Ефим Борисович Черняк

Тайны Старого и Нового света. Заговоры. Интриги. Мистификации

Легенды и история

Иисус, Иуда и Пилат

Наиболее знаменитый процесс древнего мира — суд над Иисусом Христом — считается легендой, причем легендой, постепенно обраставшей другими мифами и благочестивыми подделками документов этого процесса. Кому не известно содержание евангельского рассказа об этом суде, о недовольстве фарисеев и книжников проповедью Иисуса, о предательстве Иуды Искариота, пришедшего к ним и предложившего выдать Иисуса за 30 сребреников, о тайной вечере — прощальной трапезе, когда Иисус, для которого не был тайной поступок Иуды, дал понять это своим ученикам, но не сделал никакой попытки избежать уготованной ему участи? Стражники первосвященника, приведенные Иудой, арестовали Иисуса, высшее иерусалимское судилище — синедрион — приговорило его к смерти. Пленника доставили к римскому прокуратору — наместнику Понтию Пилату. «Ты царь иудейский?» — спросил Иисуса римлянин и не получил отрицательного ответа. Случилось это на Пасху. Пилат был склонен по случаю праздника помиловать проповедника, но иерусалимская толпа громко требовала его крови. Прокуратор уступил давлению, и в пятницу Иисус был распят на кресте, воздвигнутом на Голгофе. Вместе с Иисусом такой же злой казни подвергли двух разбойников. Похороненный в тот же день Иисус на третьи сутки воскрес из гроба и явился Марии Магдалине и апостолам, которые с тех пор понесли в мир слово своего учителя и благую весть о спасении им грешного человечества. Таково содержание евангельского мифа.

За какое же преступление был казнен Иисус? Пилат сообщил об этом в надписи на кресте: «Царь иудейский». В глазах прокуратора Иисус был честолюбивым, фанатичным смутьяном, деятельность которого являлась опасной для римского владычества. В глазах синедриона, книжников и фарисеев Иисус представлял угрозу для иудейской религии и народа. Так это трактует и евангельское повествование, точнее, так считают богословы и клерикальные историки, безоговорочно принимающие на веру историчность Иисуса Христа и основные вехи земной биографии сына Божьего, о которых повествует Новый завет.

Христианство стало одной из мировых религий. Многие столетия для бесчисленных миллионов Христос был богочеловеком. Даже в Новое время люди, порвавшие с религией, считали его воплощением нравственного идеала, апостолом высшей морали, поборником социальной справедливости. Противоречивость евангельского мифа позволяла находить в поступках Иисуса и непротивление злу, и гневное осуждение богатых и праздных, и призыв к сопротивлению великим мира сего, и требование покорности им, ибо нет на земле иной власти, чем от Бога. Процесс Иисуса был в глазах верующих судом над сыном Божьим. Кивая на это, один английский автор прошлого века писал, что распятие Христа имело ни с чем не сравнимое значение и что, следовательно, узловое событие «в истории человечества имело вид судебного процесса». И именно потому, что в глазах верующих процесс Иисуса был судом над сыном Божьим, затронутые в этом мифическом процессе вполне земные нравственные проблемы приобретали универсальный характер и значение.

Иисус Христос

Суд над Христом в более древнем «Евангелии Петра» рисуется совершенно иначе, чем в канонических Евангелиях Нового завета, по-другому освещается позиция Пилата. Выпущен рассказ об иерусалимской толпе, требовавшей смерти Иисуса, Пилат не уступает никакому давлению — он вполне равнодушен к судьбе мятежного проповедника и попросту передает его дело в руки вассального князя Палестинской области Галилеи Ирода Антипы и иудейских первосвященников. Пилата интересует лишь поддержание общественного порядка — поэтому римлянин соглашается по просьбе старейшин поставить стражу у гроба Иисуса, чтобы сохранить в тайне его Воскресение, и запрещает воинам рассказывать о свершившемся чуде. Пилат не считает себя виновным в убийстве, заявляя: «Я неповинен в его крови», но вполне готов утаить правду от беспокойной народной массы. В канонических Евангелиях главным виновником выступает иерусалимская толпа, заставившая Пилата принести Иисуса ей в жертву. Позднее, когда начал намечаться союз христианской церкви с Римской империей, возникло стремление к полной реабилитации Пилата. Примерно в начале III века в христианских общинах получило распространение подложное донесение Пилата императору Клавдию. В нем от имени Пилата излагается евангельская версия, и Иисус прямо именуется Мессией, предсказанным древними пророками, содержится заимствованный из Евангелия перечень чудес сына Божьего. В донесении лишь мимоходом упоминается о том, что Пилат был принужден отдать Иисуса на «усмотрение» иудеев, но зато подчеркивается, что римские легионеры не допустили сокрытия правды о воскресении Христа.

