этого!)

Второе свидание с женой получилось намного более коротким.

— Это снова ты? — змеиным шепотом произнесла Олюшка, запахивая на груди смягченный ленором махровый халат. — Никак не уймешься? Ну, хорошо…

Что означает это «хорошо», Кабанов понял мгновением позже. Олюшка захлопнула перед его носом дверь, а вслед за этим Кабанов услышал ее голос:

— Алло! Милиция?.. Вот уже второй день меня преследует маньяк!

Когда-то давно, в далеком детстве, у Кабанова было развлечение: он звонил в чью-нибудь квартиру, а потом быстро сбегал вниз. Сейчас он несся по ступенькам значительно быстрее, чем в детстве, уподобляясь горному барану, спугнутому сорвавшейся лавиной. «Будь проклята эта лысина!! — панически думал Кабанов, выбегая на мороз. — Олюшка не узнает меня потому, что я лысый!»

Если вся проблема была только в прическе (Кабанову очень хотелось в это верить!), то разрешиться она могла не раньше, чем через месяц-полтора, когда длина волос достигнет прежних, привычных показателей. Но ждать полтора месяца!!! Будь у Кабанова хоть какие-то волосы на голове, они непременно встали бы дыбом от столь ужасающей перспективы. Дрожа от холода, он пробрался на детскую площадку и залез в избушку на курьих ножках. Здесь было не менее холодно, но хотя бы не сыпал на голову колючий снег. «Может, Варыкин меня узнает?» — думал Кабанов, дуя на закоченевшие ладони, но выяснять этот вопрос путем прямого эксперимента на самом себе ему не хотелось. Память еще хранила крепкий варыкинский кулак и обжигающую кишки боль… Как холодно! Как одиноко! От дрожи, которая сотрясала истощенное тело Кабанова, резонировала избушка. Кабанов мысленно перечислял своих сотрудников, соседей, просто знакомых, по известным причинам исключив Варыкина. Список получился внушительным, но, как ни странно, ни у кого из них Кабанов не мог попросить приюта. Сотрудники его ненавидели за скупость и унижения. С соседями он вел себя высокомерно, называл их быдлом, а если давал взаймы, то под бешеные проценты, которые потом выуживал через суд. Друзей в нормальном смысле этого слова у Кабанова не было. Общение со знакомыми предпринимателями сводилось лишь к совместным походам в сауны и казино, где с пеной у рта они доказывали друг другу свою крутизну и превосходство. Даже к родному брату, который жил в деревне под Муромом, Кабанов не мог поехать. Отношения с братом сложились скверные, особенно после того, как жена Ольга не пустила его на порог квартиры: «Извини, Игорек, но принять тебя мы не можем». И братишка с чемоданами, набитыми гостинцами — салом и самогонкой, — поехал на вокзал.

Кабанов, вспомнив об этом, облизнулся и вздохнул. Он не мог понять, почему так поступил по отношению к брату. Тогда Ольга говорила, что брезгует впускать его в дом. А что такое брезговать? Кабанов уже забыл, когда в последний раз испытывал это чувство. Никакое это не чувство, а так, химера, предрассудок. Все люди одинаковые, а кажущаяся грязь — это тот самый прах земной, из которого бог слепил человека, он из нас исходит, следовательно, это наша природа, наша среда обитания. Все мы амебы и в одном бульоне плаваем…

Так, философствуя и примерзая остывшей задницей к заледенелой скамейке избушки, Кабанов пришел к неожиданному выводу, что поторопился с побегом из подземелья. Конечно же, бежать надо было весной, когда тепло. Сколько бы проблем сразу отпало! Кабанову не надо было бы думать о том, где согреться, где переночевать — под любым кустом в парке ложись и спи! А когда не думаешь о холоде, насколько легче восстановить себя в этом мире, занять свое законное место!

Когда кровь в венах и артериях стала замерзать, словно некачественный омыватель для стекол в патрубках автомобиля, Кабанов со скрипом встал и ледяной глыбой вывалился из избушки. С низкого неба нисходил тяжелый рассвет. Город дымил трубами ТЭЦ, автомобильными выхлопами и паром людских ртов. Город жил своими проблемами и запросто обходился без Кабанова. Кабанов вспоминал, как когда-то давно, в другой жизни, он рассекал по этим улицам на своем шикарном авто и его бесило, что ржавые, как прохудившиеся тазы, «Москвичи», «запоры», «Жигули» и прочая колесная рухлядь не уступают ему место, смеют ехать по той же полосе, по которой ехал он. Его раздражали пешеходы, норовящие перебежать дорогу перед его машиной. Он материл выбоины на дорогах, из-за которых возрастала нагрузка на нежные амортизаторы его «мерса»… Город служил ему, но служил плохо, что-то делал не так, в чем-то ошибался, где-то путался, хоть и старался в меру своих возможностей. А теперь город ослеп для Кабанова. Город не видел насквозь продрогшего, глубоко несчастного человечка, который пробирался сквозь сугробы из последних сил. Где мог, Кабанов грелся — в магазинах, в домоуправлениях, в поликлиниках, библиотеках. Но — странное дело! — чем больше Кабанов замерзал, чем более несчастным выглядел, тем с большей злобой его выставляли вон. И чего только не услышал Кабанов о себе: и что он сифилитик поганый, и что тварь обгаженная, и что урод заблеванный. А ведь неправда, неправда это все!

Мозги его окончательно промерзли, и Кабанов уже ни о чем другом не мог думать, как о тепле и еде. В темном подземном переходе он пытался пристроиться между попрошаек, но его оттуда прогнали. Тогда он встал подле пивного ларька и стал клянчить у подростков мелочь, но к Кабанову подвалил красномордый мужлан и потребовал двести рублей за право стоять здесь. Кабанов поковылял во дворы, к мусорным бакам, но оказалось, что все баки уже пусты, мусор вывезли. Положение становилось просто отчаянным. У него не было денег, у него не было имени, у него не было ничего, что бы подтверждало его право на достойную жизнь в этом мире. Кабанов распоряжался лишь изнуренным, замерзающим телом, которое раздражало обитателей города и вызывало у них чувство отвращения. «Что я сделал им плохого? — думал Кабанов, пролезая через крохотное окошко в подвал жилого дома. — Почему меня все ненавидят?»

В темноте подвала, пахнущего болотом и кошками, Кабанов нащупал пучок теплых труб, обернутых стекловатой, прижался к ним всем телом и медленно, по капельке, впитывал в себя скупое тепло. Кажется, он впал в забытье, а пришел в себя от чувствительного удара в лицо.

— Пошел на фиг отсюда! — услышал он чей-то сиплый голос.

Несколько рук стащили его с труб на промерзший земляной пол. Ничего не соображая, испытывая только страх, Кабанов ринулся к серому квадрату окошка, пролез через него, разрывая кофту о ржавые шляпки гвоздей, и вывалился в сугроб. Холод, словно стая голодных крыс, с радостью ринулся на него, заполз под кофту, бесцеремонно пошарил в штанах, да там и остался — большой, комковатый, колючий. А день все не наступал, все таким же серым и темным было небо, все так же дымился и мерцал огнями город, и крепчал мороз, и сыпались сверху ледяные опилки. «Надо идти к Варыкину! — решил Кабанов. — Пусть ударит еще раз, пусть даже десять раз, да хоть тридцать! Но я все-таки докажу, что я не урод заблеванный, не сифилитик обгаженный, а живой Артем Кабанов, владелец сети ремонтных мастерских, его начальник, коллега, ближайший сподвижник и товарищ!»

В угасающем мозгу Кабанова зародилась подчиняющая себе все цель, и как птица наперекор стихии летит на юг, так и Кабанов сквозь леденящий ветер и снег двинулся на встречу с Варыкиным, единственным человеком, который должен был его узнать и протянуть ему крепкую руку помощи… Прежде чем выйти на многолюдную улицу, Кабанов сделал еще круг по дворам, жадно выискивая зеленые мусорные баки, и вдруг увидел между домов веселое многоцветье огней, неоновые звезды и сверкающую, как тысяча фотовспышек, вывеску казино.

Ноги Кабанова помимо его воли двинулись к этим слепящим огням. Восторг и трепет начали забавляться его выстуженной душой. Здесь, в этом мерцающем хаосе, начало всех его бед. Отсюда начался его путь в подвал, из которого он до сих пор не может выбраться… Кабанов пересек дорогу и, не спуская глаз с белых колонн, с тяжелой двери парадного входа, пошел по выскобленной плитке автостоянки. Где-то здесь стоял его «мерс». Была сырая туманная ночь. На Кабанове был костюм. Во внутреннем кармане пиджака лежали баксы. В «мерсе» было тепло, уютно, звучала магнитола. В баре стояла бутылка кампари. В бардачке лежала кожаная сумка с портмоне, мобильным телефоном, водительскими правами, паспортом, ключами от квартиры… В одной небольшой сумочке — все необходимое, чтобы твердо стоять на земле, стоять мертво, влитую, как гвоздь, вбитый по шляпку в ствол дуба. Но сумочки не стало, и все рухнуло, и вмиг испарились все качественные ценности Кабанова, которые позволяли ему чувствовать себя хозяином жизни, погонять ею, словно тройкой гнедых лошадей. Какой абсурд — вся суть личности, ее определяющий стержень — в маленькой сумочке, называемой «барсетка»…

— А я вас сразу узнал! — услышал Кабанов крепкий рокочущий голос. Он вздрогнул, обернулся, готовый поскакать по сугробам прочь, но швейцар в темном пальто с золотистыми завитками в петлицах и сверкающими галунами смотрел на него приветливо и даже подобострастно.

— Говорю, сразу узнал вас! — громче повторил швейцар, вытирая перчаткой красный, покрытый сизой паутинкой капилляров нос. — У меня зрительная память — ого-го какая! Я ж прапорщиком тридцать лет в органах прослужил, а там, доложу вам, сноровка нужна — о-е-ей! Всех начальников знать в лицо, безошибочно распознавать, кто входит, кто выходит, кто подозреваемый, кто свидетель, кто осведомитель… Документ — это, знаете, второе дело. А вот зрительная память — это основа. Ни разу за все тридцать лет она меня не подвела…

Ах да! Это же тот самый швейцар, которому Кабанов когда-то давно, в другой жизни, дал на чай сто баксов… Кабанов на всякий случай держал небольшую дистанцию — вдруг хитрит старый служака, заболтает, запудрит мозги, а сам как врежет дубинкой по горбу! Но швейцар выглядел миролюбиво, лишь притоптывал, согревая ноги.

— Давно вы не появлялись у нас, — продолжал он. — Я все жду, жду — где наш уважаемый клиент? Не слишком легко вы одеты? Сегодня морозец о-е-ей!

— Вы меня правда узнали? — не верил в такое счастье Кабанов.

— А то стал бы я к вам подходить! — хмыкнул швейцар. — Такие щедрые люди, знаете ли, не забываются… Вы, конечно, изменились. Похудели, посвежели. На диете?

Кабанов кивнул.

— Заглянете к нам? — заваливал вопросами швейцар. — Сейчас, правда, народу мало. А к вечеру яблоку негде будет упасть.

— Я… я на службе… — брякнул Кабанов.

— А я, знаете, так сразу и понял, — признался швейцар вполголоса. — Тех, кто при исполнении, я за версту чую. И вид у вас такой… необычный… хрен догадаешься. И сорите вы деньгами уж слишком щедро. Явно, что не своими кровными швыряетесь, а, так сказать, служебными, для спецрасходов… — Он мельком глянул куда-то вверх, как показалось Кабанову, на окно второго этажа. — Позвольте вас немного осведомить, — заговорщицким шепотом произнес швейцар, хлопая перчаткой в перчатку. — Вы стоите как раз в середине кадра.

— Какого кадра? — обеспокоенно уточнил Кабанов и посмотрел себе под ноги.

— Там, наверху, камера… Только не поднимайте голову! И она как раз нацелена на вас. Круглосуточное наблюдение. У наших секьюрити, доложу вам, глаз наметан, с ходу просчитывают и налоговую, и обэповцев, и обноновцев… Так что вы лучше встаньте ближе ко мне, под козырек. Здесь «мертвая зона»…

Кабанов не знал, кто такие обэповцы и обноновцы, но решил, что так называют бомжей, и послушался швейцара.

— Неужели круглые сутки наблюдают? — спросил Кабанов, прижимаясь спиной к теплой двери.

— Круглейшие! — заверил швейцар, бегая глазками по сторонам. — Подставы могут быть днем и ночью. В прошлом году, докладываю вам, у нас в джекпот одновременно пять налоговых инспекторов играли. Все аферы крупье просчитали… С тех пор подходы к казино просматриваются и записываются на видео… А вы тут, если не секрет, по какому случаю?

— Теракт расследую, — придерживая рукой челюсть, которая продолжала строчить, словно швейная машинка, ответил Кабанов.

— А-а-а, — с пониманием и заметным облегчением ответил швейцар. — Это правильно. Мы с терроризмом тоже боремся. К нам, доложу вам, ни оружие, ни взрывчатку не пронесешь. Глухой номер! Круче, чем спецконтроль в аэропорту… Так, может, чайку? Другого не предлагаю, раз вы при исполнении…

О, Кабанов едва не прослезился от благодарности за столь щедрое и великодушное предложение! Задним умом он понимал, что швейцар старается вовсе не из простой симпатии к Кабанову, а ради новых, еще более щедрых чаевых из пухлой служебной пачки для «спецрасходов». Но какая разница, какие корыстные планы вынашивал швейцар! Предложение было сделано, и отказаться от него мог только безумец.

Швейцар завел Кабанова в тамбур и тотчас направил его к низенькой, обитой железом двери. В старину, когда этот дом принадлежал купцу, здесь находилась комнатка кого-то из прислуги — привратника или конюха. Теперь здесь отогревались, упивались чаем и раскладывали компьютерный пасьянс швейцары.

— Садитесь, — предложил швейцар, кивая на топчан. — А я сейчас чай поставлю.

«Я отсюда теперь до конца своей жизни не выйду! — подумал Кабанов, прижимая фиолетовые от холода руки к батарее парового отопления. — Как тут хорошо! Какое блаженство!»

— Вот, компьютер нам поставили, — похвастал швейцар, смахивая тряпочкой пыль с выгоревшего монитора. — Игры тут всякие… Можно в «лягушки», можно в «домино»… Вам сколько сахара ложить? Пять? О-е-ей, какой вы, оказывается, сластена! Я, знаете, тоже, когда прапорщиком в органах служил, любил чаек послаще… Значит, в тот раз вы тоже сюда по служебным делам? Я так и понял, когда вас увидел. И знаете, на чем я вас раскусил? Вы за один вечер четыре раза в ресторан заходили и что-то там заказывали. Разве нормальный человек будет так обжираться? Не иначе как контрольная закупка. Я прав? Хе-хе! Доложу вам, у меня память цепкая, как вошь… Я вам шесть ложек положу, не возражаете? Если хотите погорячее, то я кипяточка подолью… Как сейчас помню, что это была ночь с шестого на седьмое сентября. Я прав? И «Мерседес» у вас был. Вот только номер запамятовал. Но это легко установить…

И швейцар со значением потряс в руке стопкой зеркальных компьютерных дисков.

— Не желаете на себя глянуть, нет? А то внуку отнесу. Мне эти штуковины секьюрити приносят. Три месяца они их у себя хранят, а потом — в утиль, то есть мне. А внук эти тарелочки с крыши дома запускает. Летают, я вам скажу, как бумеранги. Только черепушку береги, чтобы без скальпа не остаться! Хе-хе! Или бабушку разыгрывает. Один раз наклеил диск на днище сковородки. Бабушка у нас подслеповатая, не заметила и поставила на огонь. Ну и вонища была, я вам доложу! Внук хохочет, а бабушку от страха чуть кондрашка не хватил. Или как-то соединил два диска проволочкой и говорит: вот, мол, бабушка, специальные очки купил тебе в аптеке, американские, восстанавливают зрение за три дня. Вот наша бабушка три дня эти, так сказать, очки и носила. Весь район к нам во двор пришел, чтоб на эту идиотку посмотреть…

Швейцар еще много рассказывал веселых историй о проделках своего внука, но Кабанов его не слушал. Его мозг оттаял настолько, что начал воспринимать и даже сопоставлять некоторые чрезвычайно важные факты.

— А что значит — глянуть на себя? — спросил он, жадно хлебая горячий, одурманивающе сладкий и пахучий чай. — Вы имеете в виду видеозапись?

— Точно так! — отрапортовал бывший прапорщик. — Здесь записано все, что попадает в поле зрения наших видеокамер. Кто в казино заходит, кто мимо него прохаживается, кто высматривает или вынюхивает что-либо…

— И что ж, запись за седьмое сентября осталась? — вымолвил Кабанов, чувствуя себя рыбаком, который ухватил за хвост рыбу размером с дирижабль.

— Должно быть, осталась, — ответил швейцар, рассматривая пометки на дисках. — Ага, вот он! Тут целая неделя. Желаете посмотреть? — С этими словами бывший прапорщик поставил диск в приемное устройство на компьютере и нажал кнопку. — Доложу вам, что качество записи оставляет желать лучшего. Но при желании… Ага, это вот пятое. Сейчас перемотаем вперед… Вот внизу экрана бегут циферки — это, значит, день, месяц и время с точностью до секунды. Как видите, все у нас схвачено, все под контролем, тут не только терроризм, тут… Ну, конечно, проститутки шлындают, не без этого, но это грех не бог весть какой… Ить! Ить! Как она ножками выписывает! — Швейцар тыкал пальцем в смутный контур фигуристой дамы. — А вот рядом с ней, видите, стоит такой плечистый? Докладываю вам, это я собственной персоной! Хе-хе! Вот она ко мне, голубушка, подходит… Чего это ей надо?.. Дает что-то… Нет-нет, это не деньги! Это зажигалка, наверное… А вот и ваш «Мерседес» подруливает! Так, парковочка, фары выключили, дверь открыли… Выходите из машины… Обратите внимание, как внимательно я смотрю на вас! Докладываю вам, что уже тогда я просек, что вы за гусь… Вот вы подходите к дверям казино… Ага, я кланяюсь… Обратите внимание, с каким почтением я вам поклонился — чувствовал же, что коллега пришел, а не какой-то там толстосум… Вот вы зашли… Ну, собственно, и все. Желаете взять себе этот диск?

— Подождите! — крикнул Кабанов. Он едва ли не вплотную придвинулся к монитору. Там продолжалось все то же скучное действо. Люди двигались короткими толчками, как шахматные фигуры, подъезжали и отъезжали машины, хаотично мерцал огнями светофор. И вдруг какой-то человек припал к земле рядом с «мерсом» Кабанова, потом вскочил, как ванька-встанька, нырнул в «Ауди», врубил фары и дал задний ход.

— Люди приезжают, отъезжают, — бравым голосом комментировал швейцар, мысленно прикидывая, сколько отвалит ему Кабанов за этот диск.

— Стоп! — крикнул Кабанов. Он дрожал, но уже не от холода, а от страшного предчувствия. — Перемотайте назад! Еще раз этот кусок!

— Сделаем, сделаем! Сколько угодно раз повторим. Доложу вам, что мы тоже на этот светофор обратили внимание. Уж слишком бестолково мигает: красный, желтый, зеленый, а потом снова желтый. Это получается, что желтый выпадает в два раза чаще, чем другие цвета. Не случайно ли это сделано, чтобы увеличить число аварий в непосредственной близости от нашего казино? Я, знаете ли, все подмечаю! От меня, доложу вам, ничто не ускользнет…

Но Кабанов смотрел вовсе не на светофор. «Ауди»! Какой ужас, «Ауди!» Вот она едет по дороге, останавливается, стоит некоторое время, а потом медленно заруливает за стоянку рядом с казино. Номер разглядеть невозможно — по нему скользят блики от неоновых ламп. А вот лицо водителя… Он в темных очках, в темном костюме, фигура тонкая и стройная. Вот он вышел. В руке сверток, похожий на книгу. Подходит к «Мерседесу» Кабанова и опускается перед ним на корточки. Не видно, что он там делает, так как мешают стоящие рядом автомобили. Но вот его лицо! Его лицо!!

— А-а-а!! — страшным голосом закричал Кабанов. — Это Варыкин!!

Швейцар охотно согласился с этим утверждением. Он только собрался спросить у Кабанова, на какое материальное поощрение может рассчитывать за свою бескорыстную и бдительную службу, как Кабанов вырвал диск вместе с дисководом и проводами и кинулся на выход. Швейцар не успел доложить, что поведение водителя «Ауди» ему тоже показалось подозрительным, как Кабанов исчез во мраке ночи.

Глава 14

Эта чудовищная новость, доставшаяся Кабанову так легко, исключительно тяжело усваивалась его сознанием. Эта титаническая умственно-нравственная работа была сродни тому, как если пытаться проглотить противотанковый снаряд, да еще бить по нему кувалдой, чтобы быстрее зашел. Кабанов давился страшной истиной. Варыкин, ближайший сподвижник, товарищ и заместитель, собственноручно примагнитил к его «мерсу» бомбу. Красавец Варыкин, которого Кабанов считал самым безупречным сотрудником, самым умным, самым порядочным, самым добросовестным, пытался отобрать у Кабанова его драгоценную жизнь. Пижон Варыкин его подло предал и взял на душу тягчайший грех — вырвал Кабанова из этой жизни, заставил его страдать, мерзнуть, голодать… Ах, ах, ах!

Кабанов плакал, неистово жалея себя. Так кому же верить на этой земле, если даже самые близкие люди предают? Он бежал на другой конец города, к Зойке… тьфу, проклятое имя! К Ольге, к Олюшке, к единственной на свете женщине, которая поймет и пожалеет его. Он придет к ней, встанет перед ней на колени и скажет: «Вызывай милицию, я уже ее не боюсь! Но прежде возьми и просмотри этот диск. Ты увидишь человека, который подложил бомбу под машину твоего мужа. Имя его тебе известно: это негодяй Варыкин! Его судьба — в твоих руках! И я, Артем Кабанов, тоже вверяю свою судьбу в твои руки. Я вернулся к тебе, смерть поправ! Я восстал из могилы! Я прошел тягчайшие испытания! И пусть мои волосы короче, нежели были прежде; пусть мои щеки запали, взгляд потух, а моя одежда изорвалась в клочья. Все равно я сохранил человеческий облик, твердость духа и любовь к тебе!»

От этих высоких слов, которые выплеснулись из самой души, Кабанов зарыдал пуще прежнего. Он уже не обращал внимания на ледяной ветер, на колючий снег, секущий лицо, на озирающихся прохожих. Он восходил к своему трону, к высочайшей нравственной точке, чтобы оттуда снизойти в любимый им мир… «Родная моя! — бормотал Кабанов, стараясь не упоминать в своих мыслях имя жены, дабы не оговориться снова. — Я иду к тебе! Как Одиссей к своей Пенелопе! Как блудный сын к своему отцу! Как… как, блин… как…»

Кабанову очень хотелось подобрать какой-нибудь исторический или библейский эпизод к текущему моменту и тем самым насытить его драматизмом до предела, но все же ограничился Пенелопой и блудным сыном, потому как ничего подходящего больше не вспомнил. Но, собственно, уже приблизился кульминационный момент, Кабанов прокрался в собственный подъезд, и не лишним было еще разок мысленно прогнать заготовленную речь.

Остановившись напротив двери из роскошного красного дерева, Кабанов отдышался, стряхнул капельки растаявшего снега с лысины и опустился на колени. Поразмыслив, он решил сделать это позже, после того как вручит Ольге диск, и встал на ноги.

«Блим-блим!» — пропел звонок внутри квартиры. Кабанов напрягся, поставил брови домиком, надломил губы, вытянул кверху шею в волевом стремлении вырваться из сдавливающей его несвободы — точь-в-точь как тот памятник из красного гранита.

Дверь на удивление распахнулась во всю ширь. «Сейчас кинется мне на шею!» — успел подумать Кабанов.

На пороге стоял Варыкин. Он был гол, если не считать повязанного на манер туземной тростниковой повязки полотенца. Челюсть его ритмично двигалась, издавая сочные чавкающие звуки. Широкий, гладко выбритый подбородок лоснился от жира.

— Гы… — произнес Кабанов, сделал шаг назад и подавился слюной.

— Чувак, — сказал Варыкин, чуть прикрывая за собой дверь. — Ты мне надоел.

Кабанов стоял ни жив ни мертв.

— Где… Зоя… — едва слышно произнес он.

— Кто? — уточнил Варыкин.

— В смысле Оля, — поправился Кабанов.

— Оля? Оля в душе.

— Да нет же! — раздался звонкий голос жены из коридора. — Я уже вышла!

Кабанов пытался встать на цыпочки, чтобы увидеть жену и потребовать от нее каких-нибудь объяснений, но Варыкин закрывал своими широкими плечами весь дверной проем.

— Ты подложил бомбу… — прошептал Кабанов. Он утратил способность говорить громко и отчетливо. — Под «мерс»…

— Ну я, — вдруг признался Варыкин. — И что теперь делать, чувак? Что теперь прикажешь делать? Свершилось! Все! Нет тебя! Понимаешь? Нет тебя! Тебя нету! Ты — никто! Пустое место! Ноль!

— А-а-а, — протянул Кабанов и погрозил Варыкину пальцем. — Значит, ты знаешь, кто я!

— Конечно, знаю, — не стал витийствовать Варыкин. — Кабанов. Точнее, бывший Кабанов. А теперь ты лишь его жалкое подражание. Пойми, чувак, твой поезд ушел. Тебя похоронили. В землю закопали! И ни у кого нет по этому поводу сомнений! И назад уже ничего не вернешь!

— Почему же? — шепотом возразил Кабанов, дрожащей рукой залезая себе за пазуху, где был припрятан дисковод с диском.

— Что у тебя там? — усмехнулся Варыкин. — Компромат на меня?

— Доказательство… Неопровержимое…

— Доказательство того, что я как-то заглянул под днище твоего «мерса»? — догадался Варыкин. — Так туда моя монетка закатилась, вот я за ней и полез. А у тебя есть доказательства, что ты — Артем Кабанов?

— Найду, — неуверенно пообещал Кабанов и скрипнул зубами.

— Валяй! Ищи! — великодушно позволил Варыкин. — Вот только зачем тебе эти доказательства? Тебе сюда уже дороги нет! Все уже переместилось, переехало, сдвинулось. Твое место занято, чувак. Оно засажено деревьями, и они пустили корни, и не выкорчуешь, как ни старайся! Мой тебе совет: поищи себе другую полянку. Зря, что ли, мы тебя с такими почестями хоронили? Зря столько денег вбухали?

— Моих денег, — мертвенным голосом произнес Кабанов.

— Моих, твоих — какая разница? — поморщился Варыкин и несильно толкнул Кабанова в грудь. — Дуй отсюда, чувак! По-хорошему тебя прошу!

Тут за спиной Варыкина раздался светлый, звонкий, как весенний ручеек, голос жены:

— Гришуня! С кем это ты там так долго?

— Да снова этот твой придурок пришел!

«Твой придурок» резанул слух Кабанова. Варыкин проболтался! Кабанов, не владея собой, ринулся вперед, но наткнулся на жесткий кулак Варыкина.

— Стой, чувак! Куда прешь!

Из-за плеча Варыкина выглянуло смазанное кремом личико Ольги. Увидев Кабанова, она тотчас уставилась в потолок, словно по нему полз необыкновенно жирный, двухголовый и трехглазый клоп.

— Как же так, Олюшка! Это же я! — взмолился Кабанов. — Ты же узнала меня! Я же твой муж!

— Нет-нет, — торопливо заговорила Ольга, продолжая следить за клопом. — Мой муж погиб и похоронен на Литейном кладбище. А теперь у меня другой муж. А вас я не знаю. И уходите, пожалуйста. И не смейте снова появляться здесь. Мы не хотим вас видеть и знать…

— Не хочешь знать?! Не хочешь знать?! — закричал Кабанов. У него вдруг прорезался голос. — Неужели у тебя сердце не дрогнуло?! Я же к тебе как блудный сын, как Одиссей, а этот негодяй Варыкин… Да! Да! Моя рожа изорвана в клочья, и моя человеческая судьба, но я, Артем Кабанов, вернулся с твердостью, но короткими волосами… и я смерть попрал в своей могиле! И пусть мои волосы и мои щеки потухли, и все равно, все равно… облик, любовь…

— Он бредит, — констатировал Варыкин.

— Убери его, — попросила Ольга. Клоп все еще притягивал ее внимание. — Он оскверняет память моего покойного мужа…

Тяжелая, антивандальная дверь подъезда с лязгом захлопнулась за его спиной. Кабанов стоял в сугробе. Метель бесновалась вокруг, словно кофейные крошки в кофемолке. Из окон на снежные заструги падали желтые пятна света. Кабанов вынул из-под кофты дисковод и кинул его в мусорную урну, наполовину заполненную снегом.

«Я убью его! — подумал он. — Жить на этом свете будет либо он, либо я».

Он прошел мимо занесенной снегом автобусной остановки. Несколько человек, подняв воротники, стояли неподвижно, как ледяные скульптуры, безотрывно глядя в одну сторону. Перемалывая огромными колесами снежную кашу, мимо проехал джип. Кабанов успел заметить внутри его малиновые, словно тлеющие угольки, цифры спидометра. Отряхнув ботинки на скользкой ступеньке, он зашел в продуктовый магазин. Две продавщицы сидели где-то под прилавком, громко и по очереди смеялись. Кабанов видел только их белые накрахмаленные кокошники. Он подошел к весам с засаленной чашей, глянул на потемневшую от колбасного жира разделочную доску, на большой нож с черным длинным лезвием.

— Вам что, молодой человек? — не показываясь из-за прилавка, будто кукловод, спросила одна из продавщиц.

— Выбираю, — ответил Кабанов.

— Выбирайте быстрей, а то мы скоро закрываемся.

Он вышел на улицу, крепко прижимая нож к груди. От него ядовито-вкусно пахло копченой колбасой, и у Кабанова рот наполнялся слюной. «Я убью его!» — подумал он.

Город остался позади. Кабанов уверенно шел по обочине дороги в непроглядный мрак, туда, откуда нескончаемыми эшелонами двигалась метель. Нож он держал в руке, и свет автомобильных фар отражался на узкой полоске стали. «Я его убью. Я перережу ему горло».

Перед указателем «Кукушкино» он сошел с дороги и побрел по полю. Ноги увязали в снегу. Несколько раз Кабанов едва не потерял ботинки. Где-то вдали сквозь матовую завесу снежинок пробивался тусклый свет. Холод опять обосновался в теле Кабанова, мерзлым комком осел в желудке, обжег легкие, растворился в крови и по артериям двинулся покорять последний теплый плацдарм — сердце… Кабанов обо что-то споткнулся, упал лицом в снег, выронил нож. Лежал долго, чувствуя, что начинает засыпать. «Нет-нет! — мысленно сказал он, заставляя себя встать. — Я должен его убить!»

Конец пути уже был близок. Кабанов приближался к тусклым огням. Он уже видел скелет строящегося здания, неровный строй гаражей с торчащими кверху коленчатыми трубами от «буржуек». Где-то тявкали собаки. Пахло углем, едой… Кабанов почувствовал прилив сил. Конец пути был близок. Конец долгого-долгого пути, и он, многострадальный путник, выбирал последние метры… «Я всажу ему нож в сердце…»

Еще немного. Последнее усилие — и он придет… Но какое спокойствие в душе! Какое умиротворение! Вот только грудь выстужена, и уж слишком жесток этот секущий ветер… Стиснуть зубы и идти! Когда остается последняя сотня шагов, дойти до конца пути можно даже мертвым.

Кабанов поправил нож в руке. Кулак онемел и не чувствовал рукоятки. Не выронить бы! Он пошел медленнее, вглядываясь в мрачные, наглухо закрытые коробки гаражей… Никогда не подумаешь, что где-то здесь — вход в иной мир, Рубикон, черта, разделяющая свет и тень… Но вот и он! Кабанов остановился напротив тяжелых гаражных створок. Маленькая дверь, врезанная в середину, была приоткрыта, за ней горел свет. Кабанов оглянулся, посмотрел на черное небо, в эту страшную, ледяную бездну, откуда на землю низвергался мертвенный холод. Он содрогнулся. Невыносимо было видеть и чувствовать над собой бездну. Она так и тянет, тянет к себе, и кажется, что вот-вот оторвешься и понесешься вверх, сквозь метель и тучи…

Кабанов отворил дверь и зашел. Плешивый человек в армейском бушлате сидел на табурете спиной к нему и ртом продувал замасленный карбюратор. Обернулся на скрип двери, положил карбюратор на железный стол, заваленный инструментами, вытер черные руки о тряпку.

— Вернулся, — произнес он тихо и устало, и трудно было понять, вопрос это или утверждение.

Нож выпал из занемевшей руки и воткнулся в песок. Кабанов, превозмогая себя, медленно приблизился к человеку в армейском бушлате, недолго постоял перед ним, сдерживая наплыв чувств, похожих на тонкую пленку мазута поверх чистого родника, — и опустился на колени.

Клетка для невидимки

Глава 1. Черная косметичка

Все, что приказывал режиссер, Ворохтин делал скрепя сердце. Потому что приказы с точки зрения здравого разума были нелепыми. Зачем, спрашивается, мерить давление участникам шоу перед самым отплытием, если он уже делал это час назад? И зачем проверять пульс? Что это даст? А пальпировать подчелюстные лимфоузлы — вообще идиотизм в высшей степени! Даже самый никудышный лекаришка, увидев этот эпизод по телевизору, наверняка станет плеваться и хихикать над тупостью главного врача и спасателя «Робинзонады».

И вообще, сама задумка этого телевизионного шоу неудачна. Неужели стране будет интересно следить за тем, как пятеро взрослых людей поодиночке выживают на маленьких необитаемых островах, разбросанных по заповедному карельскому озеру? Как дяди и тети жрут крапиву, червяков и улиток, спят на еловых ветках и прячутся от дождя под листом борщевика?

Насмешка над благами цивилизации, не более того. Ворохтин ни за какие деньги не стал бы обрекать себя на такие муки и унижения. Даже за один миллион рублей, обещанный организаторами шоу победителю соревнования. Здоровье и достоинство дороже. В этом он как профессиональный спасатель был убежден.

Но договор есть договор, и Ворохтин продолжал выполнять свои обязанности, с умным видом щупая подчелюстные лимфоузлы у рослого авантюриста.

— И вот первый участник «Робинзонады» готов к старту! Это Александр Бревин! — захлебываясь от искусственного волнения, вещал в микрофон главный режиссер и ведущий программы Арам Иванович Саркисян. — Начинается жеребьевка! Сейчас он опустит руку в шляпу, где лежат пять жетонов с номерами островов…

Сухощавый, не по годам плешивый оператор Чекота, не отрываясь от окуляра видоискателя, на полусогнутых ногах пошел по кругу, снимая, как Бревин опускает руку в шляпу и вытаскивает оттуда круглый жетон.

— Номер пять!

— Остров номер пять! — возопил Саркисян, выхватывая из руки Бревина жетон и поднимая его над головой. — Это самый удаленный от нашей базы остров! Географическое название — Косая Заводь! Площадь — два с половиной квадратных километра. Растительность — смешанный лес.

— В-в-вау! — неизвестно чему радуясь, взвыл Бревин и, несмотря на свой внушительный вес, высоко подпрыгнул, словно обезьяна.

Саркисян уже сунул микрофон ему под нос.

— Александр, как вы себя чувствуете?

— Как космонавт! Я давно собирался как бы сесть на диету, но воли не хватало. А сейчас я просто в отпаде: и похудею, и бабки получу! — пританцовывая и энергично жуя жвачку, ответил Бревин. Он неимоверно растягивал гласные, проглатывал согласные, да еще гундосил. Разобрать его слова было нелегко.

— Вы уверены в своей победе? — брызгал слюной Саркисян.

Оператор приблизился к Бревину, снимая крупным планом его розовое от возбуждения и пива лицо.

— Не то слово! Я знаю, что выиграю. Как говорила моя маманя, пока толстый сохнет, худой сдохнет. И еще, пользуясь случаем, я хочу передать привет самой клевой девчонке на свете Ритке. Зайка, труднее всего на острове мне будет пережить половое воздержание. Не волнуйся, вернусь с победой! Готовься на Канары!

Оператор отошел, снимая общий план. Ассистент отвел Бревина в пластиковую кабинку, где он переоделся в пятнистую униформу. Едва он вышел, оглядывая чрезмерно длинные рукава куртки, ему сунули в руки большой пластиковый пакет с надписью «Робинзонада».

— В этом пакете находится все, что разрешается взять с собой на остров нашим отважным робинзонам, — скороговоркой стал комментировать Саркисян, глядя на объектив камеры с полоборота, через плечо, что, по его мнению, должно было смотреться интригующе и свежо. — Это тесак, котелок, зажигалка, одеяло, коротковолновая рация и сигнальная ракета для вызова спасателей.

— А если, пардон, ракета не сработает? — спросил Бревин, с удовольствием позируя перед камерой.

— В этом случае затребовать помощь можно будет также через телекамеру и по радиостанции. В этом нет принципиальной разницы, — пояснил Саркисян. — Но напоминаю вам, уважаемые телезрители, что едва нога спасателя ступит на берег острова, как робинзон немедленно выходит из игры, независимо от того, получил он помощь или нет.

Саркисян говорил гладко, с интонацией праздничного оптимизма. Это был подвижный, кругленький коротышка, похожий на доброго Бармалея с длинными пушистыми ресницами. Правда, когда сюжеты Саркисяна выходили в эфир, разница в росте между ним и его рослыми героями была совершенно незаметна. В чем заключался фокус, члены съемочной бригады не знали. Не менее удивительная метаморфоза происходила и с плешью на темечке Саркисяна, которая на телеэкране выглядела столь же отчетливо, как и Крабовая туманность из созвездия Водолея, если на нее смотреть невооруженным глазом в солнечный день.

Характер у ведущего был не в меньшей степени переменчив. Саркисян взрывался, если ему казалось, что никто не понимает замысла нового проекта, но быстро и легко отходил, когда признавался себе, что тоже не врубается в этот замысел. Подписав с Ворохтиным договор, Саркисян распил с ним бутылку армянского «Ахтамара» и перешел на «ты». Когда вслед за этим он открыл бутылку «Арарата», то признался Ворохтину, что идея «Робинзонады» выстрадана им на личном опыте, так как много лет назад он потерпел крушение в Каспийском море и несколько дней жил на необитаемой песчаной отмели, питаясь ракушками и стеблями камышей…

На медосмотр вытолкнули второго робинзона. Это был нескладный, низкорослый юноша в очках, в несвежей, потерявшей форму синей майке и бейсболке с большим козырьком. За его спиной болтался небольшой рюкзачок. Ворохтин мысленно окрестил его Ботаником. Эта кличка приклеилась к юноше удивительно легко, и на базе иначе его никто не называл.

— Позвольте полюбопытствовать, дорогой сеньор Робинзон! — заигрывающим голосом произнес Саркисян, похлопывая по рюкзачку. — А что это у вас за спиной?

— Ничего запрещенного! — с готовностью ответил молодой человек, торопливо скидывая рюкзачок с плеч. — Могу показать. Энциклопедия по биологии, учебник английского и справочник по бейсику.

— Стоп! — крикнул Саркисян оператору. — Это хороший момент. Дать свет! Рюкзак крупным планом, затем отъезд. Готовы? Мотор!!

— В кадре! — отозвался Чекота.

Саркисян повернулся к объективу, опустил руку юноше на плечо и медленно пошел с ним на камеру.

— Эх, если бы у Робинзона Крузо оказался с собой справочник по бейсику, да еще и словарь по фортрану, разве просидел бы он четверть века на необитаемом острове?.. Условия нашей игры не менее жестокие, господа! Никаких личных вещей! Ни-ка-ких!.. Стоп!

Саркисян взял у юноши рюкзачок и протянул его ассистенту.

— В камеру хранения! И поторопимся! В кадре берег. Продолжается медосмотр. Участник занимает место напротив врача. Поехали!

Ботаник осторожно опустился на складной стульчик, едва не опрокинув острыми худыми коленями столик. Ворохтин надел ему на руку манжетку сфигмоманометра и принялся накачивать грушу. Молодой человек с напряженным вниманием смотрел на цифры, бегущие по электронному табло.

— Вот врач осматривает второго участника нашего грандиозного шоу! — продолжал тараторить Саркисян, прохаживаясь перед складным столиком и путая провод микрофона. — Напомню телезрителям, что призовой фонд составляет один миллион рублей! Один миллион! Это огромные деньги! И получит их тот участник, который продержится на острове без посторонней помощи дольше всех. Ежедневно, в полдень и в шесть часов вечера, робинзоны будут включать телекамеры и подробно рассказывать нам о том, как они выживают в экстремальных условиях… А теперь мы прерываемся для рекламного блока. Оставайтесь с нами!

На телекамере не успела погаснуть красная лампочка, как Саркисян кинулся к Ворохтину и принялся колотить микрофоном по столу.

— Что ты сидишь, уставившись в одну точку?! — закричал он.

— Давление меряю, — ответил Стас.

— К черту давление! В кадре не должно быть статичных фигур! Делай что-нибудь! Двигайся, шевели руками, стащи с него майку, посмотри ему в рот…

— Зачем? — сохраняя завидное спокойствие, ответил Ворохтин.

— Чтобы найти кариес, черт тебя возьми!

— Ну, найду. А что потом? Пломбировать?

Саркисян даже задохнулся от гнева. Он повернулся к оператору и ассистентам, развел руками и покрутил головой.

— Не понимает, — произнес он жалобным тоном, будто искал сочувствия и поддержки. — Человек не понимает, что мы здесь делаем! Уж, конечно, мы не будем пломбировать ему зубы! Твоя роль заключается в другом, дорогой мой! Присутствие врача и строгий медицинский контроль должны придать нашему шоу ощущение драматизма и опасности… Нахмурь же брови, черт тебя подери! Чему ты улыбаешься?

— У вас на голове бабочка сидит.

— К черту бабочку! Где ассистенты? Готовьте третьего участника! Запускайте Лену! Леночка!.. А ты перестань улыбаться! Мне сейчас нужен не врач, а актер! А будешь сопротивляться, получишь по морде!.. Все, собрались! Мотор!!

— В кадре!

Короткая перепалка немного разрядила атмосферу и придала ей столь необходимый для шоу оттенок динамизма. Ботаника отправили переодеваться в униформу, а его место заняла молодая женщина со скуластым лицом и впалыми щеками. Она была худенькая, жилистая и очень подвижная. Короткая, под мальчика, стрижка подчеркивала ее крупный и вытянутый нос, но женщина по этому поводу ничуть не комплексовала и без натяжки улыбалась.

— Лена, почему вы решили принять участие в нашем шоу? — спросил ее Саркисян.

— Я люблю одиночество, — ответила женщина, в то время как Ворохтин пытался заглянуть ей в рот.

— Вы такая хрупкая и беззащитная на вид, — не вполне точно подметил Саркисян. — Не боитесь остаться один на один с грозными и враждебными силами природы?

Ворохтин попытался засучить рукав и оголить руку Лены для манжетки сфигмоманометра, но женщина, увлеченная разговором с Саркисяном, не понимала намерений врача и все время одергивала рукав книзу.

— Человек — дитя природы, — отвечала она, сверкая улыбкой. — И потому в ней не может быть ничего враждебного для нас.

«Ну и черт с ним, с давлением! — подумал Ворохтин. — Проверю на вшивость».

В какой-то момент рука Лены оказалась в его ладони. Женщина по-прежнему разговаривала с Саркисяном и не смотрела на Ворохтина, но врач почувствовал, что ее пальцы разжимаются. Через мгновение в его руке оказался маленький и крепкий бумажный скатыш. Съемка тем временем продолжалась, и Ворохтин не решился испортить запись своим нестандартным поведением. Он сжал скатыш и незаметно убрал руку со стола.

Лене достался Первый остров, деревья на котором можно было пересчитать с базы даже без бинокля.

Четвертым участником был молодой человек с узким лицом и короткой прической. Плечи его были покатыми, отчего казалось, что туловище, постепенно сужаясь, плавно переходит в шею. Он предстал перед камерой в тренировочных брюках и тельняшке без рукавов, которая невыгодно подчеркивала его тонкие руки и выпирающие ключицы. Ворохтин, чтобы не повторяться, послушал его спину через фонендоскоп.

— Если я не ошибаюсь, вы — десантник? — спросил Саркисян.

Парень неторопливо сложил руки на груди, чтобы хоть как-то выделить слаборазвитый бицепс.

— Десантник, — кивнул парень.

— Как вы отметили недавний день ВДВ?

— До сих пор кулаки болят, — недвусмысленно ответил он.

Саркисян повернулся к камере:

— Наше шоу — только для настоящих мужчин! В борьбу за выживание включается десантник Сергей Лагутин! — Снова поворот, и микрофон едва не коснулся губ десантника. — Вам выпал Второй остров. Что вы можете сказать по этому поводу?

Лагутин усмехнулся:

— Первый, Третий… Какая разница? В любом случае это детская забава. Просто я хочу купить крутую тачку и приличную охотничью винтовку с оптикой, чтобы охотиться на носорогов в Кении. А на это нужны деньги.

— Вы уверены в своей победе?

— А разве тут есть достойные соперники?

— Браво! Какой оптимизм! Какая уверенность в своих силах! А вас не смущает, что по соседству с вами будет бороться за победу очаровательная Леночка?

— Если ей станет грустно, я обязательно навещу ее.

— Ха-ха-ха! Прекрасная шутка! Прекрасная, если учесть, что температура воды в озере — всего плюс семь! — воскликнул Саркисян, заполняя собой весь кадр. — И все же я напомню: если робинзон покинет свой остров, он немедленно выбывает из соревнования. Увы, сойдет с дистанции и тот игрок, чье одиночество будет нарушено вторжением на остров гостя.

Последним участником оказался мужчина пенсионного возраста, похожий на рыболова-спортсмена. От волнения он потерял дар речи, и Саркисяну никак не удавалось его разговорить.

— Ваше имя?

— Павлов.

— Кем вы работаете?

— Пенсионером.

— Чем вы будете заниматься на острове?

— Рыбалкой.

— Вы полагаете, вам удастся поймать рыбу без крючка и лески?

— Я только так и ловлю…

Наконец все пятеро участников, переодетые в униформу, с пакетами в руках, выстроились на берегу перед моторной лодкой.

— До старта нашего грандиозного шоу остается всего несколько минут! — неутомимо говорил в микрофон Саркисян. — Пятеро отважных людей добровольно погружаются в экстремальные условия, чтобы доказать: возможности человека безграничны, если не угасают любовь к жизни и вера в победу…

Он первый сел в моторку и занял место на носу. За ним в лодку стали забираться участники. Оператор Чекота, не замечая, что шлепает ботинками по воде, снимал, как Бревин подает руку Лене и помогает ей запрыгнуть на корму.

Ворохтин стоял в группе ассистентов и смотрел, как робинзоны прощаются с Большой землей. Когда моторка отчалила, он сунул руку в карман комбинезона и вынул оттуда бумажный скатыш. Осторожно, чтобы не порвать, развернул его и прочел фразу, написанную торопливо и простым карандашом: «Если получите от меня сигнал о помощи, пожалуйста, прихватите с собой черную кожаную косметичку, которая лежит во внутреннем кармане моего рюкзака. Заранее благодарна!»

Глава 2. Лагутин

Лагутин стоял на самом краю обрыва, с которого торчали спутавшиеся корни деревьев, напоминающие неухоженную бороденку. Моторная лодка, на которой он приплыл сюда, медленно отчаливала от берега, оставляя на зеркально-гладкой воде идеально ровный контур конуса.

— Желаем удачи! — кричал с лодки Саркисян.

Помощник режиссера запустил мотор, лодка развернулась и помчалась к очередному острову. Лагутин продолжал стоять на берегу, провожая взглядом оператора, который, пристроившись на корме, продолжал съемку, и на камере ярко светился малиновый огонек.

Этот человек, застывший в позе снайпера с камерой на плече, вдруг вызвал у Лагутина паническое чувство страха. Он едва не кинулся в кусты, стоящие рядом. «Нервы ни к черту!» — подумал Лагутин, еще раз вяло помахал удаляющейся моторке, а потом кинул на траву пакет со снаряжением и сел рядом.

Старт дан. Время пошло. Теперь можно расслабиться и успокоить дыхание, чтобы частота сердечных сокращений пришла в норму. Редкие удары сердца — это энергосберегающий режим. Как во сне. Замедлено дыхание, замедлен обмен веществ. Это значит, что организму требуется меньше кислорода, меньше воды и меньше пищи. Меньше пищи — это самое главное…

Лагутин никогда не был десантником, а выживать умел, пожалуй, лишь на уровне опытного туриста. Та бравада, с которой он говорил в микрофон, была всего лишь наигранной. Маска самоуверенного болвана. Этого захотел Саркисян, и Лагутин сыграл роль супермена. На самом же деле Лагутин был вечным неудачником и трусом. Он прекрасно знал об этих своих качествах и никогда не пытался обмануть себя. Лагутин отчетливо представлял, что испытание предстояло серьезное. Продержаться на острове дольше всех — отнюдь не детская игра. А победить надо. Во что бы то ни стало он должен победить.

Лагутин шлепнул себя ладонью по щеке и посмотрел на окрасившиеся кровью пальцы. Первый комар уже вкусил человеческой крови. Его ненасытных сородичей долго ждать не придется. Слетятся со всего острова, облепят лицо, руки, шею, вонзят в кожу свои тонкие иглы и начнут выкачивать кровь. И ничем их не испугаешь — ни дымом, ни хвойной смолой. Будут пикировать на теплую кожу, под которой пульсирует кровь, как истребители, пока она не покроется кровоточащей коркой, похожей на маску для фильма ужасов. И так каждый день, каждую ночь. Армия кровососов будет без устали атаковать, доводя до исступления и бешенства.

Он расковырял палочкой землю. Поплевал в лунку, размял сырую глину и стал тщательно размазывать ее по лбу, щекам и подбородку. Когда глина подсохнет, она образует корочку, которую ненасытные твари пробить не смогут.

Обмазав лицо и шею, Лагутин застегнул все пуговицы на куртке и поднял воротник. Теперь порядок. Первая проблема решена. Теперь, пока еще светло, надо побеспокоиться о ночлеге. Холодная ночевка сильнее голода отравляет настроение и подавляет волю.

Лагутин подхватил пакет и, пробившись через густые заросли бузины, вышел на полянку, на которой с легкой руки организаторов шоу был оборудован «телецентр». На краю поляны росла сосна. На ней был укреплен штатив с камерой слежения, вроде тех, которые торчат под потолком в торговых залах и банках. Под камерой была прибита полочка, на которой лежали заряженные аккумуляторы в герметичных упаковках. Еще ниже, на проводе, болтался включатель. Над всей этой конструкцией нависал жестяной козырек, предохраняющий от дождя.

Сейчас камера не работала. Включить ее Лагутин должен был ровно в шесть вечера и, устроившись посреди полянки, жизнерадостным голосом рассказать о своих первых впечатлениях о жизни на острове. Этот сюжет улетит в базовый лагерь, где его подправят в монтажной, перекроят, нашпигуют глупыми комментариями Саркисяна, после чего запустят в эфир. И на вымазанную в глине физиономию Лагутина будет смотреть вся страна, с алчным нетерпением дожидаясь, когда его щеки покроются щетиной, а под глазами появятся синие круги, и губы побледнеют, и голос будет все более тихим и слабым, и он начнет демонстративно жрать жареные желуди, червей и слизняков… И чем страшнее будет деградация, тем больше жадных взглядов вопьется в телеэкраны: «Смотрите, смотрите! И в этой берлоге он живет! И здесь же, наверное, отправляет естественные надобности. А в этом грязном котелке он варит суп из пиявок! И вылавливает их двумя сосновыми палочками. Какой дикарь! А всего две недели назад это был довольно приятный молодой человек!»

«Хрен вам! — подумал Лагутин, необыкновенно ярко представив себе кухню, заставленный тарелками и салатницами стол и сытых людей, которые уставились в телевизор. — Я не буду жить на вашей сцене. В правилах не указано, где строить жилище».

Он вытряхнул содержимое пакета на траву, взял тесак и, оглядевшись по сторонам, направился к могучей лиственнице. Подойдя к ее стволу, Лагутин вогнал лезвие в кору и принялся нарезать ее продольными полосами. Затем сделал горизонтальные насечки и стал аккуратно сдирать кору кусок за куском.

Одинаковые, слегка изогнутые «пластины» он сложил стопкой на самом краю поляны, куда не мог достать взгляд объектива. Расчистив там же площадку, Лагутин вбил в землю две крепкие рогатины, закрепил на них несущий брус и по обе стороны от него уложил жерди. В качестве стропил он использовал прямые, как копья, стволы молодой рябины, привязывая их к жердям сухой лозой. Когда получилась вполне крепкая и просторная «клетка», Лагутин стал обкладывать ее снизу вверх кусками коры, наслаивая их друг на друга, как черепицу.

Работа эта была трудоемкая, потому как каждую «черепицу» надо было тщательно закреплять на стропилах. Но до темноты времени еще было достаточно, и Лагутин не боялся, что первую ночь на острове ему придется провести под звездным небом. И думал он вовсе не о предстоящем ночлеге, а о той жизни, которую оставил на Большой земле.

Он вспоминал, каким доверчивым и наивным был, когда решил перегонять из Германии автомобили престижных марок по предоплате. Два раза получилось все гладко, как в сказке: сначала взял у заказчиков деньги, одну за другой пригнал «Ауди» и «БМВ», отдал их заказчикам и, подсчитав навар, размечтался о серьезном бизнесе. И тут судьба столкнула его с деловым мужичком, который без лишних формальностей отслюнявил ему тридцать тысяч баксов в качестве предоплаты за два подержанных «Мерседеса»…

То, что этот мужичок его подставил, Лагутин понял слишком поздно. Его ограбили по дороге в Германию, очистили карманы и отбили почки. Мужичок навестил его в больнице и, пожелав скорейшего выздоровления, добавил, что «счетчик включен», тридцать тысяч баксов необходимо вернуть через неделю. Он оставил свою визитку, приветливо помахал рукой и ушел.

У Лагутина не было ни денег, ни чего-либо другого, пригодного для продажи. Даже квартиры своей не было — он жил у тетки. Пытался занять у друзей, но друзья его большей частью были такими же неудачниками, как и он сам, и больших денег никогда не имели.

Прошло десять дней. Лагутин решил, что мужичок проникся к нему состраданием и дал еще время. В какой-то мере он оказался прав. Поздним вечером Лагутин зашел в свой подъезд и тотчас услышал два приглушенных выстрела. Ему на голову посыпалась штукатурка. Несколько мгновений он продолжал стоять, как соляной столб, подпирая собой почтовые ящики и глядя на лестничную площадку, освещенную тусклой лампочкой. Наконец увидел молодого человека в черной футболке и с пистолетом в руке. Тот спокойно прошел мимо ошарашенного Лагутина к выходу, в дверях остановился и сказал: «Это последнее предупреждение. У тебя есть еще неделя!»

Когда незнакомец растворился на ночной улице, Лагутин отошел от стены и обернулся. Две пули вошли в стену в сантиметре над его головой.

Он понял, что если не найдет деньги, то его очень скоро похоронят. Исчезнуть, затеряться на просторах страны он не мог, иначе подставил бы под удар несчастную родственницу. Возможно, Лагутин нашел бы какой-нибудь выход. Не исключено, что он впал бы в отчаяние и объявил бы войну своим вымогателям. Но уже на следующий день Лагутин увидел по телевизору объявление о наборе участников в экстремальное шоу «Робинзонада» с премиальным фондом один миллион рублей. Не задумываясь о последствиях, Лагутин позвонил мужичку, сказал, что через две недели отдаст ему долг, и этим же вечером уехал в Карелию.

И вот он на острове. Уже прошло два часа, как отчалила моторка и он остался один. Все колебания и сомнения остались в прошлом. Лагутин думал о будущем. Его волю не сломить. Он обязательно победит! Другого не дано. Сойти с дистанции и вернуться домой без денег — значило подписать себе смертный приговор. И потому Лагутин будет сидеть на этом острове до тех пор, пока не сломаются все его соперники. А он знает, как выжить. У него за плечами десятки туристических походов. А самое главное — у него есть цель, ради которой он готов на все.

…Было уже четверть шестого, как Лагутин закончил покрывать кровлей из коры скаты своего жилища. Торец шалаша он закрыл пленкой, разорвав по швам полиэтиленовый пакет, и замазал места соединения глиной. В качестве «двери» он использовал большую еловую лапу. Земляной пол внутри шалаша тоже сначала застелил хвойными ветками, затем накидал сухой травы и мха. Сверху расстелил одеяло. Залез внутрь, лег на ложе и даже глаза прикрыл от удовольствия. Крыша надежная, сухо, не дует. Пятизвездочный отель!

До первого сеанса связи оставалось еще полчаса, и Лагутин стал собирать хворост для костра. Из крупных речных камней он сложил очаг, по обе стороны от него забил в землю рогатины, навесил перекладину из сырого орешника и нацепил на нее котелок. Новенький, блестящий, он немедленно вызвал ассоциации с вкусной походной пищей, и Лагутин тотчас почувствовал, как нарастает и усиливается голод.

«Завтра к вечеру на берег попросятся как минимум двое, — подумал Лагутин. — А через три дня — оставшиеся… Тем не менее даже три дня я должен что-нибудь жрать».

Вооружившись тесаком, он посмотрел вокруг, раздумывая, в какую сторону пойти на поиск чего-нибудь съестного. Перед жеребьевкой участникам «Робинзонады» показывали аэрофотоснимки озера. В принципе острова мало отличались друг от друга и по размерам, и по растительности. С высоты они напоминали мшистые кочки, раскиданные посреди большой лужи. Каждая такая «кочка» достигала как минимум двух километров в диаметре.

Первым делом Лагутин срубил под корень молодую рябину и сорвал с нее все ягоды. Плоды были еще бледно-красные, крепкие и горькие, и все же это был источник витаминов. Кинув одну ягоду в рот, Лагутин стал ее посасывать, как леденец. Что ж, вполне съедобная гадость. Набить ею желудок довольно трудно, зато горечь приглушит голод. Наполнив карманы ягодами, Лагутин медленно пошел в глубь леса.

Плотные заросли кустов и участки труднопроходимого валежника чередовались с открытыми светлыми полянками, утыканными булыжниками. На одной из таких полянок Лагутин нашел целую плантацию фиолетовых саранок с растрепанными, загнутыми кверху лепестками. Он опустился на колено, медленно потянул за стебель цветка и выдернул луковицу. Отсек ее от стебля и сунул в карман. Где-то Лагутин читал, что мясистая луковица саранки вполне съедобна и даже вкусна, если ее испечь в золе или сварить.

Он оперся рукой о белый, теплый от солнца валун и только хотел встать, как вдруг отдернул руку и посмотрел на ладонь. Мелкий желтый песок налип на нее. Лагутина что-то насторожило. Он склонился над валуном, внимательно рассматривая его пористую, как у сахара-рафинада, поверхность, слегка присыпанную песком, словно панировочными сухарями. «Ерунда, — подумал он, оглядываясь по сторонам. — Мало ли…»

Решив, что обязательно вернется сюда, отведав вареной луковицы, Лагутин пошел дальше. Внезапно сосны расступились, блеснула вода, и Лагутин вышел к заводи. Здесь горланили лягушки, шлепали по листьям кувшинок серебристые рыбешки и шуршали в камышах какие-то птицы. «Как бы мне здесь не поправиться», — с веселым оптимизмом подумал Лагутин, глядя на заводь, полную живности. Сорвав молодой побег рогоза, он надкусил его нежный, сладковатый стебель и, ободренный, пошел по влажному заболоченному берегу к большой воде.

На широком песчаном пляже, который пронизывал разгулявшийся ветерок, он остановился, сел на корявый плавун. Это был западный берег острова, и волны обработали его куда сильнее, чем северный. Многие сосны, не выдержавшие борьбы с водой, рухнули на пляж. Их могучие корни еще оставались на обрыве, а кроны уже лежали в воде. Стволы напоминали мосты, образуя мощные своды. Под ними можно было бы соорудить неплохое жилище, но место было сырое и ветреное. Впереди, откуда катились волны, будто прямо из воды, росли длинные березы и сосны. Это был Четвертый остров, ставший пристанищем для рыболова Павлова.

«Сколько до него? — подумал Лагутин, впрочем, без всякой практической цели. — Километр? Или два?»

Он приставил ладонь ко лбу, чтобы заходящее солнце не слепило глаза, и стал всматриваться, надеясь увидеть сутулую фигуру немолодого робинзона. Но не смог рассмотреть ничего, кроме стволов деревьев, темно-зеленых пятен кустарников и зарослей рогоза, похожих на торчащие из воды копья рыцарей.

«А ведь там тоже хватает рыбы и всякого подножного корма, — подумал Лагутин. — И на Первом, и на Пятом островах то же самое. И все участники, сытые и сонные, будут сидеть на своих островах неделю, две, три… Им все равно, а у меня «счетчик»…»

Он вскинул руку и посмотрел на часы. До начала записи оставалось пятнадцать минут. Пора! Лагутин встал и пошел вверх по сыпучему склону. «Что-то настроение у меня упало, — подумал он. — Нехорошо показываться перед телезрителями с такой кислой физиономией. Надо через силу улыбаться и говорить, что всю жизнь только и делал, что мечтал жить на необитаемом острове!»

Поднявшись на обрыв, он оглянулся и еще раз посмотрел на соседний остров — на этот раз с неприязнью и даже ненавистью.

Глава 3. Ей нечего там делать

Ворохтин был категорически против, чтобы она плыла с ними. Потому что за годы работы спасателем невзлюбил журналистов — просто на дух их не выносил. Там, где властвовали драма, боль и слезы, он профессионально выкладывался до конца. Он воспринимал стихию как своего противника, свою работу — как единоборство, и чужая беда становилась его бедой. А журналисты, оказавшиеся в эпицентре, путались под ногами с восторженными глазами, словно коты, попавшие на колбасный склад. Ими руководили совсем иные инстинкты, их, как вампиров, тянуло туда, где было больше крови. Человеческая драма для журналиста — это сенсация, и чем она громче, тем выше гонорар за репортаж.

— Ей нечего там делать! — крикнул Ворохтин Саркисяну, который быстро шел к берегу. За ним едва поспевал Чекота с камерой.

— Здесь! — сказал Саркисян, не слушая Ворохтина, и поднял руку вверх. Он нашел хороший ракурс: было видно озеро, две моторки, покачивающиеся на волнах, и Ворохтин с журналисткой. — Собрались! Вздохнули!

Он поднес микрофон ко рту, еще раз глянул на текст, написанный мелким и неразборчивым почерком. Оператор прицелился в окуляр.

— Мотор!!

— В кадре!

— Журналистке нечего там делать! — крикнул Ворохтин, не обращая внимания на то, что камера уже работала.

— Стоп!! — визгливо крикнул Саркисян и изогнул брови коромыслом.

Чекота выключил камеру и оторвался от окуляра. Ведущий гневно посмотрел на спасателя, сжимая микрофон, словно противотанковую гранату.

— Она аккредитована, милый мой! И продюсер дал добро! Реклама в прессе нам тоже нужна! Понятно?

— Это нестандартная ситуация, Арам Иванович! — не сдавался Ворохтин. — Человек, может, отравился грибами. Его тошнит. Или не дай бог он в коме. Зачем там нужен корреспондент?

Саркисян поморщился. Ему не хотелось спорить о том, что было решено и утверждено начальством. Изменить что-либо было нельзя. Все они, включая продюсера, были рабами зрителей.

— Даже если бы этого не случилось, я бы придумал нечто подобное! — тряся маленькой мясистой ладошкой, произнес Саркисян. — Чем больше страсти, загадок и драмы, тем лучше! Народ хочет саспенса! [1] Саспенса!.. Все! Прекратить болтовню! Снимаем!

Ворохтин лишь махнул рукой и, подхватив большую сумку с красным крестом, полез в лодку вслед за журналисткой. Мелкая, тихая, как мышка, девушка в нелепой штормовке с капюшоном цвета хаки, какие носили еще строители БАМа, села на носу. Поставив кофр на колени, она стала настороженно смотреть на Ворохтина как на человека, который способен на непредсказуемый поступок. Черты лица ее были маленькие, кукольные, и на журналистку, коей должна быть присуща известная степень наглости, она мало походила.

Но девушка совсем не интересовала Ворохтина. Демонстративно избегая ее взгляда, он устремил прощальный взгляд на берег. Саркисян подпрыгивал с микрофоном в руке и говорил тем же голосом, каким бабушки читают внукам сказку про Бабу-ягу. Оператор с камерой на цыпочках ходил вокруг него. Пиротехники зачем-то пускали искусственный туман.

— И вот в лодку уже садятся спасатель и медсестра! — задыхаясь от неестественного волнения, говорил Саркисян. — Что же все-таки случилось на Втором острове? Почему Сергей Лагутин не вышел на связь в шесть часов вечера? Почему он не реагирует на вызов радиостанции? Но если с ним случилось нечто из ряда вон выходящее, то почему он не запустил сигнальную ракету? Никто, никто пока не может дать ответы на эти вопросы. Но пройдет несколько минут, и тайное станет явным! Посмотрите, в каком тревожном ожидании наши спасатели! Они готовятся бороться за жизнь Лагутина и спасти ее даже ценой собственной жизни!

Саркисян замолчал и махнул рукой. Оператор выключил камеру.

— Ворохтин! — взмолился Саркисян, залезая в лодку. — Не делай же такое равнодушное лицо! Ты должен переживать о судьбе Лагутина! Нахмурься и пристально всматривайся вперед: не покачивается ли на волнах труп? Не полыхает ли на острове всепожирающий пожар? Не заламывает ли нашего героя разъяренный медведь?

— Типун тебе на язык! — ответил Ворохтин и запустил мотор. Раздался оглушительный треск, над водой поплыл сизый дым. Чекота поторопился с погрузкой. Он подал треногу Саркисяну и прыгнул в лодку. Суденышко закачалось на волнах. Журналистка, сидящая на носу, одной рукой схватилась за борт, а второй сильнее прижала к себе кофр. Ветер сорвал с ее головы капюшон. Оказалось, что ее голова была по-монашески туго повязана белым платком, который скрывал волосы. Казалось, что девушка совершенно лысая.

— На острове ты будешь главной фигурой! — кричал Саркисян Ворохтину, удобнее устраиваясь на скамейке. — Как только сойдешь на берег, Чекота включит камеру! Будешь идти и на ходу комментировать. Скажешь, что, мол, обстановка на острове мрачная, на зов никто не отзывается, что накрапывает дождь… Побольше темных оттенков, понял?! Побольше драматизма в голосе! Дублей не будет! Все, что запишем, утром пойдет в эфир! Только не вздумай артачиться, не то утоплю!

Кепка отбрасывала широкую тень на лицо Саркисяна, темные очки отражали матовый свет, идущий от озера. Он махнул рукой, разрешая старт. Ворохтин повернул ручку газа до упора. Вода под кормой забулькала, закипела. Приподняв передок, лодка помчалась по мятой поверхности озера. «Он еще не знает, что произошло, а уже требует темных оттенков и драматизма, — думал Ворохтин, направляя катер по большой дуге ко Второму острову. — Плевать ему на Лагутина! Главное, чтобы программа притягивала зрителей к телевизорам, как стаю гиен к падали. Еще и журналистку купили, которая будет пускать восторженные слюни в газетах! Черт дернул меня подписать договор с этой компанией!»

— Пригнись! — со злостью крикнул он журналистке, которая маячила перед его глазами. — Из-за тебя ничего не видно!

Глава 4. Чего он боялся?

Они проскочили мимо Первого острова, на узком и длинном мысу которого ярко полыхал костер, напоминая маяк, и через несколько минут на них надвинулась темная громада Второго. Ворохтин убавил газ, и лодка плавно заскользила по гладкой черной воде.

Смеркалось. Над водой поднимался туман. Саркисян поднял воротник куртки.

— Прибавь газку! — проворчал он. — Темнеет быстро.

Ворохтин не только не прибавил газку, он вообще заглушил мотор. И в то же мгновение, как стало тихо, все отчетливо услышали крик:

— Это я! Лагутин! Я здесь! Эй, на моторке! Я здесь!

Ворохтин стал подгребать коротким веслом к берегу. Саркисян заволновался, заерзал, и лодка начала раскачиваться.

— Что он там делает? — с недоумением спрашивал он неизвестно у кого. — Чего он орет?.. Камера готова?

Журналистка тоже повернулась лицом к берегу и, вооружившись фотоаппаратом с мощным телевиком, легла грудью на передок.

— Не приставайте к берегу! — кричал Лагутин. Теперь его можно было отчетливо видеть на краю обрыва. — У меня все в порядке!

— Мотор!! — скомандовал Саркисян оператору и попытался встать на ноги, но лодка так качнулась, что он выронил микрофон и едва не вывалился за борт.

— Что с вами случилось? — крикнул Саркисян, застыв в позе стартующего спринтера. Он крепко держался обеими руками за борта и потому не мог выпрямиться.

— Ничего! Со мной все в порядке! — отозвался Лагутин.

— Но почему вы не вышли на связь?

— Я проспал!

— Как проспал? — Саркисян повернулся и посмотрел на сидящих в лодке. — Ничего не понимаю! Как можно проспать сеанс связи? Он что, пьян?

— Пожалуйста, не причаливайте к берегу! — кричал Лагутин. — Я продолжаю участвовать в «Робинзонаде»!

Журналистка щелкала фотоаппаратом. Саркисян подобрал с пола микрофон, но не придумал, что сказать. В конце концов он сунул его в карман куртки.

— Хорошо, — недовольным голосом крикнул он Лагутину. — Мы не будем причаливать. Но вам — предупреждение. Еще раз не выйдете на связь — снимем с соревнований!

— Договорились! — ответил Лагутин.

— Разворачивайся! — сказал Саркисян Ворохтину. — Погнали домой! Так холодно, что у меня уши заледенели! И как он без костра обходится?

Моторка помчалась в обратную сторону, пронзая острым носом туман. Журналистка спрятала фотоаппарат в кофр. Чекота все еще снимал удаляющийся остров и застывшего на берегу Лагутина.

— Да выключи ты свою шарманку! Этот эпизод мы ставить не будем, — сказал ему Саркисян. Он все еще ерзал на скамейке, оглядывался на остров и, мысленно задавая себе вопросы, в ответ лишь пожимал плечами. — А странно он себя вел, да?

— Он боялся, что мы высадимся на остров, — сказал оператор, натягивая на камеру чехол.

— А мне показалось, что он испугался другого, — вставила журналистка.

— Чего другого? — нетерпеливо спросил Саркисян, желая немедленно получить исчерпывающие ответы на все поднятые вопросы.

— Что мы догадаемся, почему он не вышел на связь.

— А почему он не вышел?

Журналистка пожала плечами. Оставшуюся часть пути плыли молча.

Глава 5. Лена

Лена больше часа бродила по острову, собирая хворост. Она пыталась сосредоточиться и детально продумать, о чем будет говорить во время второго сеанса связи. «Сначала я расскажу о том, как прошла моя первая ночь на острове. Можно будет показать гамак, который я смастерила из одеяла. Потом скажу, что остров мне очень нравится. Он чистый, здесь нет ни бутылок, ни пакетов, ни консервных банок, какими загажены популярные места отдыха… Я распишу его живописные берега…»

Она остановилась и посмотрела на большую сосновую ветку, лежащую на траве. «Хорошо бы притащить ее на полянку, где установлена камера. Я разведу костер, сяду так, чтобы пламя освещало мое лицо, и буду рассказывать об острове. Это будет красиво и романтично, и не будет видно синяков под глазами. Я должна каждый раз производить на Игоря впечатление».

Лена склонилась и взялась за ветку. Высохшая иголка вонзилась в ее ладонь и обломилась. Женщина отдернула руку и принялась вытаскивать иголку зубами. «Это только начало, — подумала она. — Сколько у меня еще будет заноз и ссадин!»

Она старалась не придавать значения тому, что ее пальцы мелко дрожат. Ей никак не удавалось поймать кончик занозы, и Лена злилась, покусывая маленькую ранку. Досадуя, она ударила ногой по ветке и проворчала: «Чтоб ты сгорела!» Но обманывать себя она уже не могла. Пальцы дрожали уже слишком явно, сердце все чаще колотилось в груди, а на лбу выступил холодный пот.

«Все будет хорошо, все будет хорошо!» — подумала Лена, но успокоения эти мысли не принесли. Оставив непокорную ветку, она быстро пошла на песчаный мыс, где была установлена камера, но вдруг остановилась, круто повернулась и направилась в обратную сторону. Не разбирая дороги, Лена прорывалась через кусты, с упрямством раздвигала колючие ветки, спотыкалась о поваленные трухлявые стволы и, наконец, упала на сырой мох. Ее колотил озноб, мысли путались, осознание страшной беды охватило ее. «Что же я наделала! — с ужасом подумала она, глядя по сторонам на окружающие ее тяжелые стволы и закрывающие солнце кроны. — Я же умру здесь! Я не выдержу этого! Я сама себя убиваю!»

Она вскочила и со всех ног кинулась обратно, на спасительный мыс, где на траве лежал пакет с рацией и сигнальной ракетницей. Там спасение, только там! Быстрее, быстрее с этого ужасного острова, из этой могилы!

Колючие ветви цеплялись за ее одежду, царапали руки и лицо, но Лена не замечала боли. Она выскочила на песчаный мыс и, словно вратарь на мяч, кинулась на пакет. Торопясь, облизывая пересохшие губы, она разорвала полиэтилен и вытащила ракетницу. Прижала ее к лицу: «Милая моя спасительница!» Ей хотелось смеяться от счастья. «Как умно придумано! Какие же молодцы организаторы! Достаточно только дернуть за веревочку, и через десять минут они уже будут здесь! А может, даже через пять минут. Что тут плыть? Мой остров ближе всего к берегу. Вот он, голубчик! Кажется, только руку протяни. Вон палатки, машины, костры. Народ неторопливо бродит по берегу. Кто-то рыбачит, кто-то делает шашлыки… Там жизнь! Жизнь! А здесь смерть…»

Лена приподнялась, поднесла ракету к глазам, прищурилась. Пальцы ее дрожали уже так сильно, что она с трудом смогла свинтить защитный колпачок. Но вот и веревочка. Похоже на детскую хлопушку. В детстве такие хлопушки продавали под Новый год. Родители всегда покупали ей одну хлопушку и ставили маленькую Лену у елки. И она с восторгом и страхом держала эту опасную трубочку, ожидая двенадцатого удара курантов, чтобы потом зажмуриться, втянуть голову в плечи и дернуть за веревочку. А потом громкий хлопок выбрасывал вверх целый звездный мир разноцветных конфетти…

И тут она словно наяву услышала голос Игоря. «Почему ты не хочешь выйти за меня?» — спрашивал он.

Лена зажмурила глаза, до боли стиснула зубы и уронила голову на песок. «Дай мне еще месяц», — отвечала она. «Но зачем нам ждать еще месяц, если мы любим друг друга?» Она молча качала головой и опускала взгляд. Игорь терпеливо молчал, не лез в душу, и все же ей казалось, что он догадывается о ее тайне. «Я тебя очень люблю, — говорил он. — Что бы с тобой ни случилось в жизни, я всегда буду тебя любить». А сын Лешка дергал ее за рукав и спрашивал: «Мам, ну что ты плачешь? Радоваться же надо!»

Лена лежала на песке, сжимая в ладони сигнальную ракету, и плакала навзрыд. Чем хорош был необитаемый остров, так это тем, что здесь не надо было скрывать своих чувств. Остывая и успокаиваясь, она лежала долго, до тех пор, пока не почувствовала, что замерзла. Приступ постепенно проходил, сердце успокаивалось, хаотически разбросанные мысли выстраивались в порядок. Лена уже спокойно думала о том, что в двенадцать часов — включить камеру и сесть у костра. А до этого она должна умыть лицо, привести в порядок прическу, очистить от песка униформу. Игорь должен увидеть ее красивой, романтичной и немного печальной. А он обязательно будет смотреть эту передачу.

Она была еще очень слаба, но попыталась подняться на ноги бодро и энергично. Ее повело в сторону, будто она была пьяна. Пришлось опуститься на колени и на мгновение закрыть глаза. «Я смогу! — думала она. — Я смогу… Поживу здесь неделю или две. Буду молиться богу и пить травяные чаи. Очищу организм. Приступы с каждым разом будут все более слабыми. И я начну жить заново…»

Лена опустилась на колени, взяла ракетницу и стала искать предохранительный колпачок. Ей пришлось долго возить ладонями по песку, прежде чем она нашла его. Осторожно смяла веревочку и навинтила колпачок. Потом некоторое время с опаской рассматривала ракетницу, словно это была боевая граната. Размахнулась и кинула ее в воду. Та пролетела над пляжем и шлепнулась на песок в метре от воды.

Вероятно, ей в голову пришла мысль о путях господних, которые неисповедимы, и потому она не стала повторять попытку избавиться от сигнальной ракетницы. Подошла к воде, присела и умылась. Потом подняла ракетницу и поплелась на полянку, где была установлена камера. Шла она тяжело и медленно, часто останавливаясь, чтобы перевести дыхание, будто не легкую пластиковую трубочку несла, а тяжесть неподъемную.

Ровно в двенадцать она включила камеру и села на траву, скрестив ноги по-турецки. Разжечь костер она не успела, но его романтические отблески вряд ли были бы заметны, так как вовсю светило полуденное солнце, заливая полянку золотыми лучами.

— Мне очень нравится этот остров, — произнесла Лена, устало глядя на красный глазок камеры. — Здесь нет ни бутылок, ни пакетов. Здесь нет той гадости, которой заражены наши города и села…

Глава 6. Скучно. Драматизма нет

Большая армейская палатка, в которой была оборудована аппаратная, светилась изнутри мерцающим голубым светом. У экрана монитора, едва не касаясь его носом, сидел Саркисян. Ему было жарко, и он прилепил к взопревшей лысине носовой платок. По обе стороны от него сидели звукорежиссер и монтажер. Чекота дышал Саркисяну в затылок. Шел заключительный этап подготовки первого выпуска «Робинзонады» к эфиру.

— Ну-ка, отмотай еще назад, — сказал Саркисян, тыча толстым, как сосиска, пальцем в экран.

Чернобородый техник отвечал за сохранность компьютеров и монтажной аппаратуры и потому болезненно переживал, когда ведущий оставлял жирные отпечатки на нежном стекле монитора. Прежде чем повернуть запись вспять, он приблизил свою бороду к экрану, любовно подышал на него и бережно протер мягкой ветошью.

— Еще, еще! — махал пальцами Саркисян и снова оставлял следы на экране. — Где он говорит про хлеб!

Техник недовольно сопел, но Саркисян не замечал его озабоченности. По сравнению с подготовкой передачи все на свете сейчас было сущим пустяком. Техник снова подышал на экран, снова протер его и только потом остановил перемотку и нажал кнопку воспроизведения.

На экране появилось жизнерадостное лицо худого парня с Третьего острова. Сразу было видно, что он серьезно подготовился к записи. В отличие от других игроков Ботаник сидел не на земле, а на жердочке, закрепленной в двух рогатинах. Перед ним ощетинился сучками импровизированный стол. Перебирая аккуратно разложенные образцы растений, Ботаник хорошо поставленным голосом рассказывал о свойствах каждого из них:

— …А это называется Scirpus lacustris, иначе — камыш озерный. Обратите внимание на стреловидную форму его стебля. Но в нашем случае ни стебель, ни эта колючая кисточка не имеют никакого практического применения…

Саркисян развел руками.

— Он что — лекцию вздумал читать? — произнес он, оглядывая коллег. — Точно ботаник! Этот просидит дольше всех, ручаюсь! Хоть бы его змея в задницу ужалила!.. Вы посмотрите — чешет, как по писаному! Он нам всех зрителей этой лекцией усыпит… Так, про колючую кисточку выкидываем! А где про хлеб-то?

— Дальше, — ответил из-за спины Чекота.

— Самое главное — это корневище, — продолжал Ботаник, с уважением приподнимая на ладони короткую желтую палку, похожую на обглоданный кукурузный початок. — Это настоящий кладезь крахмала и сахара. Даже если попробовать его в сыром виде, язык сразу почувствует блаженную сладость…

— Во как! Понятно? — пробормотал Саркисян и поднял палец вверх, чтобы все присутствующие на всякий случай запомнили, где искать блаженную сладость.

— …Но лучших вкусовых качеств от корня камыша можно добиться, если его высушить, превратить в муку, затем смешать с небольшим количеством воды и добавить в качестве приправ чабрец и несколько капель сока рябины. Полученное тесто скатать в шарики размером с яблоко и запечь в золе. Получится своеобразный суррогат хлеба, весьма питательный и вкусный, который я намерен готовить каждый день…

— Стоп! — сказал Саркисян. — Бог ему в помощь, пусть готовит. А мы потом посмотрим, как он будет давиться этим питательным и вкусным хлебом. Все остальное — в корзину!

— Но он дальше неплохо рассказал про кофе из корня одуванчика, — возразил монтажер, худенький молодой человек в очках с толстыми линзами. Джинсы на его худом заду висели, как на веревке для просушки.

— Обойдемся без кофе. Ставь Павлова. Он приноровился как-то хитро ловить рыбу голыми руками.

Пока перематывалась кассета, шоумены хранили молчание, уставившись в пустой экран. Техник нажал «play», и на экране появился рыболов Павлов в одних трусах. Он стоял по колени в воде, а за ним виднелась какая-то стреловидная конструкция, составленная из сотен палочек, воткнутых в дно.

— Господа, я хочу представить вам уникальный способ ловли рыбы без удочки, сетки и остроги, придуманный и неоднократно усовершенствованный мною, что без преувеличения является настоящим переворотом в мировой технологии рыболовства. Для этого сначала надо найти место, где бы течение было наиболее сильным. В моем случае — это южная оконечность Четвертого острова…

— А этого нобелевского лауреата никак нельзя одеть? — спросил Саркисян, с искривленным лицом рассматривая длинные, до колен, трусы Павлова.

— Как одеть? — не понял монтажер.

— Обычно одеть! Не в смокинг, конечно, а в униформу. Подрисовать компьютером!

Монтажер задумался, хотя сразу был готов ответить, что ничего подрисовать уже нельзя, а проще переснять этот эпизод, только уже с одетым Павловым. Молчанием он хотел показать, что пытается спасти положение изо всех сил и как истинный профессионал перебирает в уме десятки вариантов.

— Подрисовать уже ничего нельзя, — наконец ответил он.

— Что ж он перед всей страной в каких-то доморощенных трусах красуется? — возмущался Саркисян. — Люди еще подумают, что эти паруса в комплект нашей униформы входят. Почему не подсказал ему никто? Чего молчите?

Ему очень хотелось найти виновника неприглядного вида гениального рыболова, но никто из присутствующих не хотел брать вину на себя. Группа молча досмотрела эпизод с ловлей рыбы до конца. Техник выключил монитор. Некоторое время в аппаратной стояла гробовая тишина. Резюме, как и полагается, первым выдал Саркисян:

— Скучно… Драматизма нет. Все очень даже довольны своей жизнью. Один все время спит, как в вытрезвителе. Вторая балдеет от экологии. Третий вкусный и питательный хлеб выпекает, четвертый рыбу ведрами таскает… Непонятно только, за что мы им миллион собираемся платить? Это они нам должны платить за такой отдых! Правильно я говорю?

Коллеги закивали головами.

— Хоть бы затяжные дожди начались, что ли? — вздохнул Саркисян и поднялся из-за стола. — У меня уже башка просто раскалывается. Пойду я к себе, буду лечиться коньяком.

Глава 7. Легкий аромат дешевого шампуня

Ворохтин ночевал в машине «Скорой помощи», арендованной на время проведения «Робинзонады». И хотя ему была выделена койка в большой жилой палатке, он предпочитал одиночество. Перед сном, когда на озеро опускалась звездная ночь и в лагере вспыхивали костры, он любил развалиться в кресле водителя, включить тусклую лампочку дежурного освещения и, вооружившись баночкой пива, полистать исторический роман.

Шел второй вечер, как был дан старт соревнованиям. Ворохтин читал скучный роман о Колумбе, но мысли его часто перелетали с Нового Света на мелкие острова, раскиданные по карельскому озеру. Ворохтин пытался представить, что сейчас делают участники соревнований, добровольно обрекшие себя на одиночество. Каково им сейчас, прохладной ночью, вдали от людей и цивилизации? Сидят каждый у своего костра, с тоской глядя в огонь и прислушиваясь к голодному урчанию в животе? Или завернулись в одеяла, закопались в ворох еловых веток, стараясь сохранить тепло и уснуть?

Он представил, какие чувства испытал бы, окажись один на необитаемом острове. Страха не было бы точно. Нервы Ворохтина привыкли к стрессовым ситуациям на Кавказе в Нефтегорске и Ленске, эмоции притупились от изобилия ужасных зрелищ. И к одиночеству, увы, он тоже привык. С женой они не жили вместе уже несколько лет. Развод не оформляли — это не прибавило бы им свободы, и потому жаль было тратить время на пустую формальность. Холод он переносил неплохо и в отличие от своих коллег в Якутии сильно не страдал из-за мокрой одежды и обуви. Наверное, только голод причинил бы ему серьезный дискомфорт. Голод, а не отсутствие гастрономических изысков! Если бы лепешками из корней камыша в самом деле можно было бы наесться! Но Ворохтин прекрасно знал, что это сказка, пустая бравада. Скудным подножным кормом маленьких островов можно было лишь на некоторое время продлить биологическое существование. А личность станет деградировать уже через сутки. Два, три дня спустя Ботаник с оптимистичным блеском в глазах будет говорить уже совсем другие слова. Голод сделает его своим рабом. Все мысли парня будут парализованы. Он не сможет ни думать, ни говорить о чем-либо, кроме еды. Колбаса, яичница, борщ, отбивные будут сниться ему каждую ночь, изматывая нервную систему и желудок. Воля его будет таять вместе с остатками питательных веществ в его крови. Ни насыщенные крахмалом стебли тростника, ни богатые витаминами ягоды облепихи, ни салат из листьев одуванчика не восстановят его силы. И наступит момент, когда он скажет: я больше не могу. Я хочу есть. Я хочу жрать! Я хочу утопиться в котле с овсяной кашей, лечь на дно и широко раскрыть рот! И его снимут с острова, и Саркисян будет ходить вокруг него и комментировать: «Вы только посмотрите, какой у него аппетит! Посмотрите, как он ест!» И камера будет снимать бледного жалкого человечка с безумными глазами, который жадно рвет зубами курицу, давясь, глотает большие куски, заталкивает в полный рот хлеб, пытается запить соком, но все вываливается, выливается из его рта…

Ворохтин услышал негромкий стук в стекло и оторвал взгляд от книги, которую, впрочем, не читал. Стекла внутри кабины отражали свет лампочки, и он не увидел того, кто стучал. Открыл дверь. Щурясь, из темноты к нему шагнула журналистка.

— Добрый вечер! — застенчиво произнесла она, чуть опустив голову, чтобы свет не так резал глаза. — Может, я не вовремя…

«А-а! Любительница сенсаций!» — подумал Ворохтин с неким злорадством, словно поймал хищную птицу или мелкого трусливого зверька, который долгое время крал у него из сумки продукты. Он с хлопком закрыл книгу и кинул ее на соседнее сиденье.

— Почему же! Очень вовремя! — охотно ответил Ворохтин.

— Я хотела взять у вас интервью…

— Интервью? Конечно! Я очень люблю давать интервью! Напомни-ка мне твое имя?

— Кира.

— Кира? Замечательно. Садись рядом. Я отвечу на все твои вопросы!

Девушка обрадовалась, что спасатель, который казался ей мрачным и несговорчивым человеком, так быстро пошел на контакт. Она села на соседнее сиденье и стала вытаскивать из кофра диктофон.

— Какую газету ты представляешь? — вкрадчивым голосом поинтересовался Ворохтин.

— Журнал «Экстремал»… Правда, я еще не в штате. У меня испытательный срок.

— Понимаю, — кивнул Ворохтин. — Тебе надо показать себя с наилучшей стороны. Заставить, так сказать, всю редакцию вздрогнуть. Ввести главного редактора в состояние глубокого психоэмоционального шока.

Кира с любопытством и некоторой настороженностью поглядывала на Ворохтина. Этого человека с короткой стрижкой и слегка деформированным носом, что делало его похожим на боксера, вряд ли можно было назвать красивым, и все же в его облике было что-то притягательное. С первого дня появления в лагере Кира обратила на него внимание, но долго не могла набраться смелости подойти к нему первой и заговорить. Она ни разу не видела, чтобы спасатель принимал участие в ежевечерних попойках, в которые с удовольствием погружался весь персонал телешоу, не знала, как он улыбается или смеется. Выбираясь в туманное и прохладное утро из своей палатки, Кира видела, как Ворохтин бегает по берегу, отжимается, приседает, а потом купается в озере. Она готовила кофе в термокружке на портативной газовой горелке и исподлобья смотрела, как он докрасна растирает полотенцем крепкий торс, долго и неторопливо расчесывается, глядя на встающее из тумана пурпурное солнце. Наконец она набралась смелости и решилась познакомиться с ним. Выбрала, как ей казалось, удачный момент, когда Лагутин не вышел на связь. Уговорила Саркисяна, чтобы он разрешил ей отправиться вместе со спасателем на Второй остров. Но реакция Ворохтина на ее появление в лодке спутала все ее планы.

Тем не менее его грубость лишь распалила ее любопытство. Что ж это за человек с душой темнее потемок?

— Наверное, десятки людей благодарны вам за свое спасение? — спросила Кира и включила диктофон. Ей хотелось, чтобы разговор с Ворохтиным меньше всего напоминал интервью. Но репортерского опыта было мало, она не могла расслабиться и навязчиво думала о следующем вопросе.

— Десятки? — удивился Ворохтин и пожал плечами. — Я не считал. Меня это совершенно не интересует.

— Разве вам не интересно, сколько людей вы спасли?

— Нисколько. Меня интересуют только деньги. Вы думаете, что я филантроп и лезу в огонь, воду или в снежные лавины ради морального удовлетворения? Как бы не так! Я сначала разговариваю с родственниками тех, кто попал в беду. Начинаю торговаться. С бедных беру поменьше, с богатых — побольше. Например, вытаскивание головы человека из отечественного унитаза стоит двести пятьдесят баксов. А из немецкого — уже семьсот. Скупые, увы, получают только бездыханные тела.

Кажется, Кира уже не обдумывала следующий вопрос, а внимательно слушала Ворохтина, и все же до нее не совсем доходил смысл его слов.

— А если родственников поблизости нет, — продолжал Ворохтин, вскрывая упаковку фисташек, — то я ищу журналистов. Или договариваюсь с каким-нибудь телевизионщиком. «Хочешь, — говорю, — крутой репортаж? Триста баксов на лапу, и я сейчас, как Джеймс Бонд, в огонь прыгну!» Желающих, между прочим, хоть отбавляй.

Кира слушала его, раскрыв рот.

— Один раз на горной дороге под Сочи представители трех разных телеканалов из-за меня между собой подрались, — продолжал Ворохтин, кидая в рот орешек. — Вот хохма была! Я стою и жду, кто больше отстегнет, а они треногами друг друга мутузят! А автобус с пассажирами в это время висит над пропастью. Он за дерево зацепился, а дерево уже трещит, прогибается. Все решают секунды. Пассажиры визжат от страха, пытаются из окон выпрыгивать, а я семечки лузгаю. Такие истории, конечно, случаются нечасто, но зато я снимаю крупный куш. Счет идет на десятки тысяч баксов. Я на веревке подползаю к автобусу и спрашиваю: «Кто жить хочет — деньги вперед!» Хочешь верь, хочешь нет, но из окон пухлые бумажники, как голуби из голубятни, вылетают.

Кира медленно изменилась в лице. Наверное, ей стало жарко, и она машинально развязала свой монашеский платок и стянула его с головы. Оказывается, она не была лысой, но прическа у нее была нелепой. Постриженные неровными прядями, волосы торчали во все стороны, причем в некоторых местах они были выкрашены светло-коричневой, почти красной краской.

— Как же так? — произнесла она, внимательно рассматривая лицо и глаза Ворохтина. — Неужели вы можете вот так спокойно…

— А как же, голубушка! Се ля ви! Дураков нет рисковать собой ради зарплаты. Но ты не волнуйся, я с тебя деньги брать не буду. Я их из Саркисяна вытряхну. Ему нужны душераздирающие эпизоды, и он их получит. Знаешь, что мы придумали? Если кому-нибудь из участников станет хреново, мы не будем торопиться. Подождем, пока не начнется агония. Отснимем человеческие муки по полной программе, а уж потом, если, конечно, не будет поздно, я окажу медицинскую помощь.

Кира выключила диктофон и опустила глаза. Она сидела неподвижно, не зная, спрашивать ли Ворохтина о чем-нибудь еще.

— Ты, кстати, не упусти свой шанс! — после недолгой паузы добавил Ворохтин, снова кидая в рот орешек. — Там, в моторке, я еще не знал, кто ты. Теперь ясно, что не конкурент. Так что снимай на фото все подряд. Причем крупным планом. Кровоточащие от укусов комаров лица. Выдранные с мясом ногти. Или, скажем, портрет робинзона, поедающего на завтрак крысу… Поверь, эти снимки у тебя с руками оторвут. Сделаешь себе имя и деньги заработаешь.

Ворохтин надкусил скорлупу фисташки, сплюнул ее на ладонь и выкинул в открытое окно.

— Еще вопросы есть? — спросил он.

Кира растерянно покачала головой, торопливо затолкала диктофон в кофр и, застегивая его на ходу, выбралась из машины. Она захлопнула за собой дверь, и Ворохтин сразу перестал ее видеть.

«Не перестарался?» — мысленно спросил он себя, снял с панели белый платок, забытый Кирой, зачем-то поднес его к лицу и втянул носом легкий аромат дешевого шампуня.

Глава 8. Нехорошо сдаваться первым

Вторая, как и первая ночь на острове, была для Бревина ужасной. О третьей он даже думать боялся. Весь день он провалялся на прогретом солнцем песчаном утесе, кутаясь в одеяло, и все никак не мог согреться. Полудрема сменялась глубоким беспамятством, а когда Бревин пробуждался, то с испугом вскидывал голову, дурными глазами оглядывал кусты, деревья и играющую солнечными бликами поверхность озера и со стоном ронял голову на одеяло.

«Робинзонада» оказалась не такой, какой он ее себе представлял. Точнее сказать, его способности пережить ее оказались совершенно иными. Да и способностей, по большому счету, не обнаружилось. Холодные ночевки попросту убивали его. Еще никогда в жизни Бревину не доводилось спать в лесу, на тонком одеяле, под открытым небом, и потому он даже предположить не мог, какая это невыносимая пытка.

Он едва дождался утра. Опухший, охрипший, страдающий от боли в спине и суставах, он даже не смог заставить себя умыться и сразу же принялся разжигать костер. Хворост, который он подобрал с травы, оказался сырым от росы и не хотел воспламеняться. Тогда Бревин попытался срубить тесаком сухие ветви у сосны, но первым же ударом сильно поранил себе палец. Вскрикнув от боли, он зашвырнул тесак в траву, высокую и густую, и найти его потом уже не смог.

Кровь капала из его пораненного пальца, как вода из прохудившегося крана. Бревин смотрел по сторонам и не мог найти ничего, что заменило бы бинт. Тогда он намотал на палец нижний край куртки и ходил так по острову, время от времени выкрикивая страшные ругательства неизвестно в чей адрес.

К полудню Бревин не мог думать уже ни о чем, кроме как о еде. В нормальной жизни ему никогда не приходил в голову бред под названием диета. Своей несколько тяжеловесной фигурой Бревин не тяготился. Напротив, он берег и лелеял ее, как важный и необходимый атрибут социального положения. И потому состояние голода было ему незнакомо в той же степени, как, скажем, состояние невесомости. Это было второе, не менее шокирующее открытие за минувшие сутки — голодание, оказывается, ужасно и крайне неприятно.

Стойкая привычка с легкостью решать все житейские проблемы, с которыми Бревин ежедневно сталкивался в нормальной жизни, не позволила ему впасть в крайнюю степень уныния. Он даже представить не мог, что в самое ближайшее время не наладит на острове достойные условия жизни. Быть такого не могло, чтобы он, Александр Бревин, заместитель директора фирмы, торгующей трубами, ходил голодным и продрогшим! Да в его жизни никогда не существовало преград! Он ставил перед собой цели и добивался их. Он удовлетворял любые свои желания, чем вызывал зависть знакомых и соседей. Он научился быстро и без усилий снимать нерешенные проблемы либо телефонным звонком, либо легким движением пальцев, в которых была зажата денежная купюра. И здесь, на этом вшивом острове, он должен показать свою силу, деловой ум, умение быстро и точно реагировать на любое изменение обстановки.

Должен, должен! С неукротимым желанием что-то немедленно и радикально изменить, но не допустить повторения страшных ночей Бревин ходил по острову, и на лице его застыло то строгое и властное выражение, с каким каждое утро он появлялся в своем офисе. Руку с порезанным пальцем он держал в кармане куртки и морщился от боли всякий раз, когда машинально пытался снять с поясного ремня трубку сотового телефона, чтобы позвонить кому надо и навести порядок.

Он обошел по периметру весь остров и вдруг понял, что подсознательно ищет то ли магазин, то ли гостиницу…

«Черт возьми! — подумал он, вдруг с необычайной ясностью осознав, где находится. — Как же тут можно жить?»