Авторы этого подлога находились явно не в ладах с хронологией. Пилат был смещен с должности в 36 году н. э. и не мог посылать донесения императору Клавдию, ставшему императором только в 41 году.

По-видимому, к 111 веку относится также Евангелие Никодима, в котором значительно подробнее, чем в Новом завете, излагается допрос Пилатом Иисуса. Прокуратор рисуется крайне благожелательным по отношению к Иисусу, разрешающим давать показания свидетелям, которые выступили в защиту подсудимого, Пилат прямо упрекает иудеев за то, что они гневались и скрежетали зубами, услышав правду об Иисусе. В рассказе Никодима повествуется о небывалом происшествии: когда Иисуса вели на допрос, перед ним сами собой склонились знамена, которые держали римские легионеры. Знамена кланялись Иисусу и когда иудеи взяли их в руки, чтобы опровергнуть свершившееся на глазах у всех чудо. Оставалось необъясненным только то, почему Пилат, который изображен столь сочувствующим Иисусу, не освобождает его, пользуясь своей неограниченной властью римского наместника.

Существуют легенды о суровом наказании Пилата в Риме при императорах Калигуле или Нероне, о ссылке бывшего прокуратора в Галлию, а также о его обращении в христианство. Коптская церковь чтит Пилата как святого. Историческая критика давно уже уличила авторов канонических Евангелий в незнакомстве с географией, растительным и животным миром Палестины, и главное — с нравами и обычаями иудеев I в. н. э. Это вполне относится и к незнанию евангелистами принятых там форм судопроизводства. Им не было известно, что суд должен был происходить не в доме первосвященника, а в помещении синедриона, что арест Иисуса и его процесс не могли состояться в канун праздника Пасхи и т. д. Совершенно неясной в евангельских рассказах остается позиция иерусалимской толпы — она приветствует Иисуса при въезде в город, а вскоре громко требует его казни. Если такой поворот все же произошел, непонятно, зачем понадобился властям тайный арест Иисуса в ночное время. В сочинениях авторов I в. н. э. Иосифа Флавия и Филона Александрийского наместник Понтий Пилат предстает как крутой администратор, безжалостно подавлявший любые попытки сопротивления римскому владычеству. Этот реальный Пилат, конечно, никак не мог занять позицию дружеского участия или даже покровительства мятежнику, которого обвиняли, что он объявил себя царем иудейским. Римский наместник, многократно публично подчеркивавший свое пренебрежение и ненависть к обычаям Палестины, конечно, не тал бы публично демонстрировать уважение к ним, как это делает евангельский Пилат. Вдобавок история ничего не знает об обычае отпускать одного из осужденных преступников, основываясь на котором Пилат якобы пытался освободить Иисуса.

Любопытно, что мусульманская традиция по-своему интерпретирует легенду о суде Пилата, и притом очень благоприятно в отношении Пилата (а также Ирода Антипы). По этой версии (разработанной в апокрифическом Евангелии 995 года), Пилат стремился спасти невинную жертву, но иерусалимская толпа захватила Иисуса в тюрьме, подвергла его пыткам и в конце распяла на кресте.

Каждая эпоха, различные борющиеся социальные и политические группы по-своему истолковывали рассказ о суде над Христом. Бесчисленные миллионы людей видели в процессе Иисуса воплощение земной неправды, однако являвшейся лишь прологом к небесному правосудию. Суд над Иисусом рассматривали как столкновение новой веры с догматическим иудаизмом и язычеством, как спор великой истины, вечной правды со своекорыстием, эгоизмом и равнодушием, как воплощение религиозной нетерпимости и как осуществление Предначертанного Божественным Провидением, как столкновение имперского Рима и его непокорной духом провинции, как схватку фанатизма и свободы мысли, узких административных интересов и гуманизма. И разве не характерно, например, что даже в ханжески религиозной викторианской Англии прошлого века нашелся автор, Д. Ф. Стефен, так писавший об этом процессе: «Был ли Пилат прав, когда распял Христа? Я отвечаю на это, что главной обязанностью Пилата было заботиться о сохранении мира в Палестине, составить возможно лучшее понятие о следствиях, нужных для этой цели, и действовать сообразно с этим понятием, когда оно было составлено. Поэтому он был прав, если добросовестно и на разумных основаниях был уверен в том, что его образ действий был необходим для сохранения спокойствия в Палестине, и был прав в той мере, в какой был уверен в этом». Стефен даже приводил при этом пример британского колониального чиновника в Индии, который обязан был бы судить опасного смутьяна, — англичанин должен был бы повесить мятежника или сам заслуживал наказания как изменник. Стефену возражали, что, мол, Пилат был уверен в невиновности Христа и действовал под давлением, опасаясь доноса в Рим, что наместник не преследует лиц, повинных в оскорблении величества. Поэтому, мол, Пилат и был все же неправедным судьей, которым его считает христианская традиция. Следует добавить, что в XIX в. вообще в дискуссию активно включились юристы, историки права, рассматривавшие вопросы компетенции синедриона и Пилата, — были ли они превзойдены иерусалимскими судьями и прокуратором в ходе процесса, судили ли Христа по иудейским или римским законам, легальным ли было проведение процесса сперва на основе иудейского, а потом римского права, вторичный допрос Пилатом Христа после решения синедриона, насколько соответствовало поведение всех судей действовавшим тогда правовым нормам, и т. д.

Каждое время облекало в библейские одеяния свои проблемы, свои споры, битвы и надежды. Это порождало все новые интерпретации суда Пилата.

А. Франс в блестящей новелле «Прокуратор Иудеи» рисует образ удалившегося на покой Пилата, который вспоминает со старым другом времена своего наместничества в Палестине. При упоминании о казни Иисуса Пилат признается, что этот эпизод как-то совершенно выветрился из его памяти.

Всемирно известный немецкий писатель, большой знаток истории I века Лионом Фейхтвангер в своей серии романов — трилогии об историке Иосифе Флавии — выдвигает оригинальную гипотезу происхождения рассказа о суде над Иисусом. Писатель вкладывает ее в уста иудейского учёного-богослова Гамалиила, который, беседуя с Иосифом Флавием — их встреча происходит в начале восьмидесятых годов I в. н. э., — говорит о процессе некоего Иакова; тот выдавал себя за Мессию и был казнен за это иерусалимским первосвященником Ананом Младшим. Этот суд — единственный процесс такого рода за десятки лет (о нем, как состоявшемся в 62 году, действительно упоминает Иосиф Флавий в XX книге своего труда «Иудейские древности» — если только это место не является христианской вставкой) — был спутан с другим судебным делом какого-то лица, распятого Понтием Пилатом за то, что называл себя царем иудейским.

Евангелия «Нового завета», смягчая роль римского прокуратора, впадают, как уже сказано, в явные внутренние противоречия, не говоря уже о том, что создаваемый ими образ имеет мало общего с историческим Понтием Пилатом, о котором рассказывает историк Иосиф Флавий в «Иудейских древностях». (Добавим, что Пилат был ставленником Сеяна — свирепого любимца императора Тиберия, который, однако, опасаясь могущества, приобретенного фаворитом, приказал его убить. После смерти Сеяна 18 октября 31 года положение Пилата стало очень непрочным.) Попытки евангелистов внести положительные черты в поведение Пилата послужили потом для его обличения в малодушии, в готовности ради своей карьеры и благополучия на прямую подлость, в жалких увертках с целью избежать ответственности или успокоить совесть ничего не значащими жестами, откупиться от бесчестия совершенного предательства, от позорного бессмертия в веках в качестве символа трусливой беспринципности.

В романе М. Булгакова Иисус, приведенный к Пилату, отрицает всякую земную власть. «— В числе прочего я говорил, — рассказывал арестант, — что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.

— Далее!

— Далее ничего не было, — сказал арестант, — тут вбежали люди, стали вязать меня и повели в тюрьму.

— На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиберия!»

Возражая так Иисусу, Пилат не высказывает свои убеждения, им движет боязнь, что, оставь он без ответа мятежные слова, он сам может быть обвинен в неуважении и неверности императору.

В истолковании процесса Иисуса немалую роль сыграла так называемая мифологическая школа, возникшая еще в XVIII в. и завоевавшая в начале XX в. преобладание в научной критике Нового завета. Считая всю историю земной жизни Иисуса Христа разновидностью мифа об умирающем и воскресающем божестве, ученые мифологической школы (А. Древс, А. Немоевский, Д. Робертсон и др.) в духе этой теории излагали и суд Пилата. Согласно гипотезе, высказанной впервые Немоевским в книге «Бог Иисус», Пилат из Евангелия первоначально был лишь персонажем астральной легенды. Пилат выступает в качестве созвездия Фиона-копейщика (на латинском языке — pilatus) со Стрелой — звездой или копьем. Пилат убивает своим копьем висящего на кресте, на Мировом Древе — то есть Млечном Пути, Христа. Позднее произошло отождествление астрального Пилата с римским наместником в Палестине.