Он пнул ногой пакет, который ему вручили перед стартом, и оттуда вывалились котелок, рация и сигнальная ракетница. Бревин поднял ракетницу, покрутил ее в руках и зачем-то понюхал выходное отверстие.

«Они что, вообще сюда приезжать не будут? — подумал он, садясь на одеяло и глядя на берег, едва заметный в туманной дали. — Идиотские правила! Уж кормить могли бы! Не объяснили ничего толком, заморочили голову…»

Последняя мысль оказалась удивительно приятной и почему-то вызывала те же эмоции, какие Бревин испытывал в ресторанах, ожидая, когда официант принесет заказ. Он опустил глаза и стал рассматривать ракетницу. «Интересно, — подумал он. — Из чего она сделана? Метров на пятьдесят точно взлетит. А может, и на все сто. Если, конечно, у этой хренотени не вышел срок годности…»

Бревин попытался найти на корпусе какие-нибудь данные о сроках хранения, но пластиковая трубка была чистой, без букв и рисунков. «А ведь наверняка же вышел срок хранения! — с уверенностью подумал Бревин. — На всем экономят, гады. Ловко устроились! Отправили людей на острова подыхать с голоду, а сами жируют на берегу, да еще деньги от рекламодателей лопатами гребут».

От свежего озерного ветерка ему стало зябко, и Бревин накинул на плечи одеяло.

«Эх, попутал меня бес ввязаться в эту авантюру! — поругал он себя. — И ради чего? Ради какого-то миллиона рублей? Да я при удачной сделке такие бабки за неделю подниму! И при этом ни голодать, ни спать на улице не надо будет. Кому я хотел доказать, что смогу просидеть на острове? Ритке?»

Воспоминание о длинноногой подруге, работающей в массажном кабинете салона красоты, заставило Бревина нахмуриться и сплюнуть.

«Тоже сучка приличная! — подумал он. — Нет, чтобы остановить, отговорить. Черта с два! Езжай, милый, подыхай на необитаемом острове, зарабатывай миллион на Канары… Цапля тонконогая! Привыкла, что все в жизни ей задарма достается. Что платья, что косметика, что «Пежо». Привыкла сидеть на моей шее, свесив ножки…»

Кажется, Бревин нашел первопричину и его неудачного дебюта в качестве робинзона, и холодных бессонных ночей, и пустого желудка. «Что ж это получается? — распалял себя Бревин. — Я, как последний бомжара, сплю на земле, накрывшись каким-то вонючим одеялом, а она в это время нежится на перинах итальянской спальни? И с нетерпением ждет, когда меня покажут по телевизору, чтобы вместе со своими глупыми подружками вволю посмеяться? А потом, как само собой разумеющееся, поедет на мой миллион коптить свой худой зад на Канары?»

Не справившись с гневом, Бревин вскочил на ноги, кинулся к воде и, глядя на туманный берег, вскинул кулак вверх.

— Хрен тебе, а не Канары! — закричал он. — Хрен!! Хрен!! Хрен!!

Злость помогла ему на некоторое время обрести прежнюю твердость духа. Вернувшись к одеялу, Бревин сел на него и крепко задумался.

«А в чем, собственно, проблема? — вдруг прямо спросил он себя, испытывая нечто невообразимо приятное. — Зачем я сам себя мучаю? Мне это надо? Да пропади этот остров пропадом! Позабавился немного, и хватит! Не для того я, как конь, пашу с утра до вечера, чтобы валяться под деревом и пухнуть с голода! Пусть бездельники и бомжи на этом острове сидят. А я человек цивилизованный, создавший себе достойные условия жизни своим умом и трудом!»

Бревин схватил ракетницу и уже хотел было свинтить колпачок, как движения его застопорились, и он медленно опустил руки на колени.

«Нехорошо получается, — отравляя себе настроение, подумал он. — Меня снимут с острова и на всю страну опозорят, вот, мол, полюбуйтесь, этот чмошник сдался первым. Даже раньше, чем Лена, пустил сопли. А Ритка, стерва, наверняка обхохочется перед телевизором. Как ей потом в глаза смотреть? Она ж издеваться станет! Скажет: домой захотел, пупсик? Надеюсь, драгоценный жирочек не растерял? А попочку не застудил? А то смотри, она у нас чихать станет!»

Унижение, которое нарисовал в своем воображении Бревин, было просто убийственным. У него напрочь отпала охота вызывать моторную лодку. Накинув одеяло на голову, как беженец, он снова принялся бродить по лесу. В дубовом дупле, как в кастрюле, скопилась дождевая вода, и Бревин с наслаждением высосал ее при помощи сухой соломинки.

«Хоть бы кто-нибудь вышел из игры! — подумал он. — Сдаваться вторым уже не так позорно…»

Он вышел на восточный берег, поросший тростником, и долго смотрел на соседний остров, на котором обитал пенсионер Павлов.

Глава 9. Нервы как струны

Это был первый дождливый день с начала «Робинзонады». Дождь был мелкий, и при полном отсутствии ветра казалось, что в воздухе висит водяная пыль. Пейзаж изменился до неузнаваемости. Поверхность озера, обычно голубая, покрытая легкими морщинками волн, сейчас напоминала огромное матовое стекло. Горизонт словно закрасили серой краской. Притихли некогда яркие, насыщенные цвета леса. Остро запахло сочной зеленью.

Ворохтин лежал на носилках в салоне «Скорой» и разговаривал по телефону с женой.

— Я улетаю в Ниццу, — сказала она, неимоверно растягивая гласные. — Буду готовить выставку модернистов. Так что ты не очень волнуйся.

— Я не буду очень волноваться, — пообещал Ворохтин.

— Ты сейчас далеко? — голосом умирающей произнесла жена.

— В Карелии…

Он не стал спрашивать, где сейчас она. Знакомые звуки посуды, телевизора, кофемолки говорили сами за себя. Конечно же, она на кухне. Готовит утренний кофе. Самое время! Первый час дня!

Ворохтин отчетливо представил себе Элю. Высокая, тонкая, болезненная, с вечными мешками под глазами, она неторопливо ходит по квартире в длинном халате, теплых и мягких тапочках, держа в одной руке пепельницу, а в другой — сигарету в мундштуке. Между ухом и плечом зажата трубка радиотелефона. В квартире вечный беспорядок, свойственный профессиональным дизайнерам. На многочисленных полочках стоят расписные пыльные тарелки, черные статуэтки, витиеватые, покрытые лаком корни деревьев и ветки, тряпичные куклы, керамические вазочки, миниатюрные копии Биг-Бена и Эйфелевой башни и прочий заграничный хлам, который Ворохтин на заре семейной жизни тщетно пытался выкинуть из квартиры. Лицо жены помятое, землистого цвета, волосы взлохмачены. Она часто затягивается, покашливает. Естественно, кофе убегает, и кухня наполняется густым дымом. Эля неторопливо снимает полупустую турку с грязной, никогда не мытой плиты, выливает в крохотную японскую чашечку остатки кофе и, стоя у окна, маленькими глотками пьет. Лохматый персидский кот шлифует ее ноги, потом беззвучно валится на кафельный пол и долго не подает признаков жизни…

— Тогда па! — вяло сказала жена.

— Па! — ответил Ворохтин и отключил телефон.

Последний год он жил отдельно и в квартиру жены не заходил. Он знал, что несколько раз в ее доме появлялись мужчины — художники, критики, такие же странные и чудаковатые, как и она. Но ни один из них надолго не задержался.

Иногда Ворохтину становилось мучительно жалко Элю, но это было единственное чувство, какое он к ней еще испытывал.

Едва он затолкал телефон в карман безрукавки, как в машину заглянул помощник режиссера Гвоздев.

— Саркисян зовет! Четвертый остров на связь не вышел…

Ворохтин схватил сумку с красным крестом и выскочил из машины. На берегу происходило что-то необъяснимое. Одна из моторных лодок медленно дрейфовала вдоль деревянного причала, а Кира, сидящая в ней, как заводная, дергала тросик, пытаясь запустить мотор. Техники стояли на причале, размахивали руками и в один голос кричали:

— К берегу давай! Веслом греби! Веслом, тебе говорят!

Кто-то услужливо держал над Саркисяном зонтик, и Ворохтин не сразу увидел главного режиссера.

— Ничего не понимаю! — нервничал Саркисян, наблюдая за развитием событий. — Что она делает? Куда ее понесло?

Он тотчас требовательно посмотрел на Ворохтина, будто тот мог знать ответ. Чекота заботливо придерживал полиэтиленовую пленку, которой была накрыта камера, хотя сам уже вымок до нитки. Но он стоически терпел пытку холодными каплями, сползающими по его щекам на дрожащую козлиную бородку.

— Не надо заводить! Веслом подгребай! — кричали мужики с причала.

— Она что, спятила? — все никак не мог найти ответа Саркисян. — Зачем она это делает?

Тут Ворохтин догадался, что все это значило. Кира пыталась в одиночку отправиться на Четвертый остров, но не смогла завести мотор. Но почему одна?

Тут дрейф моторки благополучно завершился, лодка ткнулась кормой в причал, и стоящие на нем мужики тотчас ухватились за швартов. Кира опустила голову и осталась неподвижно сидеть на скамейке. Капюшон, потемневший от воды, закрывал ее лицо, и девушка напоминала грузинскую вдову, скорбящую над могилой мужа.

— Поехали! — скомандовал Саркисян и покатился на причал. Помощник Гвоздев поспешил следом, добросовестно прикрывая лысину шефа от дождя раскрытым зонтиком.

Чекота, Саркисян и Гвоздев по очереди запрыгнули в лодку. Кира всем мешала, но даже не пыталась пересесть. Ворохтин со своей громоздкой сумкой забрался в лодку последним.

— Ты чего хулиганишь? — строгим голосом спросил Саркисян у Киры, отчитывая ее, как школьницу. — На берег высадить?

Кира молча покрутила головой.

— Она хотела остросюжетный репортаж отснять, — объяснил Ворохтин, включая зажигание и запуская мотор.

Кира кинула на него колючий взгляд, но возражать не стала. Моторка понеслась по серой неподвижной поверхности озера.

— По рации пытались с ним связаться? — спросил Ворохтин у Саркисяна.

— Пытались… Сидит, наверное, в шалаше, под дождь выходить не хочет.

— Наблюдатели не проморгали сигнальную ракету?

— А кто его знает? Может, и проморгали…

Лодка проскочила мимо Первого острова. Над берегом низко стелился густой белый дым. Похоже, что дождь с успехом душил костер Лены, а она безуспешно пыталась его оживить.

На острове Лагутина признаки жизни не были заметны. Ни отблесков костра, ни дыма. Между стволов деревьев мелькнули контуры конического шалаша с крепкой крышей из древесной коры.

Ворохтин взял круто вправо, и моторка понеслась в пролив между Вторым и Третьим островами. Выскочив на чистую воду, лодка взяла курс на узкий и длинный, как сигара, Четвертый остров.

— Пора кончать с этим! — объявил Саркисян. — Если каждый будет регулярно пропускать сеансы связи, мы на бензине разоримся! Высаживаемся на берег и снимаем Павлова с соревнований. Верно я говорю?

В ответ только Гвоздев кивнул. Кира чуть подалась вперед, вглядываясь в серую мглу, откуда медленно проявлялся абрис Четвертого острова. Она напоминала охотничью собаку, взявшую след дичи. Помощник режиссера Гвоздев, студент ВГИКа, уже хорошо освоивший науку подхалимажа, сложил зонтик, от которого уже не было толку, и заботливо поинтересовался у Саркисяна, не дует ли ему в лицо. Саркисян ничего не ответил, он держал за козырек кепку, которую норовил сорвать крепкий сырой ветер.

— Что-то не видать, — пробормотал Чекота, когда моторка, сбавив ход, медленно поплыла вдоль берега острова.

— Спит сукин сын! — уверенно произнес Саркисян и тотчас приосанился. — А ведь из этого получится неплохой эпизод! Спасатель бежит на помощь человеку, ищет его, видит залитый дождем костер, воткнутый в дерево тесак, валяющуюся в траве рацию… Ситуация нагнетается. Зритель ждет какой-нибудь страшной развязки, но… камера снимает шалаш, откуда доносится громкий храп. Идет наезд, и мы видим спящего нобелевского лауреата… Ворохтин! — Саркисян обернулся и поднял вверх указательный палец. — Ты слушаешь? Это в первую очередь касается тебя!

— Сначала я должен убедиться, что с Павловым ничего не случилось, — ответил Ворохтин.

Саркисян покачал головой.

— Он опять в эту же дудку! Да что с твоим Павловым может случиться?

— Высадите меня на берег! — вдруг взмолилась Кира.

— Сейчас, дочка, сейчас! — ответил Саркисян, оглядывая заросли камышей. — Не лезь вперед батьки… А это что такое? Осторожнее!

Ворохтин уже успел заметить, что по курсу лодки из воды торчат колышки, образуя нечто похожее на большую стрелу с треугольным наконечником.

— Это запруда, которую он показывал во время сеанса связи! — сказал Ворохтин.

— Замечательно! — еще более оживился Саркисян и толкнул оператора. — Камера готова? Начинай!

Гвоздев раскрыл зонтик. Чекота взвалил камеру на плечо и прильнул к окуляру видоискателя. Лодка на малой скорости приблизилась к запруде.

— Павлов! — крикнул Ворохтин, оглядывая пологий песчаный берег.

— Не кричи! — махнул на него рукой Саркисян. — Разбудишь… Ребята, все делаем тихо. Сначала в кадре спасатель. Он выбегает на берег, замечает на песке следы и мчится по ним в глубь острова… Здесь очень важно подобрать соответствующий звуковой ряд…

— Смотрите!! — вдруг пронзительно крикнула Кира, показывая пальцем куда-то вперед.

— А что там? — стал крутить головой Саркисян.

— Плавает что-то… — неуверенно ответил Гвоздев, протер глаза и снова посмотрел на запруду.

Еще никто не разобрался, что привлекло внимание девушки, как Ворохтин заглушил мотор и спрыгнул с лодки. Ухнув в воду по пояс, он насколько мог быстро пошел к плавающему на поверхности воды предмету, схватил его обеими руками и потащил к берегу.

— Мотор!! — опомнился Саркисян. — Где микрофон?! Черт возьми, почему он еще не готов?

Суетясь, Гвоздев едва не перевернул лодку. Чекота направил объектив на Саркисяна. Тот уже вошел в роль и голосом паникера торопливо заговорил:

— И вот Четвертый остров… Спасатель вытаскивает на берег какой-то предмет, обнаруженный нами только что. Может, он прольет разгадку…

— Мамочка… — прошептала Кира. — Это человек!

— Человек?! — артистическим голосом воскликнул Саркисян, тоже поворачиваясь лицом к берегу. — Да, действительно. Этот предмет здорово смахивает на человека. Но кто он? Что с ним случилось? Спасатель хладнокровно продолжает выполнять свою работу. Создается впечатление, что он идет в теплой воде. А ведь вода в озере практически ледяная!.. Вот спасатель вытаскивает человека на песок. Какой ужас! Мы видим знакомую униформу… Никаких сомнений! Никаких! Это Павлов!.. Сейчас оператор приблизит картинку, и вы сможете сами убедиться, что это игрок под номером четыре!.. Но что с ним случилось? Он без сознания?..

Ворохтин опустился на колени перед неподвижным телом, торопливо расстегнул пуговицы на куртке и прижался ухом к груди. Он застыл в такой позе на несколько мгновений, затем резко выпрямился, провел ладонью по лицу Павлова, приоткрыл его веки…

— Что же с Павловым? Что же? — надрывным голосом говорил Саркисян в микрофон. — Сейчас спасатель вынесет свой вердикт. Я даже боюсь высказать предположение. У всех нервы натянуты до предела. Кажется, что еще секунда — и они лопнут, как струны…

Ворохтин медленно поднялся на ноги.

— Павлов мертв, — сказал он.

Глава 10. Удовлетворение толпы

— Павлов мертв! — едва ли не восторженно повторил Саркисян. — В это трудно поверить, но это факт. Наша экстремальная игра выдала первую жертву!.. От волнения мне трудно говорить. Перед нами остров-убийца. Его географическое название — Падыш. Площадь — три квадратных километра. Этот остров открыл счет жертвам «Робинзонады»!.. А сейчас мы прервемся для рекламного блока. Оставайтесь с нами! Мы покажем все подробности.

Саркисян опустил микрофон и вытер платком мокрое от дождя лицо.

— Замечательно, — произнес он. — Ворохтин молоток, сыграл, как надо… Греби к берегу!

Последние слова были обращены к помощнику, который с раскрытым ртом пялился на берег. Кира с недоумением посмотрела на Саркисяна.

— Вы говорите — сыграл? — произнесла она. — А разве… разве все это игра?

— Что наша жизнь? Игра… — пробормотал Саркисян задумчиво, голодными глазами глядя на остров, как бездомная псина смотрит на колечко колбасы. — А ты не спи, щелкай, щелкай фотоаппаратом! Твое дело щелкать…

Гвоздев несколько раз сильно взмахнул веслом, и моторка ткнулась носом в прибрежный песок. Он первый спрыгнул на берег и подал Саркисяну руку.

— Теперь надо снять лагерь и поэтапно восстановить картину несчастного случая! — сказал Саркисян, проходя мимо лежащего на песке Павлова и даже не глянув на него. — Быстрее, погода портится! Микрофон мне!

Кира сошла с лодки последней. На ее лицо страшно было смотреть. Не в силах оторвать взгляда от бездыханного тела, она приблизилась к Ворохтину и негромко спросила:

— Это правда?

Лицо спасателя было мрачнее тучи. Он пытался набрать номер на мобильном телефоне, но связь была неустойчивой и все время срывалась.

— Что — правда? — раздраженно переспросил он.

— Он… умер?

— Он уже окоченел, — едва разжимая зубы, ответил Ворохтин и пошел вслед за Саркисяном.

Кира продолжала смотреть на босоногий труп, распростертый на мокром песке. Она вспоминала, как еще вчера видела лицо Павлова на экране монитора. Рыбак строил планы на будущее и обстоятельно рассказывал перед телекамерой о своем уникальном способе ловли рыбы. Обходя покойника на почтительном расстоянии, она едва не наступила на пару высоких ботинок, стоящих рядышком на песке. Осмотрелась, чтобы не дай бог еще на что-либо не наступить. Потом торопливо вынула фотоаппарат из кофра и сделала несколько снимков: покойник, пустынный пляж, моторка…

Саркисян уже комментировал перед камерой то, что видел в лагере:

— Вот его жилище… Как видите, Павлов не слишком беспокоился о комфорте. Крыша выложена из листьев лопухов. Подстилки под одеялом никакой… По всей видимости, он сначала решил построить запруду, чтобы обеспечить себя едой, а потом уже обустроить шалаш. Увы, его планам не суждено было сбыться. Загадочная смерть внезапно оборвала его жизнь…

Ворохтин, не обращая внимания на съемку, вышел на середину поляны и присел у очага. Потрогал угли — холодные. Заглянул в котелок. Он наполовину был заполнен зеленоватой жидкостью.

— А вот и спасатель! — сымпровизировал Саркисян. Появление спасателя в кадре пришлось как нельзя кстати. — Он пытается найти причину столь неожиданной смерти Павлова. Изучает содержимое котелка. Похоже, что там уха. Настоящая рыбацкая уха! Значит, Павлов незадолго до смерти наловил рыбы и приготовил уху. Но что же случилось потом?

Ворохтин встал. Только слепой не догадался бы, что спасатель едва сдерживает свои эмоции.

— Выключи камеру! — сказал он Чекоте. Тот медленно отступал, но камеру не выключал — не было команды от Саркисяна.

— У спасателя сдают нервы! — на высокой ноте проговорил Саркисян, сразу поняв, что самые ценные кадры начинаются только сейчас. — Еще бы! Такое эмоциональное напряжение! Ситуация становится нешуточной! Игра идет уже не по сценарию…

И тут вдруг Ворохтин несильно ударил рукой по камере. Оператор, едва не выронив своего дорогостоящего инвентаря, испуганно оторвался от окуляра и отскочил назад.

— Ты что?! — забормотал он, отступая на край поляны. — Спятил, что ли?

— В чем дело? — закричал Саркисян. — Почему камера выключена?

Ворохтин повернулся к ведущему.

— Имей совесть, Арам Иванович, — сказал он. — Не из всего же можно шоу делать!

— Стоп! — примирительно произнес Саркисян, выставив вперед ладонь. — Дальше не надо! Твоя позиция мне ясна. Предлагаю объясниться и расставить все точки над «i»… Чем ты обязан заниматься по договору? Оказанием помощи участникам соревнований. Вот этим и занимайся, а в мои дела не лезь!

— Я спасатель, а не артист! И не хочу быть в кадре!

— А никто не просит тебя играть роль, милый мой, — с полуулыбкой произнес Саркисян, широко распахнув глаза. — Выполняй свои обязанности так, как велит тебе совесть, а наше дело — снять это и донести широким слоям населения героику будней профессионального спасателя через средства массовой информации…

— Не уверен, надо ли это видеть широким слоям населения, — произнес Ворохтин.

— А вот это в тебе говорит дилетант! — обрадовался Саркисян. — Ты просто не знаешь современного зрителя. Его хлебом не корми, дай ему на трупы посмотреть, и чтобы они были окутаны тайной, и чем больше в этой тайне будет жестокости и страданий, тем лучше. То, что мы сейчас снимаем, зритель предпочтет всем мелодрамам, комедиям и детективам! Феллини может отдыхать, когда по телевизору пойдет «Робинзонада»! В этом можешь не сомневаться! Да, согласен — это ужасно! Это безнравственно! Но мы ничего не навязываем! Мы лишь удовлетворяем низменные инстинкты толпы, ее патологическую жажду лицезреть кровь и трупы.

— Я не собираюсь удовлетворять толпу, — ответил Ворохтин и, подобрав с травы одеяло, быстро пошел к берегу.

— Мотор! — сказал Саркисян как ни в чем не бывало. — Продолжим.

Глава 11. Почем лавры победителя?

Ворохтин расстелил на песке одеяло рядом с трупом.

— Все отсняла? — спросил он Киру, которая, ничего не ответив, тотчас демонстративно отвернулась.

Он перевалил тело на одеяло, закинул края внутрь, накрыв страшное лицо покойника. Съемочная группа работала в лагере добросовестно и возвращаться на берег не торопилась. Из-за деревьев время от времени доносился приглушенный голос Саркисяна: «Мотор!.. Стоп!.. Крупный план!..»

— Что, у Павлова не оказалось богатых родственников? — в качестве ответного укола высказала Кира.

Ворохтин отплатил ей той же монетой, с невозмутимым видом промолчав.

— Если бы я смогла завести лодку, то успела бы его спасти! — добавила Кира.

На этот раз Ворохтин с любопытством взглянул на девушку: надо же, какая глупая и самоуверенная особа!

— Он умер как минимум двенадцать часов назад, — пояснил он, чтобы вывести ее из глубокого заблуждения.

— Это еще надо доказать!

Ворохтин сел в лодку, завел мотор, отплыл метров на сто, сделал круг и снова причалил к берегу. Это подействовало. Гвоздев, будучи самым молодым и старательным, бежал к воде впереди всех. За ним, активно работая руками, будто лыжник, бежал Саркисян. Чекота, отяжеленный своей ношей, замыкал забег, с трудом переставляя свои худые, нескладные ноги.

— Ты решил оставить нас здесь? — в шутливом тоне крикнул Саркисян, не желая раздувать конфликт.

— Хорошая идея, — ответил Ворохтин, выходя на берег. — Представляешь, как бы обрадовались зрители? Саспенс!

Он велел Гвоздеву взяться за один край одеяла, сам ухватился за другой, и они вдвоем понесли покойника к лодке. Студент, судя по его напряженному лицу, надрывался, ноги его зарывались в песок, и непонятно было, почему он не упал. У самой лодки понадобилось, чтобы студент по щиколотку зашел в воду, но молодому человеку жаль было мочить кроссовки, и он попытался сохранить обувь сухой. Ворохтин, который в это время стоял уже по колени в воде, крикнул, чтобы тот сделал хотя бы еще шаг, иначе тело никак нельзя будет перенести через борт. Трудно сказать определенно, какие мысли посетили студента. Скорее всего он подумал, что покойнику уже все равно, насколько бережно его опустят на днище лодки. По-прежнему желая оставаться сухим, студент из последних сил приподнял свой край и без предупреждения кинул его на передок лодки.

Раздался неприятный глухой стук. Мертвец, ударившись о железную окантовку головой, выскользнул из одеяла и, подняв брызги, упал в воду. Молодой человек проворно отскочил в сторону и принялся стряхивать с себя капли.

Это окончательно вывело Ворохтина из себя. Выйдя из воды, он схватил помощника за мягкий ворот свитера, тряхнул его и, едва ли не касаясь его лица своим тяжелым небритым подбородком, сказал:

— Не боишься, что с тобой когда-нибудь будут обращаться так же, сопляк?

Саркисян, желая вернуть доверие спасателя, не замедлил отругать студента:

— Ты что себе позволяешь? К умершим надо проявлять уважение!

Студент зарделся, но вовсе не оттого, что его отругал шеф. Причиной жгучего стыда стала Кира, которая видела, как Ворохтин таскал молодого человека за ворот. Поклявшись отомстить спасателю за унижение, он самоотверженно зашел в воду, взял измученное тело под мышки и потянул наверх. Без помощи Ворохтина он все равно не смог ничего сделать, но оставалась надежда, что девушка по достоинству оценит его порыв.

Вымокшая компания наконец заняла места в моторке. Ворохтин, как прежде, сел за управление. Саркисян с оператором разместились на средней лавке, ближе к корме. Студент, желая держаться от своего обидчика подальше, устроился на носу, где до него сидела Кира. Оставались еще две свободные лавки, но между ними покоился спящий вечным сном Павлов. Кире ничего не оставалось, как приткнуться рядом с Ворохтиным.

Первая половина пути прошла в напряженном молчании. Саркисян, не желая развития конфликта в творческом коллективе, затеял разговор. Объектом для обсуждения он выбрал шестого пассажира, который в отличие от остальных не мог возразить, сказать что-то обидное и вообще спорить, что было чрезвычайно удобно для миротворческой беседы.

— Утонул, бедолага, — сказал шеф. — Алчность сгубила его. Хотел много рыбы наловить.

Беседа, однако, не завязалась. Ворохтин вообще объявил бойкот шоуменам, Кира была слишком потрясена случившимся на Четвертом острове, Чекота был немногословен от рождения, а студент был поглощен мыслями о своем растоптанном достоинстве. Так бы и причалили они к базе, не проронив ни слова, если бы вдруг в кармане Ворохтина не запиликала радиостанция.

Он торопливо взял ее, воткнул в ухо крохотный наушник и надавил на кнопку.

— Спасатель на связи!

Саркисян произвел свой главный жест — поднял палец вверх, заостряя внимание оператора на происходящем. Тот с неохотой взялся за ручку камеры.

— Это Пятый остров вас беспокоит… Александр Бревин.

— Что у вас стряслось, Александр?

— Ничего! Живу как у Христа за пазухой. Заготовляю грибы и ягоды, копчу уток, сушу рыбу. Уже нет места, куда складировать…

— Вы только это хотели сказать?

— Видел, как вы на Четвертый высаживались. Значит, Павлов сошел?

— Да, к сожалению…

— И больше никто?

— Этого достаточно.

— Как сказать… А вы не могли бы передать аппарат ведущему? Мне надо кое о чем с ним поговорить…

Ворохтин протянул станцию Саркисяну.

— Меня? — удивился тот и стал торопливо пристраивать наушник в ухе. — Чего тут нажимать? Куда говорить?

Ворохтин показал: нажимаешь на красную кнопку и говоришь, отпускаешь — слушаешь.

— Саркисян на связи! — начальственным голосом выкрикнул шеф.

— Приветствую вас! Бревин! — услышал он в ответ. — Виноват, забыл как вас по имени-отчеству. Но это не так важно. Я собираюсь сделать вам деловое предложение. Знаю, что рядом с вами много ушей, поэтому отвечайте мне только «да» или «нет». Договорились?

— Да, говорите.

— Признаюсь, что я уже вдоволь наелся вашей «Робинзонады». Я от души повеселился и хочу вернуться к нормальной жизни…

Саркисян хотел уже объявить всем присутствующим в лодке, что из соревнований выбывает еще один участник, как Бревин добавил:

— Тем не менее я не хочу проиграть.

— Что?! — удивленно воскликнул Саркисян, забыв про конспирацию, о которой просил его Бревин. — Что значит…

Он вовремя замолчал и отпустил кнопку.

— Погодите, не перебивайте! — продолжал Бревин. — Я хочу, чтобы вы незаметно сняли меня с острова. Я поселюсь неподалеку, на какой-нибудь базе отдыха, построю в лесу шалаш, в котором вы будете снимать меня два раза в день, будто все это по-прежнему происходит на острове…

— Нет, нет! — категорически возразил Саркисян и стрельнул взглядом в сторону Ворохтина — не догадывается ли спасатель, о чем идет разговор. — Это невозможно!

— Опять перебиваете! — мягко укорил его Бревин. — За это я вам отстегиваю миллион рублей наличными. Меня не столько интересует выигрыш, сколько нужно удовлетворить свое тщеславие. Понимаете? Вы неплохо заработаете, а я получу лавры победителя. Не спешите с ответом, подумайте над моим предложением. Надеюсь, что не позднее двенадцати ночи вы снимете меня с острова. Конец связи!

Саркисян нахмурился и возвратил Ворохтину рацию.

— Спрашивает, можно ли ему перенести камеру в глубь леса, — сказал Саркисян. — Ветер ему мешает…

Он сам не понял, почему солгал.

— Там может быть хуже освещение, — задумчиво произнес Чекота.

— Он же ничего не понимает в телевидении! — вставил Гвоздев и постучал себя по голове. — Поставит камеру против солнца, и будет на экране черное лицо!

— Так я об этом сразу подумал! — оживился Саркисян и как можно убедительнее добавил: — И вообще, условия для всех участников должны быть одинаковыми. А то дай волю, они занесут камеры кто в шалаш, кто в землянку. Я ему запретил это делать!

Давать задний ход было уже поздно, и Саркисяну ничего не оставалось, как погружаться в ложь все глубже и глубже.

Глава 12. Идиот

Лена сидела перед камерой на земле, накрыв ноги одеялом. Костер горел плохо, он давал не столько тепла, сколько дыма, но женщине это и надо было. Дым, словно вуаль, прикрывал ее лицо, и Лена надеялась, что зрители не заметят синяков под ее глазами, бледных губ и покрытого испариной лба.

Ей было очень, очень плохо.

— Лена, чем вы собираетесь сегодня ужинать? — спрашивал ее по рации Саркисян.

Она слушала, чуть придерживая наушник, а потом медленно отвечала:

— На ужин?.. Я приготовила пюре из стеблей борщевика…

Лена держалась из последних сил. Мысли ее путались. Ее бросало то в жар, то в холод. От едкого дыма слезились глаза.

— А какое меню вы составили на завтра?

На завтра… Первого сентября Лешка пойдет в первый класс. Все ли она купила?.. Список дали огромный: тетрадки, циркули, линейки… Что-то очень важное сказал ей Игорь. «Я вернусь из командировки и…» Что «и»?.. Лешка уже видел свою учительницу, и она ему не понравилась… Дождь, сегодня весь день дождь… А мальчишки просто обожают шлепать по лужам… И ботинки на осень ему надо покупать. Кому «ему»? О ком она думала — о Лешке или об Игоре?..

— Завтра я буду есть… — произнесла Лена в микрофон и замолчала. Сердце колотилось в ее груди со страшной силой. Огромным усилием воли она сдерживала себя, чтобы не закричать, не схватиться руками за лицо.

— Похоже, что этот вопрос вас не слишком волнует, — пищал в наушнике голос Саркисяна. — Ваше спокойствие вызывает у телезрителей восторг!..

Какой восторг? О чем он?.. Лена смотрела на красную лампочку, горящую над объективом камеры. Эта лампочка гипнотизировала ее. Она напоминала лазерный прицел. Может быть, это и есть прицел!.. Лене казалось, что красный свет тонкой спицей прокалывает ее лоб, вонзается в мозг и там начинает накаляться. Боль усиливалась. Плавленый свинец мелкими каплями падал на ее мысли, стекал по ним, оставляя за собой черные дымящиеся рубцы… Лена опустила взгляд. Косметичка лежала на ее коленях. Черная кожаная сумочка с молнией. Маленькая, черная дрянь весом в товарный состав.

— Вы видите сны?..

Она чуть шевельнула ногой под одеялом. Косметичка даже не шелохнулась… «Я схожу с ума! Откуда здесь косметичка? Я же оставила ее на базе!»

— Сны… — повторила она, и ей показалось, что это сказала не она, а какая-то другая женщина, сидящая рядом с ней. — Мне снится…

Она стиснула зубы и потянулась к косметичке рукой. Ее пальцы пронзили ее насквозь, не почувствовав сопротивления.

— Мне снится сын Лешка…

«Как я его люблю! Как я его люблю! Игорь, любимый, чистый, светлый, солнечный, святой…»

Она спрашивала: «Почему учительница тебе не понравилась?» А Лешка отвечал: «Потому что она ходит очень быстро, и за ней остается ветер». Он увидел в этом агрессию…

Она разомкнула губы и глубоко вздохнула.

— Невероятно! — комаром зудел Саркисян, сидящий в ее ухе. — Только женщина может в таких условиях думать о своем ребенке! Небывалое самоотречение…

«Дурак!» — подумала она, натягивая на себя одеяло. Красная точка на камере прожгла ее мозг, выбила затылочную кость и вырвалась на волю. Лена ухватилась руками за траву, изо всех сил сжала пальцы… Надо держаться! Держаться во что бы то ни стало! Иначе она свалится с Земли и полетит в космос…

— Спасибо, Лена! Конец связи!

Она с трудом поднялась на ноги. Пошатнулась, но устояла. Сделала шаг, второй. Наступила в угли, в воздух взлетели красные мухи. Расплодились, твари! Надо выключить камеру. Хватит демонстрировать себя любителям подглядывать в замочную скважину!.. Что же с сердцем? Куда оно торопится, куда несется, словно учительница, которую Лешка успел невзлюбить?

Лена приблизилась к камере и выключила ее. Руки ее тряслись, по лицу градом катился пот… Она долго не выдержит. Она возьмет ракетницу и дернет за шнур. И в небе загорится звезда… «Небывалое самоотречение…» Идиот! Что он знает про самоотречение?

Она легла в траву, прижалась к холодной сырой земле горячей щекой и почувствовала, как на мочку уха взобрался муравей…

Глава 13. Срочный вызов

Саркисян заполнял собой кадр, а на заднем плане два санитара загружали в медицинский фургон носилки с телом Павлова, накрытым простыней.

— Мне трудно комментировать… Игра приняла слишком драматический накал. Не прошло и четырех суток, как число участников сократилось на одного человека. Тем не менее оставшиеся четверо робинзонов по-прежнему полны решимости бороться за победу до конца…

Захлопнулись дверцы фургона. Вспыхнули малиновые габариты. Переваливаясь из стороны в сторону, машина медленно поехала по разбитой грунтовке. Это должно было задеть зрителей за живое: ведущий в мокрой куртке на синтепоне, понурый лес с застрявшими в нем клочьями тумана и удаляющаяся машина с телом погибшего участника «Робинзонады».

Чекота выключил камеру, осветители погасили фонари. На площадку, окруженную зачехленными машинами и палатками, опустились сумерки. Многие мужчины поддались тягостному настроению и, встав кругом, стали курить и вполголоса обсуждать печальное событие. Кто-то предложил выпить и помянуть несчастного. И база непременно расслабилась бы в массовом сочувствии вдове и детям покойного, если бы не бодрый голос Саркисяна:

— Хватит курить, друзья мои! За работу! Не готов саундтрек третьей подачи! Надо заново монтировать четвертую, там четыре минуты лишние! Вперед, вперед! По рабочим местам!

При этом он хлопал в ладоши, словно воспитатель в детском саду, призывающий детишек организованно садиться на горшки. Тягостное настроение, с каким он предстал перед камерой, было лишь игрой. На самом же деле Саркисян едва не прыгал от радости. Только что ему звонил продюсер. Со свойственной ему сдержанностью он сказал, что первые две подачи «Робинзонады» вызвали небывалый зрительский интерес. Рейтинг передачи сразу взлетел и прочно зацепился за третье место.

Ворохтин догнал Саркисяна у входа в аппаратную и протянул ему лист бумаги.

— Что это? — весело спросил Саркисян, приблизившись к лампочке, висящей над входом. Он прищурился и склонился над текстом. — «Разрываю договор в одностороннем порядке…» Ага! Замечательно! Я принимаю твою отставку. Но хочу напомнить, что тебе придется возместить мои убытки, включая упущенную выгоду.

— Счет пришлешь в МЧС, — ответил Ворохтин и уже повернулся, чтобы уйти в темноту, как вдруг в небе над озером вспыхнула красная ракета. Стремительно поднимаясь вверх, она вонзилась в низкие облака. Небо покраснело, словно это было море и в него вылились тонны крови. Достигнув зенита и разбрызгивая вокруг себя багровые искры, ракета повисла на парашюте. Она опускалась настолько медленно, что напоминала необыкновенно крупную звезду.

— Чекота!! Камеру! — взревел Саркисян. — Осветители! Гвоздев! Бегом в моторку!

— Это где-то совсем рядом!.. На Первом острове, должно быть! Точно на Первом! — раздались голоса.

Ворохтин вынул из кармана радиостанцию, установил частоту Первого острова и нажал кнопку вызова. Лена не отвечала.

У тамбура палатки началась толчея. Опережая съемочную бригаду, Ворохтин побежал к причалу, но уже у самой воды остановился. Он вспомнил про записку, которую перед отправкой на остров дала ему Лена: «Если получите от меня сигнал о помощи, пожалуйста, прихватите с собой черную кожаную косметичку, которая лежит во внутреннем кармане моего рюкзака». Зачем ей косметичка? Она хочет навести макияж до того, как ее станут снимать на камеру? Это так важно?

Решив, что просьбы женщин не всегда можно объяснить логически, Ворохтин развернулся и побежал назад. Сумки и рюкзаки участников «Робинзонады» хранились в микроавтобусе. Ключ от него — у Гвоздева.

Он заскочил в аппаратную, но в ней уже не было никого, кроме одного индифферентного монтажера, застывшего у экрана монитора. Пришлось бежать в столовую, где обслуживающий персонал засиживался до глубокой ночи. У тарахтящего генератора Ворохтин встретил Саркисяна. Тот, одевшись потеплее, спешил в обратную сторону. Они встретились взглядами, но ведущий ничего не сказал.

— Ключ от машины! — требовательно сказал Ворохтин Гвоздеву, который торопился вслед за шефом.

— Ключ? Зачем ключ? — машинально спросил Гвоздев, опуская руку в карман.

Ворохтин ничего не стал объяснять и выхватил ключ. На берегу в свете прожекторов торопливо и нервно, как при панике, штурмовала моторную лодку съемочная бригада. Саркисян командовал. Затарахтел мотор. Кто-то промочил ноги и громко выругался по этому поводу.

Ситуация была настолько противоречивой, что Ворохтин даже остановился в нерешительности, чего с ним никогда не случалось раньше. Если сейчас он побежит за косметичкой, то бригада отправится на остров без него. Можно было взять косметичку и отправиться на остров на второй моторке, которая в полной готовности покачивалась на волнах у причала. Можно было проигнорировать просьбу Лены как малозначимую блажь — темно, какой тут, к черту, макияж?! Но если косметичка была всего лишь капризом, то почему Лена не сказала о ней открыто, а с таинственным видом передала Ворохтину записку?

Ворохтин положился на интуицию и заспешил к микроавтобусу, приспособленному под камеру хранения. Он слышал треск лодочного мотора, и по тому, как изменился его тембр, догадался, что бригада отчалила. По большому счету, ему было плевать на бригаду. Он работал независимо от Саркисяна и договора. На Первом острове по каким-то причинам стало худо молодой женщине, и у него были возможности и желание помочь ей.

Ворохтин отпер дверь микроавтобуса, зашел внутрь и включил лампочку на потолке. Сумки стояли в проходе, на каждой висела бирка с фамилией. Рюкзак Лены, несмотря на то что он был единственным, который принадлежал женщине, не выделялся ни объемом, ни весом. Испытывая некоторые моральные затруднения, Ворохтин сунул руку в рюкзак. Он не сразу нащупал кожаную сумочку, названную Леной «косметичкой», извлек ее и затолкал под куртку.

Ворохтин вышел из микроавтобуса и тотчас повстречался с помощником Саркисяна. Студент не в пример спасателю широко улыбался. Он стоял спиной к большой осветительной лампе, и его чрезмерно оттопыренные уши просвечивались насквозь.

— По чужим вещичкам шарим? — сказал он, как бы давая понять, что шутит, и в то же время как бы оставляя Ворохтину шанс в этом усомниться.

Ворохтин не нашелся, что ответить на глупую реплику, и молча зашагал к машине «Скорой помощи» за своей сумкой. Студент откровенно последовал за ним.

— Саркисян велел передать, что он разрешает вам сегодня переночевать здесь, — произнес он, выполняя свои обязанности старательно и не без гордости.

Ворохтин открыл дверь «Скорой помощи» и взялся за ручки сумки.

— А завтра утром, будьте добры, покиньте базу…

Ворохтин вышел на берег. На черной воде плясали отражения фонарей. Моторная лодка покачивалась на слабой волне и тихо постукивала носом о деревянные сваи.

Не успел Ворохтин закинуть в лодку сумку, как помощник, следующий за ним тенью, изрек:

— Довожу до вашего сведения, что Саркисян запретил вам пользоваться лодками и прочим инвентарем съемочной бригады.

Ворохтин сел в лодку и стал отвязывать ее от крюка.

Студент постоял посреди причала и опустился на корточки.

— Я вас предупредил, — многозначительно сказал он и сплюнул под ноги.

Ворохтин взялся за кольцо, дернул, но мотор не схватился. Дернул еще раз — тот же результат. Пришлось снять кожух и на ощупь проверить провода.

— Свечу ты свинтил? — спросил Ворохтин у студента.

Тот немедленно вскочил на ноги и быстро пошел на берег.

— Я выполняю распоряжение режиссера! — крикнул он уже из темноты.

Ворохтин двинул кулаком по кожуху мотора.

«Можно послать их всех, сесть в машину и уехать домой! Можно! — в сердцах подумал он. — Но там же одни режиссеры и операторы! Я уже не говорю про врача, но хотя бы занюханного фельдшера с собой взяли. На крайний случай ветеринара! Ни бинта, ни зеленки…»

Он наклонился и поднял с пола весла.

Глава 14. Во мраке ночи

Лучи фонарей скользили по стволам деревьев, и длинные черные тени ползали по песку, как гигантские черви. Ворохтин шел на свет, где стояла группа. Этот остров в отличие от Четвертого был пологим, больше напоминая большую песчаную отмель. Широкий пляж протянулся почти на двадцать метров и упирался в густые колючие кусты.

Чем ближе Ворохтин приближался к группе, тем отчетливее слышал оживленные голоса. Время от времени они словно взрывались, и дружный смех эхом катился над озером. «Наверное, ничего страшного не случилось», — подумал он, невольно замедляя шаги.

Он вышел на полянку, освещенную светом нескольких фонариков. Группа стояла кругом, обступив лежащее на траве скомканное одеяло.

— Уф-ф! — с облегчением вздохнул Чекота, глядя на Ворохтина. — А я подумал, что это медведь!

— Штаны сухие? — спросил его кто-то. Снова раздался смех, и его эхо отозвалось из глубины леса.

— Господин спасатель решил напоследок еще раз выполнить свой долг? — беззлобно произнес Саркисян и, вероятно, желая успокоить Ворохтина, по-свойски добавил: — Представляешь, а мы не можем ее найти! Она не отзывается!

— Как это — не можете найти? — не понял Ворохтин и огляделся. — Вы осмотрели остров?

— Это ж не Тверская! — отозвался один из техников. — Здесь темно!

— Надо прочесать остров, — сказал Ворохтин.

Группа восприняла это предложение без энтузиазма. Над скомканным одеялом повисла тишина.

— Мы уже отсняли все, что надо, — за всех высказался Саркисян. — Страху нагоним — будь здоров!

— Да и темно уже слишком, — поддержал его Чекота.

— Мы с рассветом продолжим, — сказал Саркисян.

— Извините! — вдруг раздался в темноте женский голос, и в первое мгновение все подумали, что это Лена. Но в круг вышла Кира. Она часто дышала, словно ей пришлось немало пробежать.

— И тебе тоже не сидится в теплой палатке? — с умилением произнес Саркисян, узнав Киру. — Вот молодежь! Ни сна, ни покоя!

— Вы меня даже не подождали! — обиженным голосом произнесла журналистка. — Мне пришлось за вами на веслах…

— Зря приплыла, — сказал Саркисян. — Мы возвращаемся.

— А как же Лена? — произнесла Кира. До нее только сейчас дошло, что группа вовсе не собирается искать пропавшую женщину.

— А что Лена? Что мы еще можем сделать? — пожал плечами Саркисян. — Мы остров два раза оплыли, и кричали, и свистели… Надо дождаться рассвета. Так что, малыш, поехали на базу греться.

Он попытался обнять девушку за плечи, но Кира отступила на шаг, и Саркисян шлепнул ладонью по сосновому стволу.

— Оставь мне фонарик, — сказал Ворохтин.

— Конечно, нет проблем! — охотно согласился Саркисян, пытаясь оттереть с ладони вязкую сосновую смолу. — А ты, значит, попытаешься найти иголку в стоге сена?

— И мне тоже фонарик! — попросила Кира.

— Тебе лучше вернуться, — посоветовал ей Ворохтин. Он взял протянутый оператором фонарик и посветил в глубь леса.

— Если найдешь что-нибудь интересное, — негромко произнес Саркисян, желая примирения, — не сочти за труд позвонить мне. Я буду здесь через пять минут.

— Я сам справлюсь, — ответил Ворохтин, вглядываясь в кусты, освещенные фонариком.

Саркисян помолчал и сделал еще одну попытку:

— Может, будем считать, что никакого заявления ты мне не писал?

Ворохтин повернулся к Саркисяну и посветил ему в лицо:

— Я никогда не отказываюсь от своих слов, запомни это!

— Почему тогда приплыл сюда?

— Потому что, кроме меня, здесь никто не способен оказать квалифицированную медицинскую помощь.

— Ах, да! — усмехнулся Саркисян. — Конечно. Клятва Гиппократа. Понимаю… — Он повернулся к своей свите, терпеливо ожидающей его, и коротко сказал: — На базу!

Группа пошла к воде. Еще некоторое время по прибрежному песку прыгало световое пятно, затем раздался звук мотора. Он постепенно слабел, пока не утих совсем. И воцарилась тишина.

— Тебе захотелось приключений? — спросил Ворохтин. Он медленно шел напролом через заросли, направляя луч света то вправо, то влево.

— Просто мне стало жалко эту женщину, — едва слышно отозвалась Кира из-за его спины.

Она тоже светила фонариком, но не столько себе под ноги, сколько по сторонам. Глаза ее были широко раскрыты и полны напряженного ожидания. Скорее всего она пожалела о том, что осталась на острове. Когда она стояла в кругу нескольких мужчин, разговаривающих громко и весело, ей не было страшно. Но сейчас ее душа леденела от ужаса.

Ворохтин так резко остановился, что Кира едва не наступила ему на пятки.

— Лена-а-а!! — неожиданно крикнул Ворохтин.

Кире показалось, что у нее в груди сердце остановилось.

— Ой, лучше не кричите! — прошептала она.

— Почему?

Тут она прижала палец к губам:

— Тихо!

Ворохтин замолчал. Они замерли и прислушались. Какая-то птица, громко хлопая крыльями, взмыла в черное небо. Ветка клена, освещенная тонким лучом, покачивалась еще неправдоподобно долго.

— Мне показалось… плачет кто-то, — произнесла Кира.

— Плачет?

Они снова замолчали, вслушиваясь в тишину. Ворохтин вынул из кармана радиостанцию и нажал вызов.

— Не дыши! — сказал он.

Минуту они стояли неподвижно, даже фонарики зачем-то погасили, словно свет мог каким-то образом препятствовать звукам, но не услышали ничего, кроме биения своих сердец.

— Почему она не отзывается? Как вы думаете? — спросила Кира. Волей-неволей она приблизилась к Ворохтину настолько, что коснулась его плечом. Только теперь она заметила, что он выше ее почти на голову, а Ворохтин мимоходом подумал о том, какая журналистка, однако, мелкая.

На вопрос он не ответил, потому как ответа не знал. Предполагать, конечно, можно было всякое, но в такой мрачной обстановке эти предположения лучше было не произносить вслух.

— А может, ее тут уже и нет, — прошептала Кира, очень желая, чтобы именно так оно и оказалось.