По мнению известного революционера-народовольца и учёного-астронома Н. Морозова, легенда об Иуде-предателе развилась из соединения различных соображений с астральной мифологией. «Ведь и теперь месяц, символизирующий Бога-отца, через каждые четыре недели переходит под пастью созвездия Льва, по-еврейски Ария, и затем идет дальше под группой мелких звездочек, рассыпанных, как монетки, в созвездии Волоса Верники, и приходит „на крест“, т. е. на скрещение небесного экватора с небесной эклектикой, у которой стоит Лева, его мать.

Но это обычное небесное явление как самое обычное не могло бы, конечно, послужить предлогом к созданию легенды, и она могла появиться лишь потому, что месяц и действительно когда-то умер на этом кресте, т. е. случилось лунное затмение, которое может тут быть только в пасхальное время при солнце в Рыбах или в Овне».

Именно при таких обстоятельствах произошло затмение 21 марта 368 года, во время которого, как полагал Морозов, был отправлен на казнь христианский святой Василий Великий, с которого был списан евангельский Иисус. Подробности же об Иуде, «предавшем его поцелуем, взяты прямо из прохождения месяца за сутки до „его смерти на кресте“ под устами этого Льва, а небесная тайная вечеря с двенадцатью апостолами (созвездиями), наблюдаемая на небе каждую страстную ночь в виде двенадцати созвездий зодиака, который месяц обходит, как бы омывая им ноги, внушила экзальтированным зрителям остальные подробности легенды».

Необходимо отметить, что увлечение астральным методом привело Морозова к парадоксальным выводам, включающим отрицание подлинности всех наших знаний по истории древнего мира, объявление всех письменных античных источников апокрифами позднего средневековья или эпохи Возрождения (об этом Морозов писал в семитомной работе «Христос», опубликованной в 1924–1932 годах)… Сторонники мифологической школы склонны искать корни христианской религии не в земных, исторических условиях существования народной массы, а в интересе к небесным явлениям. Некоторые из них (как, например, солнечные и лунные затмения, появления комет), конечно, должны были производить сильное впечатление на тогдашнего человека, но обычно служили предметом внимания лишь узкой горстки людей, принадлежавших к общественным верхам и занимавшихся проблемами астрономии. А у некоторых авторов мифологической школы (особенно у Древса) истолкование образа Иисуса Христа как астрального символа служит прологом в попытке заменить христианство более «чистой» и утонченной религией, которая была бы свободной от явной нелепицы, неприемлемой для современного сознания.

У нас долгое время (в двадцатых, тридцатых и сороковых годах) явно господствовали взгляды мифологической школы, которые даже отождествлялись с марксистским воззрением на происхождение христианства — а для этого не было серьезных оснований. А потом, возможно, как реакция на крайности мифологического направления, стало хорошим тоном даже у отдельных серьезных историков проявление чрезмерного доверия к традиции, в том числе и к утверждениям о подлинности церковных свидетельств I и первой половины II в. о происхождении христианства, как будто не было всей предшествующей работы критической мысли, разрушившей доверие к этим свидетельствам. Сыграло здесь, конечно, роль и то усиление доверия к свидетельствам античных авторов, которое являлось результатом археологических раскопок последних десятилетий и, конечно, нахождение рукописей Мертвого моря. Это обстоятельство было широчайше использовано клерикальными историками и оказало влияние на развитие новейшей историографии происхождения христианства. Однако как раз к выяснению вопроса о подлинности показаний античных авторов в отношении историчности Христа все это не имело прямого отношения, и поэтому заявления о том, будто опровергнуто утверждение противников историчности Иисуса о «молчании века» (т. е. античных писателей первого и начала второго столетия о Христе) является в больше мере данью моде XX века, чем углублению знания об исходных событиях истории христианства. Отвергая астрально-символические гипотезы — иногда довольно натянутые, — нужно признать вместе с тем большие заслуги мифологической школы в изучении новозаветных источников. Сравнительно недавнее нахождение надписи, свидетельствующей об историчности Понтия Пилата, доказывает только историчность Пилата, в которой никто и не сомневался.

Иуда

Еще один евангельский персонаж, связанный с судом Пилата, — Иуда Искариот, образ которого веками служил синонимом самого черного предательства.

Стендаль в «Прогулках по Риму» передает рассказ, что на острове Майорка в конце двадцатых годов XIX в. (то есть после двух буржуазных революций в Испании) ежегодно в определенный день подвешивали у главной церкви каждого города и селения чучело из пергамента, набитое соломой. Это чучело в натуральную величину изображало Иуду. При этом, добавлял рассказчик, «священники неизменно клеймили в церкви этого предателя, продавшего Спасителя, и, выходя с проповеди, все взрослые и дети ударяли ножом гнусного Иуду и проклинали его. Гнев их бывал столь велик, что у них даже слезы на глазах выступали. На следующий день, в пятницу, Иуду снимали с петли и волокли его по грязи к церкви. Священники объясняли верующим, что Иуда был предатель, франкмасон, либерал. Проповедь заканчивалась посреди рыданий присутствующих, и перед этой измазанной фигурой народ клялся в вечной ненависти к предателям, франкмасонам и либералам; после этого Иуду сжигали на костре».

В Евангелии Иоанна Христос не только указывает на Иуду как на замыслившего предательство, но и прямо подталкивает его к совершению задуманного, говоря: «То, что хочешь делать, делай скорее» (14,3). Иисус чуть ли не сам посылает Иуду к властям, даже торопит его. В Евангелиях поступок предателя мотивирован тем, что «Сатана вошел в Иуду». В Евангелии от Матфея говорится, что Иуда раскаялся в пролитии невинной крови, бросил в лицо священникам и старейшинам сребреники — плату за предательство, «пошел и удавился» (XXVII, 3–5). Еще в первые века христианства задавались вопросом — если Иуда почитал Христа за бога, зачем предал его? А если не почитал его — откуда то позднее раскаяние, о котором рассказывает Новый завет? И почему всеведущий Иисус включил Иуду в число своих учеников? Лаже малые размеры суммы, полученной за предательство — 30 сребреников, — вызывала различные объяснения. Одно из них сводилось к тому, что Иуда взял эти сравнительно небольшие деньги, чтобы придать своему предательству вид патриотического поступка. С другой стороны, подчеркивалось, что деньги не могли быть мотивом предательства Иуде куда было проще присвоить средства верующих.

За века накопилось множество истолкований предательства Иуды. Каиниты — одна из гностических сект II в. — довели свое отрицание Библии до оправдания и уважения всех противившихся Богу Ветхого завета, и особенно Каина, как «высшего произведения силы». Каиниты почитали Иуду Искариота как лицо, через предательство которого совершилась Божественная миссия спасения мира. «Евангелие Варнавы» (XV или XVI в.), написанное христианским ренегатом, перешедшим в ислам, рассказывает, что, когда Иуда повел стражников для ареста Спасителя, лицо предателя стало чудесным образом сходно с лицом Иисуса. Солдаты решили, что это Христос, и доставили его в синедрион. В конечном счете по решению Ирода Антипы и Пилата, сочувствовавших Христу, был распят не Иисус, а Иуда, а Спаситель вернулся к своим ученикам. Версия восходит к докетизму — взглядам одного из направлений в гностицизме, — считавшего, что Христос был не богочеловеком, а Богом, и лишь казался человеком, что его тело лишь внешне представлялось телесным.

Гете, описывая созревший у него замысел произведения на библейскую тему, отводил в нем важное место Иуде. Тот, «как и умнейшие из других последователей, был твердо убежден, что Христос объявил себя правителем и главою народа и хотел насильно прервать непреодолимую до тех пор нерешительность Спасителя и заставить его перейти к делу; для этого он побудил священников к решительным действиям, на которые они до тех пор не отваживались. Ученики были также не безоружны, и, вероятно, все обошлось бы хорошо, если бы Господь не сдался сам и не оставил их в самом печальном положении». Приводился и такой мотив: Иуда рассчитывал на установление земного владычества Иисуса и уже видел себя министром финансов при всемирном царе. Профессор М. Д. Муретов в 1905–1906 годах (в статьях в «Богословском вестнике») выдвинул гипотезу, что Иуда был революционером, надеявшимся, что Иисус возглавит борьбу за свержение римского ига. Высказывалось и мнение, что, поскольку у Иуды не было объективных причин для измены, бессмысленно гадать о его субъективных мотивах. Вместе с тем изобретались псевдопсихологические причины предательства. Нередко подоплекой изображения Иуды бунтарем было обвинение консервативным лагерем революционеров в использовании аморальных средств. А у Леонида Андреева такое изображение стало обоснованием отхода интеллигенции от революции. В его «Иуде Искариоте» (в этом произведении легко разглядеть влияние Достоевского и Ницше) выражена идея извечности зла и распада, только с помощью которых могут пробить себе дорогу истина и жизнь. Именно поэтому трагически сознающий противоречия бытия Иуда стремится своим мнимым предательством добиться торжества Христа, чему неспособны помочь его ученики, вроде Фомы, с их заурядным ограниченным прекраснодушием. Предатель Иуда оказывается выше и самого Иисуса, так как только он один способен увенчать успехом миссию Спасителя.