— А куда ж она делась? — спросил Ворохтин.

Кира лишь плечами пожала. Чем дальше они углублялись, тем тревожнее становилось на душе у девушки. Она представила, что участвует в «Робинзонаде» и живет на этом острове. Ночь, одиночество, непроглядная темень. Она накрывается одеялом с головой в своем ветхом шалаше и вздрагивает от каждого шороха. Ей кажется, что какой-то худой мужчина с серым лицом приближается к шалашу, останавливается в шаге от него и криво ухмыляется. Он ничего не делает, а только стоит и смотрит на шалаш. А она лежит под одеялом и умирает от ужаса…

Ворохтин снова остановился и приказал ей не дышать. Надавил кнопку вызова на радиостанции и прислушался.

— Хуже, если она утонула, — произнес он.

— Да? А почему?

— Тогда ее рация уже не подаст сигнала.

Он пошел дальше, наступая тяжелыми ботинками на сухой валежник. Кира мимоходом обернулась, посветила назад и, убедившись, что за ними не идет ни бледный, ни розовощекий мужчина, немного успокоилась.

— А почему вы решили оставить шоу? — спросила она.

— Я же не спрашиваю тебя, почему ты решила написать про шоу?

— Мне приказал главный редактор… Ой, крапивы сколько! А вы когда уедете?

— Когда приедет другой спасатель… Осторожнее, здесь лужа!

Они разговаривали без напряжения, словно никогда не конфликтовали и не кидались взаимными упреками. Спокойный голос Ворохтина отвлекал Киру от гнетущего страха, и она потихоньку приходила в себя. Она задумалась о том, сколько времени может еще пройти, пока приедет другой спасатель, и потому не придала особого значения тому, что Ворохтин остановился и опустился на корточки. «Пока найдут подходящего человека, пока договорятся с ним обо всех нюансах и подпишут с ним договор, глядишь, и соревнования закончатся», — думала Кира.

— Посвети-ка сюда, — попросил Ворохтин, показывая на размытую дождем кучку земли, набросанную кротом.

В его просьбе не было ничего настораживающего, и все же Кира сразу уловила в его словах интонацию тревожного ожидания. Она посветила в то место, куда он попросил, и Ворохтин сделал такое движение, словно нарисовал в воздухе круг.

— Это след ботинка, — сказал он.

— Ее ботинка? — одними губами спросила Кира и с опаской покосилась влево и вправо.

— Конечно, ее. Протектор такой же, как и у всех участников, размер маленький, женский… Вот только…

— Что «вот только»?

— След не полный и смазанный. Такое ощущение, что она шла, шатаясь, как пьяная…

— Мамочка, — прошептала Кира и еще раз огляделась по сторонам. — Вы так говорите, что у меня аж мурашки по коже… А почему она шаталась?

Ворохтин посветил фонариком впереди себя. Несколько веток малины были сломаны.

— Ну-ка, попробуем еще раз, — произнес Ворохтин, в очередной раз вынимая из кармана радиостанцию и нажимая кнопку вызова.

Не успели они замереть и прислушаться, как совершенно отчетливо услышали тонкий писк вызова, доносящийся из ближайших зарослей.

— Прекрасно, — прошептал Ворохтин, направив луч в ту сторону, откуда доносился звук. — Во всяком случае, ее радиостанцию мы найдем точно.

— Мне страшно, — едва не плача, произнесла Кира. — Можно я возьму вас под руку?

— Если хочешь, останься здесь, — предложил Ворохтин.

— Что?! Здесь?! Одной?! Да я сразу же умру!

— Тогда иди со мной.

— И с вами страшно!

— Ну, вот что! — рассердился Ворохтин.

— Молчу, молчу…

Они пошли на писк радиостанции. Точнее, шел только Ворохтин, а Кира как бы болталась на его руке. Чем ближе они приближались к источнику звука, тем сильнее она подгибала ноги, и он едва не волочил ее за собой.

Ворохтин выверял каждый шаг, опасаясь нечаянно наступить на рацию Лены, которая, возможно, была скрыта в густой траве. Прежде чем поставить ногу, он раздвигал длинные, как антенны, ветви малины, светил на траву и лишь тогда делал шаг. Писк усиливался и становился невыносимым. Состояние Киры, близкое к панике, уже беспокоило Ворохтина не меньше, чем судьба Лены. Он собрался было жестко сказать девушке, чтобы она осталась здесь, в малиннике, и притворилась мухомором, как луч света внезапно осветил темный предмет, лежащий на земле…

Кира истошно закричала, отчего у Ворохтина прошелся мороз по коже. Испуганные криком птицы дружно сорвались с веток и с оглушительным галдежом взлетели в небо.

— Что ж ты так орешь! — пробормотал Ворохтин, вытянув руку с фонариком вперед.

— Господи… Что это? — сдавленным голосом произнесла Кира.

Скорчившись, как от удара в живот, на траве лежала Лена. Она была мертва.

Глава 15. Пора вызывать милицию

Кира пережила настоящий шок. Она на время утратила способность говорить, и ее так сильно трясло, словно она с приличной скоростью ехала на телеге по шпалам.

Ворохтин скинул свою медицинскую сумку на землю и опустился перед покойницей на корточки.

— Не нравится мне это все, — пробормотал он. — Хватит дрожать! Возьми фонарик и свети сюда!

Он перевернул неподатливое тело на спину. Лицо Лены было искажено гримасой боли. Пальцы ее были сжаты, и правой рукой она крепко сжимала пустую ракетницу. Ворохтин убрал коченеющие руки с живота. Под ними чернело большое неровное пятно. Куртка между пуговицами была пропорота насквозь, и на рваных краях засыхали комочки крови.

Ворохтин встал и посветил вокруг трупа. Трава была забрызгана кровью, и кровавая дорожка упиралась в поваленную сухую ель, лежащую в нескольких метрах от несчастной. Он подошел к дереву и сразу обратил внимание на острый короткий сучок, торчащий вертикально вверх. В луче света он жирно блестел, словно был смазан дегтем.

— Никогда такого не видел, — прошептал он, рассматривая залитый кровью ствол, на котором, напоминая смолу, застыли крупные вишневые капли.

— Как же она так… — наконец произнесла Кира. — Упала на сук и поранилась?

— Не знаю, — ответил Ворохтин. — Но похоже на то.

Он обошел место происшествия, внимательно глядя себе под ноги, но никаких следов больше не нашел. Потом посветил наверх. Луч света уперся в плотное сплетение крон деревьев. Ворохтин покачал головой.

— Не понимаю, — произнес он, — как ракета могла пробить такую густую листву.

Кира тоже посмотрела наверх и заморгала.

— Но пробила же, — робко сказала она.

— Выходит, пробила… И все-таки мне кажется, что не мешало бы вызвать милицию, — вслух подумал Ворохтин.

— Милицию? А зачем ее вызывать?

Ворохтин не ответил. Он не мог сказать точно, что его насторожило, но не давала покоя смутная тревога.

— Здесь я, к сожалению, уже не нужен, — сказал Ворохтин.

Он закинул лямку сумки на плечо. Кира уже могла обойтись без руки Ворохтина и идти самостоятельно. Самое страшное уже произошло, и можно было немного расслабиться. Большую часть обратного пути они шли молча, каждый погруженный в свои раздумья. Ворохтин, как бы фантазируя, рисовал в уме картины случившегося — одна невероятнее другой — и думал о том, есть ли какая-нибудь связь между черной кожаной косметичкой и гибелью Лены.

Когда они вышли на берег и Кира с наслаждением вдохнула сырого прохладного воздуха, Ворохтин спросил:

— Ты случайно не заметила, пользовался ли кто-нибудь сегодня вечером моторной лодкой?

— Не заметила, — ответила Кира и настороженно взглянула на спасателя. — А почему вы об этом спрашиваете?

— Да так, — уклончиво ответил Ворохтин, привязывая весельную лодку к моторке. — Всякие несуразные мысли в голову лезут.

— Что же теперь делать?

— Пора заканчивать это идиотское шоу, — ответил Ворохтин и поднес к губам рацию: — Саркисян, это Ворохтин! Лена мертва. Вызывай милицию.

Глава 16. Релаксация по полной программе

Казалось, что лодка неподвижно стоит на зеркальной воде, а остров, как гигантская баржа без сигнальных огней, плавно приближается к ней и Бревин, стоя у борта, готов кинуть швартов. Под днищем лодки заскрежетало, и нос мягко въехал в песчаный берег.

— Наконец-то! — трубным голосом возвестил Бревин, потряс кулаками у себя над головой и схватился за передок лодки, оттаскивая ее подальше от воды.

— Все в порядке? — шепотом спросил Гвоздев, озираясь по сторонам. Едва различимый в темноте остров черным исполином нависал над ним.

— Да чего ты шепчешь, братишка! — рассмеялся Бревин. — Здесь хоть глотку надорви — ни одна собака не услышит… Жрать привез?

— Привез, — ответил Гвоздев, выходя из лодки на берег с увесистой сумкой на плече.

— Так давай быстрее, не трави душу!

Гвоздев, помня о строгом инструктаже Саркисяна, чувствовал себя не совсем уютно и с беспокойством поглядывал на мрачную стену сосен, верхушки которых закрывали полнеба.

— Все же не надо говорить так громко, — произнес он. — Ни у кого не должно возникнуть даже подозрения…

— Жрать давай, конспиратор!!

Гвоздев опустил сумку на песок, включил фонарик и стал выкладывать пакеты с едой и вещами Бревина. Тот, не выдержав, схватил пакет, из которого шел головокружительный запах колбасы, разорвал его и вцепился зубами в кольцо «Одесской».

— Мама родная… — стонал он, откусывая огромные куски и торопливо жуя. — А вкусно как… Сдохнуть можно… Тебе этого не понять… Ой, блин, не могу… хобыэо уя ао офиеэ ао… ммм…

Последние его слова разобрать уже было невозможно, но Гвоздева не слишком интересовали впечатления Бревина от колбасы. Мысли его были заняты ответственным и архиважным заданием, которое возложил на него Саркисян. Гвоздев все подготовил и продумал до мелочей и все же здорово волновался. Риск был слишком велик.

Бревин уже не пытался говорить и лишь шумно сопел. Кольцом «Одесской» он лишь слегка пригасил невыносимый голод и решительно взялся за банку с остывшим гороховым супом. Не в силах черпать его ложкой, Бревин стал пить суп прямо из банки. Желтая водичка проливалась мимо рта на камуфляжную куртку, но Бревина это мало беспокоило.

Опустошив банку, он отдышался и занялся гамбургерами. На бутербродах с семгой движения его челюстей стали замедляться.

— А водку привез? — икнув, спросил Бревин.

— Пиво.

— Так чего стоишь, как Тимирязев на Тверском! Открывай!

Выпив пиво, Бревин похлопал себя по животу, звучно отрыгнул и кинул бутылку в песок.

— Что вы! — испугался Гвоздев, торопливо поднимая бутылку и заталкивая ее в пакет с обертками от гамбургеров. — Здесь ничего нельзя оставлять!

— Хорошо-то как! — не обращая внимания на суетливость Гвоздева, произнес Бревин. — Но тебе этого, братишка, не понять. Ты не пережил того, что пережил я. Такое ощущение, что я год на этом поганом острове просидел! Я уже забыл, что такое мягкая постель… Что-то живот прихватило…

Бревин замолчал, и Гвоздев, воспользовавшись этим, еще раз добросовестно осмотрел берег рядом с лодкой, подбирая с песка мелкие клочки пакета, хлебные крошки и кусочки колбасы, которые выпали изо рта Бревина.

— Саркисян сказал, чтобы вы обязательно прихватили с собой рацию, одеяло и тесак, чтобы они всегда были в кадре.

Бревин вздохнул и опустил руку на плечо Гвоздеву:

— Только не в обиду: ты молодой, тебе легче! Сгоняй наверх, пожалуйста. Около березки найдешь все это барахло. А мне переваривать хавку надо… Ой, блин, икота замучила!

Через несколько минут, погрузив немногочисленные вещи Бревина, Гвоздев столкнул лодку на воду и сел за весла. Он поплыл к детскому лагерю, где взял лодку напрокат, ориентируясь по двум фонарям, освещающим огороженный забором пляж.

Бревин, развалясь на кормовой скамейке, копался в пакете со своими вещами, любуясь то зубной щеткой, то мыльницей, то мобильным телефоном.

— Сладенькая ты моя! — говорил Бревин, целуя трубку. — Ритке, что ли, позвонить?.. Сколько уже натикало? Второй час? Сейчас я эту сучку разбужу!

Он начал набирать номер, но палец все время попадал мимо нужной клавиши.

— Вот черт! Ты представляешь, совсем разучился пользоваться мобилой!.. Ну и черт с ней, с Риткой, пусть дрыхнет!

Потом он извлек барсетку, открыл ее и выудил оттуда стопку купюр.

— Ах, какой запах! Какой запах! — восторгался он, поднеся купюры к лицу. — Никогда раньше не замечал, как пахнут баксы!.. Будь проклята неволя! Да здравствует свобода!.. Но ты признайся, братишка: когда-нибудь, хоть раз в жизни, ты на голой земле в лесу ночевал?

— Нет, ни разу.

— То-то! Считай, что жизни не знаешь…

Лодка подплыла к причалу лагеря. В бледном свете фонаря можно было различить переодевалки на пляже, зонтики, песочницы и ряд зеленых дощатых домиков. Гвоздев помог Бревину выбраться из лодки и пошел по главной аллее к воротам. На стоянке у административного корпуса стояла забрызганная грязью «девятка».

— Теперь запоминайте, — сказал Гвоздев, открыв машину и предложив Бревину сесть за руль. — Проедете по этой дороге километр и свернете налево. Там будет дачный поселок. Найдете гостиницу «Охотник». Администратору скажете, что Гвоздев забронировал и оплатил для вас номер «люкс». Заселяйтесь, отсыпайтесь, а завтра в половине двенадцатого мы с оператором за вами заедем. Только, пожалуйста, не брейтесь!

— Ну да! Конечно! — развеселился Бревин. — А то будет прикол, да? Три дня ходил бородатым, а на четвертый вдруг оказался бритым!

— А самое главное — поменьше гуляйте по поселку. Мало ли, вдруг попадете на глаза спасателю! Этот сразу поднимет шум.

— Кто поднимет шум? — скривился Бревин. — Врач, что ли? А что, у вас не хватает сил поставить его на место? Могу помочь…

— Пока не надо, — отмахнулся Гвоздев. — И последнее: Саркисян просил передать, что деньги, которые вы ему должны, подготовите к завтрашнему вечеру. Он сам заедет к вам в четыре часа.

— Без базара, командир! — по-деловому произнес Бревин. — Завтра утром я позвоню своим браткам, и они уже к обеду подвезут всю сумму.

— Договорились, — кивнул Гвоздев.

— Слушай! — вдруг осенило Бревина. — А почему бы нам не завалиться сейчас в какой-нибудь ночной кабак? По такому случаю я угощаю! Прихватим с собой девочек, устроим релаксацию по полной программе!

В другой обстановке Гвоздев согласился бы на столь заманчивое предложение, не задумываясь. А сейчас он спешил на базу, где его с нетерпением ждал Саркисян. Гвоздев вздохнул и отказался.

— Напрасно, напрасно, — сказал Бревин, запуская мотор машины. — А я отвяжусь на всю катушку. Заслужил! Так, да?

Гвоздев кивнул и пожал Бревину руку, которую тот подал через окно.

Глава 17. Отсюда и никуда

Ворохтин проснулся так, словно рядом с ним взорвалась граната. Он вскочил и ударился темечком о потолок кабины. Сотовый телефон, покачиваясь на шнурке у окна, насвистывал болеро Равеля. Потирая ушибленную голову, Ворохтин схватил телефон:

— Слушаю!

— Это я! — раздался безжизненный голос Эли. — Я уже в Ницце. Такой миленький отельчик! Балкон, вид на Лазурный берег…

— Извини, я сейчас на совещании у министра! — ответил Ворохтин, отключил телефон и посмотрел на часы. Без четверти десять!

Он вылетел из машины с такой скоростью, словно «Скорая» везла его в психушку. Опоздал! Главное действо, развернутое на берегу, уже подходило к концу. Машина с глухим металлическим фургоном и красным крестом на борту задним ходом въезжала на причал. Четверо мужчин выгружали из пришвартованной моторки завернутое в одеяло тело Лены. Центр этого кадра занимал Саркисян. Он медленно шел на камеру и с глубокой скорбью в голосе говорил в микрофон:

— …Сегодня ночью осиротел Первый остров. Игра снова демонстрирует свой крутой нрав, снова убеждает в своей жестокости и беспощадности. Она не выбирает себе жертву. Комок в горле застревает от той мысли, что трагическая случайность, досадная нелепость лишили жизни единственную женщину, осмелившуюся бросить вызов природе… И я обнажаю голову и склоняюсь перед мужеством этой хрупкой женщины…

Сегодня Саркисян был явно в ударе и даже выдавил из своих глаз слезы. Дождавшись, когда Чекота выключит камеру, он надел кепку и снова превратился в главного режиссера и автора программы, энергия которого хлестала через край, словно лава из жерла извергающегося вулкана.

— Снимаем погрузку тела в фургон! Крупным планом показать руку, выглядывающую из-под простыни. Еще крупнее — кольцо и облупившийся на ногтях лак… Пожалуйста, всем покинуть причал!

Последняя команда относилась и к Ворохтину, который стремительной походкой шел прямо на Саркисяна. Едва не сбив его с ног, Ворохтин схватил главного режиссера за воротник куртки.

— Ты когда прекратишь кощунствовать?! — не в силах сдержаться, крикнул Ворохтин. — Почему ты разрешил вывезти тело с острова?! Где милиция?!

— Ты чего разорался? — подчеркнуто спокойно произнес Саркисян, часто моргая, отчего его пушистые ресницы качались, словно опахало. — Никто не кощунствует. Мы глубоко скорбим, и миллионы зрителей вместе с нами. А милиция уже давно здесь!

Он улыбнулся и кивнул на берег. За пластиковым столом, на который падала тень от большого красного зонта с надписью «Робинзонада», завтракали два молодых человека в милицейской форме. Бутылка армянского коньяка торчала посреди стола, словно гора Арарат. За горками зелени невозможно было увидеть стаканы. У мангала, источающего ароматный дымок, суетился Гвоздев. Видать, шашлыки уже подоспели, и студент снял с жара четыре тяжелых шампура. Стараясь не задеть раскаленными пиками дорогих гостей, он аккуратно и торжественно разложил угощение по тарелкам, присыпал колечками сырого лука и полил сверху кетчупом.

— Кстати, они интересовались тобой, — с каким-то скрытым смыслом произнес Саркисян и, казалось, вмиг забыл про Ворохтина. — Все готовы? Мотор! Начали!

«Если интересовались, значит, легче будет начать разговор!» — подумал Ворохтин и направился к милиционерам. Подойдя, он представился. Они, видно, ждали его и немедля проявили настораживающее радушие. Один из них, старший лейтенант, кивнул и придвинул стул, приглашая Ворохтина сесть за стол, а другой, сержант, щелкнул пальцами, призывая Гвоздева обслужить гостя, как положено.

Торопливо жуя, чтобы не испытывать помех в предстоящем разговоре, старлей наполнил до половины стакан, стоящий перед Ворохтиным, и предложил тост: «За общее дело!» Милиционеры выпили, будто не замечая, что Ворохтин к стакану не притронулся. Гвоздев с иезуитской улыбкой подал Ворохтину тарелку с шашлыком.

— Мы сотрудники местного РОВД, — сказал старший лейтенант, хитроумно сплетая пучок зелени. — Моя фамилия Зубов. Саркисян сказал, что ты первым обнаружил труп женщины и в связи с этим высказал беспокойство.

Ворохтин подтвердил. Сержант, орудуя во рту зубочисткой, сокрушенно покачал головой и произнес: «Жестокая игра! Жестокая…» Он уже насытился и расслабленно откинулся на спинку стула. Зубов, проворно работая ножом и вилкой, отчего не мог поднять взгляда, спросил:

— И что тебя насторожило?

— Все это показалось мне очень странным.

— Что — все? — уточнил Зубов.

— Она напоролась на сук, а потом каким-то невероятным образом сняла себя с него.

Старлей в это мгновение снимал с шампура кусочек мяса и, уловив неприятную ассоциацию, брезгливо положил шашлык на тарелку. Сержант, демонстрируя свой богатый опыт, сплюнул, швырнул зубочистку на траву и сказал:

— Поработал бы ты с нами, не такое бы увидел!

— Я пять лет работаю в спасательном отряде, — ответил Ворохтин. — И тоже многое видел. С такой глубокой колотой раной человек погибнет практически мгновенно.

— Что еще тебе показалось странным? — спросил Зубов. Радушное выражение на его лице постепенно уступало место выражению злой иронии.

— Я нашел след ее обуви. Незадолго до своей смерти она шла шатаясь. Можно сказать, едва держась на ногах.

Старлей и сержант переглянулись.

— Ты пришел к такому выводу на основании следа ее обуви? — уточнил Зубов.

— Да.

— Извини за любопытство. Ты по образованию криминалист?

— Нет, по образованию я врач.

— А зачем тогда пытаешься с умным видом говорить о вещах, в которых разбираешься, как мартышка в очках?

Зубов уже не скрывал своей неприязни.

— Ладно, бог с ним, со следом, — как бы признавая правду милиционера, ответил Ворохтин. — Но как объяснить то, что ракета, запущенная из-под огромной сосны, не задела ни одной ветки и взлетела в небо вертикально?

— А как она еще должна была взлететь? — спросил сержант.

— Как угодно, но только не вертикально. Малейшее соприкосновение с веткой сразу бы изменило траекторию полета. Скорее всего, ракета вообще не вырвалась бы за пределы кроны.

— И об этом должен судить специалист по трассологии! — все более раздражаясь, сказал Зубов. — Успокойся, спасатель. Делай свое дело, а в чужой огород не лезь. Я же не берусь судить о геморрое или шизофрении! Все это бред! Понял? Бред!

Ворохтин внимательно посмотрел на Зубова, потом перевел взгляд на сержанта:

— Может, мне написать заявление?

Зубов поднял глаза и чуть прищурился:

— Заявление? А о чем, интересно знать, ты хочешь заявить?

— Я уверен, что гибель Лены — это не просто несчастный случай.

— А что же? — насмешливо уточнил Зубов.

— Убийство.

Сержант присвистнул. Старлей усмехнулся:

— Пора нам, Коля, уходить на пенсию. Видал, какой Шерлок Холмс на нашу голову свалился!

Сержант, покачивая стаканом с коньяком, пристально смотрел на Ворохтина.

— А я, кажется, понимаю, почему господин спасатель так переживает, хочет писать заявление, раздувает шумиху, — произнес он. — Не потому ли, что чувствует свою вину и боится наказания?

— Я виню себя только за то, что согласился работать на Саркисяна, — ответил Ворохтин, не понимая еще, куда сержант клонит.

— И все? — недоверчиво произнес Зубов. — А разве ты не несешь ответственность за две смерти? Какой же ты, к черту, спасатель, если у тебя люди гибнут каждый день? Ты за что деньги получаешь? За что коньяк лакаешь и шашлыки ешь? На тебя же люди надеются!

— Саркисян сказал, что после сигнала о помощи ты прибыл на остров полчаса спустя после него, — начал давить с другой стороны сержант. — Это так?

— В моторной лодке не оказалось свечи, — объяснил Ворохтин. — И мне пришлось плыть на веслах.

— Не оказалось свечи? — ахнул сержант.

— Это не оправдание, — покрутил головой Зубов. — Коля, ты представляешь, если бы мы по вызову так же приезжали? «Милиция! Спасите! Убивают!» А мы в ответ: «Пардон, мадам, в нашем «уазике» свечей не оказалось! Ждите, пока пешком придем!»

Оба милиционера громко рассмеялись.

— Знал бы, что здесь такой спасатель, — произнес сержант, допив коньяк, — даже за миллион баксов не согласился бы в «Робинзонаде» участвовать. Проще сразу застрелиться.

— Ох, хитрый же ты мужик! — сказал Зубов и погрозил Ворохтину пальцем. — Хитрый! И мысли у тебя недобрые…

— Я думаю, что у прокуратуры на этот счет будет несколько иное мнение, — сказал Ворохтин, поднимаясь со стула.

— Стоять! — крикнул Зубов. — Тебя еще никто не отпускал!

Он вскочил на ноги, а следом за ним и сержант. Стол покачнулся, на траву упал стакан с коньяком.

— Ты что, угрожать нам вздумал? — со скрытой радостью спросил Зубов, будто все случилось именно так, как он того и хотел. — А ну, иди за мной!

И он быстро и без оглядки пошел по берегу, лишь раз остановившись, чтобы пропустить фургон, увозящий тело Лены в морг районной больницы.

— Вы здесь спите? — официальным тоном спросил он, кивая на машину «Скорой помощи». — Откройте!

Ворохтин распахнул задние створки, как если бы собирался занести в машину больного человека. Он был спокоен. В лице старшего лейтенанта ему виделся Саркисян, который неугомонно продолжал ставить ему препоны. Зубов бегло осмотрел салон и, не прикоснувшись ни к чему, загородил его спиной. Теперь милиционер смотрел в глаза Ворохтину пристально, явно намереваясь подавить его волю. Наверное, в его практике уже был случай, когда одним только взглядом Зубов «колол» преступника, и потому он столь решительно прибегнул к этому проверенному приему. Но Ворохтин смотрел в глаза старшему лейтенанту без напряжения, взгляд не опускал и в истерику не впадал. Этот поединок продолжался до тех пор, пока к машине не подошли техник и Кира в сопровождении сержанта.

Зубов вздохнул, словно хотел сказать Ворохтину: я, мол, давал тебе последний шанс во всем признаться чистосердечно, но ты его похерил, за что и будешь наказан. Он оперся коленом о порожек машины и взял лежащую в изголовье носилок черную сумочку Лены.

«Так вот откуда ноги растут!» — дошло до Ворохтина, и он вспомнил ухмыляющуюся физиономию Гвоздева и его реплику: «По чужим вещичкам шарим?»

— Это ваша сумочка? — спросил Зубов, положив косметичку на ладонь и приподняв ее так, чтобы видел техник.

— Нет, — ответил Ворохтин. — Эта сумочка принадлежит Лене.

— Почему в таком случае она лежит в вашей машине?

Ворохтин уже понял, что его дальнейшие объяснения прозвучат неубедительно. Но лгать было бы еще хуже.

— Лена просила меня привезти ее на остров, если подаст сигнал о помощи.

— Кто-нибудь еще слышал об этой просьбе? Может, Лена оставила по этому случаю письменное распоряжение?

Ворохтину ничего не оставалось, как отрицательно покачать головой. Записку, которую передала ему Лена, он давно выбросил.

— Мертвая не может ни опровергнуть, ни подтвердить ваши слова, — подытожил Зубов. — А потому будем считать, что убедительного объяснения вы не дали. Что в этой сумочке?

Ворохтин пожал плечами:

— Думаю, что косметика.

Похоже, что Зубов думал так же, потому как, вытряхнув содержимое на пол салона, замер и на короткое время потерял дар речи.

— Мать честная! — пробормотал он, склонив голову над резиновым кольцом, упаковкой одноразовых шприцев, ампулами с прозрачной жидкостью и маленькими пакетиками, наполненными белым порошком. — Это еще что за косметика? По-моему, это называется по-другому…

Он отошел на шаг, чтобы «косметику» увидели сержант и понятые. Сержант присвистнул и сдвинул фуражку на затылок. Техник и журналистка без всяких эмоций пялились на шприцы и ампулы.

— Так чья это была сумочка? — пробормотал Зубов, двумя пальцами приподнимая почти невесомый пакетик с порошком.

— Лены, — повторил Ворохтин, удивившись содержимому сумочки не меньше, чем милиционер.

— На мертвую теперь можно все валить, так? — сказал Зубов.

— Это может доказать Гвоздев, — возразил Ворохтин и с недоверием добавил: — Разве он вам не рассказывал, как следил за мной? Как увидел, что я достаю эту сумочку из рюкзака Лены?

— Гвоздев? — заморгав, переспросил Зубов и посмотрел на сержанта: — Ты знаешь какого-нибудь Гвоздева?

— Не знаю, — уверенно солгал сержант.

«А вот теперь начинаются серьезные неприятности», — подумал Ворохтин.

— Понятые! — волнуясь от столь неожиданной удачи, сказал Зубов. — Что вы здесь видите?

— Шприцы, — ответила Кира.

— И наркота, — добавил техник.

— То, что это наркота, конечно, еще не доказано, — заметил сержант и мягко поправил: — Наверное, вы видите белый порошок и ампулы с прозрачной жидкостью?

— Да, белый порошок и ампулы, — послушно закивал техник.

Зубов с победным видом посмотрел на Ворохтина.

— Вот так, спасатель… Ампулы и порошок мы отправляем на тестовый экспресс-анализ. Понятые подпишутся под протоколом. А вы дадите подписку о невыезде.

— О невыезде откуда и куда? — уточнил Ворохтин.

— Отсюда и никуда! — рявкнул Зубов.

Глава 18. Кровавый ручей

Ворохтин лежал в «Скорой» и думал о том, как ему выпутаться из неприятной истории. Общение с милицией могло бы закончиться относительно благополучно, если бы он не ляпнул о своем желании обратиться в прокуратуру. Ошибку уже не исправишь. На сумочку Зубова навел подонок Гвоздев. Больше некому. Хотели приписать Ворохтину мелкую кражу, а нарвались на наркотики. Сами не ожидали такой удачи! Теперь Ворохтин, как марионетка, привязан к веревочкам, а управляет ими Саркисян. И этот кукловод будет пользоваться своей властью до тех пор, пока не закончит шоу.

Он знал, что прав, но никак не мог придумать, как отмазаться от наркотиков. После напряженной умственной работы Ворохтин пришел к выводу, что ему ничего не остается, как тайно перевезти Гвоздева на один из опустевших островов и держать его там до тех пор, пока тот не подпишет бумагу, что черную сумочку Ворохтин взял из рюкзака Лены.

— Вы один? — вдруг услышал он шепот.

В окно заглядывала Кира. Видимо, надо было благодарить теплый и солнечный день за то, что она была без своего вечного платка. Оранжевые волосы весело торчали во все стороны. Ее широко раскрытые глаза хранили в себе какую-то страшную тайну, и эта тайна была столь тяжела, что чудом не пролилась слезами.

Ворохтин на всякий случай посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что он действительно один в салоне. Кира отворила дверь и сунула ему в руки плоский, но довольно тяжелый портфель. Посмотрела по сторонам и юркнула в салон.

— Закройте шторки! — снова прошептала девушка.

— Ты что, от минувшей ночи еще не отошла? — удивился Ворохтин, но просьбу выполнил.

— Сейчас я вам такое покажу, что вы три дня отходить будете! — пригрозила она. — Нас тут никто не подслушает?

— А ты считаешь, что за мной следят? — небезосновательно спросил Ворохтин.

— Следят! — презрительно фыркнула Кира. — Да вся база только и говорит о том, что на вас уголовное дело завели! Удивляюсь, как вас только в отделение не увезли!

Ворохтин многозначительно почесал покрытую жесткой щетиной щеку и вздохнул. Он хотел спросить, почему же Кира так доверительно относится к подозреваемому в преступлении человеку, но не решился. Кира опустилась на колени и торопливо вынула из портфеля портативный компьютер. Подняла экран, включила загрузку. Пока компьютер тихо урчал и гудел, выкидывая на экран цифры и буквы, девушка смотрела в окно, чуть сдвинув шторку в сторону.

— Я просматривала снимки, которые сделала на Четвертом острове, — наконец сказала она, — и вот что заметила…

Она склонилась над компьютером, нажала несколько клавиш, и на экран стало медленно наползать изображение песчаного берега и освещенных солнцем величественных сосен. Кира повернула компьютер так, чтобы Ворохтин мог хорошо рассмотреть фото.

— Что это? — спросил Ворохтин, не видя ничего, что могло вызвать у девушки такое сильное волнение.

— Это берег Четвертого острова, — снова перешла на шепот Кира. — Я сняла его в тот момент, когда вы нашли и вытащили на берег труп Павлова.

— Ну да, — кивнул Ворохтин. — Узнаю. Песок, кусты, сосны…

— Вот и я сначала видела только кусты и сосны. А потом увеличила контраст до максимума… Вот так…

Она загнала стрелку мыши на панель управления и сдвинула в сторону виртуальный ползунок. Картинка стала ослепительно яркой, словно рядом с берегом взорвалась атомная бомба. Кусты и деревья превратились в рваные черные пятна, а песчаный пляж стал напоминать снежную целину с проявившимися на ней черными цепочками следов.

Ворохтин изо всех сил пялился на экран, но ничто не привлекало его внимания.

— Я сделала снимок в тот момент, когда Саркисян, Чекота, Гвоздев и вы ушли на поляну. — Кира даже задыхаться стала от волнения. — Обратите внимание на следы! Вы оставили за собой четыре цепочки. Все верно. Больше следов нет. Пляж девственно чист…

— Черт возьми! — наконец дошло до Ворохтина. — А где же следы Павлова?

— Ну вот! — с облегчением произнесла Кира. — Значит, я не сошла с ума. Следов Павлова нет! Будто он перепрыгнул пляж и сразу плюхнулся в воду.

— Конечно, перепрыгнул пятидесятиметровый пляж! — сказал Ворохтин и сбросил контраст. Песок на экране потемнел, приобрел желтый оттенок, следы на нем утратили четкость и слились с общим фоном. — А это случайно не игра света и теней?

— Нет! — обиженно воскликнула Кира и тотчас испуганно прижала ладонь к губам. — Контраст выделяет то, что сливается по цвету с фоном. Я всегда так работаю со снимками, чтобы улучшить качество важных деталей. Например, морщины на лбу старика или рябь на поверхности воды.

Ворохтин снова увеличил контраст и надолго застыл у экрана.

— Странно, — произнес он. — Выходит, Павлов ни разу не ходил по этому пляжу.

— А как же он попал в воду?

— Может, спустился на пляж в другом месте, а сюда пришел по прибою?

— И так он делал каждый раз, таская из леса колья для запруды? Дураку семь верст не крюк?

— М-да, — согласился Ворохтин. — Нелепость… Может, песок очень сыпучий, и его быстро разравнивает ветер?

— Я тоже так думала. Но вот видите следы, похожие на елочки? Это по берегу ходили вороны. Почему их следы сохранились, а следы Павлова — нет?

— Чертовщина какая-то! — пробормотал Ворохтин. — Получается, что Павлов по какой-то причине избегал ходить по этому участку.

Кира, по всей видимости, получала удовольствие от того, что ставила перед Ворохтиным неразрешимые задачи. Убедившись, что спасатель в разгадывании этой загадки окончательно зашел в тупик, она подсела к клавиатуре, коснувшись Ворохтина плечом, и стала работать с опциями.

— Это еще не все. Здесь есть такая функция, как подмена одного цвета другим, — сказала она. — Допустим, я возьму образец цветового оттенка из этого места, где по всем законам должны были остаться следы Павлова, и заменю ярко-красным… Смотрите, что получилось!

По пляжу поползли красные пятна. Казалось, что компьютер, отыскивая заданный оттенок, стал заливать его кровью. В некоторых местах появились лишь «капли», в других — «мелкие лужицы», а посреди пляжа, между водой и кустами, протянулся «кровавый ручей».

— Откуда взялась эта полоса? — спросил Ворохтин, коснувшись пальцем «ручья».

Девушки обожают, когда опытные и зрелые мужчины уподобляются школьникам и задают им вопросы, как учителям.

— Песок сам по себе желтый, — стала пояснять Кира. — Но рельеф, даже невидимый глазом, дает тени и рефлексы. А это уже другие цветовые оттенки. Человеческий глаз не всегда их различает, а компьютер — всегда. Вот тут он обозначил определенный оттенок красным цветом.

— Значит, на месте этой красной полосы песок имеет единый оттенок?

— Правильно. То есть на протяжении этой полосы нет теней. Следовательно, нет рельефа.

Она замолчала, полагая, что теперь Ворохтин сам обо всем догадается. Но спасатель предпочел перестраховаться.

— А теперь сделай вывод! — потребовал он.

— Песок в этом месте разглажен! — выпалила Кира с досадой, что Ворохтин оказался таким недотепой.

— Разглажен? — с некоторым разочарованием повторил Ворохтин. Он ожидал, что Кира скажет: «Песок в этом месте был залит кровью!»

— Да, разглажен! — Она вернула изображение в первоначальный вид. «Дорожка» исчезла. — Павлов шел к воде и ветками заметал за собой следы!

— Зачем? — удивился Ворохтин.

— Не знаю, — пожала плечами Кира.

Она выключила компьютер, вынула из него дискету и протянула ее Ворохтину.

— Здесь записан файл этой фотографии, — сказала она с трагической торжественностью. — Спрячьте дискету в надежное место. Вдруг со мной что-нибудь случится?

Глава 19. А что внутри?

«И опять давно забытые ощущения!» — подумал Бревин, с трудом разлепляя веки и облизывая пересохшие губы.

В окно светило веселое солнышко, тюлевая штора колыхалась на сквознячке, на березе, которая без устали мела подоконник своими ветвями, чирикали воробьи.

Он перевел взгляд на середину кровати и увидел кудрявую голову. Особь женского пола сидела к нему спиной, накинув простыню на плечи, и смотрела телевизор. «Как же ее зовут?» — не слишком напрягая память, подумал Бревин.

— Воды подай! — попросил он.

Девушка взяла с журнального столика начатую бутылку минералки и протянула ему. Он глянул на ее лицо и постарался ничем не выдать своих эмоций. «А страшная-то какая! Вот что значит три дня на необитаемом острове посидеть!»

Он сделал несколько больших глотков. Пузыри шибанули в нос, на глазах выступили слезы. Девушка громко засмеялась, чему-то радуясь вместе с героями сериала. Бревин чуть приподнял простыню, которой был накрыт, и кинул взгляд на низ своего живота. Он был в трусах. «Может, у меня с ней ничего не было?»

— Головка бу-бу? — спросила девушка.

Лучше бы она не поворачивалась! Голова яйцевидная, как у гуманоида, маленькие глазки посажены близко к переносице, губ вообще нет, зато щеки — ого-го! — как у хомяка.

— Миленький ты мой! Вот до чего доводит неумеренное потребление! А как я хохотала вчера, когда ты меня на крышу автомобиля посадил! А вообще я ужасная авантюристка! Мы поедем на озеро? Ты же обещал! — протараторила она, почесывая впалую грудь, усеянную мелкими прыщиками.

Бревин закрыл глаза, чтобы не видеть этого кошмара, и так, словно играя в жмурки, сполз с кровати и пошел в уборную. Сердце сразу напомнило о себе частыми ударами, и Бревин тяжело вздохнул. На острове жизнь была ужасна, зато он чувствовал себя там легким и подвижным, как тушканчик. Чтобы согреться, часами скакал по острову и не чувствовал усталости. А здесь два шага сделал — и ку-ку, одышка.

Он заперся в туалете и посмотрел на себя в зеркало. Ну и рожа! Глаз не видно, черная щетина, как у гориллы. Не дай бог в таком виде ментам попасться!

— Ой! А почему ты не побрился? — капризным голосом произнес Гуманоид, когда Бревин вернулся в комнату с мокрым полотенцем на шее. — Не хочу, чтобы ты был ежиком!

— Я не ежик, — ответил Бревин и снова приложился к бутылке с минералкой. — Я Бен Ладен. Сейчас пойдем корюшку динамитом глушить…

— Какой ты забавный! — обрадовался Гуманоид. — А я заказала в номер абсент! Я хоть его и ненавижу, зато сам процесс!

Она вскочила с кровати и, кое-как обернувшись простыней, стала кружиться по комнате и громко петь. На столе, который она безжалостно задевала, звенели стаканы, а телевизор перескакивал с одной программы на другую. Бревин с тоской поглядывал на это глупое существо, наполненное биологической радостью, с какой горные козочки скачут по альпийскому лугу в период спаривания. Он выбирал, что лучше надеть: новенькие джинсы, в каких он приехал на озеро, или же пропахшие дымом и еще черт знает чем камуфлированные брюки. Пока выбирал, в номер зашел Гвоздев.

— Как спалось? — со свежей улыбкой спросил он и поднес Бревину свою ладонь. — Хорошо выглядите!

— Ну да… Лучше некуда, — проворчал Бревин.

— Ой! — вдруг пронзительно запищал Гуманоид и стал тыкать пальцем в экран телевизора. — Это кто?! Это же ты!!

Бревин вскочил со стула и посмотрел на экран. Так и есть. Лесная полянка, валежник, похожий на медвежью берлогу, на котором Бревин мучился две ночи, и он сам, робинзон Пятого острова. Потухший взгляд, серое и почему-то несимметричное лицо. А какая тяжеловесная фигура!

— …Я хочу передать всем своим знакомым, в том числе и Ритке, что намерен победить…

Бревин выключил телевизор.

— Это не я!

— Как не ты! Как не ты! — принялся доказывать свою правоту Гуманоид. — Я же сама видела! У меня знаешь какая зрительная память!

— Это не он, девушка, — заступился за Бревина Гвоздев. — Это его брат.

— Нет, это мой сын, — мрачным голосом сказал Бревин, натягивая вонючий камуфляж.

— Сын? — ахнул Гуманоид.

— От третьего брака, — добавил Бревин. — Ну-ка, освобождай номер! А то у меня настроение портится, как на тебя гляну…

Гвоздев натужно рассмеялся, а про себя подумал: «И где он такого крокодила откопал?»

Девушка одевалась медленно, нехотя, полагая, что оба молодых человека получают удовольствие от созерцания этого процесса. Она принадлежала к той редкой категории счастливиц, которые думают о себе совсем не так, как думают о них другие. Она пообещала Бревину порадовать его своим визитом еще раз и ушла.

— Позавтракать хотите? — предложил Гвоздев, надеясь, что Бревин угостит его за свой счет.

— Какой завтрак! — поморщился Бревин. — У меня вчерашний ужин еще в горле стоит! Где будем снимать? Шалаш готов?

— Шалаш готов. Поляна — копия той, что на острове, — перешел на шепот Гвоздев, когда они оба вышли в коридор. — А эта девушка никому не расскажет, что узнала вас?

Гвоздев головой отвечал за конспирацию и потому был обеспокоен. Попросив Бревина на минуту задержаться в вестибюле, он вышел на улицу, посмотрел по сторонам, сделал несколько кругов между стоящими на парковке автомобилями, еще мокрыми от ночного тумана, и лишь потом махнул Бревину. «Знал бы он, — думал Бревин, покупая в киоске две бутылки пива, — как я вчера в ресторане на столе отплясывал и позировал на фото финнам».

Они сели в джип, за рулем которого был Чекота, выехали из поселка и свернули на лесную дорогу.

— На островах сейчас туман, — напомнил оператор Гвоздеву. — А здесь ясно и сухо.

— Распалим костер и кинем сырую хвою, — с ходу нашел выход Гвоздев.

Машина свернула с грунтовки, углубилась на пару сотен метров в лес и остановилась на поляне. Посреди нее стоял наскоро сделанный шалаш. Ветки торчали во все стороны, отчего шалаш напоминал небольшого замшелого динозавра, покрытого шипами.

— Время, ребята, время! — поторопил Гвоздев и предупредил Бревина: — Имейте в виду, что на пленку мы снимаем первый и последний раз. Потом будем перегонять сюжет прямиком в аппаратную без всяких дублей!

Оператор принялся устанавливать треногу и протягивать кабель от камеры к джипу, в который была загружена телевизионная аппаратура. Бревин, потягивая пиво, кругами бродил по полянке, стараясь не приближаться к шалашу. Эта уродливая постройка вызывала у него неприятные ассоциации.

— Я готов! — доложил Чекота.

Гвоздев, сидя на корточках, пытался поджечь сырые ветки. Спички обжигали ему пальцы, он кряхтел и дул на них. Наконец над полянкой поплыл жиденький дымок.

— Годится! — махнул рукой оператор, глядя в видоискатель. — Никто не подкопается!

Бревин сел на траву перед шалашом. Брючный ремень впился в тело с такой силой, что пришлось его тут же ослабить на пару дырок.

— Вы слишком радостный, — озабоченно произнес Гвоздев, рассматривая Бревина, словно изваяние скандально известного авангардиста. — Не забывайте, что пошли четвертые сутки вашего пребывания на острове.

— Хорошо, — кивнул Бревин, насупил брови и скорбно скривил губы.

— Не то, — покрутил головой Гвоздев. Он подошел к Бревину, чуть повернул его голову в сторону. Потом отступил на пару шагов, полюбовался.

— Ну? — быстро уставая от такой статичности, процедил Бревин.

— У него такое лицо, будто он торопится на самолет, улетающий на Канары, — подсказал Гвоздеву Чекота.

— Сам вижу! — нервно ответил Гвоздев.

Он и оператор надолго замолчали, уставившись на Бревина.

— Эй, ребята! — усмехнулся Бревин. — Долго мне еще задницей муравьев давить?

— Понимаете, — произнес Гвоздев, не без труда подбирая точные слова. — У вас стал какой-то неестественный вид. Вы будете резко отличаться от остальных игроков, и зритель может заподозрить фальсификацию.

— Вид! — фыркнул Бревин. — А что мне, по-вашему, землю жрать, чтобы вид стал нормальным?

— Тени прихватил? — спросил Чекота у Гвоздева. — Надо грим наложить.

— Сейчас! — спохватился Гвоздев, кинулся к машине и скоро вернулся с большой пудреницей в руке.

Он склонился над лицом Бревина и стал возить кисточкой под его глазами.

— Ты что там, фингалы мне рисуешь? — забеспокоился Бревин. — Зеркало дай!

Он выхватил пудреницу из руки Гвоздева.

— Ну и урод! — честно признался Бревин, глядя на себя, и даже развеселился. — Вот это щеки! А глаза где? Ты мне глаза нарисуй!

Гвоздев, пританцовывая перед Бревиным, словно художник перед полотном, сделал еще несколько штрихов и, наконец, отошел в сторону. Оператор смотрел на натуру сначала невооруженным глазом, затем приник к видоискателю. Он долго молчал, но было понятно, что внешность «робинзона» ему не нравится.

— Надо лицо смазать глиной, — сказал он. — Как Лагутин сделал. Тогда к нам никто не придерется.

— Ты еще предложи его дерьмом вымазать! — обозлился Бревин.

— Что значит комфортная жизнь! — натянуто улыбаясь, сказал Бревину Гвоздев. — Ничем не выведешь ее отпечаток с лица!

— Ладно, делай что-нибудь! — махнул на него Бревин. — Умираю, хочу пива с креветками!

При упоминании пива с креветками Чекота судорожно сглотнул и, дабы отогнать навязчивую мысль, стал подправлять детали шалаша. Гвоздев наковырял в ближайших зарослях крапивы сырой глины и стал размазывать ее по лицу Бревина. Тот уже по-настоящему развеселился, глядя на себя в зеркало.

— Самое прикольное, что я не прихватил с собой воды. Придется с такой рожей возвращаться в гостиницу… Эй, поосторожней! В уши-то не надо заталкивать!

В конце концов и оператор, и Гвоздев удовлетворились обликом Бревина, хотя на него трудно было смотреть без смеха. Бревин это чувствовал, но ничуть не переживал.

— Если вы готовы, тогда начнем, — поторопил Гвоздев, демонстративно взглянув на часы.

— Да уже давно готов, — ответил Бревин. — Это вам мое лицо почему-то не нравится.

— Скажите своими словами, что жизнь на острове изменила вашу сущность, — подсказал Гвоздев. — Что вы познали себя, свои возможности, определили запас прочности…

Тут вдруг Бревин скривился, схватился за живот и проворно вскочил на ноги.

— Начинайте пока без меня, — пробормотал он, выискивая кусты погуще. — А мне надо с японской кухней распрощаться… Будь прокляты тэккомаки, сякэ рору вместе с икрой морского ежа…

С этими словами он вприсядку побежал в заросли и там надолго притих.

— Если мы каждый раз будем столько времени тратить на съемки… — начал было роптать Чекота, но Гвоздев его решительно перебил:

— Денег хочешь?

Оператор денег хотел и замолк. Некоторое время спустя Бревин снова появился на полянке. Он шел неторопливо, и, несмотря на его коричневое от глины лицо, было видно, что он вовсю наслаждается жизнью.

— Поехали! — махнул он рукой и сел у шалаша.

— Мотор! — скомандовал Гвоздев.

— Что я могу сказать? — начал Бревин, с вдохновением пересказывая те слова, которые ему сказал Гвоздев. — Я познал себя. Свою суть. Много чего там было. Но теперь я знаю, что у меня внутри, и по этому поводу могу сказать определенно…

И вдруг Чекота, отвалившись от камеры, согнулся в три погибели и неистово захохотал. Он держался за живот, задыхался и тряс головой, отчего его козлиная бородка мелко дрожала, словно хвост трясогузки. Он хохотал до слез и все никак не мог остановиться.