А на страницах «Мастера и Маргариты» М. Булгакова Иуда возникает как «молодой, с аккуратно подстриженной бородкой человек в белом кефи, ниспадающем на плечи, в новом праздничном голубом галифе с кисточками внизу и в новеньких скрипящих сандалиях. Горбоносый красавец, принарядившийся для великого праздника…» Еще в XIX и начале XX в. ряд представителей немецкой либеральной теологии, пытавшихся «рационализировать» евангельское повествование, склонялись к признанию полной или частичной вымышленности рассказа о предательстве Иудой Христа.

Задачей мифа о предательстве, подчеркивал один из виднейших представителей мифологической школы Д. Робертсон, являлось описание того, как Господь был заранее осведомлен о своей участи, обо всех деталях ожидающего его конца. Иерусалимские власти никак не нуждались в помощи Иуды, чтобы арестовать всем известного проповедника.

В многочисленных работах уже многие либеральные теологи вынуждены были признать вымышленный характер истории предательства и судебного допроса. При этом было отмечено одно важное обстоятельство — упоминание в посланиях Павла и в Апокалипсисе о 12 апостолах Христа — бывших после воскресения. Иначе говоря, авторы этих произведений еще не знали истории предательства Иуды — одного из этих двенадцати. Правда, в одном из посланий Павла при описании тайной вечери есть намек на предательство (I кор., XI, 23–27) — однако это место считается позднейшей вставкой. В апокрифическом Евангелии Петра говорится о 12 апостолах и нет никаких упоминаний, что один из них оказался предателем. Учеными выдвигались гипотезы, в которых истоки мифа связывались с историями Ветхого завета, в частности, с рассказом об Иосифе и его братьях. В нашу эпоху в евангельском повествовании пытались найти аналогии со жгучими вопросами патриотизма, верности или измены своему народу, которые с небывалой остротой были поставлены в годы второй мировой войны. Недаром защитник французских коллаборационистов известный адвокат Ж. Изорни, наряду с сочинениями о том, как «Петэн спас Францию», издал в 1967 году в Париже книгу под названием «Подлинный процесс Иисуса». Изорни особенно подчеркивает, что «Иисус не был патриотом». Для оправдания Иуды, напротив, ссылаются на то, что он мог быть пламенным патриотом, который видел в своем учителе — Иисусе — обещанного Спасителя народа от римского ига. Ведь в речениях Иисуса — даже если судить по каноническим Евангелиям — имеется множество мест, где Иисус прямо обещал скорое — еще при жизни многих его слушателей — утверждение Божьего царства на Земле. Но Иисус противоречил сам себе, на его действиях лежала печать двусмысленности. Он рекомендовал отдавать кесарево кесарю, иными словами, платить дань императору Тиберию, считал римских завоевателей, как всякую власть, от Бога, хотя их господство не было законным в глазах большинства населения Палестины. Понятно, что дороги «националиста» Иуды и «коллаборациониста» Иисуса должны были разойтись. Возможно, Иуда донес на Христа как на коллаборациониста, а синедрион постарался представить Иисуса революционером в глазах римлян, чтобы добиться казни своего врага…

После ареста Иисуса его ученики разбежались. Петр трижды отрекся от учителя. В уже упомянутой книге «Подлинный процесс Иисуса» Ж. Изорни философски замечал в этой связи об Иуде и Петре: «Оба они предали Христа. Иуда проклят, Петр стал опорой и главой церкви… Чудесное возвышение Петра ввергает нас в бездну размышлений о том, сколь мало влияет вина на судьбу человека».

То, что в первоначальной христианской легенде было лишь религиозной формой воплощения векового конфликта, имевшего земное происхождение и земные цели, церковь в процессе примирения с империей пыталась превратить в чисто этический конфликт, находящий разрешение в чисто духовной области. А земное основание конфликта со всемирной властью, выраженное в истории «Суда Пилата», было переиначено в столкновении с теми, кто был в равной мере врагом и церкви и империи — с иерусалимской толпой. Мировой конфликт, нашедший проявление в Древней Палестине, был превращен церковью в конфликт, имеющий земную локализацию в Палестине и духовную всемирность. И лишь впоследствии, через века, для того чтобы подчеркнуть всемирно-историческую роль христианства, церковь опять стала менять интерпретацию своего конфликта с империей, снова наделяя его чертами антагонистического, всестороннего противоборства. А уже в наши дни на II Ватиканском соборе во имя примирения церквей в становящемся атеистическим мире из числа врагов Божьих была исключена «иерусалимская толпа». С целью сближения между католицизмом и другими религиями для борьбы против прогрессивных сил современной эпохи тяжесть ответственности отныне опять перекладывалась на плечи Понтия Пилата… А то, что Иисуса изображают теперь политическим агитатором, только облегчает объяснение, что прежде всего римские власти были заинтересованы в расправе над ним.