Глава 20. За что ненавидят журналистов

День выдался по-настоящему теплым. База расслабилась. Над палатками и машинами плыл дымок мангалов. На песчаном пляже обслуживающий персонал азартно играл в волейбол. Мяч то и дело падал в воду, и его вытаскивали длинным удилищем. Подвыпившие технари, схватив какого-то несчастного за руки и ноги, прямо в одежде сбросили его с причала в воду. Он поднял тучу брызг, вынырнул и заорал так, что дружно залаяли дворняги, уже который час пасущие мангал. Закачались на легкой волне, постукивая друг о друга бортами, две моторные лодки. Дежурный наблюдатель, торчащий на спасательной вышке, словно мулла на минарете, с тоской смотрел на острова и зевал.

Кира сидела в шезлонге в тени сосны и читала журнал. Она была в наглухо застегнутой штормовке, правда, без платка, но все равно умирала от жары. Совсем нетрудно было бы снять штормовку, но Кира предпочитала другой способ борьбы с жарой. По мере того как солнце уходило в сторону и тень сдвигалась, Кира время от времени переставляла шезлонг. Так потихоньку она добралась до Ворохтина, который сидел на пне и с самым серьезным видом строгал ветку. Лезвие ножа легко вонзалось в мягкую и сочную древесину, ветка быстро уменьшалась в размере, и когда от нее оставался огрызок размером с карандаш, он выбрасывал его и поднимал с травы новую.

За этим занятием он провел несколько часов, но ничуть не жалел о растраченном впустую времени. Все равно ему некуда было идти. И дело не только в том, что он дал подписку и не имел права покидать базу. Саркисян до сих пор не обзавелся новым спасателем, а Ворохтин не мог бросить оставшихся игроков на произвол судьбы. К тому же с этого пня вся база выглядела как на ладони, и Ворохтин не выпускал из поля зрения Гвоздева.

Наконец ему надоело сорить стружками. Ворохтин отшвырнул ветку в сторону, вогнал нож в рыхлую сердцевину пня и посмотрел на Киру:

— Смотрела последние репортажи с островов?

— Смотрела, — ответила Кира, опустив журнал на колени.

— Что нового?

— Ничего. Бревин обмазал лицо глиной, чтоб комары не кусали. Лагутин невозмутимый какой-то стал, ничто его не волнует, не беспокоит, и говорит тихо, чуть не засыпая перед камерой.

— А Ботаник?

— Тот умница. Из березовой коры сплел корзинки, подвесил к дереву и хранит в них стратегический запас ягод и кореньев…

— Кто из них будет следующим?

— Что? — не поняла Кира.

Ворохтин встал и принялся ходить вокруг пня, глядя на траву, будто искал грибы.

— У меня не выходит из головы Гвоздев, — произнес Ворохтин. — В том, что за всем этим стоит Саркисян, я не сомневаюсь. Но чьими руками он все это делает? Руками Гвоздева?

— Что делает? — не поняла Кира.

Ворохтина злило, что Кира его не понимает.

— Ты что думаешь? — спросил он, остановившись перед ней и закрыв собой солнце. — Что Павлов шел по пляжу к воде и заметал за собой следы? Чушь! Это убийца Павлова, уходя с пляжа, заметал за собой следы.

— Убийца? — повторила она. Журнал съехал с ее колен, упал на траву и раскрылся. На глянцевой странице загорелый мускулистый мужчина рекламировал изящные трусы в полоску.

— Убийца! — подтвердил Ворохтин. — И Павлов и Лена были убиты. Не хочешь написать об этом статейку? Или взять у меня интервью на эту тему?

С пляжа донесся дружный смех. Монтажер отбил мяч в прыжке, и тот, сделав свечку, упал Гвоздеву на голову. Помреж с виноватым видом чесал темечко, а монтажер костерил его.

— И он будет убивать дальше, — сказал Ворохтин, глядя на Гвоздева. — Рейтинг передачи взлетит еще выше, рекламодатели начнут давить друг друга в очереди, а продюсер будет грести деньги лопатой, пока не останется последний робинзон… Интересно, Саркисян уже решил, кто останется?

— Неужели это мог сделать Гвоздев? — произнесла Кира. — Такой интеллигентный молодой человек! А как же он добирался до островов? Моторки ведь у всех на виду. А только попробуй заведи — такой треск начнется!

— А зачем моторка? Он, как и ты, мог приплыть на обычной весельной лодке.

— До Первого еще можно доплыть на веслах. А сколько придется грести до Четвертого? — возразила Кира.

— Для здорового парня это не проблема, — ответил Ворохтин. — Кстати, а где ты брала лодку?

Кира махнула рукой в сторону:

— Вон, видите постройки? Это детский лагерь. Там же есть лодочная станция. — И тотчас ее осенило: — Хотите, я схожу туда и спрошу, кто и когда брал напрокат лодку?

Ворохтин скептически посмотрел на Киру.

— Так тебе и скажут!

— Скажут! — заверила она. Она загорелась этой идеей и вскочила с шезлонга.

— Очень хочется?

— Как вы не понимаете! Это же настоящее журналистское расследование!

— Понимаю. Жареных фактов захотелось. Сенсации.

Кира стиснула губы и гордо вскинула голову.

— Скажите мне, пожалуйста, за что вы так ненавидите журналистов?

— А ты мне скажи: что ты все время паришься в своей штормовке?

— Не ваше дело! — обиженно ответила Кира и, повернувшись, быстро пошла по берегу в сторону детского лагеря.

Глава 21. Безымянный

— Твои соперники, поди, сейчас с голодухи пухнут, а ты кашу с мясом жрать будешь, — сказал Безымянный, помешивая ложкой в котелке. — Совесть не мучает?

Примус тихо гудел, бездымное синее пламя было неподвижным, словно выточенный из лазурита конус, перевернутый кверху дном.

Лагутин натянуто усмехнулся, пожал плечами и пробормотал:

— Каждый по-своему устраивается в этой жизни.

— Ах, сукин ты сын! — покачал бритой головой Безымянный, зачерпнул ложкой кашу и подул на нее. — Устраивается! Да если бы не я, жрал бы ты сейчас заячью капусту вприкуску с мухоморами!

— Будем считать, что мне повезло, — мягко отступил Лагутин.

— Вот именно, повезло! — согласился Безымянный, раскладывая кашу по мискам. — «Пол-лимона» заработаешь, не голодая и ничего не делая! Такой халявы мне даже во сне не увидеть! Я вот таксиста ножиком припугнул и какие-то гребаные десять тысяч рублей из его карманов вытряхнул. А получил за это девять лет с конфискацией. Считай, по году за каждую тысячу. Сколько тебе пришлось бы сидеть за пятьсот тысяч? Пятьсот лет? Эх, мама не горюй!

Он тихо засмеялся, показывая мелкие гнилые зубы, и в уголках его хитрых и жестоких глаз веером собрались глубокие морщинки.

— А почему ты говоришь «пол-лимона»?.. — осторожно произнес Лагутин, принимая из рук рецидивиста миску с горячей кашей. — Мы же договорились, что я отдаю тебе четыреста, а себе оставляю шестьсот.

— Инфляция, фраерок, — ответил Безымянный. — Каша с сегодняшнего дня здорово подорожала на нашем острове. Если не нравится — иди, поищи дешевле.

Лагутин молча пожал плечами, словно хотел сказать: будь по-твоему, пятьсот так пятьсот. Он боялся спорить с Безымянным. Этот уголовник, бежавший из колонии строгого режима, вызывал у него страх и брезгливость. О первой их встрече Лагутин не мог вспоминать без содрогания. За несколько минут до сеанса связи на Лагутина неожиданно напал какой-то жуткий небритый человек с гнилыми зубами, привязал к дереву, стал бить в живот и при этом истерически кричать: «Мент поганый!! Выследил меня, да?! Месяц никто выследить не может! Ах ты, гнида! Падла! Ну признайся же, что ты мент!! Признайся, сука, а то кишки выпущу!!»

И он в самом деле стал размахивать ножом у самого лица Лагутина, словно кишки находились у того во рту. Лагутин тогда здорово сдрейфил и мысленно распрощался с жизнью. Но бритоголовый незнакомец, покрытый татуировками, быстро остыл и стал рассматривать вещи Лагутина. Он поддел ногой котелок, потом попробовал остроту тесака на своем ногте и пощупал одеяло. При этом он с опаской поглядывал на камеру, не смея приблизиться к ней или попасть в поле ее зрения.

«Ну признайся, что ты мусорок!» — уже почти миролюбиво сказал он, вытаскивая из кармана Лагутина радиостанцию. — Я такой базарник только у ментов видел!»

Лагутин клялся, убеждал, доказывал, что он участник шоу «Робинзонада» и никто не догадывается, что помимо него на этом острове есть еще кто-то, что милицию он сам не уважает и рад отдохнуть от нее на этом острове… Безымянный как будто поверил. Но едва Лагутин попросил, чтобы тот дал ему возможность включить камеру и выйти на связь с базой, как все началось сначала. «Ты меня продать хочешь, хорек вонючий?! — орал Безымянный. — За фраера меня держишь?» Тут уже и у Лагутина нервы не выдержали. «Да ты себе только хуже делаешь! — крикнул он. — Если я не выйду на связь с базой, сюда спасатели припрутся!»

Увидев моторку, которая приближалась к острову, Безымянный заволновался и отвязал Лагутина. «Делай что хочешь, — сказал он ему, — но чтобы на остров никто не высадился. Иначе перережу тебе горло быстрее, чем лодка причалит!»

К счастью, все обошлось. Лагутин крикнул спасателю, что у него все в порядке и в помощи он не нуждается.

Мало-помалу Безымянный начал доверять Лагутину. С наступлением темноты он привел его к маленькой рыбацкой палатке, рядом с которой, в засыпанной листьями яме, хранились дюжина консервных банок, пакеты с крупой, чай, сахар и супы быстрого приготовления, а также примус и канистра с бензином.

Первую ночь Лагутин спал под открытым небом, привязанный веревкой к дереву. Наутро Безымянный накормил его гороховым супом с сухарями, а на десерт предложил кружку чифиря.

«Ладно, убедил, что ты не мент! — примирительно сказал Безымянный. — Можешь сваливать отсюда, я тебя отпускаю. Но имей в виду: одно слово про меня вякнешь — я тебя из-под земли достану!» Лагутин объяснил, что у него нет никакого резона сваливать с острова, потому как он намерен выиграть деньги. «Если ты поделишься со мной едой, то потом я поделюсь с тобой выигрышем», — предложил сделку Лагутин.

Услышав про огромные деньги, Безымянный заволновался.

«Сколько вас на этом озере таких шизиков? — спросил он, постучав себя пальцем по голове. — Пятеро? И как долго надо ждать, пока все опухнут с голодухи и на берег попросятся? Месяц?» Лагутин уклончиво ответил, что, может, и месяц, а может, и меньше, если поторопить события. Безымянный долго молчал, потом взглянул на Лагутина и, сплюнув, уточнил: «Это что? Намек? Или просьба? Может, ты меня на мокруху подталкиваешь?»

Прошло два дня. Лагутин, пользуясь туманной погодой, дважды плавал на маленькой надувной лодке на берег и, пробравшись в поселок, на деньги Безымянного закупал продукты, свежие газеты и бензин для примуса. Возвратившись, он точно в назначенное время выходил на связь с базой, рассказывал сказки о своей трудной жизни и перечислял названия трав и кустарников, которые употребил нынче на обед.

«Не разжирей на моих харчах, — предупредил Безымянный как-то, глядя на то, как Лагутин уминает гречку с тушенкой. — А то морда в экране телевизора не уместится!»

«Двое уже выбыли из игры», — как бы невзначай сказал Лагутин, не поднимая глаз и не отрываясь от миски. И в то же время он невольно напрягся, чтобы уловить реакцию Безымянного.

«А что так?» — сдержанно поинтересовался Безымянный.

«Погибли. Один в воде захлебнулся, а другая на сучок напоролась».

«Эх, мама не горюй! — с притворным сочувствием протянул Безымянный, хитро поглядывая на Лагутина. — А может, это твоя работа, фраерок? Мало ли куда ты на лодке мог заплыть?»

«Нет, это не я», — ответил Лагутин и посмотрел на Безымянного тем же взглядом.

Безымянный усмехнулся.

«На меня думаешь? — с пониманием спросил он, потрепал Лагутина по плечу и добавил: — Правильно делаешь!»

Так они и жили в относительном мире и согласии, играя в одну и ту же игру.

— …Ты скоро свалишь, а мне здесь до первого снега сидеть, — сказал Безымянный, облизывая миску. — Надо приличный запас хавки сделать. Сегодня опять дуй в поселок!

— Погода слишком ясная, — попытался возразить Лагутин.

— А ты аккуратненько, камышами, — жестче сказал Безымянный.

— Может, у тебя просто какие-то дела? Так я тебе мешать не буду, залезу в свой шалаш и до шести вечера носа не покажу, — сказал Лагутин и с опозданием подумал, что может показаться слишком догадливым.

Безымянный резко повернулся к нему и схватил его за ворот куртки.

— А вот это, фраерок, тебя не касается! — зашипел он, глядя на малиновое лицо Лагутина маленькими злыми глазками. — Прикуси свой поганый язык, пока я из него фарш не сделал! Мы не на зоне, и ты пойдешь туда, куда я тебе скажу! Понял, гнида?

— Понял.

Безымянный оттолкнул Лагутина от себя.

— Тогда пошли!

Лагутин шел впереди, раздвигая кусты осторожно, чтобы они ненароком не хлестнули Безымянного по лицу. Уголовник шел за ним, след в след, и Лагутин чувствовал затылком его дыхание. «Сейчас как шарахнет меня тесаком по голове! — подумал он и тотчас принялся себя успокаивать: — А что это ему даст? Если я не выйду на связь, в семь вечера сюда нагрянет спасатель со съемочной бригадой, перероет весь остров, найдет мой труп, потом палатку и склад консервов. Вызовет милицию, и кранты этому урке. Зачем это ему надо? К тому же он очень хочет денег».

Утешив себя таким выводом, Лагутин остановился у затоки с черной неподвижной водой, в которой отражались сплетенные между собой ветви деревьев. Безымянный присел у зарослей камышей, пошарил в них рукой и, нащупав шнурок, подтянул к берегу лодку.

— Бензина закупи побольше! — стал давать последние наставления Безымянный и, послюнявив пальцы, принялся отсчитывать деньги. — Ночи все холоднее, мне бензина много понадобится. И не забудь спрятать лодку в камышах, как на берег сойдешь. Но самое главное — замети за собой следы! Чтоб песок после тебя гладкий был! Понял, фраерок? И не писяй кипятком, все у нас получится…

Он дождался, пока Лагутин пристроит свои ноги в тесной лодке, кинул ему пару коротких пластиковых весел и оттолкнул лодку от берега.

«Хрен он от меня сбежит! — подумал Безымянный, приглушая вдруг вспыхнувшее подозрение. — Не такой уж он дурак, чтобы отказаться от пятисот тысяч, которые уже сами падают в руки. Вот только слишком много знает, а это плохо…»

Он стоял у затоки до тех пор, пока лодка не исчезла за песчаной отмелью. Потом он вышел на берег и долго смотрел на соседний остров, похожий на плывущего по озеру ежа.

«Осталось трое, — подумал Безымянный. — Если, как сказал фраерок, поторопить события, то через пару дней вся их гребаная «Робинзонада» закончится…»

Глава 22. Единомышленники

— Добрый вечер, господин спасатель! — театрально произнес Саркисян, приподнял кепку и поклонился. — Вы все еще на свободе?

— Если быть до конца честным, — ответил Ворохтин, — то меня восхищает твоя выдержка.

— О, да! — охотно согласился с этим Саркисян. — Еще моя мама говорила, что на моих нервах можно строить подвесные мосты. А вы, наверное, плохо спите? У вас неважный вид.

— Это дурная наследственность, — с улыбкой ответил Ворохтин. — А вообще, я мстительный и беспощадный человек. И от меня очень трудно избавиться.

— Надо же! — покачал головой Саркисян. — Какая самооценка!

Он снова приподнял кепку и неторопливой походкой пошел в аппаратную, где вовсю шел монтаж очередной подачи.

Темнело. Небесная синева густела, чем ближе к востоку, тем сильнее, но небо оставалось по-прежнему чистым и прозрачным, что предвещало звездную и холодную ночь. Ворохтин поднялся на спасательную вышку. Облаченный в армейский бушлат наблюдатель курил, любуясь кроваво-красным закатом.

— Не волнуйся, не усну, — сказал он.

— Если заметишь сигнальную ракету, постарайся сообщить мне об этом первому, — попросил Ворохтин.

— Без проблем! — пообещал наблюдатель. — А ты думаешь, будет ракета?

Ворохтин пожал плечами:

— Не хотелось бы. Но на душе неспокойно.

— Хватит уже ракет! — сказал наблюдатель и трижды сплюнул через плечо.

Ворохтин спустился вниз. Тут же на него буквально налетела Кира.

— Я все узнала! — зашептала она, хватая его за рукав. — Вот список тех, кто последние три дня брал напрокат лодки! Пойдемте на берег! У вас фонарик с собой?

Они зашли на причал. Кира села на доски, свесила ноги вниз и разровняла на колене мятый клочок бумажки.

— Смотрите! — заговорщицки сказала она, когда Ворохтин посветил на список. — В первый день лодку брали некая Сидоренкова с ребенком, потом сторож Дорохин и бизнесмен Гойдов с девушкой. На второй день опять сторож…

— Из тебя получится настоящая журналистка, — заметил Ворохтин. — Точность и дотошность превыше всего. Ты мне скажи, Гвоздев пользовался лодкой или нет?

— Да, да, да! — горячо зашептала Кира и оглянулась — не подслушивает ли кто. — Вот, пожалуйста! «Гвоздев», а в скобочках — «телевидение». Самое интересное, что он брал лодку именно в ту ночь, когда мы нашли убитую Лену!

Ворохтин взял список из рук девушки и пробежал по нему взглядом.

— Он пользовался лодкой только один раз?

— Лодочник говорит, что за всеми уследить не может, многие берут лодки без спроса, и Гвоздев тоже мог так поступить.

Ворохтин с интересом посмотрел на Киру, заталкивая бумажку в карман.

— Ты мне начинаешь нравиться, — сказал он. — Натура неугомонная и решительная.

— Я хочу написать разгромную статью о шоу-бизнесе, — призналась Кира, слегка зардевшись от комплимента Ворохтина.

— Сенсационный материал?

— Да что вы привязались к сенсации! — воскликнула Кира, готовая обидеться. — Журналистика без сенсации все равно что…

— Брачная ночь без невесты? — предположил Ворохтин.

— Ну, это не вы первый придумали, — ответила Кира. — А во-вторых, сравнение неточное.

— У передачи огромный успех. Дадут написать разгромную статью?

— Написать-то дадут, — вздохнула Кира. — А вот опубликуют ли… Но я сделаю все, что мне подсказывает совесть.

— Браво, — сказал Ворохтин. — Выходит, мы с тобой единомышленники? Этакие ископаемые с тяжелобольной совестью, которые только мутят воду и мешают людям зарабатывать деньги.

— Они убивают людей, — ответила Кира твердо и мстительно.

— Это еще надо доказать, — несколько умерил пыл девушки Ворохтин. — И потому мы не должны выпускать Гвоздева из поля зрения. Он сейчас в аппаратной. Крутись с ним рядом, хорошо? И если вдруг он направится куда-то за пределы базы, то сразу дай знать мне.

Глава 23. Артисты и поклонники

Волна с легкостью приподняла резиновую лодку, выложила ее на песок, словно кусочек торта на тарелку, и откатилась назад. Лагутин тотчас вскочил, чтобы успеть до следующей волны оттащить лодку подальше от воды. Пара встревоженных птиц взмыла в темнеющее небо. Из леса повеяло сыростью и прохладой.

Он закинул сумку на плечо, спрятал лодку в камышах и, чтобы найти ее потом, вогнал в песок высокий шест. Несмотря на то что эта местность мало отличалась от берегов и зарослей острова, сердце Лагутина наполнилось волнующим чувством свободы и легкости. Нечто похожее он испытывал когда-то в армии в первое увольнение после долгого карантина и курса молодого бойца. Забитый, затурканный уставом и «стариками», Лагутин как тень бродил по городскому парку, наслаждаясь одиночеством и свободой. И воздух казался сладким, и деревья представлялись живыми существами, и люди вокруг излучали доброту и ласку…

Задумавшись о прошлом, Лагутин не заметил, как вышел на грунтовую дорогу. Он свернул налево, как объяснил ему Безымянный, и быстро пошел к поселку, который светился россыпью огней.

Оказавшись на центральной улице, Лагутин даже растерялся от изобилия веселых и хмельных людей. Ему показалось невероятным, что шумная и разгульная цивилизация находится столь близко от его острова. Контраст чувствовался необыкновенно ярко. В каких-нибудь трех или четырех километрах отсюда, в затуманенных просторах озера, в гулкой тишине, словно призраки возвышались острова. И на них в суровом одиночестве жили люди, жили по законам замшелой древности, вырывая у природы ничтожные блага, чтобы продлить свое жалкое существование. А здесь весело светились витрины магазинчиков и киосков, завешенные шторами окна гостиниц и охотничьих приютов, сверкали полированными боками дорогие иномарки и водные мотоциклы на прицепах. Из ресторанов и кафе вырывалась ритмичная музыка, и струились по центральной улице аппетитные запахи жареной дичи и рыбы.

— Молодой человек, вы не подскажете, как пройти на шестнадцатую линию? — обратилась к нему подвыпившая девушка с явным намерением познакомиться.

Лагутин отрицательно покачал головой и быстро скрылся в тени забора. «Совсем одичал! — подумал он. — От людей шарахаюсь!»

Он чувствовал себя здесь чужим. Словно огромный корабль, наполненный богатыми и веселыми людьми, подобрал его в океане. И вот мощные лебедки подняли его на борт и поставили на палубу… Лагутин уже забыл, зачем он здесь. Держась ближе к забору, отгораживающему дачные кварталы от улицы, он медленно шел вперед, пялясь на прохожих.

Постепенно он свыкся с шумной атмосферой курорта и понял, что его камуфлированный костюм и щетина на щеках не привлекают ничьего внимания, разве только девушки поглядывают на него чаще других.

— Ой, девочки, смотрите! — пронзительным голоском воскликнула худенькая блондинка в шортах и красной, на синтепоне куртке, показывая на Лагутина пальцем.

Ее подруги вонзили в Лагутина свои взгляды. Ему пришлось остановиться, так как девушки перегородили ему дорогу. По их лицам он понял, что они пытаются вспомнить, где же его видели.

— А вы артист, да? — предположила круглолицая девушка с прической каре.

«Не хватало, чтобы они узнали во мне робинзона!» — подумал Лагутин и, с сожалением разведя руками, отрицательно покачал головой.

— Увы! Я всего лишь охранник с автостоянки.

— Опять тебе, Вика, артист померещился! — проворчала третья девушка со злым смуглым личиком. — Замуж, наверное, пора!

— Но там точно был Затевахин! — не сдавалась Вика. — И нос и уши его… Давай поспорим и вернемся!

— Где же я вас видела? — не сводя восторженных глаз с лица Лагутина, произнесла блондинка, которая узнала его первой. — Сейчас вспомню… А вы случайно не Костолевский? Нет?.. А может быть, Певцов?.. На кого же вы похожи?

— На Толоконникова, — ответил Лагутин и поспешил смешаться с толпой.

«Пора затариваться и сматываться! Не то узнают и начнут брать автографы», — подумал он и, не поднимая лица, стал исподлобья смотреть по сторонам в поисках продуктового магазина. Его внимание привлекла ярко освещенная «стекляшка», небольшая витрина которой впечатляла разнообразием продуктов. Там он закупил все, что заказал ему Безымянный, и, отягощенный сумкой с раздутыми боками, пошел на заправочную станцию. Пацаны, подрабатывающие на обслуживании клиентов, раздобыли для него старую, но еще вполне пригодную канистру и наполнили ее самым дешевым бензином.

Оставалось еще немного денег, и Лагутин, едва переставляя ноги под тяжестью ноши, остановился передохнуть на открытой терраске пивного бара. Он постыдился своего дремучего вида и не стал заходить в душный и прокуренный зал, наполненный голосами и музыкой. Официант тем не менее проявил готовность обслужить его и на терраске. Ожидая заказанный бокал холодного пива, Лагутин глотал слюни и с нетерпением поглядывал на дверь, ведущую в зал.

И тут сердце его обмерло. «Так вот о каком Затевахине говорили девчонки!» — подумал он, глядя через дверной проем в зал. На маленькой сцене за клавиатурой синтезатора сидел плешивый низкорослый музыкант, а над ним, покачиваясь и тыча пальцем в нотную тетрадь, склонился Бревин. «Робинзон» был хоть и небрит, но одет цивильно, в просторный спортивный костюм с яркой голубой полосой на груди.

— Эта песня посвящается нашему гостю из Москвы Саше, — объявил в микрофон музыкант и надрывно, с искусственной хрипотцой запел что-то пронзительное и тоскливое про братву.

«Гость из Москвы», покачивая плечами, спустился со сцены и сел за столик, заставленный пивными кружками. Сидящая напротив него девица с несвежим лицом оперлась подбородком на кулак и глубоко затянулась сигаретой. Она слушала песню, смотрела на Бревина, и ее глаза наполнялись слезами. Время от времени она вздыхала, прикусывала губы и, пытаясь сказать нечто задушевное, с широким замахом ударяла себя ладонью по груди. Локоть ее, будучи единственной точкой опоры, срывался, и отяжеленная хмелем голова девушки ударялась о стол. Казалось, что она кланяется Бревину в пояс да все время почему-то задевает лбом край стола.

«Вот это «Робинзонада»! — подумал Лагутин и даже присвистнул. — Это что ж получается? Вместо того чтобы шишки лузгать на острове, он здесь под музыку пивом давится!»

Он стал вспоминать, не было ли сообщения о выходе Бревина из игры? Да нет, ничего подобного Лагутин не слышал. Сошли с дистанции только Павлов и Лена. А пропустить столь важное сообщение о Бревине Лагутин никак не мог — радиостанция ведь всегда при нем. Значит, Бревин тайно переправился на берег и теперь вовсю радуется жизни?

«Вот же сволочь! — с ненавистью подумал Лагутин. — Я, как дурак, на острове дичаю, а эта гадина как сыр в масле катается! Он же наверняка и ночует где-то здесь, с лярвами в постели!»

Лагутину стало так обидно, что он даже не допил пиво и поставил бокал на перила с фигурными балясинами. «Может, все давно перебрались жить на берег? — подумал он. — И лишь к сеансу связи возвращаются на острова? Этак я никогда победы не дождусь! В этом поселке можно припеваючи жить хоть до Нового года, хоть до Первого мая…»

С испорченным настроением Лагутин возвращался к озеру. Когда он сошел с грунтовки в камыши, уже совсем стемнело, но лодку он нашел без труда. Погрузив в нее канистру и сумку, Лагутин едва нашел место для себя. Пришлось стоять на коленях, балансируя, чтобы не свалиться за борт.

«Домой!» — без особой радости, но все же с некоторым облегчением подумал Лагутин, отчаливая от берега.

Глава 24. Резать кабанчика

— У меня такое ощущение, что ты темнишь, фраерок…

Безымянный сидел на стволе поваленного дерева и маленькими глотками пил горячий чифирь. Остатки его зубов плохо справлялись с кусочком рафинада, и сахар приходилось размачивать.

Солнце уже поднялось над озером, но его лучи увязали в густом тумане, а потому было еще прохладно и сыро.

— Почему я темню? — осторожно, чтобы не обидеть, спросил Лагутин.

— А почему вчера сказал, что шансов на победу у тебя мало?

— Да я вообще по натуре пессимист! — попытался отшутиться Лагутин и прикусил язык: надо же, едва не проболтался про Бревина!

Безымянный отставил кружку, бережно положил с ней рядом липкий, обгрызенный со всех сторон кусочек сахара и выхватил из-за пояса тесак. Не успел Лагутин догадаться, что сейчас будет, как уголовник кинулся на него, повалил на землю и, приставив к его горлу лезвие, на высокой ноте закричал:

— Ты, падла, меня не зли!! Ты за свой базар ответь!! Я тебе сейчас голову на хрен отрежу и на елку посажу!! Замочу гниду!! На куски порублю и рыбе скормлю!!

Успокоившись столь же внезапно, как и вспылив, Безымянный поднялся на ноги, вытер о брюки выпачканный в глине тесак и сунул его за пояс.

— Чтоб ты быстрее оптимистом стал, — произнес он, — начнем разгонять твоих конкурентов. Мне тоже ждать надоело. У меня деньги на исходе. Собирайся, поплывем к соседу в гости.

— К какому соседу? — насторожился Лагутин.

— Ты ж говорил, что на том острове (он кивнул головой на восходящее солнце) «нового русского» поселили.

— Говорил, — не совсем уверенно ответил Лагутин. — А зачем к нему плыть?

— В баньке попариться да кабанчика зарезать!! — опять истошным голосом заорал Безымянный. — Не задавай идиотских вопросов!!

Лагутин с ужасом покосился на тесак, торчащий за поясом Безымянного.

— Послушай, — как можно мягче произнес он. — Мы так не договаривались. Я тебе что обещал? Что дам тебе половину выигрыша, если ты будешь меня кормить…

— А я не знал, что ты жрешь так много! — с нечеловеческой ненавистью процедил Безымянный, смял в кулаке ворот Лагутина и, качнув бритой головой, ударил лбом по его переносице. Тот сразу обмяк, схватился руками за лицо. Боль была столь сильной, что ему показалось, будто нос с хрустом вошел в черепную коробку.

Пошатываясь, Лагутин отошел к сосне и прислонился к ее стволу. Он был уверен, что вместо носа у него теперь кровавое месиво.

— Ты хоть убей меня, — прошептал Лагутин. — Но я не смогу… Хочешь, я тебе лучше шестьсот тысяч отдам?

Безымянный тотчас подскочил к Лагутину и приподнял его лицо.

— Слово сказал, назад не воротишь. Шестьсот моих! — торопливо проговорил он, напряженно улыбаясь. — Только я никак не пойму, чего ты испугался, фраерок? Я ж не мочить тебя заставляю. А всего-то полить сухостой бензином да поджечь. При таком ветре ельник вспыхнет от одной спички. Твой «новый русский» тут же штанишки промочит от страха и на помощь позовет.

Лагутин осторожно, боясь боли, пощупал нос, а потом посмотрел на пальцы. Странно, но под носом крови не было.

— Заметят нас, — сказал Лагутин уже без надежды на то, что Безымянный от него отвяжется.

— А кто больше должен беспокоиться, чтоб его не заметили? Если меня хоть одна собака увидит, мне опять за решетку идти. А что с тобой станется? С острова снимут и домой отправят? — Он похлопал Лагутина по плечу с небывалым великодушием и добавил: — Не все же время дармовщинку жрать!

Глава 25. Факел

Ворохтин пробежал по берегу километров пять, прекрасно разогрелся и снял с себя курточку, оставшись в одной борцовке. Бронзовый от турецкого загара и лоснящийся от пота, он уже штамповал свои следы на гладком песке пляжа базы, как ему наперерез, будто под колеса «КамАЗа», кинулась Кира.

— Гвоздев только что сел в джип и куда-то уехал! — крикнула она.

Ворохтин остановился и схватил девушку за плечи.

— Сможешь за ним проследить?

— Конечно!

— Поедешь на моей «десятке»!.. Стой! Я тебе дам ключи и рацию!

Ворохтин изо всех сил рванул к «Скорой», которая все еще служила ему домом. Кира отстала, но, пока он вытряхивал из карманов брюк ключи от машины и настраивал на свою волну радиостанцию Павлова, девушка, высунув язык, подбежала.

— Все время будь со мной на связи! — на ходу инструктировал Ворохтин.

— Хорошо!

— И если он сядет в лодку и поплывет к островам, немедленно сообщи!

— Само собой!

— У тебя хоть права есть?! — крикнул он вдогон удаляющейся машине, которая прыгала на дорожных ямках, словно большая механическая лягушка.

Застегивая куртку на ходу, Ворохтин вбежал в аппаратную. Саркисян был занят, он просматривал какой-то эпизод.

— Где твой помощник? — спросил Ворохтин, раздвигая в стороны монтажеров и садясь на стол напротив Саркисяна.

— Привет! Ты еще здесь? — обрадованно произнес Саркисян, словно повстречал лучшего друга. Но его внимание было рассеянным. — После третьего рекламного блока какой даем остров?

— Четвертый! — отозвался кто-то.

— Какой еще Четвертый? Кто там сошел с ума? — беззлобно заворчал Саркисян. — На Четвертом уже следы Павлова простыли! Третий даем! Наш юный друг покажет зрителям, как готовить жаркое из водяной крысы.

Он снова осчастливил своим вниманием Ворохтина:

— Извини, о чем ты меня спросил?

— Гвоздев где?

— Понятия не имею! Где-то болтается, сукин сын. Может, в столовой?

— Куда ты его отправил?

— Да господь с тобой! — отмахнулся Саркисян. — У меня не хватает ни власти, ни денег, чтобы им управлять… Ну-ка, ребятушки, кто даст мне хронометраж смонтированного куска?

— Семнадцать минут, Арам Иванович.

— А-я-яй! Как всегда, перебор!.. Голубчик, может быть, ты слезешь со стола?

— Имей в виду, — сказал Ворохтин, ткнув пальцем в грудь Саркисяну. — Если сегодня что-нибудь случится, то это будет явный перебор и ты уже не отвертишься!

— О чем он? — часто моргая, спросил Саркисян, вращая толстой короткой шеей во все стороны. Чтобы увидеть спину Ворохтина, который уже выходил через тамбур наружу, ему пришлось сделать пол-оборота на крутящемся стульчике. — Наверное, он сошел с ума! Милиция завела на него уголовное дело, и у него от этого поехала крыша!

Ворохтин отошел подальше от генераторов, которые оглушительно трещали, вынул из кармана радиостанцию и надавил кнопку вызова.

Девушка ответила не сразу. Наверное, ей понадобилось время, чтобы пристроить наушник, а сделать это, управляя автомобилем на лесной дороге, было не так-то просто.

— Да… Слушаю! — наконец отозвалась она.

— Кира, ты где?

— Я у него на «хвосте»! — сквозь гул и треск помех раздался ее голос. — Он едет в поселок!

— Он тебя не видит?

— Вряд ли… Очень плохая дорога, а у него скорость будь здоров… Как у вас омыватель включается? Стекло в пыли…

— Кира, будь осторожна! — кричал Ворохтин, кидая взгляды во все стороны. — Не приближайся к нему слишком близко! Этот тип на все способен!

— Хорошо, не беспокойтесь… Ах, черт возьми!

— Что там у тебя?

— Он не доехал до поселка и свернул в лес! По-моему, эта дорога ведет в детский лагерь!

Ворохтин торопливо ходил по опушке леса и места себе не находил. Как жаль, что он не может разорваться на две части! И за островами следить надо, и Гвоздеву на «хвост» не мешало бы сесть, чтобы потом взять его с поличным и как следует намылить ему морду!

— Кира, держись от него на приличном расстоянии! — пуще прежнего забеспокоился Ворохтин — мало ли что этот подонок на безлюдной лесной дороге может выкинуть! — Если он вдруг остановится, сразу же давай задний ход и уходи!

— Поняла, поняла, — процедила Кира. — Что ж вы так кричите… У меня уже в ухе звенит… Ай! Так и знала…

— Что? Он опять свернул?

— Да нет же… Вы меня, наверное, убьете!

— Говори, не трави душу!

— Я передним колесом в яму села.

— И не можешь выехать?

— Пока не получается. Попробую враскачку…

Ворохтин сплюнул и опустил руку с радиостанцией, которая от напряжения уже начала неметь. Доверил девчонке такое опасное дело! Не дай бог с ней какая-нибудь скверная история случится!

— Как ты там, Кира? — спросил Ворохтин, снова прижимая радиостанцию к губам.

— Да вот подкладываю под колесо ветки… Понимаете, тут передок на грунт лег, потому так тяжело выходит…

— Джип где?

— Да его уже не видно. Скрылся за деревьями.

— А ты уверена, что эта дорога ведет в детский лагерь?

— Конечно, уверена! Вон слева видно, как вода блестит.

— Хорошо, — произнес Ворохтин. — Не суетись. Все, в общем-то, уже понятно… Прислать кого-нибудь на помощь?

— Вы что, опозорить меня хотите? — громко возмутилась Кира. — Сама справлюсь, не маленькая! Веток только надо побольше собрать и под колесо сунуть. А если не получится, я с домкрата попробую…

— Ну давай, пробуй!

Ворохтин отключил радиостанцию и посмотрел на часы. Без четверти шесть! Пятнадцать минут до начала связи с островами.

Он кинулся на спасательную вышку, поднялся наверх и взял у наблюдателя бинокль.

— Что это ты так запыхался? — спросил наблюдатель. — Голую женщину увидел?

Ворохтин молча рассматривал призрачные из-за тумана очертания островов. Мощная оптика стерла объем, и казалось, что острова, словно лодки у причала, прижимаются друг к другу и с Первого острова совсем нетрудно дотянуться до сосновых веток Пятого… Вот опустевший Первый. После того как на нем погибла Лена, он стал казаться Ворохтину темным и мрачным. Этакий Летучий Голландец, дрейфующий по озеру без экипажа, но с тенью мертвеца.

Чуть дальше и правее — Второй. Лагутина увидеть невозможно, даже если бы в распоряжении Ворохтина был телескоп. Зеленая униформа растворяется в лиственной массе, словно кусок сахара в стакане чая. Третий и Четвертый стоят обособленно, разделенные небольшим проливом. Пятый в бинокль различить довольно трудно, он сливается с береговой полосой, и точно определить его границы почти невозможно…

Ворохтин чуть повернулся и посмотрел на лодочную станцию. Казалось, что стекла бинокля запотели. Густой туман серыми смазанными полосами накрыл детский лагерь и большую часть озера. С трудом можно было различить лишь темную полоску причала. Все остальные детали были словно смыты скипидаром с полотна художника.

— Случилось что-нибудь? — уже с нотками озабоченности спросил наблюдатель, пялясь на туманные очертания островов. Ворохтин вел себя необычно, и это его насторожило.

— Не знаю, — ответил Ворохтин, возвращая бинокль.

— Опять интуиция?

Без пяти шесть! Робинзоны уже должны приготовиться к сеансу связи, еще раз продумать, о чем они собираются рассказать и что показать. Они наводят камеры туда, где будут сидеть, насколько это возможно, приводят в порядок свой внешний вид, стараются улыбаться, проверяют, звонко ли звучит голос. И все это для того, чтобы убедить миллионы болельщиков в своей несокрушимой воле к победе.

Ворохтин настроился на волну Бревина.

— Спасательная служба на связи! У вас все в порядке? — спросил он.

— Конечно, — не совсем уверенно и удивленно ответил Бревин. — А что, собственно, случилось?

— Ничего не случилось, — как можно естественней ответил Ворохтин. — Формальная проверка.

Ботаник долго не отвечал на вызов, и у Ворохтина уже заныло от напряжения под ложечкой.

— У меня все по плану, — наконец флегматичным голосом ответил он на вопрос Ворохтина. — Делаю голубцы из листьев одуванчика и муравьиных яиц. Надеюсь, зрителей не будет тошнить?

— Лодки поблизости не видно?

— Лодки? Да тут такой туман, что я своей руки не вижу, — явно преувеличил он.

Лагутина, как и его соперников, также ничто не беспокоило.

— Холодно и одеяло промокло, — равнодушно сказал он. — А в остальном — полный порядок.

— Пожалуйста, постарайся держать ракетницу при себе, — как о чем-то заурядном, попросил Ворохтин. — И если произойдет нечто нестандартное, немедленно подай сигнал.

— Не совсем понимаю, о чем вы говорите, — зевая, ответил Лагутин. — Но ракетница всегда при мне.

— Глаз не спускай с островов! — назидательно сказал Ворохтин наблюдателю и побежал вниз.

Аппаратная уже была готова к связи с робинзонами. Три монитора уже светились, но на экранах пока была только «кашка». Техник, сидящий за пультом, опустил пальцы на рычажки и кнопки. Саркисян с микрофоном в руках сидел рядом с ним и смотрел на электронные часы, стоящие на монтажном столике.

— Время! — сказал он. — Общий вызов!

Техник нажал на кнопку, и радиосигнал со скоростью света полетел на острова.

— Внимание участникам «Робинзонады»! — сказал Саркисян. — Кто готов к выходу на связь с базой?

— Третий остров готов, — нараспев ответил Ботаник.

Тотчас на одном из мониторов появилось крупное изображение ладони, на которой лежал продолговатый зеленый сверток.

— Запись! — скомандовал Саркисян и снова включил микрофон: — Здравствуйте, Третий! Что это лежит у вас на ладони?

— Это голубец, — прозвучал голос Ботаника, усиленный и искаженный динамиками. — Сейчас я покажу, из чего он состоит…

Огромные пальцы шевелились на экране монитора, разворачивая лист. Отчетливо были видны грязные ногти, кожный узор на подушечках пальцев, мелкая и тонкая сеточка капилляров на листе одуванчика. Мизинец осторожно поддел край листа, и экран заполнила некая омерзительная субстанция, похожая на отварной рис.

— Неужели он это сожрет? — произнес кто-то.

— Не сожрет, так заставим, — отозвался Саркисян. — Соедините меня с Пятым!.. Бревин! Александр! Вы готовы?

Ворохтин стоял за бригадой и не сводил глаз с мониторов. Бревин с коричневым от глины лицом сидит под березой, привалившись спиной к стволу, и приветственно машет рукой… Огромный мизинец ворошит муравьиные куколки; они налипают на обгрызенный ноготь, под которым чернеет грязь… Лагутин, выпрямившись во весь рост, демонстративно выжимает одеяло, показывая, как оно вымокло в тумане. За ним, в самом углу экрана, темнеет давно потухшее кострище, а на скрещенных рогатинах висит девственно-чистый котелок…

Пять минут седьмого. Все в норме. Идет запись.

— …Сегодня утром я проколол шипом терновника новую дырку в ремне! — хвастался перед камерой Бревин.

— С какой стороны ремня, Саша? — вставил вопрос Саркисян. — Ближе к пряжке или наоборот?

И чего Бревин вдруг так смутился? Хороший, с юмором вопрос. На него отвечать — одно удовольствие! Можно неплохо повеселить зрителей. А Бревин стушевался, зачем-то торопливо опустил руки на живот, словно пытался спрятать что-то…

— Аналогов этому блюду нет ни в одной кухне мира, — сказал Ботаник, сунул «голубец» в рот и откусил.

— Мы в этом не сомневаемся! — сказал Саркисян, «перелетев» на Третий. — Расскажите нам о вкусовых качествах этого пирожка!

— Такое ощущение, — медленно произнес Ботаник, не переставая жевать, — словно по языку и небу перекатываются маленькие скользкие шарики, чуть кисловатые на вкус… Это отдаленно напоминает черную икру…

— К сожалению, отдаленно!.. Дайте мне Второй!.. Сергей! Синоптики предсказали, что туманная погода над вашим островом продержится еще неделю.

— Вы меня осчастливили…

Двадцать минут седьмого. Ворохтин потянулся рукой к радиостанции. Надо связаться с Кирой и узнать, как у нее дела. Можно выйти из аппаратной и немного расслабиться. Пока работают камеры, ничего «нестандартного» не произойдет.

Он не успел взяться за штырь антенны, как услышал рядом частое дыхание. Повернул голову и увидел наблюдателя.

— Ну?!

Наблюдатель, словно нарочно, медлил с ответом, смотрел на мониторы, скреб ногтями по небритой щеке.

— Что-то не нравится мне Пятый…

У Ворохтина сердце упало. Не дослушав наблюдателя, он кинулся к выходу. В тамбуре он нечаянно толкнул официантку, которая несла на подносе чашки с кофе. Официантка запищала, поднос подлетел вверх, горячий кофе брызнул во все стороны. Перепрыгивая через катающиеся по полу чашки, Ворохтин выскочил наружу и сразу увидел темное пятно Пятого острова. В первое мгновение он не заметил ничего особенного. Остров в воду не погружался, вулкан на нем не извергался, бомбовой атаке он не подвергался. Но чем ближе Ворохтин подходил к воде, тем все более отчетливо видел яркое пятно, увеличивающееся прямо на глазах. Оно двигалось, словно танцевало, и из-за плотного тумана казалось, что от него во все стороны расходятся лучи.

— Черт возьми, — пробормотал он. — Это что за пионерский костер?

Он вернулся в аппаратную. Сеанс связи подходил к концу. Ботаник, наевшись своих «голубцов», уже отключил камеру. Лагутин на прощание вскинул вверх кулак и сказал «но пасаран!». Бревин вяло убеждал, что у него открылось второе дыхание и он готов сидеть на своем острове сколько угодно.

Ворохтин протиснулся к Саркисяну и выдернул из его потной руки микрофон:

— Бревин, что у вас там горит?

Бревин, не ожидавший подобного вопроса, молча посмотрел по сторонам, пожал плечами и неуверенно переспросил:

— В каком смысле — горит?

— Ты что творишь? — не слишком сильно возмутился Саркисян. — Остановите запись!

— Бревин, на вашем острове очень большой костер, если, конечно, это можно так назвать!

— Костер? — смущенно произнес Бревин и опять посмотрел по сторонам. — Нет, вроде бы ничего…

Ворохтин начал терять самообладание.

— Вы что, запаха дыма не чувствуете? — крикнул он.

— Дыма? — снова переспросил Бревин. — Вроде не чувствую…

Ворохтину показалось, что он разговаривает с идиотом. Опустив руку с микрофоном, спасатель оглядел бригаду и произнес:

— У него что — насморк вместе со слепотой? Там так полыхает, что у нашего берега уже вареная рыба всплывает!

— Где полыхает? — заморгал глазами Саркисян и мимоходом вырубил все мониторы.

— Господи! — взмолился Ворохтин. — Неужели я непонятно выражаюсь? На Пятом острове горит лес!

В аппаратной началось нервное оживление. Технари и монтажеры вслед за Ворохтиным выбежали на улицу. Столпившись на волейбольной площадке, они замолчали и замерли, завороженные жутким и в то же время притягательным зрелищем.

Пятый полыхал, словно сноп. Пламя охватило уже больше половины острова и стремительно перекидывалось на оставшиеся деревья. Усиливающийся с каждой минутой ветер раздувал огонь, наполняя его энергией движения. Красные космы отражались в озере, и создавалось впечатление, что в воде плавает гигантская ракушка, обросшая рыжими водорослями.

— Что это? — бормотал Саркисян и так пялился на горящий остров, словно не мог поверить своим глазам. — Быть не может… Кто это сделал?.. Мистика какая-то…

Ворохтин выхватил из кармана радиостанцию, торопливо ввел частоту и нажал кнопку вызова. Бревин на сигнал не отвечал.

— Вызывай его через каждые полминуты! — крикнул Ворохтин стоящему в общей группе наблюдателю. — Скажи, пусть окунется в озеро прямо в одежде и немедленно уходит с подветренной стороны! Ты понял?!

— Понял! Пусть окунется и уходит с подветренной стороны!

— Ты куда? — растерянно крикнул Саркисян Ворохтину, который во весь опор побежал на причал к моторным лодкам. — Это опасно! Остановите его! Кто-нибудь, задержите его!

Кто-то из технарей для виду попытался догнать спасателя, но, добежав до воды, перешел на шаг, а потом и вовсе остановился.

— Ты не имеешь права туда соваться!! — закричал Саркисян, необыкновенно заволновавшись. — Я отвечаю за твою жизнь!! Немедленно вернись!.. Что вы стоите, остолопы! Догнать его!

Никто не мог понять, почему спасатель не имеет права спасать человека. Саркисян хватал за рукава и толкал в спины своих подчиненных, но толку от этого было мало.

— Милиция!! — не на шутку распалился Саркисян. — Ворохтин, ты об этом пожалеешь!! Не смей трогать моторку, это частная собственность!!

В этот момент на берег, к самому причалу, выехал джип, резко затормозил, и из него выскочил помощник режиссера.

— Гвоздев!! — с новыми силами закричал Саркисян. — Догнать его!! Догнать! Он хочет воспользоваться нашей моторкой!

Гвоздев на мгновение замер, пораженный видом горящего острова, который коптил небо, словно нефтеперерабатывающий завод, но затем послушным цербером бросился Ворохтину наперерез. Он оказался на причале раньше Ворохтина и успел даже принять боксерскую стойку, от которой секундой позже отказался.

Ворохтин приближался к нему с решимостью локомотива, доски под ним скрипели, и весь причал ходил ходуном. До Гвоздева вскоре дошло, что он сам загнал себя в ловушку, и студент с отчаянием посмотрел по сторонам. Увидев валяющийся рядом рычаг от лебедки, он схватил его и с воинственным видом стал им размахивать.