В последние годы на Западе процессу Иисуса Христа посвящено немало книг (О. Уинтер, Х. Д. Шонфилд, У. Р. Уилсон и др.). Одними из последних попыток интерпретировать суд Пилата являются исследования профессора Манчестерского университета С. Брэндона. Этот английский ученый принадлежит к той, численно преобладающей среди западных историков и теологов группе, которая безосновательно считает доказанной историчность Иисуса и снимает вопрос о том, повествуют ли Евангелия о реально существовавшем лице. Тем не менее и эти исследователи, следуя немецкой протестантской теологии XIX — начала XX в., не склонны принимать на веру рассказы евангелистов и стремятся при помощи утонченной критики новозаветных источников составить «подлинную картину» жизни Иисуса, до неузнаваемости искаженной стараниями апологетов.

«Как бы это ни звучало иронически, — начинает Брэндон одну из своих последних монографий, — самое несомненное из известного об Иисусе из Назарета — это, что он был распят римлянами как мятежник, выступающий против их администрации в Иудее. Этот факт зафиксирован в четырех христианских Евангелиях, казнь по приказу Понтия Пилата упоминается римским историком Тацитом, писавшим в начале второго века».

Между тем и автор первого по времени Евангелия Марка, и остальные евангелисты прилагают отчаянные усилия, не смущаясь явными противоречиями и несообразностями, представить Иисуса мирным проповедником, учившим повиновению властям. Иисус оказывается невинной жертвой ненависти иудейского духовенства, которой с крайней неохотой уступила римская власть в лице Пилата. В годы проповеди Иисуса Иудея кипела возмущением: то здесь, то там вспыхивали сурово подавляемые бунты (о них подробно повествует Иосиф Флавий), набирали силу «непримиримые» — зелоты, возглавившие отчаянную борьбу против римского владычества в 68–73 годах. Обо всем этом ни слова нет в Евангелиях — и это умолчание, разумеется, совсем не случайно. Конечно, оно могло быть вызвано желанием отгородить Иисуса от всякого соприкосновения с уже ушедшей в прошлое политической борьбой в далекой Палестине, чтобы тем более оттенить его роль проповедника вечной Божественной истины. Но самое это желание изъять Иисуса из политической реальности Палестины первой половины I в. н. э. должно было, в свою очередь, быть порождено серьезными и вполне земными причинами. Характерная деталь. В числе двенадцати апостолов Евангелия указывают Симона Кананита. В Евангелии Марка термин «кананит» явно с умыслом не разъясняется — в отличие от других понятий, которые даются в переводе, что привело даже к ошибочному выведению названия «кананит» из места, откуда должен был происходить Симон (например, Каны Галилейской). Однако в Евангелии Луки (IV, 15) и «Деяниях святых апостолов» (I, 13) дается перевод с арамейского (разговорного языка тогдашней Палестины) слова «кананит», что означает «зелот». Иначе говоря, один из учеников Иисуса, если судить по его прозвищу, был сторонником партии ярых противников чужеземного господства, возглавившей позднее вооруженную борьбу против римлян. Новый завет ничего не сообщает о судьбе Симона, но существует предание, что он проповедовал христианство в Египте и Персии, где подвергся казни.