— Не подходи! Голову проломлю! — закричал он.

Ворохтин продолжал идти, словно не стоял впереди него одуревший от безысходности мужик с металлической палицей в руке. Приблизившись на шаг, он увернулся от одного удара, затем от второго, потом присел, и рычаг просвистел над его головой. Гвоздев, схватив железяку двумя руками, словно меч, ударил ниже и попал Ворохтину в плечо. Удар был сильный, и Гвоздев, следуя по инерции за своим оружием, потерял равновесие. Тут спасатель улучил момент и хлестким ударом впечатал кулак в челюсть студента. Выронив рычаг и раскинув руки, Гвоздев перелетел через оградительный леер и упал в воду.

Ворохтин отвязал швартов, прыгнул в лодку и запустил мотор.

— Тебе, сынок, я бы посоветовал утопиться, — сказал он Гвоздеву, который, шумно сморкаясь, лупил руками по воде и пытался ухватиться за дощатый настил.

Придерживая на голове фуражки, к причалу с опозданием бежали милиционеры.

Глава 26. Мистика

Он слишком торопился и совершил ошибку: из двух лодок он выбрал ту, на которой мотор был слабее. Уже несколько минут спустя он увидел, что его настигает вторая моторка. Она неслась по пенному следу и прыгала на волнах. Саркисян, сидящий на носу, грозил ему кулаком и что-то кричал.

Совсем некстати запищала радиостанция.

— Слушаю! — крикнул Ворохтин.

— Это я! — раздался в наушнике голос Киры. — Я уже на базе. Не сердитесь, я пробила колесо… А куда все подевались?

— Поговорим позже, я занят! — ответил Ворохтин и заложил крутой вираж, пытаясь оторваться от преследователей.

— Ворохтин, не делай глупостей! — донесся сквозь вой мотора крик Саркисяна.

Расстояние между лодками увеличилось, но ненамного и ненадолго. Вскоре преследователи поравнялись с ним. Теперь обе лодки шли рядом, словно на параде. Ворохтин упрямо смотрел вперед, демонстративно не желая вступать в разговоры с Саркисяном.

— Ты делаешь себе только хуже! — крикнул Саркисян. — На тебя заведено уголовное дело, и все свои действия ты должен согласовывать с милицией!

Обе лодки промчались мимо Третьего острова. Ботаник, стоя на высоком обрыве, отдавал честь.

— Гражданин Ворохтин! — раздался голос старшего лейтенанта Зубова. — Вы нарушили подписку о невыезде!

Ворохтин чуть потянул рукоятку управления на себя, и его лодка слегка ударилась в борт второй лодки.

— Ох, доиграешься ты у меня! — закричал Саркисян. — Кровавыми слезами плакать будешь!

Сержант, сидящий на корме, прибавил газу, и оперативно-съемочная группа ушла вперед, оставляя за собой брызги и бензиновую гарь.

Окутанный дымом остров надвигался огнедышащей громадой. Сухие ели полыхали как факелы. Языки пламени напоминали развевающиеся флаги, поднятые над островом победителями. Дым, вытесняя туман, стелился над водой. Моторка, идущая впереди, нырнула в него и исчезла из виду.

Ворохтин еще раз, но уже без всякой надежды, попытался связаться с Бревиным. «Неужели он сгорел заживо? А может быть, увидел надвигающийся пожар и кинулся в воду? Намочил радиостанцию и потому не отвечает…»

Он едва успел сбросить скорость и круто повернул в сторону, иначе бы неминуемо врезался во вторую лодку, которая покачивалась на волнах в нескольких метрах от берега. Все ее пассажиры, забыв на время про Ворохтина, молча смотрели на жуткое и в то же время притягательное зрелище. Пожар пожирал последние уцелевшие ели и сосны на дальней стороне острова, лес трещал и стонал, словно в агонии мучилось могучее живое существо. Некогда живописная полянка на краю обрыва, где была установлена камера, превратилась в мрачное, дымящееся пепелище, окруженное обугленными стволами. На одном из них все еще висели почерневшие детали камеры, расплавленные и деформированные от жары. Казалось, что час назад на это место высадилось жестокое, дикое войско. Уничтожая все, что оказывалось на его пути, оно прокатилось через весь лес, оставив за собой мертвую пустыню.

От острова, как от мартеновской печи, тянуло нестерпимым жаром, и потому Саркисян со своей командой не подплывал к нему ближе. Оператор, стоя на коленях, снимал мрачную панораму. Милиционеры, сняв фуражки, смачивали в забортной воде платки и прижимали их к своим разгоряченным лбам. Головешки, плавающие вокруг, методично постукивали о борт лодки, и этот перестук был не менее страшен, чем треск деревьев, лопающихся от жара.

— Тут уж ничего живого не осталось, — произнес Саркисян и стянул с головы кепку. — Сгорел, как картонная фабрика…

— Нарушение правил безопасности при разжигании костров, — констатировал Зубов, протирая мокрым платком шею.

— У меня хранятся расписки всех участников «Робинзонады»! — немного волнуясь, заверил Саркисян. — Всю ответственность за свою жизнь и здоровье они взяли на себя! Так что моей вины здесь нет!

— Да при чем здесь вы, Арам Иванович! — махнул рукой Зубов.

Ворохтин прибавил газу. Его лодка на малом ходу приблизилась к берегу и ткнулась в песок, густо присыпанный пеплом.

— Пожалей себя и свои красивые волосы, голубчик! — крикнул Саркисян, брызгая на свою лысину водичкой. — Ничего ты там уже не найдешь и никого не спасешь.

— Что делает! — покачал головой Чекота, глядя через видоискатель на Ворохтина, который спрыгнул с лодки в воду, вынул из кармана радиостанцию, чтоб не намочить, и прямо в одежде окунулся с головой.

— Ты снимай, снимай, — вздохнув, сказал Саркисян оператору. — Какое мужество! Какая самоотверженность! И все ради того, чтобы поступить наперекор старому доброму Араму Ивановичу. Чтобы ему насолить и испортить настроение.

— До прибытия пожарных нам тут делать нечего, — сказал Зубов, опасаясь, что кто-нибудь может подумать, что милиция тоже обязана лезть в огонь. — Они и тело вынесут. У них на этот случай есть специальные огнеупорные костюмы с независимой системой дыхания…

— Если, конечно, что-нибудь останется от тела, — мимоходом заметил Саркисян, перехватив многозначительный взгляд оператора. — В такой жарище танк сгорит, и болтика от него не найдешь… Узнать бы, с чего все это началось. Молнии вроде не было.

— В природе много необъяснимых явлений бывает, — вторил Чекота.

— А что тут необъяснимого? — пожал плечами Зубов. — Неосторожное обращение с огнем! Однозначно!

— Ну да, — легко согласился Саркисян. — Так оно, наверное, и было.

Прикрывая лицо мокрым рукавом, Ворохтин стал приближаться к поляне. От его одежды повалил густой пар. Нестерпимый жар обжигал нос и уши. Казалось, все это происходит в парилке и какой-то любитель высоких температур чрезмерно плеснул на камни. Ворохтин уже чувствовал, как жар пробивается сквозь толстую подошву его ботинок. Каждый вдох причинял ему нестерпимую боль. Он приблизился к середине поляны, на которой возвышалась гора тлеющих углей, накинул подол куртки на конец большой сосновой ветки и потянул на себя. Хрупкая конструкция из головешек обрушилась, и мириады искр взметнулись в задымленное небо. Но Ворохтин ветку не отпустил и, едва не крича от боли, поволок ее на берег.

Оставив свою ношу на песке, он кинулся к воде, с наслаждением окунул руки и стал пригоршнями лить на голову воду.

— Что это? — поморщившись, спросил Саркисян. — Что за гадость?

Плохое зрение не позволяло ему как следует рассмотреть бесформенный черный предмет, прицепившийся к обгоревшей ветке. Но его вопрос повис в воздухе. Никто не мог ничего сказать определенно.

— Ну-ка, давай к берегу! — скомандовал Зубов сержанту.

Моторка медленно поплыла вперед и мягко наехала на песок. Зубов вышел из лодки первым, за ним сержант, а потом уже Чекота. Зажав нос пальцами, Зубов приблизился к отвратительной дымящейся массе, склонился над ней и тотчас отпрянул.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Саркисян, выбираясь из лодки и несмело приближаясь к милиционеру. — Что это такое? Что за гадость?

— Труп вашего робинзона, — ответил Зубов и отвернул лицо, чтобы поменьше чувствовать смрад горелого мяса.

— Как труп? — прошептал Саркисян. — Этого не может быть… Мистика…

— А вы надеялись, что он выживет?

— Кто надеялся? Я надеялся? Да я вообще… — забормотал Саркисян и, страстно желая немедленно получить исчерпывающие разъяснения, посмотрел на оператора. Но тот лишь молча покрутил головой, и на его искаженном лице можно было заметить отпечаток того же мистического ужаса.

— Можете снимать! — сказал Ворохтин, глядя на свои обожженные ладони. — Зрителям это должно понравиться.

На Саркисяна было страшно смотреть. Казалось, его красное, мокрое от пота лицо сейчас вспыхнет факелом, подобно горящей ели.

— Нет, — бормотал он, медленно пятясь к воде. — Не может быть… Бред…

Вскинув голову, он посмотрел дикими глазами на Ворохтина и направил в него дрожащий палец.

— Это ты… Это все ты…

Ворохтин забрался в лодку и завел мотор.

— Эй! Куда? — крикнул сержант.

— Ворохтин, стоять! — добавил Зубов, но не слишком настойчиво.

— Держите же его! — завопил Саркисян, но его голос заглушил треск мотора. Приподняв передок и отбрасывая в стороны плавающие головешки, лодка помчалась вдоль берега и быстро скрылась в дыму.

Глава 27. Бычок на бойне

Саркисян был настолько погружен в свои размышления (точнее, даже не в размышления, а в странные, неопределенные эмоции), что стал непозволительно рассеянным и едва не пропустил важный звонок от продюсера.

— Боюсь сглазить, но дела у нас идут очень даже неплохо, — сказал он. — Горящий остров сняли с самолета эмчеэсовцы, и я уже дал этот эпизод в качестве анонса. Репортаж о пожаре должен быть ударным, Арам!

Саркисян почувствовал, что у него подкашиваются ноги. К счастью, в уютном трейлере, где он жил, почти невозможно было упасть и пролететь мимо мягкого кресла либо кровати или дивана.

— Успех «Робинзонады» превзошел все ожидания, — продолжал продюсер низким и, как обычно, нарочито безразличным голосом. — Мы вышли в тройку самых популярных передач. Так держать, Арамчик! Из оставшихся участников надо выжать максимум драматизма…

«Черт бы тебя подрал с твоей торопливостью! — подумал Саркисян и, отключив телефон, упал в кресло. — Какого черта надо было спешить с анонсом о пожаре? Теперь задний ход уже не дашь…»

Он еще не знал, как будет выкручиваться, но уже чувствовал, что ложь теперь должна быть еще более жестокой и изощренной.

— Зайди ко мне! — вызвал он по телефону Гвоздева.

— У меня вся одежда насквозь мокрая, Арам Иванович! — заныл в ответ студент. — И губа распухла, есть ничего не могу.

— Я тебя не кушать приглашаю, — ответил Саркисян и швырнул трубку на диван.

В глубокой задумчивости он вынул из шкафа ополовиненную бутылку коньяка, бокал и тонкую нарезку янтарной бастурмы.

«Надо что-то делать. Надо! Надо! — мысленно подначивал он себя, прохаживаясь по маленькой комнатке с бокалом в руке — три шага туда, три шага обратно. — Кто ж сгорел на этом проклятом острове? Вот же какое дурное совпадение! А я уже на крючке, и этот труп ломает весь сценарий!»

Постучавшись, в трейлер вошел Гвоздев. Он был в камуфлированной униформе с чужого плеча, размера шестидесятого. Карманы, которые должны находиться на груди, съехали студенту на живот. Ширинка на брюках сместилась на уровень колен. Выглядел помощник как клоун.

— Неплохо он тебя разукрасил, — не преминул заметить Саркисян, запирая входную дверь на замок.

— Чуть зуб не выбил, сволочь, — проворчал Гвоздев и шмыгнул носом.

Саркисян подошел к окну и задернул штору.

— Не разнюхал, кто там сгорел? — спросил он тихо, кивая на стул.

— Нет! — прошептал Гвоздев, испуганными глазами глядя на шефа. — Вот же вляпались вы! И как вы теперь думаете из этой ситуации выбираться? Должно быть, уже есть какая-нибудь идея?

«Вот же гаденыш! — подумал Саркисян, поглядывая на студента. — Хочет дать мне понять, что это я вляпался и мне придется выбираться! Зря стараешься, мальчик!»

— Да, история неприятная, — задумчиво произнес Саркисян, глядя, как по стенкам бокала сползает маслянистая коньячная пленка. — А самое скверное то, что у передачи очень высокий рейтинг.

— Что ж тут скверного? — криво улыбнулся разбитыми губами Гвоздев.

— А то, что все мы теперь находимся под пристальным вниманием завистников и конкурентов. Если разнюхают про махинацию… — Саркисян сделал паузу и выразительно посмотрел в глаза Гвоздеву. — В которой, между прочим, ты принимал самое активное участие…

— Так я же… — попытался оправдаться Гвоздев, сославшись на то, что лишь выполнял поручение главного режиссера, но Саркисян его осадил:

— Молчи! Подумай лучше о своем будущем! Если в институте узнают, в каком обмане ты замешан, то вылетишь оттуда, как пробка! И не видать тебе диплома режиссера, как своих ушей!

— Так это ведь вы… — Гвоздев сделал вторую попытку оправдаться, но снова безрезультатно.

— Что?! — вспылил Саркисян. — Что ты хочешь сказать? Что выполнял мой приказ? Это ты потом своему ректору объяснишь! Бревин через неделю растрезвонит по всей Москве, как студент Гвоздев снимал его в ста метрах от гостиницы, выдавая это за необитаемый остров. Он будет рассказывать об этом как анекдот, чтобы потешить братву! А если меня спросят, я скажу, что ничего не знаю, что студент Гвоздев вступил в тайный сговор с Бревиным, чтобы мошенническим путем получить миллион рублей!

— Да что вы, Арам Иванович! — испугался Гвоздев. — Да разве я собирался что-нибудь против вас… Я не отрицаю, конечно же, я тоже виноват. Это наша общая с вами проблема.

— Ты уже начинаешь исправляться! — удовлетворенно произнес Саркисян и достал из шкафа второй бокал. — Выпей, чтобы на твоей губе твердый шанкр не вскочил.

— Что же делать? — насупившись, пробормотал Гвоздев, наполняя бокал коньяком.

— Думать! Это ведь твоя проблема, сынок. Чем я рискую? Ничем. У меня уже все есть. В том числе и деньги. А скандал лишь добавит мне известности.

— Но вы ж меня не бросайте! — произнес Гвоздев, жалобно улыбаясь.

— Не бросайте! — проворчал Саркисян. — Как жареный петух клюнет в задницу, так сразу: «Не бросайте, Арам Иванович!» Кто это мог быть? Вот скажи мне: какой, извиняюсь, мудак, залез на этот остров и устроил там пожар?

— Может, турист. Или рыбак… — неуверенно произнес Гвоздев, осторожно касаясь разбитыми губами краешка бокала.

— Да все берега кругом утыканы табличками, которые запрещают высадку на заповедные острова! — воскликнул Саркисян. — Значит, этот человек сознательно пошел на нарушение закона, за это и поплатился! Все беды в нашей стране из-за того, что люди плюют на законы. Вот я был в Штатах. Едешь по шоссе, а вокруг пустыня. И стоит табличка: частная собственность. И никакому американцу не взбредет в голову именно в этом месте свернуть с дороги и пописать на чужую землю. Потому что они уважают законы!

Проблема была вовсе не в нарушителе закона, который сгорел на острове, а в Бревине, и Гвоздев со страхом ждал, когда Саркисян закончит долгое вступление и перейдет к главному вопросу: что теперь делать с Бревиным?

Переход оказался на удивление ожидаемым.

— Так что теперь делать с Бревиным? — негромко спросил Саркисян, уклоняясь от молящего взгляда Гвоздева.

— Давайте вырежем эпизод с трупом. Будто никакого трупа там и в помине не было!

Саркисян остановился и, по-прежнему не глядя на помощника, буркнул:

— Ну? И что дальше?

— А дальше вы объявите, что Бревин снимается с соревнований за то, что грубо нарушил правила безопасности при разжигании костра, чем нанес экологии острова непоправимый вред.

Саркисян снова принялся ходить по комнате. «Снимается с соревнований! Ага, сейчас! И придется возвратить Бревину миллион рублей! Разбежался! Эти деньги мне самому нужны…» О том, что Бревин заплатил Саркисяну такую большую сумму, Гвоздев не знал. Может, и догадывался, но, во всяком случае, этого не показывал. Саркисян обмолвился с ним лишь о десяти тысячах, которые, дескать, пошли на покрытие долга за аренду пляжной зоны.

— Ты представляешь, что будет, когда я скажу Бревину: «Мы снимаем тебя с соревнований, потому что на твоем острове случился пожар!» Да он со своими братками всю базу вверх ногами поставит!

— Эх, — вздохнул Гвоздев. — Зря вы с ним связались… — Он тотчас опомнился, прикусил язык и с ходу придумал выход из положения: — А может быть, сжечь участок леса у гостиницы и продолжить съемки на новой натуре?

Саркисян неодобрительно взглянул на студента, постучал себя кулаком по лбу и сказал:

— А еще черной краской нарисовать на теле Бревина ожоги, из жвачки сделать волдыри на его лице и прожечь в нескольких местах униформу. Да? И на этом выжженном острове, питаясь исключительно углем, Бревин будет стремительно жиреть и страдать ежедневными запорами. Да, сынок, зритель глуп и туп! Но не до такой же степени!.. М-да, плакала твоя карьера режиссера.

— Арам Иванович! — взмолился Гвоздев и привстал со стула. — Но что мы еще можем сделать?

— Не ори! — оборвал его Саркисян, сдвинул край шторы и посмотрел в окно. Затем он сел в кресло, закинул ногу на ногу и посмотрел в глаза Гвоздева долгим взглядом.

— Все, в том числе и милиция, уверены, что на острове сгорел Бревин, — тихо произнес он. — Только мы с тобой и Чекота знаем, что это не так. И очень печально, что это не так. Ибо если бы Бревин на самом деле сгорел, то лучшего эпизода для «Робинзонады» трудно было бы придумать. Так зачем ломать голову и изобретать велосипед?

Гвоздев, не въезжая в довольно прозрачный намек шефа, заморгал и стал нервно дергать себя за волосы.

— В каком смысле — велосипед? — пробормотал он.

— В прямом. Все думают, что Бревин сгорел? Так пусть оно так и будет.

— Как так будет? — совсем запутался Гвоздев или же, что было более вероятным, начал играть дурачка.

— Послушай, сынок, — медленно произнес Саркисян. — Я даю тебе шанс спасти свою карьеру и стать полноправным соавтором «Робинзонады». Для этого ты должен сделать один сильный, но необходимый шаг. Надеюсь, ты догадываешься какой?

— Арам Иванович, — прошептал Гвоздев, тараща глаза на шефа. — Но как я смогу…

— Очень просто, — заверил его Саркисян. — Бревин, как бычок, сам пойдет на бойню. В двенадцать часов вы с Чекотой отвезете его в лес, где заранее должна быть вырыта яма. Посадишь его перед камерой, возьмешь тесак и станешь показывать Бревину, как надо его держать… Остальное — сущий пустяк. Скинешь тело в яму и закопаешь.

Гвоздев побледнел, на его лбу выступили капли пота.

— Чего ты испугался? — усмехнулся Саркисян. — У вас ведь железное алиби!

— К-к-какое? — заикаясь, спросил Гвоздев.

— Отсутствие состава преступления! Пойми же ты: Бревина уже нет в живых. Он сгорел! Никто не знает, что толстый тюфяк, проживающий в гостинице «Охотник», — это и есть Бревин. На экране его рожа всегда вымазана в глине, так что в поселке его никто не сможет узнать. И зарегистрирован он, если не ошибаюсь, под твоей фамилией. Так?

Гвоздев кивнул и схватился за бокал с коньяком.

— А если… если экспертиза трупа? — пробормотал он.

— Какая экспертиза? — фыркнул Саркисян. — Тебе очень повезло, что ты не видел этот труп! Три обгоревших ребра и жареные кишки — поди докажи, что это не Бревин!

— А Чекота знает об этом… о вашем замысле?

— Зачем торопиться раньше времени? Когда ты прикончишь Бревина, оператор невольно становится соучастником. И потому будет молчать, так как это в его интересах.

Видя, что Гвоздев уже почти решился, Саркисян встал и ободряюще похлопал его по плечу.

— Не переживай, все будет хорошо! — заверил он и еще подлил коньяку в его бокал. — На «Робинзонаде» мы заработаем сумасшедшие деньги. И ты можешь быть уверен: я поделюсь с тобой щедро.

Глава 28. Светлые перспективы

Лагутин пересчитал все банки с тушенкой, пакеты с крупами, коробки с сахаром и рассмеялся от светлых перспектив. Он лег на траву, подложил под голову руки и стал смотреть в серое небо. Значит, так было угодно богу. Это он руками уголовника облегчил его жизнь на острове. Даже если объедаться от пуза, запасов еды хватит минимум на полтора месяца. Такой срок Ботаник не выдержит, сожри он даже всю траву и всех муравьев на острове!

Лагутин снова рассмеялся. Он чувствовал себя просто счастливым. Он думал о том, что судьба порой выделывает удивительные метаморфозы, а потому, прежде чем жаловаться на ее проказы, надо хорошенько подумать: а не благо ли то, что мы сгоряча воспринимаем как наказание?

Вот приключилась такая история: из мест заключения сбежал рецидивист. Укрываясь от милиции, он поселился на безлюдном острове. И надо же случиться такому совпадению! Этот же остров по жребию выпадает Лагутину! Казалось бы, несчастье, трагедия… Сначала Лагутин едва не лишился жизни. Потом уголовник потребовал часть выигрыша — больше половины! Но это на словах. Наверняка негодяй намеревался отобрать у Лагутина весь миллион. Да еще неизвестно, не захотел ли бы он после этого прикончить Лагутина. Ситуация безвыходная? Вроде да, но как все обернулось! Мало того, что зэк сам наказал себя и сгорел в лесу. Так он невольно вывел своим трупом из игры Бревина! А коль база считает Бревина погибшим, то придется самовольщику «воскресать» и идти к Саркисяну с покаянием.

Итак, осталось всего два игрока: Лагутин с полуторамесячным запасом еды и Ботаник, питающийся одуванчиками. Здоровый, сытый мужчина и молодой задохлик, у которого уже наверняка началась дистрофия. Итог игры предрешен. Можно считать, что миллион уже лежит у Лагутина в кармане.

Лагутин размечтался, как приедет домой, рассчитается с долгом и начнет жизнь заново, с чистого листа. Самое прекрасное, что он будет уже знаменит. Даже в дачном поселке, где публика почти не смотрит телевизор, его узнавали моментально! А что будет в Москве? Известность — это всегда деньги. Большие деньги! У него будут брать интервью журналисты газет и телевидения, найдутся литераторы, которые напишут с его слов книгу о выживании на острове. Не исключено, что пригласят рекламировать какой-нибудь товар. Скажем, обувь: «В этих ботинках даже на необитаемом острове можно жить с комфортом!» А почему бы и нет? Ведь он, Сергей Лагутин, знаменитость! Вся Россия и страны ближнего зарубежья вторую неделю не отрываются от телеэкранов. Через телевизоры он вошел в каждый дом, в каждую семью. Для миллионов зрителей его лицо уже стало знакомым и даже родным. При такой популярности стоит только пальцем пошевелить, как деньги посыплются дождем!

Лагутин настолько ясно представил себе свои счастливые перспективы, что жажда приблизить это светлое время заставила его вскочить на ноги и погнала по острову. Ему захотелось сделать что-то грандиозное. Построить большой бревенчатый дом. Или трехмачтовый фрегат. Или мост, связывающий остров с берегом… Нет, мост, пожалуй, строить не стоит. А то снимут с соревнований за непозволительную связь с внешним миром.

В поисках точки приложения сил Лагутин дошел до поляны, которую про себя называл «телестудией». Он подошел к шалашу, провел рукой по крепкой крыше из пластин коры и усмехнулся. Во время одного из сеансов связи Саркисян объявил, что зрительским голосованием его жилище было признано лучшим. По иронии судьбы, Лагутин так ни разу и не спал в нем. Безымянный не отпускал его от себя, привязывая на ночь, как собаку, к дереву. А теперь уже нет смысла возвращаться сюда. В палатке с пенопленовым ковриком и теплее и удобнее: мягко, ни комарья, ни ветра.

Лагутин прошелся по поляне и хозяйским взглядом окинул бутафорное кострище, на котором он ни разу не готовил, совершенно новенький котелок на рогатинах и бревно-стол. «Неплохо бы обновить декорации, — подумал он. — А то не дай бог какой-нибудь дотошный зритель заподозрит неладное…»

Глава 29. Человек в плаще

«Только идиот может утверждать, что три смерти подряд — это случайные события, — думал Ворохтин. — Так задумано. Но кем? Кому выгодно убивать участников игры? Во-первых, Саркисяну. Трупы — это саспенс, это рейтинг передачи, а значит, большие деньги. А во-вторых, выгодно одному из робинзонов, который хочет выиграть миллион».

Ворохтин греб медленно, чтобы не было слышно всплесков. Лодка плыла то ли в дыму, то ли в пропахшем пожаром тумане. Ничего вокруг не было видно. Никакие звуки не проникали извне. Казалось, что лодка, подобно воздушному шару, зависла в облаке. Но Ворохтин знал, что позади него все еще коптит небо огнедышащий Пятый остров. А чуть впереди и левее притаился Второй.

Ворохтин сложил весла и опустил руку в воду. Упругое течение вмиг вытянуло из руки тепло, словно голодные пиявки кровь. Ворохтин почувствовал, как онемели пальцы. Нет, долго находиться в такой воде невозможно. Восприимчивость к холоду, как и масса тела, у всех игроков разная, но тридцать минут — это самый оптимистический предел. За ним стремительно развивается гипотермия, холодовый шок, нарушаются функции дыхания и сердца, и человек погибает. А чтобы переплыть самый узкий пролив между островами, потребуется не меньше часа. Значит, эту версию надо исключить и больше к ней не возвращаться.

Ворохтин вынул руку из воды и подышал на пальцы, согревая их. Гипотетически можно предположить использование дексилина. Если сделать инъекцию этого стимулятора, то в ледяной воде можно продержаться больше часа. Но откуда у робинзонов это редкое и недоступное лекарство?

Еще одна версия — плот. Но что значит построить плот при помощи тесака, которым можно рубить лишь тонкие ветви? Сколько на это уйдет времени? Неделя? А может быть, месяц? И сколько придется махать самодельным веслом, чтобы перегнать неповоротливый и тяжелый плот с одного острова на другой?

А впрочем, кто до конца изучил возможности человека, который попал в экстремальные условия, да еще обуреваем алчностью?

Ворохтин вздохнул, словно хотел сказать самому себе: «Ни к какому выводу ты, братец, так и не пришел». Он взялся за весла и направил лодку на Второй остров, к Лагутину.

Уже стемнело, когда передок лодки с тихим шелестом въехал в плотные заросли камышей. Упираясь веслом в мягкое дно, Ворохтин причалил к берегу. Он находился в средней части острова, в полукилометре от того места, где была установлена камера, и справедливо полагал, что Лагутин никак не сможет его обнаружить.

Закрепив моторку, чтобы ее не унесло ветром, Ворохтин неспешно пошел на северную оконечность острова. Он выбирал заросли плотнее и темнее и пробирался сквозь них бесшумно, не ломая ветвей и не наступая на сушняк. Он часто останавливался, приседал, прячась в буйной зелени, и прислушивался. Ничто не нарушало тишины, лишь иногда давал о себе знать ветерок, с шумом пробегающий по кронам осин и берез. Ворохтин шел крадучись, но сам не до конца понимал, какую цель он преследует, желая остаться незамеченным: либо он собирался следить за Лагутиным, либо за каким-то другим человеком, намеревающимся Лагутина убить. Впрочем, самого Ворохтина этот вопрос мало занимал. Он просто не хотел, чтобы его кто-либо видел, будь то Лагутин, убийца или сам дьявол, потому как оставаться незамеченным — это преимущество на все случаи жизни и редко когда бывает вредным.

Вскоре лес поредел и посветлел, потянуло сыростью и рыбным запахом озера. Между стволов показалась полянка, на которой, по мере того как в разрывах туч проглядывала луна, проявлялись синие тени. В первое мгновение Ворохтин подумал, что он ошибся и, заплутав в потемках, вышел на другую полянку, потому как не увидел ни костра, ни светящихся углей, столь обязательного атрибута походной жизни. Но, подойдя ближе, различил треугольный силуэт шалаша и закрепленную на дереве камеру.

«Спит уж, наверное!» — подумал Ворохтин, но проверить свое предположение не спешил. Он лег на траву под кустом, откуда можно было увидеть достаточно, и лежал там неподвижно, прислушиваясь к шуму ветра в листве, напоминающему морской прибой. Ночь была холодной, и Ворохтин вскоре продрог. «Как же он без костра? Окоченеть можно, если на голой земле лежать!»

И тут в его мозгу вспыхнула внезапная и страшная мысль, от которой в мгновение стало жарко: «А вдруг он уже мертв?» Вскочив на ноги, Ворохтин быстро подошел к шалашу, присел у входа и провел рукой по сухой траве. «Так же разрыв сердца получить можно! — с облегчением подумал он, убедившись, что в палатке пусто, даже одеяла нет. — Но где же Лагутин?»

Не желая нечаянно напугать своим присутствием хозяина, если тот вдруг вернется с ночной прогулки или, что было более вероятно, с ночной рыбалки, Ворохтин снова вернулся в свою засаду и только пристроился под кустами, как увидел бесшумно движущуюся тень.

Он замер, боясь даже дышать. Как назло, луну закрыл толстый слой туч, и поляна погрузилась в плотный мрак. Тараща изо всех сил глаза, Ворохтин с трудом удерживал в поле зрения призрачный силуэт, словно сотканный из темноты. Этот силуэт почти ничем не отличался от кустов можжевельника, которые истуканами окружали поляну, и единственное его отличие было в том, что он двигался. Ворохтин видел, как тень приблизилась к сосне с камерой, на мгновение слившись с ней, затем отделилась и медленно поплыла по кругу. «Лагутин?» — подумал Ворохтин, но тотчас сам возразил себе. Этот человек, больше смахивающий на бесплотное существо, был в длинном плаще с капюшоном, сделанном то ли из резины, то ли из крепкой ткани, чего у Лагутина быть не могло. Но не только это заставляло усомниться, что по темной поляне бродит Лагутин. Этот человек, как и Ворохтин, шел крадучись, что вряд ли стал бы делать хозяин острова. «Неужели это Гвоздев?» — подумал Ворохтин, хотя почти не сомневался, что это так.

Чувствуя, что назревает ответственный и переломный момент, Ворохтин подумал, что неплохо было бы найти увесистую дубинку, которая намного бы облегчила взаимопонимание при общении с незваным гостем. Эта мысль была весьма мудрой, но, как это часто случается, посетила голову спасателя с досадным опозданием. Пока Ворохтин прикидывал, каким еще действием можно получить преимущество, не исключая и кулаков, темный силуэт приблизился к шалашу (почти так же, как это делал несколькими минутами раньше Ворохтин!), присел и замер.

«Спокойно! Не торопись. Не торопись…» — мысленно успокаивал себя Ворохтин, едва сдерживаясь, чтобы не вскочить на ноги и не ринуться в драку. Он правильно делал, что выжидал, и наверняка узнал бы о незнакомце и его намерениях намного больше, а может быть, даже все, если бы вдруг из глубины леса не донесся тихий звук, похожий на шлепок. Вероятно, это была птица, вспорхнувшая с ветки, или же в лужу прыгнула лягушка, но незнакомец моментально выпрямился и бегом кинулся в заросли.

«Уйдет!» — понял Ворохтин и, ругая себя, выскочил из своей засады.

— Гвоздев, стой!! — крикнул он, преследуя беглеца с такой скоростью, на какую вообще был способен, но сослепу налетел на бревно, лежащее посреди поляны, и кубарем полетел в траву. Громко ругаясь, он поднялся. Ушибленная нога болела, и дальше Ворохтин побежал, хромая.

— Тебе конец, Гвоздев! — убеждал Ворохтин темноту, не желая признавать своего поражения. — Запомни, урод, я тебя все равно найду! Я повешу тебя вниз головой и сниму самые лучшие кадры! Ты слышишь меня, гнус?

Он бежал через кусты и валежник напролом, с треском ломая все, что оказывалось на его пути. Выдохшись, он остановился и прислушался. Ему показалось, что где-то правее раздаются шлепки ног по воде. Ворохтин рванул на звук, выскочил на узкую просеку, которая делила остров пополам, и в скупом свете луны снова увидел человека в плаще. Тот бежал напрямик через затоку.

— Стоять, Гвоздев!! — заорал Ворохтин. — Стреляю без предупреждения!!

В этот момент желание иметь пистолет было столь велико, что Ворохтин вытянул вперед указательный палец и едва не крикнул, словно в далеком детстве: «Бах! Бах! Ты убит!» Но человек в плаще угрозы не испугался и побежал по воде еще ретивей. Посреди затоки он, правда, споткнулся и упал плашмя, окунувшись с головой, но сумел быстро подняться на ноги. Не успел Ворохтин преодолеть и трети просеки, как фигура беглеца исчезла за стеной камышей.

— Кто здесь?! — тотчас услышал Ворохтин испуганный голос.

Вспыхнул огонь зажигалки, и Ворохтин увидел встревоженное лицо Лагутина.

— Спасатель, — представился Ворохтин на тот случай, если хозяин острова для острастки решит шарахнуть его тесаком.

— Фу ты! — с облегчением вздохнул тот. — А я подумал, что кто-то чужой… Я на той стороне рыбу острогой бил и тут слышу — голоса…

— У тебя гость. Я видел, как он высадился на твой остров, — немного переврал историю Ворохтин. — И мне пришлось тоже причалить, чтобы разобраться… Ты не видел человека в плаще?

— Нет! — заверил Лагутин и посмотрел по сторонам, хотя увидеть что-либо после зажигалки было невозможно.

— Надо прочесать весь остров, — предложил Ворохтин. — Он скрылся вон там, за камышами.

— Странно, — пробормотал Лагутин, и Ворохтину показалось, что это слово он произнес с суеверным страхом. — Кто мог сюда приплыть ночью? И главное, зачем?

— Я тоже хочу в этом разобраться.

— Гостей мне только не хватало! — с досадой произнес Лагутин и сплюнул под ноги.

— Ты не беспокойся. На базе об этом никто не узнает. Но чем быстрее мы выловим этого говнюка, тем лучше.

Лагутин настороженно взглянул на Ворохтина. В свете луны блеснули его глаза.

— Ты знаешь, кто это?

— Скорее, догадываюсь.

— Мой сосед? Ботаник?

— Об этом потом! — ушел от ответа Ворохтин. — Давай так: я пойду по лесу, а ты берегом…

— Нет-нет! — категорически возразил Лагутин. — По лесу лучше пойду я!

— Разве это так принципиально? — пожал плечами Ворохтин.

— М-м-м… я береговую полосу… не очень хорошо знаю… — неуверенно пробормотал Лагутин.

Ворохтин промолчал, тем самым соглашаясь пойти по берегу. Он подумал, что Лагутин посчитал берег более опасным местом, чем темный и труднопроходимый лес, но постыдился признаться в своей трусости. Откуда ж ему было знать, что они стояли в каких-нибудь десяти шагах от палатки и едва присыпанной листьями пирамидки из консервных банок!

— Хорошо, — кивнул Ворохтин. — Как дойдешь до южной оконечности, поворачивай в обратную сторону. Только иди тихо, чтобы себя не выдать. А я бегом… Надеюсь, сумеешь сопляка на землю положить?

— Нет проблем!

— Встречаемся у камеры!

Они разошлись. Ворохтин побежал по просеке, по песку обогнул поросшую камышами затоку и выскочил на пляж. Ветер усиливался, по озеру шла волна, но туман еще был достаточно плотным и позволял незаметно покинуть остров. Понимая, что вся эта ночная «зачистка» острова — все равно, что мертвому припарки, Ворохтин, чтобы успокоить совесть, полностью обежал его по берегу и закончил круг на поляне.

Через несколько минут туда же подошел Лагутин.

— Ничего?

— Ничего…

— Ну и черт с ним! — решил Лагутин, глядя в ту сторону, где в тумане скрывался остров Ботаника. — Наверное, уплыл уже к себе.

Ворохтин хотел сказать Лагутину, что отныне и до конца своей жизни он должен молиться на острогу, которой бил рыбу, но высказался в более мягкой форме:

— Ты все же не расслабляйся. И не спи сегодня в шалаше. Пересиди где-нибудь в кустах…

Лагутин в ответ кивнул, пробормотал что-то вроде «баба с возу — кобыле легче» и пожал протянутую руку Ворохтина.

— Ты сейчас на базу?

— Покатаюсь по озеру немного, — уклончиво ответил Ворохтин и побежал по сыпучему склону вниз, туда, где он спрятал моторку.

Глава 30. Трещина в стройной версии

«На веслах он далеко не уйдет!» — думал Ворохтин, направляя лодку по лунной дорожке. Рваные тучи словно дразнили его, то закрывая, то вновь открывая луну, и в те короткие мгновения, когда на озеро падал свет, Ворохтин сбавлял скорость и смотрел по сторонам, пытаясь заметить одинокую лодку. Но озеро казалось залитой черным стеклом пустыней, над которой не было ничего, кроме грязных клоков тумана.

Сделав несколько петель между островами, Ворохтин повернул лодку на базу. Мотор не только не давал ему преимуществ, но даже ставил его в невыгодное положение. Беглец запросто мог спрятаться в камышах и оттуда спокойно следить за Ворохтиным, о приближении которого заранее предупреждало тарахтение мотора. «Ладно! — переполненный жаждой мести, подумал Ворохтин. — Я тебя на берегу встречу!»

Метров за сто до берега он сбросил газ, а потом и вовсе заглушил мотор, чтобы не привлекать к себе внимания. Подплыл к берегу на веслах и привязал лодку к корням деревьев, которые нависали над водой. В этом месте ее не так-то просто было заметить, и Ворохтин надеялся, что хотя бы до рассвета моторку не заметят любители свинчивать свечи.

Он пошел по пляжу, приветственно махнул рукой наблюдателю, торчащему на вышке, и тот в ответ кивнул ему. База спала, погруженная в темень и тишину, и мерный треск генератора был здесь единственным звуком. У входа в аппаратную горела тусклая лампочка. Кому-то из техников не спалось. Накинув на плечи теплую куртку, он сидел на бревне и, покашливая, курил.

— Привет! — негромко сказал техник. — Не спится?

Ему явно хотелось поболтать с Ворохтиным. Обслуживающий персонал не был посвящен в детали конфликта, который разгорелся вокруг спасателя, потому его появление ни наблюдатель, ни техник не восприняли как необыкновенное событие. Ворохтин, сожалея, что не может составить им компанию, отрицательно покачал головой и свернул к машинам.

Свою «десятку» он увидел еще издали. У нее в самом деле было спущено переднее колесо, а бока были заляпаны глиной, будто машину недавно вытащили из болота, в котором она увязла по самую крышу. Ворохтин подошел к ней, постучал ногой по колесу и покачал головой. Горе-помощница! Хорошо, что не свалилась в какой-нибудь овраг и не врезалась в дерево.

Он поднялся на травяной склон, на котором стояли палатки тех, кому по рангу не было предусмотрено место в трейлерах, а также туристов и болельщиков. Желтая палатка Киры стояла особняком, перед ней торчала палка с табличкой «Пресса». Вокруг букв лаком для ногтей она пририсовала множество мелких сердечек. Вроде юмор, а вроде и нежный намек на готовность к любви.

«Разбудить?» — подумал Ворохтин, в нерешительности остановившись перед входом, наглухо застегнутым на молнию.

Сейчас бы девушка ему очень пригодилась. Трудно сказать, с какой стороны придет на базу Гвоздев: или он причалит к лодочной станции и пойдет на базу через лес, или причалит прямо к пляжу базы. Кира могла бы следить за пляжем, в то время как Ворохтин перекрыл бы тропу, ведущую в детский лагерь.

«Пусть спит!» — решил Ворохтин и пошел к трейлерам. Мало ли что может случиться. Ставить девчонку на пути серийного убийцы — не самое умное решение. Вдруг негодяй ударит ее ножом? Или задушит? Загнанный в ловушку зверь становится еще более опасным.

Ворохтин приблизился к трейлерам. Ни в одном из них свет не горел. Он тихо прошел мимо «дома» Саркисяна, окно которого было приоткрыто, но завешено шторой. Изнутри доносился тяжелый храп. Следующий трейлер — главного оператора. За ним — помощника режиссера.

Ворохтин медленно обошел трейлер Гвоздева, подыскивая место, откуда хорошо была бы видна входная дверь. «Я не должен позволить ему запереться внутри и опомниться, — думал Ворохтин. — Сразу прижму к стене и вызову милицию. И пусть объясняет, где он шастал ночью в насквозь мокрой одежде. Если будет молчать, то отведу его на лодочную станцию, и пусть сторож подтвердит, что Гвоздев неоднократно брал напрокат лодку!»

Ворохтин был уверен, что доказывать вину Гвоздева вряд ли придется: насмерть перепуганный помощник режиссера сам во всем признается и немедленно сдаст Саркисяна. Главное, напугать как следует. Заставить сознаться в преступлениях немедленно.

Ворохтин подошел к двери и присел, заглядывая под днище трейлера. Хорошо бы спрятаться здесь и схватить Гвоздева за ногу, когда тот будет подниматься по ступенькам. Это был бы серьезный удар по нервам!

Он протянул руку, провел ею по траве и вдруг нащупал пару высоких ботинок. Ворохтин вытащил их и рассмотрел в лунном свете. Ботинки были чистые, сухие, да еще густо смазанные сапожным кремом.

«Запасная пара», — подумал Ворохтин, и все же эта находка вызывала у него неприятное чувство какой-то смутной дисгармонии, словно дала трещину его стройная версия. Ворохтин хмыкнул, еще раз осмотрел ботинки и зашвырнул их под трейлер. «Не может быть!» — попытался успокоить он себя.

Ситуация требовала немедленного разрешения всех сомнений. Поднявшись по ступенькам, Ворохтин взялся за ручку и потянул на себя. Дверь отворилась. Недолго колеблясь, он зашел в темный тамбур, пошарил по стенам в поисках включателя, но так и не нашел его. Тогда Ворохтин отдернул штору, чтобы хоть немного лунного света проникло внутрь трейлера, и приблизился к откидной полке. Ему показалось, что на ней, накрывшись одеялом с головой, кто-то лежит. Не желая верить неприятной догадке, он провел рукой по одежде, висящей на крючке. И куртка и брюки были совершенно сухими. «Что за чертовщина! — подумал Ворохтин. — Кто это здесь дрыхнет?»

Он склонился над спящим человеком, чье шумное сопение уже нельзя было не расслышать, откинул одеяло и провел рукой по обнаженному плечу.

— Кто здесь?! — вдруг раздался вопль Гвоздева, и тотчас ослепительно ярким светом вспыхнуло настенное бра.

Ворохтин прикрыл глаза рукой. Опухший от сна Гвоздев сидел в постели и тянул к подбородку край одеяла, прикрываясь им, как щитом. Никогда еще Ворохтин не видел в глазах мужчины столько ужаса.

— Убивают!! — дурным голосом заорал Гвоздев, хватая со стола книгу и швыряя ее в Ворохтина. — Милиция!! Убивают!! Спасите!! На помощь!!

Плюнув с досады, Ворохтин выскочил на улицу и кинулся в тень деревьев. Приглушенные вопли Гвоздева все еще доносились из трейлера, но, как ни странно, ни милиция, ни кто-либо вообще на них не реагировали. Во всяком случае, Ворохтин не заметил движения между палаток. Только наблюдатель на своей вышке некоторое время смотрел на трейлер Гвоздева, а потом снова перевел взгляд на озеро, покрытое россыпью серебристых бликов.

Вопли утихли. Ворохтин услышал, как клацнул замок в двери трейлера и захлопнулось откидное окно. Потом и свет погас.

«Что бы это значило? — подумал Ворохтин, очень раздосадованный таким поворотом дела. — Гвоздев никак не мог добраться до берега раньше меня. Не на водном же мотоцикле он носился по озеру!»

Ошибка очень расстроила Ворохтина. Он впустую потратил столько сил и времени, но так и не смог доказать, что три смерти были не роковой случайностью.

«Ладно, сволочь! — мысленно обратился он к человеку в плаще, ненавидя его только за то, что не смог его поймать и увидеть его лица. — Все равно я тебя выловлю. Днем раньше, днем позже, но это произойдет непременно!»

Он вернулся к моторке, желая немедленно довести начатое дело до конца. Надеясь, что это поможет ему оставаться незамеченным, он сел за весла и стал грести к лодочной станции. От весел ладони воспалились и горели. Вдобавок стала ныть спина. «Я надолго запомню эту ночь!» — подумал Ворохтин.

Не меньше часа он махал веслами, продвигаясь по мелководью, вдоль берега, к лодочной станции. Небо окончательно расчистилось от туч, и засияла полная луна. От звезд струился колючий холод. Кажется, этой ночью на озеро опустились первые заморозки.

Он причалил к пляжу, прошел мимо переодевалок, сложенных друг на друга топчанов, детских качелей и горок к выбеленному домику с табличкой «Спасательная станция». Чтобы разбудить сторожа и заставить его выглянуть в окно, Ворохтину пришлось долго стучать в дверь.

Наконец старик подал голос.

— Чего надо? — сипло спросил он из-за двери.

— Я из спасательного отряда, — представился Ворохтин, одновременно с этим просовывая в щель между дверью и косяком сторублевку. Купюра отворила дверь лучше ключа. Лязгнул запор. Дверь приоткрылась. Старик, поправляя на плечах телогрейку, рассмотрел купюру в лунном свете.

— Лодка нужна? — спросил он, заталкивая деньги в карман.

— Нет, у меня своя, — ответил Ворохтин.

— А чем я тебе помогу? — развел руками старик, готовый, впрочем, на самую неожиданную просьбу, лишь бы не возвращать сторублевку.

— Посмотри, все ли лодки на месте?

— А это я запросто! — оживился сторож. — Это у меня все под контролем. Должно быть одиннадцать трехместных и девять двухместных. Да еще четыре катамарана, но два я вытащил на берег, у них поплавки дырявые…

С этими словами он пошел к причалу, поднялся на настил и принялся считать:

— Раз, два, три… это двухместные… Четыре, пять… Вот же собака! Нет одной! Опять без спросу взяли, черти рогатые!

— Точно одной нет?

— Точно! — заверил сторож, но не слишком сожалея о пропаже. — Вот сам посчитай: всего должно быть двадцать лодок… А сколько в наличии?

— Может, вернут?

— Вернут, — уверенно кивнул сторож. — Покатаются, побалуют и вернут. Главное, чтобы не утопили.

Он замолчал, глядя в темноту, где плескалась вода, поковырялся пальцами в измочаленной пачке, подул в папиросу и крепко прикусил бумажный мундштук зубами.

— Зима надвигается, — подытожил он, чиркая спичкой. — Пора затаскивать лодки в хранилище.

«Я его спугнул, — подумал Ворохтин, поднимая воротник куртки. — Он знает, что я его ищу, и потому постарается вернуть лодку незаметно. Или кинет ее где-нибудь в камышах…»

Уже забрезжил рассвет, когда Ворохтин вернулся на базу. Моля бога, чтобы в эту ночь ничего плохого не случилось, он забрался в холодную, как морг, «Скорую помощь», накрылся пуховым спальником и мгновенно уснул.

Глава 31. Тот, кто зашел без стука

Ночь была настолько насыщена кошмарами, что утром Гвоздев не мог сказать определенно, на самом деле приходил к нему в трейлер спасатель или же это ему только приснилось. Разбитый, с больной головой, он появился в столовой и, повстречав там Саркисяна, с ужасом вспомнил о том, что должен сегодня сделать.

Саркисян будто не замечал своего помощника. Напрасно Гвоздев пытался попасть в поле его зрения — Саркисян громко обсуждал с монтажерами очередную подачу «Робинзонады» и смотрел на кого угодно, но только не на Гвоздева.

«Может, он отказался от этой мысли?» — со слабой надеждой думал Гвоздев, без аппетита жуя горячий бутерброд с ветчиной и плавленым сыром.

— Арам Иванович! — с мольбой в голосе произнес Гвоздев, остановив Саркисяна в тамбуре.

Главный режиссер одарил студента холодным взглядом и произнес нечто многозначительное:

— Иди и работай! Работай и иди!

Побледневший Гвоздев понял, что шеф не отказывается от своего страшного замысла. На ватных ногах студент вышел из палатки и по большому кругу направился к пожарному щиту. Он кружился вокруг него, как спутник по орбите вокруг Земли, с каждым кругом приближаясь. Ему казалось, что вся база исподтишка наблюдает за ним и злорадно хихикает: «Смотрите! Смотрите! Он делает вид, что просто так прогуливается около пожарного щита! А правым глазом все время косит на лопату! Убийца! И как его только земля носит?»

Липкий от пота, Гвоздев наконец подошел к щиту, встал, как вкопанный, и стал озираться по сторонам. «Так нельзя! — думал он. — Я слишком долго торчу здесь! Надо было быстро пройти мимо и на ходу, не останавливаясь, снять лопату!»

Не чувствуя рук, Гвоздев взялся за выкрашенный красной краской черенок и потянул на себя. Лопата продолжала висеть на крючках, словно приваренная. Оказалось, что какой-то умник прикрутил черенок к крючкам проволокой. Дрожащими руками Гвоздев принялся раскручивать проволоку. «Меня же все видят! — чуть не плача, подумал он. — Сейчас подойдет кто-нибудь и скажет: «А зачем тебе лопата? Могилу рыть собрался? А не Бревину ли случайно?»

Он сорвал лопату и торопливо сунул ее под куртку. Черенок оказался слишком длинным и выпирал из-под куртки. Казалось, что на правом плече Гвоздева вскочила шишка. Хромая, Гвоздев заковылял к джипу. Он кинул лопату между сидений и, не оборачиваясь, чтобы не встречаться со злобными и насмешливыми взглядами, сел за руль.

«А я еще подумаю, убивать его или нет, — мысленно сказал себе Гвоздев. — А яма в лесу… Яма еще ничего не значит. Может, я клад хочу найти! Может, я археологией увлекся!»

Успокаивая себя, он поехал в поселок, все время поглядывая в зеркало заднего вида, свернул в лес и остановился на полянке. Острие лопаты входило в прессованный грунт тяжело, и Гвоздев выдохся, углубившись лишь на штык. «Не маловата будет?» — подумал он, глядя на будущую могилу.

Чтобы все сделать наверняка, он лег рядом с ямой на траву и вытянул ноги. Оказалось, что по длине он перестарался, а вот ширина, если учитывать комплекцию Бревина, была недостаточной. «Видела бы сейчас меня моя мама! — подумал Гвоздев, поднимаясь на ноги и отряхивая руки. — Она бы сошла с ума от стыда и страха… Но почему? Почему? Может, я и в самом деле не собираюсь никого убивать!»

Обман снова подействовал, Гвоздев немного успокоился и продолжил работу. Незаметно пролетел час, а студент углубился лишь на полчеренка. «Успеть бы!» — подумал он и поймал себя на мысли, что где-то здесь кроется спасение. Если он не успеет вырыть приличную могилу до начала съемок, значит, ликвидацию Бревина придется отложить. А там, смотришь, и Саркисян откажется от этой мрачной затеи.

Гвоздев стал нарочно копать медленнее и все чаще останавливался, чтобы передохнуть. Но судьба словно издевалась над ним. Слой глины закончился, и пошел песок. Глубина ямы росла прямо на глазах. И время как будто притормозило. «Черт подери! — мысленно выругался Гвоздев, обратив внимание на то, что врылся в землю уже по пояс. — Куда это я разогнался?»

Он сделал большой перерыв, думая о том, как бы обмануть Саркисяна, потом покопал немного и снова надолго прервался. Времени оставалось вагон!

— Проклятая яма! — пробормотал он и, срывая злость на лопате, принялся копать с удвоенным рвением. Песок вылетал из ямы с такой силой, словно там работала землеройная машина. Углубившись по грудь, он вышвырнул лопату и не без труда выбрался из ямы.

«И что это я раскис? — пристыдил он сам себя. — Надо — значит, надо! Саркисян знает, что говорит. Таков шоу-бизнес. Не я первый это делаю, не я последний. По-другому карьеру не построишь!»

Стараясь не думать о подробностях того, что ему предстоит, Гвоздев вернулся на базу, тщательно вымыл в озере ботинки и руки и стал готовиться к съемкам, будто это было главное, что он должен был сделать в этот день.

Не менее примечательное событие происходило в это время в дачном поселке. Девушка Рая, которую Бревин называл про себя Гуманоидом, пила на веранде чай с ватрушкой и смотрела телевизор. Шла «Робинзонада», ведущий взахлеб говорил о пожаре на Пятом острове, потом на экране появились ужасающие кадры: горящий лес, густой серый дым и обгоревшие человеческие останки, лежащие на песке. «Бревин погиб! — комментировал ведущий. — Язык не поворачивается произнести эти страшные слова…»

«Так это же Сашкин брат! — ахнула Рая. — Сгорел заживо!»

Давясь ватрушкой, Рая вскочила из-за стола и выскочила в огород. «Надо немедленно сказать об этом Сашке! — подумала она. — Может, он еще ничего не знает!»

Оседлав велосипед, она помчалась в гостиницу «Охотник», которая находилась совсем недалеко от дачи и где каждый летний сезон Рая без труда знакомилась с приезжими.

Пропустив мимо ушей вопросы администратора, девушка взлетела по ступенькам на второй этаж и кинулась в конец коридора, где находился номер, в котором она провела незабываемую ночь с обаятельным толстяком.

— Саша! — закричала она, барабаня кулаками в дверь. — Открой! Это я, Рая! Очень важная новость!

Никто не открывал, но Рая видела, что изнутри в замочную скважину вставлен ключ, следовательно, Бревин был в номере. «Может, он спит?» — подумала Рая, дуя на покрасневшие от работы кулаки.

Бревин не спал, но находился в постели.

— Кто это? — шепотом спросила его ушастая брюнеточка Анжела, которую Бревин мысленно прозвал Телепузиком.

— Жена приперлась, — солгал Бревин, причем сделал это с необыкновенной легкостью и артистизмом, присущим уже вполне опытному актеру, привыкшему ежедневно входить в игровую роль.

— Как жена? — ахнул Телепузик. — Разве ты женат?

— Конечно, — пробормотал Бревин и потянулся к бутылке с минералкой. «Сколько же я вчера пропил денег?» — подумал он, стараясь не смотреть на ушастую девушку с покатыми плечами, щедро усеянными веснушками.

— Что ж теперь делать? — прошептал Телепузик, с отчаянием глядя на содрогающуюся под ударами дверь.

— Быстро одевайся! — посоветовал Бревин. — Если она ворвется сюда, то последние волосы тебе вырвет.

Телепузик проворно вскочил с постели и принялся носиться по комнате, на ходу подбирая раскиданные повсюду предметы туалета.

Напившись, Бревин снова повалился на подушки и закрыл глаза, чтобы не видеть сутулой спины и розовых, как у павиана, ягодиц, мелькающих перед ним. «Нельзя же столько пить! — с тоской подумал он. — Пора притормозить. И игру пора заканчивать. Надоело все… И где я только таких крокодилов нахожу?»

Вскоре стуки стихли. Телепузик, уже одетый по полной форме, в скорбной позе сидел на стуле у двери.

— Ушла? — с надеждой спросил он.

— За подмогой, — ответил Бревин, не открывая глаз. — Потому сваливай лучше сейчас.

— Мы еще встретимся?

— Вряд ли, — безжалостно ответил Бревин. — Если она уже приперлась, то останется со мной.

Телепузик осторожно, словно обезвреживал мину, повернул ключ, приоткрыл дверь и выглянул наружу. Убедившись, что коридор пуст, он помахал слабой ручкой и выскользнул из номера.

«Что алкоголь с человеком делает! — думал Бревин, наслаждаясь одиночеством и покоем. — Ведь на трезвую голову я с такой сырокопченой курицей ни за какие деньги в постель не лягу. А как выпью — вокруг букеты красавиц расцветают…»

Он услышал, как тихо скрипнула дверь. Кто-то вошел в его номер. «Если это Гуманоид, — подумал он, — скажу, что с женой был, она только что за чебуреками вышла».

Он открыл глаза и с удивлением увидел, что это был не Гуманоид.

— Привет! — недоуменно произнес он и чуть привстал, натягивая на себя простыню. — Какими судьбами?

Последнее, что он успел увидеть, — это идеально круглое отверстие в стволе пистолета, из которого вырвалось белое пламя.

Глава 32. Перед казнью

— Тридцать минут осталось, надо поторопиться, — сказал Чекота, глянув на часы.

Джип ехал по лесной дороге, поднимая за собой клубы желтой пыли. Дорога была разбита, но для мощной четырехприводной машины это не было препятствием. Ехать можно было гораздо быстрее. Чекота это чувствовал и потому беспокоился.

Но Гвоздев словно забыл, что нужно давить на педаль газа. Он смотрел прямо перед собой, сжимая влажными руками руль, и думал о чем-то страшном — его лицо становилось все более напряженным, а глаза наполнялись ужасом. Джип, не чувствуя воли хозяина, словно засыпал и катился все медленнее, все более лениво выбирался из ям и колдобин.

— Что с тобой? — спросил оператор. — Тебе плохо?

— Кому? — встрепенулся Гвоздев. — Мне? С какой стати мне должно быть плохо?

На вполне безобидный вопрос он ответил с необъяснимой агрессией и тотчас надавил на газ. Джип взревел и подпрыгнул, как мячик. Чекота ударился головой о потолок кабины и ухватился за камеру, которая лежала на заднем сиденье.

— Черт тебя подери, — пробормотал он. — Какая муха тебя сегодня укусила?

Гвоздев попытался взять себя в руки. На некоторое время он вернулся к действительности, включил музыку, глянул на себя в зеркало и поделился с оператором своим мнением о погоде. Но как только машина выехала на асфальт и за деревьями показались дачные дома, его снова охватило оцепенение. Скорость снова упала до двадцати километров в час, и за джипом вытянулся длинный хвост из машин. На узкой дороге они не могли его обогнать и, поторапливая, «моргали» фарами и сигналили. Гвоздев словно не понимал, чего они от него хотят. Наконец он прижался к обочине и остановился.

— Давай-ка я за руль сяду, — предложил Чекота.

Гвоздев расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и стал массировать шею.

— Не могу вспомнить, — пробормотал он. — Куда я дел лопату?

— Какую лопату? — с удивлением спросил оператор.

Гвоздев посмотрел на коллегу, но его взгляд был рассеянным, как у человека, которого одолевает какая-то навязчивая мысль. Ничего не ответив, он обернулся и посмотрел между сиденьями.

— Тебе отдохнуть надо, — заботливым голосом произнес Чекота. — Для этого студентам даются каникулы. А ты к Саркисяну подвязался…

— Фух, — с облегчением выдохнул Гвоздев. — Я же ее в лесу оставил! Совсем из головы вылетело!

Гвоздев повел машину дальше. Чекота поглядывал на него с беспокойством. «Замотался парень! Даже лицо посерело, и пальцы дрожат!»

Гвоздев думал уже не о лопате, а о тесаке. Страшное событие неотвратимо приближалось. «А вдруг я не смогу убить его с первого раза? Что, если я его только раню? И он будет лежать на траве, истекая кровью, и хрипеть…»

Богатое воображение представило Гвоздеву это зрелище во всех деталях. Крупный, тяжеловесный Бревин корчится на траве, в его горле булькает кровь. А он, Гвоздев, с окровавленным тесаком стоит над ним и не знает, куда еще надо ударить, чтобы добить. Руки его дрожат. Сердце готово выпрыгнуть из груди. Чекота в шоке, он застыл с камерой на плече и тихо бормочет: «Что ты делаешь? Что ты делаешь?» Гвоздев ходит вокруг умирающего. Он чувствует страшную слабость и боится выронить тесак. Склонившись над головой Бревина, Гвоздев начинает пилить лезвием его горло…

— …Ты меня слышишь? — словно откуда-то издалека донесся голос Чекоты.

Гвоздев вздрогнул и кинул на него настороженный взгляд. «Он обо всем догадывается!»

— Я спрашиваю: ты спал сегодня хорошо? — повторил оператор.

— Я? Нормально… А почему ты спрашиваешь?

«Ну да, конечно! Саркисян обо всем ему рассказал. Контроль! Теперь не отвертишься. Он сам подаст мне тесак. А потом еще снимет всю сцену на камеру, чтоб потом шантажировать меня… Это конец. Они связали меня по рукам и ногам!»

Гвоздев чуть не проехал мимо гостиницы, резко затормозил, дал задний ход и остановился на парковке.

— Пойду, позову его, — сказал он, криво улыбаясь, и взялся за ручку двери.

— Сиди! — махнул рукой Чекота. — Сам выйдет. Не велика персона.

— Да нет же, — с мягкой настойчивостью произнес Гвоздев и приоткрыл дверь. — Я лучше поднимусь к нему и потороплю. Так будет быстрее.

— Ну как хочешь, — равнодушно ответил Чекота.

Гвоздев быстро поднялся на второй этаж гостиницы. Решение уже созрело. Он знал, что это единственный выход из мрачного тупика, куда его загнал Саркисян. Он пойдет на этот обман ради своего будущего. Сейчас он все объяснит Бревину. Он раскроет перед ним все карты…

Гвоздев подошел к двери номера, который снял для Бревина, и постучал. Дверь оказалась незапертой и медленно раскрылась.

— Можно? — спросил Гвоздев, стараясь удержать на лице маску доброжелательства.

Он переступил порог и увидел, что Бревин лежит в постели. «Хорошо, что не стал его ждать в машине!» — подумал Гвоздев и снова постучал по двери, на этот раз с внутренней стороны.

Бревин не реагировал. Гвоздев медленно приближался к кровати, чувствуя, как в его груди замирает сердце и немеют ноги. Он увидел, что лицо Бревина залито кровью и все вокруг в крови — подушка, простыня и даже стена.

Гвоздев тихо заскулил, закатил вверх глаза и выдавил из себя:

— Опоздал… Он меня подставил… Сволочь! Сволочь!

Подавленный чувством безысходности, он попятился к двери, шатающейся походкой вышел в коридор и поплелся к лестнице. У него гудело в голове, сознание наполнялось голосами, которые становились все более громкими и отчетливыми.

— Остановите его! — крикнула женщина в белом халате, показывая на Гвоздева пальцем. — Он вышел оттуда!

По лестнице громыхали ботинки, цокали каблуки. Из гостиничных номеров выглядывали люди. Пожилой мужчина преградил Гвоздеву путь и спросил:

— У вас пропуск есть?

Отупение овладело Гвоздевым. Он остановился на лестничной площадке и стал шарить по карманам. Снизу быстро поднимались несколько человек в милицейской форме, с «калашниковыми» наперевес.

— Стоять!! — очень грубо крикнул ему один из милиционеров, и Гвоздев тотчас замер, боясь дышать и моргать. «Хоть бы бить не начали!» — подумал он.

Его толкнули к стене, ударами по коленям заставили раздвинуть ноги. Гвоздев не возмущался, только при каждом ударе ойкал. Ни протест, ни злость не вспыхнули в его душе. Все, что происходило, он воспринимал как должное, потому что все было одной историей — начиная с тайного разговора с Саркисяном, продолжая могилой в лесу и заканчивая лесной дорогой.

— Я не хотел, — бормотал он, упираясь руками в стену, обшитую вагонкой, на которой висели кустистые оленьи рога. — Это не я… я просто не успел… я не смог бы так сделать…

Его обыскали, вытащили из карманов бумажник, документы, тесак и коробочку с косметическими тенями. Потом надели наручники. Это было новое для Гвоздева ощущение. Он десятки раз видел в фильмах, как преступникам надевали эти холодные стальные штучки, но никогда не думал, что когда-нибудь окажется в их роли. Гвоздев с удивлением смотрел на свои руки и пробовал разорвать кольцевое соединение.

Чекота увидел, как Гвоздева вывели на улицу и затолкали в зарешеченную милицейскую машину. Он присвистнул, пересел за руль и завел мотор. «Что ж он натворил там? — подумал он, трогаясь с места и разворачиваясь в сторону леса. — А ведь я как чувствовал, что все эти игры с Бревиным добром не кончатся. Все, с меня довольно! Я умываю руки! Пусть Саркисян ищет другого оператора!»

Глава 33. Шприц

Едва рассвело, Лагутин принялся наводить на острове генеральную уборку. Никто и никогда не должен узнать, что на острове жил беглый уголовник! Никакая, даже самая дотошная экспертиза не должна догадаться, что Лагутин с первого до последнего дня «Робинзонады» питался не хуже, чем в родном доме.

Сначала он снял палатку — самый большой и заметный предмет, оставшийся после Безымянного. Хоть и жаль было отказываться от такого уютного и комфортного жилища, но риск, что палатку заметит кто-нибудь из организаторов шоу, был слишком велик. Это ведь не «Робинзонада», а бардак какой-то! Оказывается, ночью, пока Лагутин спит, по острову целые толпы шастают! То беглые каторжники, то спасатели, то подозрительные типы в черных плащах. А завтра, чего доброго, сюда Саркисян со всей группой высадится, чтобы подробнее отснять, так сказать, финальную агонию.

Лагутин аккуратно надрезал большой пласт дерна и скатал его, словно ковровую дорожку. Потом стал рыть яму. В яму он плотно уложил коврик, палатку, примус, пустые консервные банки, бумажки и пакеты, а потом, с невыразимой жалостью и болью, стал хоронить продукты. Оставив себе лишь пачку ржаных сухарей да несколько банок тушенки с рисом, Лагутин раскатал дерн и поправил его края. Идеальная работа! Ни за что не скажешь, что здесь что-то спрятано.

Лишний песок он собрал в куртку, связал ее рукава, отнес на пляж и там высыпал. Продукты рассовал по дуплам. Покончив с бывшим пристанищем Безымянного, Лагутин вернулся к своему шалашу, соорудил костер и тщательно прокоптил на нем котелок. Для пущей убедительности он набрал каких-то ягод, кореньев, залил их озерной водой и поставил кипятиться. Когда на остров приедет съемочная бригада поздравлять его с победой, Лагутин угостит их этим зельем. Пусть попробуют экзотики, которую они так превозносят на протяжении десяти дней!

Пока варилось угощение, Лагутин взял тесак и пошел в заросли камышей. Ночи стали холодные, и без добротной подстилки можно было запросто застудить почки. Камышовые стебли, если их уложить рядами и связать, могли с успехом заменить матрац.

Он подошел к затоке, заросшей крепкими и сухими стеблями, присел, чтобы рубить ближе к корню, и вдруг заметил лежащий у самых ног маленький продолговатый предмет. Лагутин поднял его, положил на ладонь и внимательно рассмотрел. Это был пластиковый шприц, готовый для инъекции. Игла была закрыта колпачком, внутри переливалась прозрачная жидкость.

«Я был здесь вчера, — подумал он. — И вряд ли бы не заметил этой штуковины. Значит, ее выронил «гость», за которым мы со спасателем гонялись сегодня ночью. Он собирался сделать мне укол? Интересно бы узнать, что это за гадость?»

Он немедленно вытащил радиостанцию и связался со спасателем.

— Послушай, — сказал Лагутин. — Я напрасно на мальчишку бочку катил…

— На какого мальчишку? — не понял Ворохтин.

— На Ботаника. Это не он был у меня сегодня ночью.

— Почему ты так решил?

— Я нашел шприц с иголкой. Могу поклясться, что до сегодняшней ночи этой штуки на острове не было. Это кто-то с вашей базы лечить меня надумал.

— Шприц заправлен?

— Да, полностью. Но, сам понимаешь, пробовать на вкус и даже нюхать эту муру у меня большого желания нет.

— Ни в коем случае! — предупредил Ворохтин. — Какой цвет у жидкости?

Лагутин поднял шприц и посмотрел на свет.

— Вроде желтоватый.

— Это плохо, — ответил Ворохтин после недолгой паузы. — Спрячь шприц в надежное место, я при случае посмотрю.

— Что это может быть, как ты думаешь? — заинтригованный реакцией Ворохтина, спросил Лагутин.

— Если это дексилин, то одной инъекции достаточно, чтобы вплавь перебраться с одного острова на другой и при этом даже не подхватить насморка. Так что версию с Ботаником пока рано хоронить.

— Согревающее средство?

— Стимулятор. Пожалуйста, будь осторожен. Особенно после вечернего сеанса связи.

Отключив радиостанцию, Лагутин еще раз внимательно посмотрел на шприц. «Знать бы, чем все это кончится, — подумал он. — Лавровым венком или надгробным?»

Глава 34. Ва-банк

«Я не спасатель, — с раздражением думал Ворохтин. — И не врач. Я провокатор! Черт дернул меня за язык сказать Лагутину про свойства дексилина! А вдруг у него начнется помутнение разума, он пырнет себя иглой в задницу и поплывет убивать Ботаника?»

Водитель киношного автобуса лежал на носилках в салоне «Скорой помощи», зеленый, как лягушка, покрытый каплями пота, и часто дышал.

— Когда плохо стало? — спросил его Ворохтин, нащупывая пульс.

— Утром… А грибы я вчера вечером ел… Часов в десять…

Ворохтин пощупал лоб водителя, потом посмотрел на его зрачки.

— Ты мне прямо говори: ты грибы ел или же закусывал ими?

— Ну, как сказать… — пробормотал водитель.

— Водкой, дорогой мой, ты отравился, а не грибами! — сказал Ворохтин.

Он раскрыл сумку с медикаментами. На самом дне лежала пластиковая коробка с ампулами для инъекций. Ворохтин взял ее в руки и раскрыл.

— Укол будешь делать? — забеспокоился водитель.

Но Ворохтин думал вовсе не о пациенте. Он медленно выкладывал на столик упаковки с глюкозой, инсулином, преднизолоном, новокаином… А вот и «обойма» с дексилином. Целехонькая, все ампулы на месте. А купить его в аптеке без рецепта невозможно.

— Значит, это был не дексилин, — вслух подумал Ворохтин.

— Что? — заволновался водитель, услыша незнакомое слово.

— Что, что… — рассеянно ответил Ворохтин, вскрывая упаковку с ампулами атропина. — Штаны снимай, вот что!

Он вогнал иглу шприца в задницу водителю, словно дротик для игры в дартс, шлепком приложил ватку со спиртом и нравоучительным тоном сказал:

— Имей в виду, это в последний раз. Еще раз так нажрешься — сердце не выдержит.

— Все, завязываю, — поклялся водитель, затягивая ремень на брюках и выползая из машины. — Спасибо, братишка! По гроб обязан!

Ворохтин кинул использованный шприц в корзину для мусора, закрыл сумку и сел на порожек машины.

«Это был героин, вот что, — совершенно ясно понял он. — Это был шприц с героином из косметички Лены, которую у меня забрал Зубов. Наверняка заправлен лошадиной дозой. Что ж, прекрасный способ отправить человека на тот свет!»

Мысль, пришедшая в его голову вслед за этим выводом, была настолько дерзкой, что Ворохтин вскочил, с силой захлопнул дверь «Скорой», запер ее на ключ и решительно пошел на пляж, где под зонтиком у мангала несли бессменное дежурство Зубов и сержант.

— А-а! Сам явился! — обрадованно сказал Зубов. — Садись, приятель! В ногах правды нет.

Он придвинул Ворохтину стул. Видя, что Ворохтин садиться не желает, старший лейтенант нахмурился и спросил:

— Что ж ты подписку о невыезде нарушаешь? Под арест хочешь?

— Я хотел бы узнать, — сказал Ворохтин, — на каком основании вы потребовали от меня подписку?

Сержант, листающий иллюстрированный журнал, вздохнул и сокрушенно покачал головой.

— Что ж у вас память такая плохая? — произнес он и монотонно, нараспев продолжил: — Вы, гражданин Ворохтин, были задержаны за незаконное хранение наркотических средств, что, согласно статье двести двадцать восемь Уголовного кодекса, является тяжким преступлением и наказывается лишением свободы на срок до десяти лет. В интересах следствия мы взяли у вас подписку о невыезде…

— Каких наркотических средств? — перебил его Ворохтин.

— Которые мы у вас изъяли, — повторил Зубов, и в его голосе уже угадывалось назревающее недовольство.

— Вы изъяли у меня шприц, ампулу и белый порошок, — уточнил Ворохтин. — Экспресс-анализа вы не делали и потому не можете утверждать, что это был наркотик.

Милиционеры переглянулись.

— Какие, блин, все умные пошли, — произнес сержант.

Зубов поковырялся в зубах спичкой, швырнул ее себе под ноги и пытливым взглядом посмотрел на Ворохтина.

— Сам напрашиваешься, — недобрым тоном произнес он. — А ведь я хотел все миром решить.

— Мне нужно заключение экспертизы, — твердо сказал Ворохтин.

— А жалеть не будешь?

— Вы зря меня уговариваете, — сказал Ворохтин.

Зубов сплюнул.

— Ну, ладно, — произнес он и посмотрел на сержанта. — Неси изъятые у гражданина Ворохтина материалы и вместе с задержанным отправляйся в лабораторию.

— Ага, — кивнул сержант. — Будет сделано!

Он отложил журнал, поднялся со стула и пошел к серому «УАЗу».

Зубов снова поднял лицо и посмотрел на Ворохтина:

— Спокойная жизнь надоела? Характер показываешь? А ведь мы тебя действительно за решетку упрячем. И не отвертишься.

Ворохтин спокойно смотрел на милиционера:

— Не понимаю, за что вы собираетесь упрятать меня за решетку.

— Не понимаешь? Сейчас поймешь.

Ждать тем не менее пришлось довольно долго. Зубов сначала вел себя подчеркнуто равнодушно, потом стал постукивать пальцами по столу, затем недовольно произнес:

— Он что там, уснул, что ли?

Сержант наконец вылез из «УАЗа», посмотрел в сторону зонтика и произвел какой-то странный жест, будто отряхивал брюки на уровне ширинки.

— Не слышу! — крикнул Зубов.

Сержант махнул рукой, обошел машину и полез в нее через другую дверь.

— Его только за смертью посылать! — снова проворчал Зубов и с каким-то скрытым подозрением взглянул на Ворохтина. Тот, прекрасно зная, что идет ва-банк, тем не менее, вел себя спокойно и даже не смотрел на «УАЗ», в котором сержант искал вещественное доказательство. Ему куда приятнее было пялиться на Киру, которая с полотенцем и зубной щеткой шла к озеру. Это были редкие, можно даже сказать, уникальные мгновения, когда девушка предстала перед базой в тренировочных брюках и короткой футболке на тонких бретельках.

«А она, оказывается, довольно симпатичная без своей дурацкой штормовки и платка!» — подумал Ворохтин.

Кира увидела его, улыбнулась и приветливо помахала полотенцем. Ворохтин тоже помахал ей. «Сейчас сержант принесет косметичку с героином, и больше я ее никогда не увижу», — без особого драматизма подумал он, не исключая и такое развитие событий.

Когда прошли все мыслимые и немыслимые сроки, и Ворохтин уже устал стоять, и Кира уже умылась и снова залезла в свою палатку, а Зубов смотрел на «УАЗ» уже с нескрываемой ненавистью, ударяя кулаком по столу, к зонтику наконец приплелся сержант.

Ворохтин смотрел на него и чувствовал, как спадает напряжение. В руках у сержанта ничего не было.

— Ну? — рявкнул на него Зубов.

Сержант, не исключая серьезной взбучки, на всякий случай остановился шагах в трех от своего начальника и развел руками:

— Хрен ее знает, где она!

Зубов опять кинул на Ворохтина пытливый взгляд. Тот взгляд выдержал, но вот с нахлынувшей улыбкой справиться не смог. Старший лейтенант побледнел и перевел взгляд на сержанта.

— А где она, по-твоему, может быть? — процедил он.

— Не знаю! Она под задним сиденьем лежала!

Зубов снова перевел взгляд на Ворохтина:

— Чего улыбаешься? Ну, чего ты улыбаешься? Твоя работа?

— Нет, — покрутил головой Ворохтин.

— Ты машину вчера на ключ закрывал? — едва сдерживаясь, спросил Зубов у сержанта.

— Машину? — переспросил сержант и часто заморгал.

Зубов в очередной раз повернул голову и посмотрел на Ворохтина. Должно быть, у милиционера уже шея заболела, потому как он принялся массировать ее и при этом сильно морщился.

— Свободен! — сказал он и уточнил: — Пока свободен! И не надо радоваться. Сияешь, как новая копеечка.

— А почему мне не радоваться? — возразил Ворохтин. — Вы же прекрасно знаете, что к этому порошку я не имел никакого отношения. Теперь все потихоньку встанет на свои места.

— Ты так думаешь? — усмехнулся Зубов.

— Да, — подтвердил Ворохтин и посмотрел на полукруглые, словно буйки, острова. — Скоро содержимое сумочки к вам вернется. Только уже в качестве орудия убийства.

Глава 35. Другой вопрос

Обычай стучаться в дверь при входе в чужое жилище рождает серьезные проблемы, когда надо войти в палатку. Ворохтин минуту топтался рядом с палаткой Киры, то покашливая, то щелкая пальцами, то аплодируя. Наконец он задал простой и прямолинейный вопрос:

— Кира! Ты там жива?

— Да, — отозвалась изнутри девушка. — Только ко мне нельзя. Я сейчас!

Он слышал, как шуршит одежда, потом вжикнула «молния», и Кира вышла из палатки. Она опять была в своей вечной штормовке, застегнутой под самое горло. Ворохтин взял девушку под руку и повел к берегу.

— Мне посчастливилось увидеть тебя сегодня без штормовки. Должен признаться, тебе очень идет быть не в ней.

Кира рассмеялась и осторожно высвободила руку.

— Это комплимент? А о чем вы разговаривали с милиционерами?

Он остановился и повернулся к девушке:

— Кира, скажи, ты случайно не видела, кто крутился возле милицейской машины, когда Зубов с сержантом уплыли к Пятому острову?

— Уплыли к Пятому острову? — повторила она и задумалась.

— Это было, когда ты вернулась на моей машине с лодочной станции, — уточнил Ворохтин.

Кира ахнула и прижала ладонь ко рту.

— Вы уже видели? — виноватым голосом произнесла она.

— Что?

— Свою машину!

Ворохтин с досадой покачал головой:

— Ты не о том думаешь! Черт с ней, с машиной!

Они вышли на пляж и сели на лавку.

— А что значит «крутился»? — спросила Кира. Она профессионально чувствовала, что дело пахнет сенсацией, и хотела выжать из Ворохтина всю правду.

— Только это не для печати, — предупредил Ворохтин. — Кто-то умыкнул из машины наркотик.

— Тот самый, который нашли у вас? — Глаза у Киры загорелись от любопытства. — А кому мог понадобиться наркотик?

— Ты не ответила на мой вопрос, — напомнил Ворохтин.

Кира задумалась.

— Если бы вы мне заранее сказали, что надо следить за милицейской машиной…

— Заранее! — хмыкнул Ворохтин. — Если б мне заранее сказали, что на островах один за другим начнут гибнуть люди!

Над озером пролетел красный пожарный вертолет с привязанной к нему емкостью. Зависнув над Пятым, он раскрыл емкость, и на чадящий лес хлынула вода.

— Как всегда, вовремя, — произнесла Кира. — Человек сгорел, лес тоже. Но дым еще идет. Непорядок! И начинается грандиозная показуха. Вертолеты тарахтят, вода брызжет, угли шипят. Такая феерия Саркисяну и не снилась.

— Вот об этом и напиши в свой журнал.

Кира насмешливо покосилась на Ворохтина.

— Что ж вы меня все время учите журналистике! Я буду писать то, о чем публике интересно читать, — ответила она.

— А о чем публике интересно читать?

— О том, что она способна понять своими глупыми и жестокими мозгами. То есть самые примитивные чувства и поступки: струсил, обозлился, влюбился, убил, сожрал, трахнул… Публика заказывает музыку и за нее платит. А я хочу, чтобы мне тоже платили. Я люблю деньги. Мне надоело считать мелочь в кармане. Понятно?

— Конечно, понятно, — ответил Ворохтин. — Но я хотел бы узнать другое: кого — Лагутина или Ботаника — убийца намерен оставить жить?

— Имя победителя хотели бы узнать миллионы зрителей, — ответила Кира, следя за тем, как пожарный вертолет закладывает вираж и скрывается за лесом. — Саркисян объявил тотализатор: первые десять человек, которые дозвонятся в студию и правильно назовут имя, получат призы.

— Кому-то повезет. А я ни разу ничего не выигрывал, — признался Ворохтин.

— Я тоже, — ответила Кира.

— Так попробуй выиграть, — предложил Ворохтин и достал из кармана мобильный телефон.

— Вы что? — Кира с удивлением посмотрела на Ворохтина. — Серьезно?

— А почему бы нет?

Она с опаской смотрела на трубку, словно это был пистолет и Ворохтин предлагал девушке застрелить одного из робинзонов.

— Это ужасно, — произнесла она. — Знали бы зрители, что гадают на крови…

— И все же?

Кира долго не могла назвать имя.

— Ботаник, — наконец прошептала она.

— Что — Ботаник?

— Ботаник победит. А вы как думаете?

— Никак, — ответил Ворохтин. — Все равно ничего не выиграю, так зачем зря голову ломать. Мне не дает покоя другой вопрос.

— Какой же, если не секрет?

— Что связывает убийцу и того человека, который победит.

Глава 36. Прокол

Во второй половине дня Саркисян давал показания в районной прокуратуре.

— То, что Бревин не сгорел на острове, а был застрелен в гостинице — это для меня полнейшая неожиданность! — запальчиво лгал он. — В пьяном угаре такое не пришло бы мне в голову! В кошмарном сне не увидел бы!

Немолодой, высокий, с рыжими усиками и обширной лысиной следователь слушал его внимательно и не перебивая.

— А вот администратор гостиницы утверждает, что ваши сотрудники, в том числе и Гвоздев, дважды в день приезжали за Бревиным и куда-то увозили его на джипе.

— Это ужасно! — произносил Саркисян, прикрывал глаза и прижимал ладонь ко лбу. — Все это безобразие творилось за моей спиной. Люди, которым я бесконечно доверял, нагло пользовались моим доверием. Втайне от меня они вступили в сговор с Бревиным и занялись грандиозной профанацией. Если бы они обманули только меня! Так ведь жертвой этого обмана стали сотни тысяч доверчивых телезрителей!

— Но Чекота сказал, что вместе с Гвоздевым выполнял ваш приказ.

— Правильно! — часто моргая и растягивая пухлые губы в улыбке, подтвердил Саркисян. — А что он еще мог сказать? Что действовал по собственной инициативе? А зачем ему признаваться, если проще все свалить на руководителя. В нашей стране всегда и за все отвечает начальство. Работник пьет — виноват начальник. Работник ворует — виноват начальник. Работник…

— Хорошо, — прервал красноречие Саркисяна следователь и неторопливо вытащил из пачки сигарету. Так же неторопливо прикурил, выпустил струйку дыма, загасил спичку, смахнул со стола пепел. — Я смотрел несколько передач вашей «Робинзонады». Мне понравилось. Ловко вы все закрутили.

Саркисян скромно опустил глаза и заерзал на стуле.

— Спасибо. Очень приятно. Вы даже не представляете, насколько приятны вот такие простые, от души, слова нам, творческим работникам. А то ведь большей частью ругают. Дескать, не заботимся о морально-нравственном воспитании подрастающего поколения…

— Мне кажется, передача во многом бы проиграла, если бы не целый ряд трагических событий на островах.

— Увы, — вздохнул Саркисян и собрал на лбу морщины. — Это так. Но если бы вы знали, какие нравственные муки пришлось мне пережить, принимая решение ставить в программу или не ставить тот или иной эпизод. Поверите? Каждое такое решение — это бессонная ночь. Ведь это для зрителей — игра. А для меня — драма!

— Будь ваша воля, вы бы, наверное, остановили «Робинзонаду», чтобы не подвергать риску оставшихся людей?

— Безусловно! — очень стараясь казаться убедительным, сказал Саркисян и порывисто качнул головой. — Жизнь игроков — вот главная ценность, а не рейтинг передачи и не деньги от рекламы.

— Сохранение жизни игроков оправдает все и снимет любой моральный груз, — развил мысль Саркисяна следователь. — Хотите чаю?

— Совершенно с вами согласен! — все больше оживлялся Саркисян, чувствуя, что грозовые тучи над ним тают. — Вы просто читаете мои мысли… Да, чайку, если можно!.. Святая ложь! Не надо ее бояться, если за ней стоят богоугодные дела!

— Я сразу понял, что вы честный и благородный человек, — сказал следователь. Он стоял к Саркисяну спиной и наливал заварку в стакан. — Сколько вам кусочков сахара?

— Три, пожалуйста… Эх, товарищ следователь! Хоть вы понимаете наш неблагодарный труд! Я всегда готов войти в положение любого игрока, понять его, помочь! Это же игра! Вот, допустим, страдает человек, умирает. А я что — зверь? Мне его почки дороже, чем этот проклятый рейтинг! Ну, взял я грех на душу — пусть радуется жизни, если никому от этого хуже не будет…

— А разве у Бревина были больные почки? — спросил следователь, подавая чашку в руки Саркисяну.

— А то! — произнес Саркисян, отхлебывая из чашки. — Откуда здоровье, если он каждый вечер в баре гостиницы кутил? И наутро лицо его так опухало, что глаз не было видно. Ему перед камерой выступать, а он…

И тут Саркисян с ужасом понял, что проболтался. Он сильно побледнел, медленно поставил чашку на стол и со страхом взглянул на следователя. Тот снова закурил, пристально глядя на Саркисяна сквозь дым.

— Дальше! — произнес он. — Ему перед камерой выступать, а он глаза открыть не может. Так?

Саркисян судорожно сглотнул и неуверенно покрутил головой.

— Я хотел сказать… то есть…

— То есть вы снимали на камеру опухшего от разгульной жизни Бревина до тех пор, пока на Пятом острове не произошел пожар. И чтобы скрыть свою ложь, вы решили Бревина убить?

Страшное волнение охватило Саркисяна. Хватая ртом воздух и прикладывая руки к груди, он торопливо заговорил:

— Это не я! Клянусь вам! Это не я его убил! Я хотел, чтоб он куда-нибудь уехал… Я даже билет на самолет хотел ему купить…

— Почитайте, — оборвал его следователь и придвинул Саркисяну лист бумаги. — Это выписка из протокола допроса Гвоздева. Он утверждает, что именно вы приказали ему убить Бревина на месте проведения съемок. Что это была ваша идея заранее выкопать могилу в лесу. Что именно вы подсказали Гвоздеву, в какой момент тот должен ударить Бревина тесаком.

— Нет!! — дурным голосом закричал Саркисян. — Ложь!! Этот сопляк клевещет! Посмотрите на мои руки! На мои глаза! Молодежь теперь испорчена! Она глубоко порочна! Гвоздев лжет без зазрения совести!.. Я вам скажу! Я вам все скажу! Я знаю, кто застрелил Бревина! Этот человек наркоман, и он хочет бросить на меня тень! Он меня ненавидит и мечтает видеть меня в тюрьме!.. Его фамилия Ворохтин…

— Пишите! — сказал следователь, подавая Саркисяну тонкую стопку чистой бумаги и ручку. — Обо всем, что вам известно, и очень подробно.

Глава 37. Скатертью дорога!

К вечеру ветер стих, в зеркальной воде точечно прорисовались отражения берегов с белым березовым частоколом и темно-синее небо с кляксами розовых облаков. Туман сгущался незаметно, и над водой, не встречая препятствий, скользили хрустально-хрупкие колокольные перезвоны.

В раскладном шезлонге, водрузив ноги на пластиковый стол, сидел худощавый парень в синем джемпере, с коротко стриженной, выкрашенной в цвет огурца головой. В его руке время от времени тонко насвистывал мобильный телефон, парень включал его, подносил к уху и, выслушав, отвечал:

— Спасибо, ваш звонок принят!

Через несколько секунд все повторялось: звучал мелодичный сигнал, и парень, думая о чем-то своем, машинально говорил:

— Спасибо, ваш звонок принят…

Вскоре это занятие ему надоело. Не отключая трубки, он положил ее на стол и наполнил пивом большую керамическую кружку с карельским узором. Он любовался закатом и смаковал пиво, в то время как тысячи наивных людей накручивали телефонные диски и нажимали на кнопки, надеясь дозвониться, чтобы попасть в первую десятку и выиграть приз.

Тут в лагерь прикатил запыленный джип, из него выкатился злой и красный Саркисян и с ходу принялся делать разнос:

— Что вы ходите руки в брюки? Делать нечего? Полчаса до начала связи! Все по своим местам!

Люди засуетились и забегали. Парень с огуречной головой убрал ноги со стола, поставил кружку под стол и снова занялся телефоном.

— Ты с генератором разобрался? — накинулся Саркисян на инженера, который отвечал за всю электрику на базе.

— Вчера на радиостанциях все аккумуляторы сдохли! — переключился Саркисян на связиста. Тот попытался объяснить, что ничего подобного не было, но режиссер не дал ему договорить: — Чтобы на каждой станции по два комплекта было! По два!

Все еще не получив сатисфакции за унижение и страх, которые ему пришлось пережить в прокуратуре, Саркисян засеменил к аппаратной и остановился у наблюдательной вышки. Толстая шея не позволяла ему слишком высоко задрать голову, и Саркисяну пришлось опереться рукой о капот машины и выгнуть спину назад. Но он зря старался. Увидев на верхней площадке Ворохтина, он издал какой-то нечленораздельный звук и поторопился в аппаратную.

— Наделал Саркисян шороху? — спросил наблюдатель, вышедший из будки. В ладони он держал горсть семечек. Лузгая их и сплевывая шелуху под ноги, он оперся о перила рядом с Ворохтиным. — Тепло пошло. Ночью сильный туман будет.

— Вот этого я больше всего и боюсь, — сказал Ворохтин.

— А что его бояться! Это не пожар. И не молния. Сиди себе на полянке у костра, в холодную воду не суйся да по валежнику в темноте не ходи — и цел будешь. Смотри, какой Ботаник умный и осторожный. Рыбу не ловит, по деревьям не лазает. Ковыряется в песке, жрет червяков и радуется жизни. Мне кажется, он пересидит Лагутина. А ты как думаешь?

Ворохтин пожал плечами.

— А я думаю — Ботаник, — продолжал дискутировать сам с собой наблюдатель. — Наши мужики вовсю спорят, пари заключают. Кто на ящик пива, кто на ящик водки.

— У меня к тебе просьба, — сказал Ворохтин и вынул из кармана небольшой сверток. — Это свечи от моторной лодки. Я их выкрутил, чтобы никто ночью с лодкой не баловался. Пусть у тебя будут, мало ли что.

— А ты далеко собрался? — спросил наблюдатель, засовывая свечи в карман.

— В поселок. Посижу в пивнушке, отдохну от «Робинзонады».

— Ну-ну, — с иронией произнес наблюдатель. — Отдохни…

— Но это не все, — прервал его Ворохтин и протянул радиостанцию. — Держи при себе. Не отключайся. Если вдруг поступит вызов, не отвечая, беги к ментам, садись с ними в моторку и гони на Третий, к Ботанику. Чем быстрее, тем лучше.

— А почему именно на Третий? — удивился наблюдатель.

— Вот как причалишь к нему, так узнаешь.

Наблюдатель с подозрением крутил в руках рацию.

— А это что? — спросил он, показывая на маленькую пластиковую бирочку с цифрой 1, привязанную к держателю.

— Это значит Первый остров. Лена пользовалась ею.

— Э-э, нет, — покрутил головой наблюдатель и протянул радиостанцию Ворохтину. — Я суеверный, вещами покойников не пользуюсь.

— Так возьми мою! Какая разница…

Они поменялись станциями. Ворохтин пожал руку наблюдателю и молча пошел вниз. Чтобы избежать случайных свидетелей, он поднялся к лесу и набрал частоту Лагутина.

— Сергей, если сегодняшней ночью ты не заснешь, то, возможно, сохранишь себе жизнь, — сказал Ворохтин спокойно, излишне не драматизируя ситуацию.

— Не совсем понятное, но интригующее предупреждение, — сквозь треск эфирных помех донесся далекий голос Лагутина.

— У тебя опять может быть гость, — пояснил Ворохтин. — Скорее всего это будет знакомый тебе человек из съемочной группы или обслуживающего персонала. Как только ты его увидишь, немедленно дай сигнальную ракету. Немедленно!

— А почему ты решил, что он придет именно ко мне?

— Я думаю, что у вас с Ботаником равные на это шансы. Будь внимателен: убийца может пойти на хитрость и заговорить тебе зубы. Не исключено, что он поздравит тебя с победой и предложит что-нибудь съесть или выпить. Не верь ни одному его слову, даже если это будет Саркисян. Размахивай тесаком и не подпускай его к себе ближе чем на пять шагов. Я буду недалеко от тебя и подъеду быстро.

— Ладно, ладно! — ответил Лагутин, считая, что Ворохтин чрезмерно сгущает краски. — Я смогу за себя постоять, не беспокойся…

Освещенный двумя мощными лампами, Саркисян стоял у озера на фоне кроваво-красного заката.

— Итак, осталось двое, — говорил он в микрофон и короткими толчками дергал головой, что делало его похожим на настороженного петуха. — Два самых стойких и мужественных робинзона вышли на финишную прямую. И ни один пока не намерен сходить с дистанции. Мы с вами являемся свидетелями проявления удивительных волевых качеств. Поединок усложняется не только усиливающимся голодом и холодом. Растут психическое напряжение и тревога…

Безмолвная толпа полукольцом окружила режиссера. В свете ламп порхали серые мотыльки и струился табачный дым. Чуть сгорбившись, словно застыв в поклоне, у треноги с камерой стоял Чекота.

Ворохтин поискал глазами Киру, которая во время сеансов связи обычно околачивалась рядом со съемочной группой. Но песочной штормовки и белого платка нигде не было видно. Пришлось подняться в палаточный городок.

Кира сидела на бревне рядом со своим походным домиком. Она держала на коленях ноутбук и медленно шлепала одним пальцем по клавишам. Рядом с ней трепыхался хилый костерок, и пламя массировало дно алюминиевой кружки, поставленной на два кирпича.

— Здрасьте! — сказала девушка, оторвавшись от творчества. — А я статью заканчиваю. Хотите почитать?

— Нет времени, — ответил Ворохтин, присаживаясь на старую автомобильную покрышку.

— А куда вы торопитесь?

— Жена неожиданно в поселок приперлась. Придется сходить на свидание.

— Жена? — удивленно произнесла Кира и, как могло показаться Ворохтину, с некоторым разочарованием. — А разве… Ну да, действительно…

С неестественной сосредоточенностью она опустила голову, нахмурилась и, прицелившись в какую-то клавишу, ткнула в нее пальцем.

— И долго вы пробудете в поселке? — не отрывая взгляда от экрана, спросила Кира.

— Как положено. До утра.

Кира усмехнулась и снова щелкнула пальцем по клавише.

— Это дурной тон, — сделала вывод Кира, — приезжать к мужу, когда он в командировке.

— Почему? — спросил Ворохтин.

— Мало ли какие у него тут дела… И вообще, все вы врете. И про жену. И про то, что вытаскивание человека из унитаза стоит двести пятьдесят долларов. Вы врунишка похлеще Саркисяна.

Она отставила ноутбук, накинула платок на ручку кружки и сняла ее с огня.

— А ты говорила мне только правду? — спросил Ворохтин, покусывая травинку. — Например, про то, как пробила колесо?

— Вы что! — усмехнулась Кира и поднесла кружку к губам. — Говорить правду в этом царстве лжи? Я ведь журналистка! А знаете, что такое журналистика? Это разговор трех охотников на привале. Врать можно и нужно, но делать это надо правдоподобно и, главное, интересно… Кофе хотите? Или очень торопитесь к своей мифической жене?

— Тороплюсь к мифической жене, — ответил Ворохтин. — Но у меня к тебе одна просьба, Кира. Даже не просьба, а пожелание.

— Валяйте!

— Ночь будет темная и туманная. Со мной всякое может случиться. Я могу нечаянно напороться на сук или утонуть. В общем, не исключено, что меня не станет. Но Саркисян вместе с милиционерами наверняка распустит слух, что я подался в бега.

— Ну! — нетерпеливо произнесла Кира, когда Ворохтин замолчал.

— Попытайся доказать, что это не соответствует действительности. Голову на отсечение даю, что этот материал будет сенсационным и ты заработаешь много денег.

— Договорились, — произнесла Кира, внимательно глядя в глаза Ворохтину, словно пытаясь прочесть его мысли. — Если я правильно вас поняла, вы пришли проститься?

— Как получится…

— Так идите быстрее! — неожиданно громко и сердито сказала Кира и, схватив ноутбук, хлопнула им по своим коленям. — Только от работы отрываете! Скатертью дорога!

И она с силой щелкнула пальцем по клавише.

Глава 38. Добрый совет

Когда начало темнеть, Ворохтин перенес сумку с медикаментами в моторную лодку, спрятанную под обрывом, где она благополучно простояла весь день.

В аппаратной табачного дыма было столько, хоть топор вешай. Бригада готовила очередную подачу. Саркисян был недоволен. Последние выступления Лагутина и Ботаника оказались необыкновенно скучны. Заметно похудевший и изможденный Ботаник занудно рассказывал о том, какой пищевой ценностью обладают слизняки, но так и не продемонстрировал, как он ест эту гадость. Лагутин, который выглядел намного лучше, вел себя как-то странно, поминутно оглядывался по сторонам и нервно постукивал тесаком по стволу березы.

— И это мы будем запускать в эфир? — срывающимся голосом крикнул Саркисян. — Лучше уж вот здесь накрыть столы и заснять, как мы пьем водку и ругаемся матом. Зрителям это понравится куда больше!

Он остановился перед монитором, на котором беззвучно шевелила губами узкая голова Ботаника, и некоторое время с ненавистью смотрел на экран.

— Так не пойдет! — решительно произнес он. — Этого мямлика надо перемежевать с фрагментами каких-нибудь хищных животных. Звоните в студию, пусть там связываются с Дроздовым или Би-би-си, поднимают архивы, но чтобы в кадре обязательно были волк, рысь и медведь. Пока Ботаник пускает слюни перед слизняком, за кустом должен притаиться матерый волчара, который тоже пускает слюни. И вот они оба пускают слюни, а зритель пусть гадает, кто кого быстрее сожрет…

Коллектив угодливо рассмеялся, но большинство работников мысленно выругались: «Чтоб ты провалился! Теперь начнется геморрой с этими зверями!»

Чекота незаметно вышел из аппаратной. Стараясь не попадать в свет лампочек, развешенных на деревьях и врытых в песок шестах, он направился к машине «Скорой помощи». Ворохтин в это время уже запирал двери за ключ, и опоздай Чекота на пару минут, встреча не состоялась бы.

— Добрый вечер, — сказал Чекота, выплывая из темноты.

— Добрый, — ответил Ворохтин. Он узнал оператора по клиновидной бороде, что, как и камера на плече, на всей базе было только его отличительным признаком.

— Я хочу с вами поговорить, — тихо произнес Чекота и посмотрел по сторонам. — Давайте отойдем.

Они пошли к озеру.

— Сегодня меня вызывали в прокуратуру, — сказал Чекота. — Разговор со следователем был достаточно короткий, но я понял, что над вами висит дамоклов меч.

— Это не слишком радостная для меня новость, — признался Ворохтин.

Они остановились на краю обрыва, под которым стояла готовая к отплытию моторка.

— Хотите добрый совет? — продолжал Чекота. — Сваливайте отсюда. И чем быстрее, тем лучше.

— Куда?

— Куда-нибудь далеко, где бы вас трудно было найти. Причем сейчас же. Немедленно.

— Вы считаете, что этот совет добрый?

— Безусловно. Если, конечно, вы не хотите загреметь на нары. Притаитесь где-нибудь на месячишко. А потом, когда во всем разберутся, вы уже вряд ли будете интересовать прокуратуру.

— Неужели все так серьезно? — высказал сомнение Ворохтин.

— Если бы это было несерьезно, стал бы я вас разыскивать в темноте? В любую минуту сюда может нагрянуть ОМОН. Не думаю, что вы снова отделаетесь подпиской о невыезде.

Ворохтин вздохнул, посмотрел на небо, где не было уже ни звезд, ни луны.

— Ночь будет туманная и тихая, — сказал он. — Жаль расставаться с озером в такую хорошую погоду.

— Смотрите сами, — неприятным тоном произнес Чекота. — Как бы потом не пришлось жалеть.

— Кому? — уточнил Ворохтин. — Мне или вам?..

Глава 39. Две лодки

Сторож вышел из своей будки с чайником в руке, попыхивая папиросой. Он сразу почувствовал, что ночь будет теплая и безветренная. «Буржуйку» можно и не топить, — подумал он. — Накроюсь двумя одеялами, крепче спать буду».

Неторопливо, словно по своей квартире, он прошел к началу аллеи, где в кустах торчал кран. Присел, отвернул вентиль и наполнил чайник водой. Из-за диабета его часто мучила жажда, а пить сырую воду врачи не советовали. Вот он и кипятил полный чайник, чтоб потом пить ночью.

Радуясь нежданному теплу, старик не торопился в свою конуру, провонявшую гуталином и табаком. Он прогулялся по причалу, по-хозяйски глядя на ветхий настил и мысленно прикидывая, сколько метров половой доски надо заказать, чтобы к весне подлатать дыры.

Дойдя до конца причала, он постоял на краю, кинул окурок в воду и побрел назад, машинально пересчитывая лодки.

«Эх, безобразие! — подумал он. — Теперь уже двух штук не хватает! Ну что за народ! Попросить тяжело? Разве я кому отказывал?»

Он не беспокоился за пропавшие лодки. Угнать их отсюда было невозможно. Украсть — бессмысленно, ибо не было на берегах заповедного озера ни деревень, ни рыболовецких хозяйств. Закончится это баловство с «Робинзонадой», уедут телевизионщики, и на озере вообще ни одной живой души не встретишь, кроме милиции да егерей.

«Завтра же начну затаскивать лодки в хранилище, — подумал он, закрываясь в будке. — Клиентов уже не будет, осень. Пора…»

Глава 40. Редкое животное

Поравнявшись с Первым, Ворохтин заглушил мотор и дальше пошел на веслах. Туман сгущался, и желтая луна, всходящая над Третьим островом, напоминала клубок шерстяных ниток. Ее холодные лучи все больше увязали в тумане, и им не хватало ни сил, ни тепла, чтобы пробиться к земле, и потому быстро темнело, словно после захода солнца опять наступил вечер и повторно стали сгущаться сумерки.

Ворохтину пришлось обходить остров по большому кругу, чтобы не выдать себя, если убийца наблюдал за берегами. Тяжелая работа разогрела Ворохтина, и он пожалел, что под куртку надел теплый свитер из ангорской шерсти. Методично опуская весла в воду, которая казалась черной и густой, как нефть, Ворохтин видел, как надвигается, закрывая собой луну, берег. По воде, словно золотые монетки, запрыгали отблески костра. На мысу, приподнятом и устремленном вперед, словно бак судна, горел костер. Он то затухал, то разгорался вновь, и его мерцающее свечение напоминало маяк. Сидит ли рядом с ним Ботаник, различить было трудно, как и невозможно было увидеть шалаш, расположенный где-то неподалеку. Ночь и плотный строй деревьев создали игру теней; они извивались, уподобляясь пламени, рвались, сливались, и это напоминало бесовский танец дикарей, тонконогих и гибких.

Достигнув противоположной части острова, Ворохтин повернул к берегу. Вскоре лодка зашла в заросли камышей. Если убийца и наблюдал за ним, то теперь наверняка потерял из виду. Глубина уменьшалась, лодка стала царапать днищем по дну. Наконец ее передок, оставляя в мокрой глине борозду, въехал в берег.

В отличие от острова Лагутина этот был почти идеально круглой формы, а в середине его протухало заросшее осокой болото. Потому Ворохтину пришлось идти по берегу, где шансов остаться незамеченным было меньше. Пологий, местами залитый водой, берег больше походил на сырую пашню, где ботинки увязали в жидком, как заварной крем, грунте. «Ботанику меньше всех повезло с островом», — подумал Ворохтин, мысленно сравнивая этот заболоченный берег с чистым песчаным пляжем Четвертого острова, на котором провел последние часы жизни Павлов.

Несколько минут спустя он увидел между деревьев отблески костра, а потом и самого хозяина острова. Ботаник сидел спиной к Ворохтину и ворошил палкой в углях. Он кутался в одеяло, на котором зияла большая дыра с опаленными краями. Березовая кора и хворост больше дымили, чем горели, и Ботаник, вполголоса чертыхаясь, опустился на колени и принялся раздувать огонь. Пепел вместе с дымом взлетел в воздух, Ботаник закашлялся, отпрянул от костра и принялся тереть глаза. Он казался жалким и беззащитным, и если бы убийца оказался рядом именно в этот момент, отправить Ботаника на тот свет не представляло бы для него никакой проблемы.

Но парень не догадывался, какую легкую добычу являл собой в этот момент, когда стоял на коленях и был ослеплен едким дымом. Он продолжал тереть глаза, не видя ничего вокруг. Ворохтину казалось, что Ботаник нарочно испытывает судьбу. Парень будто дразнил находящегося где-то рядом убийцу, будто провоцировал его начать свое кровавое дело.

«Не знаю, как бы я вел себя на его месте, — подумал Ворохтин, выходя из-за кустов, — но таким болваном бы не был!»

— Добрый вечер! — громко сказал Ворохтин.

Ботаник подскочил и, глядя слезящимися глазами на спасателя, зачем-то воинственно сжал кулаки и даже принял боксерскую стойку.

— Все, все, все! — успокоил его Ворохтин и показал пустые ладони. — Я к тебе с миром. Бить меня не надо.

Ботаник узнал спасателя, опустил руки, но испуг на его лице вытеснило выражение недовольства.

— А в чем дело? — сердито спросил он. — Я вас не вызывал.

— Правильно, — подтвердил Ворохтин, обламывая сухую буковую ветку и кидая ее в костер. — Даже если бы ты смог меня вызвать, то я вряд ли бы сумел тебе помочь.

— Но я вовсе не нуждаюсь ни в чьей помощи! — независимым тоном произнес Ботаник. — И потому прошу вас покинуть остров!

— Для начала успокойся и выслушай меня.

— Я не хочу вас слушать! — проявил удивительное упрямство Ботаник. — Из-за вас меня снимут с соревнований, а я настроен на победу, чувствую себя прекрасно и не хочу никого видеть!

— Твоя победа никуда от тебя не денется, и то, что я здесь, не узнает никто.

— Я сейчас позвоню Саркисяну, если вы немедленно не уберетесь отсюда! — пригрозил Ботаник.

Ворохтин покачал головой:

— Не думал, что ты такой ретивый.

— Какой есть! Убирайтесь!

Желая показать, что его обещание не простой звук, Ботаник вынул из кармана радиостанцию и сжал ее в руке, словно гранату с выдернутой чекой.

— Вот что, парень! — начиная нервничать, сказал Ворохтин. — У меня нет большой охоты кататься ночью по островам, и здесь я не потому, что мне захотелось помочь тебе разжечь костер! Участники соревнований выходили из игры не по своей оплошности. Их методично убивали! И я не исключаю, что сегодня наступила твоя очередь отправиться за ними!

— Ерунда, — буркнул Ботаник, однако немного присмирев. — Не может такого быть. Я не верю. Это провокация!

— Ты никак не хочешь поверить, что я пытаюсь спасти твою жизнь?

— Я в одном шаге от победы, вот во что я верю! — с вызовом ответил Ботаник, и в глазах его заплясали отблески разгорающегося пламени. — И не хочу из-за каких-то сомнительных опасений проиграть «Робинзонаду»!

Ботаник оказался намного более несговорчивым, чем Ворохтин мог предположить. Время шло. Туман все сильнее обволакивал остров, будто накрывал его платком из невесомой шерсти.

— Ну вот что! — теряя терпение, сказал Ворохтин. — Я отвечаю за твою жизнь и буду делать то, что считаю нужным.

— А я вас не прошу отвечать за мою жизнь! — отпарировал Ботаник и, чувствуя, что спасатель готов перейти к решительным действиям, попятился к сосне, на которой была закреплена камера. — Моя жизнь принадлежит только мне, и распоряжаться ею по своему усмотрению — мое право!

— Экий же ты дурак, братец, — не сдержался Ворохтин и нащупал в своем кармане медицинский жгут для остановки крови.

— А вы не оскорбляйте! Я тоже, между прочим, могу оскорбить!

— Думаю, что очень скоро ты поймешь, как был не прав, — сказал Ворохтин и шагнул к Ботанику.

— Не приближайтесь! — крикнул Ботаник, отпрыгивая назад, как кузнечик.

Эта пародия на ловлю блох могла продолжаться непозволительно долго, и Ворохтин, решительно исключив уговоры как меру воздействия, кинулся на Ботаника. Тот снова отпрыгнул, но на этот не столь ловко и, зацепившись ногой за корягу, упал на траву.

— Отстаньте!.. Вы ничего не добьетесь!.. Вы сам убийца! — выкрикивал Ботаник, в то время как Ворохтин перевернул его на живот, завел руки за спину и крепко стянул их жгутом. Потом снял с быстро выдохшегося и ослабевшего Ботаника поясной ремень и связал им его ноги.

— Так поступают с редкими вымирающими животными, — сказал Ворохтин, — чтобы спасти им жизнь. Они тоже рычат и кусаются…

— Вы убийца! Это вы всех убили! Вы сами себя выдали! На воре шапка горит! — никак не мог угомониться Ботаник. Он и в самом деле пытался укусить Ворохтина за руку.

— Что ж, парень, ты сам напросился, — произнес Ворохтин и затолкал в рот Ботанику рулон медицинского бинта. Потом заклеил ему рот лейкопластырем и поднялся на ноги. Отряхивая руки, он удовлетворенно посмотрел на свою работу. — Ну вот, порядок! В таком виде ты производишь куда более хорошее впечатление.

Он без усилий взвалил сухощавого Ботаника на плечо, как если бы это был скрученный ковер, и понес его в глубь острова. Ботаник притих, лишь только громко сопел и вращал во все стороны зрачками.

Ворохтин выбрал место глухое и темное, посадил Ботаника на кучу прошлогодних листьев и бинтом привязал его руки к стволу молодой осины.

— Посиди здесь, — сказал он, помахав рукой на прощание. — Я ненадолго тебя оставлю.

Глава 41. Гость из тумана

Ворохтин вернулся к костру, который неплохо разгорелся в его отсутствие. Подкинув в огонь сухих веток, он сел на бревно и стал ждать.

Эта полянка находилась на возвышенности, и всякий, кто будет подниматься сюда, увидит Ворохтина лишь со спины, причем на фоне пламени костра. Значит, будет принимать его за Ботаника до тех пор, пока Ворохтин не обернется.

Главное — вовремя обернуться. Не раньше и не позже! Шокировать убийцу и выиграть ту секунду, которая спасет жизнь.

«Кто он? — думал Ворохтин, пытаясь в своем воображении нарисовать его портрет. — Что я знаю об этом человеке? Во-первых, что он жесток и непредсказуем. И в изобретательности ему не откажешь. Всякий раз он придумывает новые способы умерщвления игроков, и до сих пор ему удавалось маскировать свои преступления под несчастные случаи…»

Он вздрогнул и прислушался. Ему показалось, что за его спиной треснула ветка. Самое главное — не оборачиваться раньше времени. Спина напрягается, затылок немеет, в ушах начинает звенеть, и на какое-то время не можешь понять: в самом деле звенит или только кажется?

Тишина… Ворохтин невольно поднял с земли палку и пошуровал ею в углях. Палка, конечно, не оружие, но все же с ней спокойнее. Если это окажется Саркисян, то и палка не пригодится. А если это… На базе крепких мужиков не много, и все же…

Прошло десять минут, потом пятнадцать, потом полчаса… Ворохтин подумал о Ботанике: не холодно ли ему там, в темном сыром лесу? Но лучше померзнуть пару часов, чем лежать в могиле, не чувствуя холода… Какой, однако, упрямый и бесстрашный парень. Лагутин старше и мудрее Ботаника. Он прошел Чечню и хорошо знает, что такое смерть. Осторожность и умение просчитывать ситуацию — вот качества, которые диктуют ему свою волю. И дай бог этой ночью с ним ничего не случится.

Пламя резвилось на углях и неторопливо, будто осмотрительно, переползало с ветки на ветку, напоминая движения огненно-красного хамелеона.

А может статься, что Ворохтин просидит всю ночь у костра, а убийца так и не появится. Вдруг он был рядом, когда Ворохтин катал Ботаника по траве? И что в таком случае делать? Подряжаться на следующую ночь? Смешно и нелепо!

Ворохтин почувствовал, что начинает терять веру в удачное завершение своей шутки. Хотя, если к концу ночи и Ботаник и Лагутин останутся живы и здоровы, это уже само по себе будет удачей. Прошло еще минут пятнадцать, и Ворохтина стало клонить ко сну. Неугомонный и тихий костер, излучая тепло, усыплял, словно гипнотизер. Веки спасателя тяжелели. Дыхание становилось ровным и спокойным.

И вдруг совершенно отчетливо раздался всплеск весел.

Ворохтина словно холодной водой окатили. Он вскинул голову и с трудом подавил в себе желание вскочить на ноги и оглядеться.

Он прислушался. Тишина словно дразнила его, играла с ним в прятки. «Не показалось ли мне?» — подумал Ворохтин, но вскоре услышал сзади осторожные шаги. Он сунул руку в карман и нащупал рацию. Надо срочно послать вызов на базу. Вызов примет наблюдатель и сообщит милиционерам о происшествии на Третьем острове… Но что это? Аккумуляторы в рации Лены оказались разряжены! Сигнал не пошел!

Мысленно выругавшись, Ворохтин сжал кулаки и перестал дышать. Кто-то тихо приближался к костру. «Кажется, он один… С одним справиться легче…» С каждой секундой звуки становились все более отчетливыми. Вот щелкнула по одежде оттянутая ветка… Вот зашуршали под ногами листья… Вот зашелестели, осыпанные иголками, ветки можжевельника…

«Теперь можно оборачиваться… Он уже близко… Черта с два он сможет опять от меня убежать… Еще секунда… Еще…»

Ворохтин уже слышал дыхание за своей спиной. Напряжение было слишком велико, и в какое-то мгновение ему показалось, что он не сможет ни обернуться, ни вскочить на ноги, а так и останется сидеть в оцепенении, пока что-то тяжелое не обрушится ему на голову…

Человек остановился за его спиной. Ворохтину показалось, что от чужого частого дыхания зашевелились волосы на его темени. Рука легла ему на плечо…

«Эх, ты…» — с сочувствием подумал Ворохтин о незнакомце, допустившем столь непростительную ошибку, немедленно схватил его за руку и вывернул запястье на излом. Вскочив, он увидел перед собой человека в плаще с поднятым капюшоном, закрывающим лицо. Незнакомец, согнувшись пополам, вскрикнул. Ворохтин не поверил своим ушам. Он разжал пальцы, отпуская безвольную руку, и откинул капюшон.

Перед ним прыгала от боли и трясла рукой Кира.

Глава 42. Стриптиз перед зрителями

— Ты? — ахнул Ворохтин.

Кира тоже была удивлена тем, что вместо Ботаника перед ней стоял Ворохтин, но выразить это удивление помешала боль в руке.

— Что ж вы мне кости без предупреждения ломаете! — воскликнула она. — А где Ботаник?

— Как ты здесь оказалась? — оставив без ответа вопрос девушки, спросил Ворохтин и оглядел ее плащ. — Что это все значит, Кира?

— Ничего не значит! — Испуг прошел, и Кира начала сердиться. Она шагнула ближе к костру и внимательно посмотрела на свою руку. — Теперь у меня здесь синяк будет! Где Ботаник?

Ворохтин уже тоже владел собой. Он взял девушку за плечи и посадил на бревно, где сидел минуту назад.

— Кира, какого черта ты сюда приперлась?.. Это твой плащ?

— Вас больше волнует плащ или почему я сюда приперлась?

— Я видел тебя в этом плаще на острове Лагутина… Кира, к черту шуточки! Все очень серьезно! Я хочу получить вразумительный ответ: зачем ты сюда приплыла?

— Взять интервью!

— Какое интервью?.. Не принимай меня за идиота!

— А ты не допрашивай меня, как в милиции! Я ничего плохого не сделала! — крикнула Кира, неожиданно перейдя на «ты».

— Хорошо, — взял себя в руки Ворохтин и спокойным голосом повторил: — Ты можешь сказать, зачем сюда приплыла?

— Взять у Ботаника интервью, — упрямо повторила Кира. — У меня материал получается однобокий, понимаешь? Мало фактуры! То, что они говорят в камеру, никому не интересно. То, что говорит Саркисян, тем более неинтересно. Нужна личная беседа с каждым игроком.

— А у Лагутина что ты делала?

— То же самое!

— Почему же в таком случае драпала от меня?

— От тебя! — нервно рассмеялась Кира и всплеснула руками. — Извини, не разглядела в темноте, что это был ты! Как попрет на меня из темных кустов, да еще с криком! Скажи спасибо, что у меня разрыв сердца не случился!

Нервно сжимая и разжимая кулаки, Ворохтин пристально смотрел девушке в глаза. Ее в самом деле трудно было в чем-либо заподозрить, но он настолько был настроен на встречу с убийцей, что никак не мог успокоиться.

Он присел перед ней и молча принялся расстегивать пуговицы на ее плаще.

— Ты что делаешь? — удивилась она, но сопротивляться не стала — поступок спасателя не столько рассердил ее, сколько развеселил.

— Жарко около костра, — ответил Ворохтин, снимая плащ с плеч девушки. Он отряхнул его от росы, осмотрел со всех сторон и повесил на сучок.

— Это тоже будешь снимать? — спросила Кира и коснулась пальцами «молнии» на штормовке.

Ворохтин сплюнул, посмотрел на часы, а потом перевел взгляд в темноту.

— Журналистов есть за что не любить, — произнес он. — Потому что они всегда лезут куда не надо, причем не вовремя. Что мне с тобой теперь делать? Тоже связать и в кусты?

— Что значит связать? — не поняла Кира, но Ворохтин не стал уточнять. Его тщательно продуманная операция с треском провалилась. Бурный диалог с Кирой наверняка можно было услышать далеко вокруг острова. Хитрый и опытный убийца в эту ночь сюда уже не сунется.

— А ты почему здесь? — в свою очередь начала допрос Кира. — И куда, черт возьми, подевался Ботаник?

Молчать и тем более лгать не было смысла. Ворохтин признался:

— Я надеялся встретиться тут с убийцей. Но ты все испортила.

— Я испортила? — усмехнулась Кира. — Надо же! Предупредил бы, что собираешься устроить здесь засаду. А то начал врать: еду к жене, на ночлег, ой-ля-ля!

И она, встав на цыпочки и вытянув вперед руки, словно держала край невидимого платья, изобразила, как Ворохтин идет на ночлег к жене.

— Ты, пока плыла сюда, не заметила лодки или еще чего-нибудь подозрительного? — спросил Ворохтин, улыбаясь, но тем не менее настороженно поглядывая по сторонам. Смутное беспокойство не оставляло его. В его душе поселилось странное чувство, словно он пропускает нечто очень важное.

— Лодки? — переспросила Кира и отрицательно покрутила головой. — Лодки не видела. Зато видела бо-о-ольшой противоракетный крейсер. Нацелив орудия на остров, он шел сюда под всеми парами: чаф-чаф-чаф. Боевые расчеты заняли свои места. И капитан скомандовал: по острову, ядерными, мелкокалиберными — пли!!

Ворохтин смеялся. Смех давался ему легко, как любому человеку, чьи нервы напряжены до предела.

— Мне нравится твой юмор, — сказал он.

— Только юмор? — обиженным голоском произнесла Кира. — А больше — ни-ни? Ведь я сама тоже ничего!

— Ты просто чудо! — согласился Ворохтин. — Особенно на необитаемом острове, где выбор девушек относительно небольшой.

— Да! — кокетливо ответила Кира. — Выбора у тебя нет. А потому придется довольствоваться мною. Между прочим, если бы каждая супружеская пара жила бы на необитаемом острове, не было бы ни измен, ни разводов. Как у Адама и Евы.

— Не думал, что сегодня мне свалится на голову такое счастье, — сказал Ворохтин и взял Киру за руки.

— Э-э! Тебе сегодня еще не такое счастье свалится на голову! — заверила Кира. — А если честно, ты хотел бы остаться на этом острове со мной? Почему Саркисян не придумает новое шоу, в котором участвовали бы пары?

Она мягко положила руки ему на плечи и заглянула в глаза.

— Я обязательно подкину ему эту идею, — ответил Ворохтин, обнимая Киру за талию.

— А зачем ее подкидывать? Шоу в принципе уже закончилось, и надо без всяких пауз начинать новое… Ой, что ты меня щупаешь и щекочешь? С талией у меня все в порядке… Между прочим, соотношение объема груди, талии и бедер… ой-ой-ой, щекотно!

Кира захихикала. Ворохтин коснулся пальцами «молнии» на ее штормовке. Девушка не проявила никакого беспокойства.

— Какое соотношение у тебя, говоришь? — спросил он, расстегивая «молнию» до конца.

— Почти как у Венеры Милосской! Я скульптуру в Эрмитаже тихонько обмерила, а потом сравнила… А хочешь анекдот? Попали на необитаемый остров русский и француженка. В первую же ночь русский говорит…

Он стянул с нее штормовку. Кира не сопротивлялась, только поправила съехавшую с плеча резиновую лямку. Ворохтин замер перед девушкой, глядя на подтяжки наплечной кобуры, которые пересекали ее грудь.

— Это что? — произнес он и повернул девушку, словно манекен, к себе боком.

— Последний писк моды, — пояснила она. — Правда, для полного шика не хватает пистолета… Что ж ты остановился? Еще что-нибудь с себя снять?

— А где же пистолет?

Кира вздохнула.

— Все вы, мужики, такие! — капризно произнесла она. — Я с ним о любви, а он о пистолете… И вообще, у меня такое ощущение, что я раздеваюсь перед зрителями!

Она оттолкнула Ворохтина от себя и быстро подошла к камере, закрепленной на дереве. Потянулась к ней рукой и поцарапала ногтем переднюю панель. С панели отвалился маленький кусочек засохшей глины, и оказалось, что под ним горит красная лампочка. Камера была включена, и шла передача изображения.

— Ну вот, — пробормотала Кира. — Я же говорила, что чувствую зрителей!

Она выключила камеру, отсоединила от нее аккумулятор и закинула его в кусты.

Слишком много произошло событий, которые Ворохтин не в силах был объяснить. Он смотрел то на Киру, то на камеру и не знал, что сказать. Появление на острове девушки, кобура под ее рукой, работающая камера… Что все это значило? Чья сейчас разворачивалась игра?

Кира отряхнула ладони и зябко повела плечами.

— Я без штормовки все равно что голая! — сказала она и требовательно протянула Ворохтину руку. — Так куда все-таки подевался Ботаник? Он еще живой или уже мертвый?..

— Что? — прошептал Ворохтин и, швырнув штормовку на траву, кинулся в глубь острова. Его глаза успели отвыкнуть от темноты, и Ворохтин бежал почти вслепую. Ветви безжалостно стегали его по лицу, под ноги, как назло, попадались корни и коряги, и он несколько раз упал, прежде чем добрался до того места, где оставил связанного и совершенно беспомощного Ботаника.

Остановившись как вкопанный, Ворохтин едва различил примятую кучку опавших листьев и обрывок бинта, который болтался на стволе молодой осины.

Ботаник исчез.

Глава 43. Нехорошо обижать девушек

«Ах, какой же я идиот! Какой кретин! Прошляпил парня! Отдал, как ягненка, на заклание! — думал Ворохтин, возвращаясь к костру. — Кира, эта шпанская мушка, попросту отвлекала меня. И пока я, как дебил, мял складки на ее животе, убийца расправился с Ботаником!»

Он возвращался намного медленнее, чем когда бежал в лес. Спасатель был подавлен тем, что произошло. Он еще не знал, что сделает, выйдя на поляну, и что скажет Кире.

«Эта чертова камера снимала, как мы мурлыкали с Кирой. Ботаник забыл ее выключить? Но кто замазал глиной лампочку?»

Он посмотрел на светящийся циферблат электронных часов. Без четверти одиннадцать. В аппаратной в это время уже подходит к концу монтаж. Мониторы не настроены на прием сигналов с островов. Значит, есть надежда, что идиотскую сцену с раздеванием Киры никто не видел.

Но зачем она носит кобуру? И был ли в ней когда-нибудь пистолет?

Он вышел на поляну, не имея ни малейшего понятия, что будет делать. Кира сидела у костра и разжигала кончик сухой палки.

— Кира, — сказал Ворохтин. — Ботаник исчез. Я думаю, что он уже убит.

На это известие девушка отреагировала неестественно спокойно.

— Как жаль, — вздохнула она. — Он был такой молодой…

Тут с Ворохтиным что-то случилось. Он понял, что у него нет сил сдерживаться и по капле выдавливать правду. Он должен был понять, что случилось, немедленно! Сию же секунду!

Быстрыми шагами приблизившись к девушке, он схватил ее за плечи, заставил подняться и тряхнул, словно молодую яблоню.

— Ты знала, что готовится убийство, и потому ты здесь! — крикнул он. — Это так?

— Отпусти! — запищала Кира. — Я не понимаю, о чем ты говоришь!

— На острове только что убили человека! — заревел Ворохтин и так близко склонил свое лицо над лицом Киры, что можно было подумать, будто он собирается откусить у нее нос.

— Это твои проблемы! — открестилась Кира. — Ты спасатель!

— Ты знала, что камера работает! — кричал Ворохтин, словно тисками сжимая руки девушки. — Кто это сделал? Зачем? Отвечать!!

— Я не знаю! — завопила Кира и, резко качнув головой, довольно сильно ударила лбом в подбородок Ворохтина.

Тот тряхнул головой от боли, промычал что-то невнятное и подтолкнул девушку к стволу березы. Она прижалась к нему спиной и, пытаясь защититься, вытянула вперед пальцы с крепкими ухоженными ногтями.

— Я сейчас вызову милицию! — пригрозил Ворохтин. — Но пока она приедет, я накормлю тебя лягушками и слизняками.

— Ой, мамочка! — заскулила Кира от страха.

— Как ты узнала, что камера работает? — рявкнул Ворохтин.

— Услышала!

— Не ври! Она работает бесшумно! И лампочка была замазана глиной! Ты хотела сделать себе алиби, так ведь? Ты думаешь, что всех умнее и хитрее?

— Спасите! — тихо и жалобно произнесла Кира.

Ворохтин вцепился ногтями в березовую кору и оторвал кусок. Из-под его ладони во все стороны кинулись муравьи и короеды. Ворохтин схватил девушку за подбородок и поднес к ее губам белую жирную личинку.

— Сейчас ты ее съешь, и это будет стартом новой «Робинзонады», — прошептал Ворохтин.

Кира не сомневалась, что спасатель исполнит свою угрозу. Пытаясь отвернуть лицо, она пронзительно запищала:

— О господи! Только не это! Убери от меня эту мерзость!

— Считаю до трех, — произнес Ворохтин. — Раз… Два… Три!

— Отпустите девушку, господин спасатель! — вдруг раздался за его спиной голос.

Ворохтин обернулся. За костром, окутанный клубами дыма, стоял Ботаник. На уровне пояса он держал пистолет, направляя дуло в лицо Ворохтину.

— Какой кошмар! — посетовала Кира, оттолкнув обалдевшего спасателя от себя. Торопливо поправляя прическу, она подошла к Ботанику и встала за его спиной. — Он мне так сдавил руки, что я теперь целую неделю не смогу держать пистолет.

Ворохтин даже удивляться устал. Он лишь покачал головой и опустился на траву под березой.

— Я перестал что-либо понимать, — признался он.

— Значит, пора? — спросил Ботаник Киру.

— Пора, — подтвердила она.

Ботаник передал пистолет девушке, вынул из кармана ракетницу, намотал на палец шнурок и дернул. С громким шипением, оставляя за собой дымный шлейф, ракета штопором ушла в ночное небо и там вспыхнула ярко-красной звездой. По поляне разлился призрачный розовый свет и поползли тени деревьев.

— Поздравляю! — проникновенно сказала Кира Ботанику и чмокнула его в щеку. — С победой тебя, милый!

— Спасибо, дорогая, — ответил Ботаник и, словно принимая приглашение спасателя вести переговоры сидя, сел на бревно, а пистолет хоть и опустил, но оставил в руке. Кира опять встала за его спиной, положив руки ему на плечи.

— С победой? — переспросил Ворохтин. — Разве «Робинзонада» уже завершилась?

Ботаник вскинул руку и посмотрел на часы.

— Если быть точным, — произнес он, — то она завершилась ровно один час двадцать минут назад.

— А откуда такая уверенность, что победитель именно ты?

— Потому что именно я переплыл на остров Лагутина и застрелил его из этого пистолета, — спокойно ответил Ботаник. — А кроме меня, больше некому побеждать.

— Вот как? — натянуто усмехнувшись, высказал удивление Ворохтин и подкинул в затухающий костер ветку. — А ты не боишься, что…

— Что меня арестует милиция?

— Что Саркисян дисквалифицирует тебя и не засчитает твой результат? — по-своему сформулировал вопрос Ворохтин.

— Не боюсь, — ответил Ботаник, правильно поняв спасателя. — У меня железное алиби. Вся база видела по мониторам, как вы избили меня, потом связали и унесли в лес. А то, что Кира отвязала меня десять минут спустя, не видел никто и не докажет никто. Пока вы тут с Кирой обнимались, я успел сплавать на соседний остров и устранить последнего конкурента…

— И это все ради лавров победителя? — спросил Ворохтин.

— Лавры я отдам Кире, — усмехнулся Ботаник. — Она их для борща использует. А мне нужен срочно миллион.

— Нам нужен! — ревниво поправила Кира и ущипнула Ботаника за плечо. — Мы собрались магазин покупать, знакомые по дешевке продают. Только деньги срочно надо внести. И у нас родилась идея выиграть эти деньги в «Робинзонаде»!

— Да, конечно, — поспешил исправиться Ботаник и погладил ладонь девушки, лежащую у него на плече. — Идея была общей, но почти все сделала Кира.

— Проще всего было утопить Павлова, — охотно стала делиться впечатлениями Кира. — Я без спросу взяла лодку на детской базе и поплыла на остров. А Павлов в это время запруду делал, в воде стоял. Я подплыла к нему и говорю: хочу взять интервью. Он только наклонился, чтобы колышек забить, а я как шарахну его веслом по затылку! Он шлепнулся в воду, а я его этим же веслом придавила, чтобы минут пять не всплывал. Ни ран, ни синяков, а помер. Вот и вся хитрость.

— В это трудно поверить, Кира, — не своим голосом произнес Ворохтин, — чтобы сотрудница журнала «Экстремал» могла вот так спокойно…

— Да какой там «Экстремал»! — усмехнулась Кира и махнула рукой. — Все я придумала, а ты, как дурак, поверил! И Саркисян поверил! Но корреспондентский опыт у меня есть, что правда, то правда. Пять лет сотрудничества с газетой «Путь на волю» исправительно-трудового учреждения номер сто двадцать три — семьдесят пять. Пока сидела, написала двадцать заметок, научилась работать на компьютере и подделывать документы. Так что какая-нибудь липовая аккредитация для меня — раз плюнуть!

— Не боитесь знать всей правды? — спросил Ботаник, играя пистолетом.

— Боюсь, — признался Ворохтин. — Но любопытство сильнее.

— Он точно чокнутый! — сказала Кира Ботанику. — На его месте я бы с обрыва в озеро прыгнула, а он правды жаждет. — Она перевела взгляд на Ворохтина; издеваясь, слегка стянула с плеча кофточку, демонстрируя бледную кожу. — Ну, что, Спаситель наш всевышний? Удовлетворить ваше любопытство? Вы хотите узнать, как я замочила Лену? Тоже без особых проблем. Ленка была наркоманкой и крепко сидела на игле. Когда я нагрянула к ней в гости, она корчилась на земле и пускала слюни. Я сказала ей, что в курсе, как погасить ломку, взяла ее под руку, отволокла к подходящему дереву и толкнула на острый сучок. Все было честно. Ленка еще минут пять хрипела, а потом отдала концы. И ломка прошла. А потом я с берега ракету запустила.

Кира захихикала от собственного остроумия и даже захлопала в ладоши.

— Ты господину спасателю настроение испортила, — заметил Ботаник. — Он этой ночью заснуть не сможет.

— Заснет! — уверенно сказала Кира. — Я знаю не только, как погасить лампу, но и как побороть бессонницу.

Ботаник вздохнул и, словно желая найти сочувствие и поддержку у Ворохтина, пожаловался ему:

— И как с такой легкомысленной девчонкой вести серьезные дела?.. Хватит хихикать, Кира! Лучше расскажи, какую подлянку тебе Бревин подкинул.

— Бревин? — с негодованием произнесла Кира. — Ах, этот подлый и толстый котяра! Оказывается, он втихую откинулся с острова и поселился в отеле «Охотник», в номере «люкс». Ах-ах-ах, какие мы избалованные vip-персоны! Я, как дура, приплываю к нему на остров… Да! Это было как раз в тот момент, когда передала спасателю по радио, что застряла на «десятке» в лесу… Ну, так вот, приплываю, а там вместо толстой котяры какой-то зэк по лесу носится, бензином сушняк поливает. Смотрю, он спичкой — чирк! — и пожар делает. Ах ты, думаю, гадина бритоголовая, заповедный лес губить! Только я так подумала, он меня увидел и с какими-то нехорошими намерениями на меня кинулся. Тогда я ему в живот две пули и всадила.

— А ты мне говорила, что три, — перебил Ботаник.

— Может, и три, я не считала. Я свою непорочную честь спасала!

— А Бревина в гостинице тоже ты убила? — спросил Ворохтин.

— Да-а! — протянула Кира и закивала. — Врать не буду. Я.

— Зачем? Ведь Саркисян официально объявил, что Бревин сгорел на острове.

Кира вздохнула и стала теребить воротник Ботаника.

— Да я сама себя за это укоряю, места не нахожу, — сказала она, потупив взгляд. — Но ты понимаешь, что этот котяра мог неожиданно воскреснуть и закатить скандал. Тогда бы «Робинзонада» накрылась медным тазом. А миллиончик-то терять неохота. Пришлось бедолагу, как Марата, застрелить в собственной постели.

— Марата убили в собственной ванне, — уточнил Ворохтин.

— Правда? — удивилась Кира. — А я, дура, всю жизнь считала, что в постели! Спасибо вам, а то так бы и ходила непросвещенной!

— Теперь просвети меня, — попросил Ворохтин. — Как ты нашла Бревина?

— Запросто! — охотно ответила Кира. — Я проследила, куда вечно ездят оператор с Гвоздевым.

— А что делала на острове Лагутина?

— Я украла у ментов косметичку с героином и хотела доставить Лагутину огромный кайф. Набрала в шприц доз десять, не меньше. А ты, бессовестный, все испортил. Напугал меня! «Гвоздев, стой!!» Я чуть от страха не умерла.

— Лучше бы умерла, — сказал Ворохтин. — А зачем вы сейчас ракету запустили? Вам бы, ребята, свалить отсюда незаметно, а вы народ вызвали!

— А зачем нам сваливать? — пожала плечами Кира и спросила у Ботаника: — Ты не знаешь, зачем нам сваливать?

— Не знаю, — ответил Ботаник. — Это вам, господин спасатель, сваливать надо. Тот эпизод, где вы меня душите и связываете, Саркисян незаметно записал для прокуратуры. Наверное, пленка уже у следователя.

— Скверно, — согласился Ворохтин.

— Не то слово! — поддержала его Кира. — Но вы не отчаивайтесь. Я по старой дружбе помогу вам с легкостью пережить арест…

С этими словами она вынула из кармана джинсов скрученную в трубку черную косметичку Лены, бережно расправила ее и открыла «молнию». Тотчас Ботаник вскочил на ноги и направил пистолет в Ворохтина.

— Не вздумайте пошевелиться! — предупредил он. — Мне ничего не стоит застрелить вас, а труп с камнем на шее отправить ко дну, что я и сделал с Лагутиным. Но хватит крови. Ваша смерть не входила в наши планы.

Кира уже вынула из косметички заправленный шприц, сняла с иглы колпачок и слегка надавила на поршень. Из иглы брызнула тонкая струйка.

— Я сделаю вам укольчик, — ангельским голоском сказала Кира. — Небольшая доза героина. Пустяк. Ведь вы как врач не должны бояться уколов.

Ботаник, продолжая держать Ворохтина на прицеле, обошел костер и приблизился к нему. Кира шла рядом с ним.

— Пожалуйста, — улыбаясь, как сестра милосердия, сказала она. — Лягте на живот и, извините за выражение, приспустите штаны.

— На живот, быстро!! — вдруг злобно крикнул Ботаник и схватился за рукоятку пистолета второй рукой.

— Ребята, может, я и без укола сдамся милиции? — предложил Ворохтин, медленно поворачиваясь к Ботанику спиной.

— Без укола никак нельзя, — с сожалением ответила Кира. — Зубов должен еще раз убедиться, что вы наркоман. Ему будет очень приятно убедиться в своей правоте.

— Я лучше бутылку водки выпью! — воскликнул Ворохтин. — А наркотики я с детства не переношу!

— Дурачок! — фыркнула Кира. — Это ведь такой кайф!

— Хватит языком трепать! — крикнул Ботаник, снова проявляя необыкновенную злобу. — На живот, быстро!!

«Неужели это конец? — подумал Ворохтин. — Может, пуля лучше?»

Все произошло столь скоротечно, что спасатель даже не успел решить, что же все-таки лучше — пуля или героин. Краем глаза он увидел, как поляну стремительно пересек Чекота с камерой на плече и, уподобляясь тарану, с ходу врезался в Ботаника. Тяжелый объектив с глухим стуком ударился в его затылок. Ботаник вскрикнул, Ворохтин вскочил на ноги, но тотчас прогремел выстрел. Острая боль обожгла его руку, но он уже двигался на Ботаника, и пуля не смогла бы остановить даже умирающего.

С воплями и руганью тщедушный Чекота молотил кулаками по лицу тщедушного Ботаника. Ворохтин, теряя силы от болевого шока, просто упал сверху на дерущихся. Ему под руки попала камера, и он вдавил ее в грудную клетку Ботаника, который хрипел и отчаянно сучил ногами.

— Все… Пистолет у меня… — задыхаясь, крикнул оператор. — Отойди! Дай я ему врежу! Вот же сволочь! Он мне переносицу поломал!

Ворохтин отвалился, с трудом поднялся на ноги, сделал несколько шагов и сел под березой, где еще не остыла земля от его тепла.

— А я боялся, что ты опоздаешь, — прошептал он оператору.

Глава 44. Лунная дорожка

Ворохтин сидел, прислонившись к стволу березы, и перевязывал себе предплечье. Весь рукав куртки вымок в крови.

— Все отснял? — едва ворочая языком, спросил он.

— Все, — ответил Чекота. — Всю исповедь от начала и до конца.

Чекота держал на прицеле Ботаника и Киру. Парочка сидела на бревне. Кира потухшим взглядом смотрела на догорающий костер, а Ботаник часто шмыгал носом и вытирал под ним кровь.

— Суд не рассматривает видеозапись, которая была произведена с нарушением Уголовно-процессуального кодекса, — претенциозно произнес он.

— Что?! — завопил Чекота и даже подпрыгнул от негодования. — Да я тебя сейчас… я тебе такой кодекс устрою!

Он даже замахнулся пистолетом, намереваясь врезать рукояткой Ботаника по темечку, но Ворохтин остановил его:

— Не надо! Пойдем отсюда!

— Гады, — проворчал Чекота, поднимая камеру с травы. — Такой аппарат из-за вас угробил!

— А ты будешь отвечать за нанесение мне физического ущерба! — с истерикой в голосе крикнул Ботаник.

— Заткнись, — тихо попросила его Кира. Она вынула из кармана штормовки сигарету и прикурила от уголька.

Чекота помог Ворохтину забраться в моторку. Спасателя сильно знобило, кружилась голова, и он едва держался на ногах.

— Хотел же взять с собой промедол, — произнес он и вздохнул. — Надеялся, что не понадобится.

Оператор завел мотор. По гладкой воде медленно потянулся караван: моторка и две весельные лодки, привязанные к ее корме.

— Ты же врач! — укорил Ворохтина Чекота. — Пошел на такое дело! И меня еще подбил на эту авантюру. А нужного лекарства не взял. Хорошо, что все благополучно закончилось… Смотри! Они выбежали на берег…

Он убавил газ и развернул моторку так, чтобы Ворохтин тоже видел берег.

— Может, зря мы оставили им этот шанс? — вслух подумал Чекота.

Ворохтин, забыв о ране, пожал плечами и тотчас поморщился от боли.

— Пусть они закончат свою игру по своим правилам, — сказал он.

— А если все же доплывут до берега?

— Вода плюс пять, Витя, — ответил Ворохтин. — Может, минут пятнадцать и продержатся.

Каким-то чудом сквозь туман пробилась луна. Ворохтин и оператор молча смотрели на берег третьего острова. Две темные фигуры, взявшись за руки, зашли в воду.

— Ты гляди! Плывут! — настороженно произнес оператор.

На серебристой лунной дорожке были отчетливо видны две головы.

— С продюсером говорил? — спросил Ворохтин.

— Да! — кивнул оператор, продолжая наблюдать за пловцами. — Я как рассказал ему про нашу с тобой задумку, он чуть из телефонной трубки ко мне не вылез. Все, что отснимешь на острове, говорит, немедленно передай мне, и этим эпизодом, дескать, мы и завершим «Робинзонаду». Зрители будут в отпаде!

— Поехали, — сказал Ворохтин. — Я не могу на это смотреть.

— А вдруг доплывут? — тянул время Чекота.

Прошло минут пять, и головы пловцов скрылись под водой почти одновременно. Лунная дорожка опустела.

— М-да, — произнес оператор. — Печальный конец.

Он прибавил газу, и караван из лодок снова потянулся к далекому берегу.

Тут вдруг в кармане Ворохтина проснулся и тонко запел мобильный телефон. Чекота с удивлением вскинул голову.

— Кто это тебя в полночь?

— Может, продюсер, — равнодушно ответил Ворохтин. Пальцы не слушались, и он доставал трубку слишком долго. Но человек, который звонил, проявлял настойчивость, и телефон продолжал пищать.

— Алло! Это я! — услышал Ворохтин взволнованный голос жены. — Ты извини, что я так поздно. Я опять из Ниццы звоню. Я тебя не разбудила?

— Нет, — ответил Ворохтин. — Я еще не ложился.

— А я уснула, и мне приснился страшный сон, будто ты в окровавленной рубашке… С тобой все в порядке?

— Да вроде ничего…

— А я подумала, что случилось что-то…

— Нет, ничего особенного…

— Ты с женщиной, да? Прости, я не хотела тебя потревожить!

— Ничего страшного.

— А я думаю о тебе… И вообще, я очень часто думаю о тебе… А ты думаешь обо мне?..

Эля тихо всхлипывала.

Ворохтин молчал и смотрел туда, где в кромешной тьме светились огни базы. Оттуда навстречу каравану неслась моторная лодка. Полагая, что сигнальной ракетой Ботаник заявил о своем выходе, пьяная телевизионная команда помчались поздравлять Лагутина. Кто-то, пока невидимый, стоял на носу и держал в руке победный факел, который горел белым искрящимся огнем. В черное небо со свистом и воем взлетали петарды. Из динамика неслась музыка…

Шоу продолжалось.

Примечания

1

Suspense — неизвестность, тревога ожидания (англ. ).

Content

Андрей Дышев
Женат на собственной смерти(сборник)

Женат на собственной смерти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Клетка для невидимки

Глава 1. Черная косметичка

Глава 2. Лагутин

Глава 3. Ей нечего там делать

Глава 4. Чего он боялся?

Глава 5. Лена

Глава 6. Скучно. Драматизма нет

Глава 7. Легкий аромат дешевого шампуня

Глава 8. Нехорошо сдаваться первым

Глава 9. Нервы как струны

Глава 10. Удовлетворение толпы

Глава 11. Почем лавры победителя?

Глава 12. Идиот

Глава 13. Срочный вызов

Глава 14. Во мраке ночи

Глава 15. Пора вызывать милицию

Глава 16. Релаксация по полной программе

Глава 17. Отсюда и никуда

Глава 18. Кровавый ручей

Глава 19. А что внутри?

Глава 20. За что ненавидят журналистов

Глава 21. Безымянный

Глава 22. Единомышленники

Глава 23. Артисты и поклонники

Глава 24. Резать кабанчика

Глава 25. Факел

Глава 26. Мистика

Глава 27. Бычок на бойне

Глава 28. Светлые перспективы

Глава 29. Человек в плаще

Глава 30. Трещина в стройной версии

Глава 31. Тот, кто зашел без стука

Глава 32. Перед казнью

Глава 33. Шприц

Глава 34. Ва-банк

Глава 35. Другой вопрос

Глава 36. Прокол

Глава 37. Скатертью дорога!

Глава 38. Добрый совет

Глава 39. Две лодки

Глава 40. Редкое животное

Глава 41. Гость из тумана

Глава 42. Стриптиз перед зрителями

Глава 43. Нехорошо обижать девушек

Глава 44. Лунная дорожка

Примечания