Теологи и близкие к ним представители академической науки на Западе на основании весьма шатких доводов передвигали время написания трех синоптических Евангелий (Марка, Матфея и Луки — более позднее Евангелие Иоанна стоит особняком) с 50 по 150 год н. э. По мнению ряда западных исследователей, первое из этих трех Евангелий — Марка — возникло в период от 60 до 75 года н. э. и, возможно, в Риме, а Евангелия Матфея и Луки — примерно в 80–90-е годы. Автор Евангелия Марка, созданного, по мнению Брэндона, после разгрома иудейского восстания и падения Иерусалима в 70 году, хотел избавить своих единоверцев — римских христиан — от крайне опасного тогда обвинения, что почитаемый ими Христос был одним из мятежников против римского владычества. Авторы Евангелий Матфея и Луки, писавшие уже во время, когда воспоминания о восстании потеряли свою остроту, предпочитали следовать этой, разработанной автором первого Евангелия концепции «мирного Христа». Для религии, вышедшей далеко за пределы Палестины, где первая христианская община была истреблена и рассеяна, такой образ подходил куда больше, чем представление о Христе как иудейском Мессии, Спасителе своего народа. Важно обратить внимание, что, хотя евангелисты явно стараются отчасти обелить Пилата и представить врагами Иисуса книжников и фарисеев, исторически это были как раз круги, служившие опорой римской власти. А вот о действительных противниках римлян — зелотах — в Евангелиях дипломатически не упомянуто, хотя невозможно представить, что деятельность Иисуса протекала вне связи с ними. Несомненно, что если бы зелоты выступали против Иисуса, у Марка и авторов других Евангелий были все основания упомянуть об этом. Не свидетельствует ли их молчание, что евангелисты не рискнули изобразить зелотов врагами Христа, с которыми у него было немало общего, включая и мессианские чаяния и вражду к фарисеям как прислужникам римлян, хотя эта общность вовсе не обязательно была равносильной тождеству. Обычно считают фразу Иисуса, что кесарю следует отдавать кесарево, а Богу — Божье, за согласие на уплату дани римским властям. А против этого яростно выступали зелоты. Однако фраза Иисуса явно имела двойной смысл для его слушателей. Ее можно было истолковать и так, что императору принадлежат монеты с его изображением, а отнюдь не Палестина, которая являлась Божьим достоянием в глазах всякого благочестивого иудея.

Евангелисты приложили особые старания, чтобы скрыть и замолчать связи, которые должны были существовать у Иисуса с зелотами, между тем некоторые из передаваемых евангелистами поступков Иисуса, например изгнание торгующих из храма, совершенно непонятны без учета этих связей. Эпизод с выбором между Иисусом и разбойником Варравой понадобился автору Евангелия Марка, чтобы еще раз оттенить убеждение Пилата в невиновности «мирного Христа» в мятежных намерениях. Брэндон считает, что Варрава был, вероятно, зелотом, как-то связанным с Иисусом. (Варрава, может быть, участвовал в какой-то попытке восстания в Иерусалиме во время «очищения» Храма Иисусом, о котором глухо упоминают евангелисты (Марк, XV, 7; Лука, XXIII, 196, 25). Это отчасти может объяснить, почему ему было оказано предпочтение иерусалимской толпой, когда ей был предоставлен выбор — если вообще сам эпизод действительно имел место. Ведь в этом случае Пилата следует обвинить не только в слабости, но и в неправдоподобной тупости — согласии на казнь мирного проповедника взамен опасного бунтаря. Очевидно, зелотами, или последователями Христа, были и два «разбойника», распятые вместе с Иисусом как враги римской власти. Опираясь на эти соображения, Брэндон пытается воссоздать истинную картину суда Пилата над Иисусом как бунтарем, которого римляне считали опасным для их владычества. Надо отметить, что при аресте Иисуса некоторые его ученики были вооружены — о чем, вероятно, и предупредил власти Иуда. Иисус, видимо, собирался оказывать сопротивление стражникам и в ночное время, когда он не мог опираться на поддержку толпы. Поэтому для его задержания был отправлен сильный отряд. Если арест и был произведен иудейскими властями, а не Пилатом, то все же по обвинению в мятеже против господства Рима. Суд над Иисусом и его казнь, по-видимому, не кара за какой-то революционный акт, а за его нападки — так же, как позднее зелотов — на иудейскую священническую аристократию, служившую римской власти. Как бы ни оценивать концепцию С. Брэндона и родственные ему по методу работы других западных историков и теологов, они основаны на предположении, что синоптические Евангелия написаны в последней трети I в. н. э. Однако как раз это остается простым предположением, отвергаемым многими исследователями. А если Евангелия датируются II в., игнорирование роли зелотов могло быть следствием не дипломатического умолчания, а того, что авторы, писавшие после подавления последнего иудейского восстания в 135 году, просто были плохо знакомы с политическим положением в Палестине в первой половине I в. (они обнаруживают незнание природных условий, растительности, нравов и обычаев жителей этой страны).

В последние годы разлилось половодье книг, содержащих новые или мнимо новые интерпретации евангельского предания. Л. П. Мейер в работе «Необычный еврей. Переосмысливание исторического Иисуса» (Нью-Йорк, 1991) писал о «разрозненных обломках, оставшихся от двух веков рассмотрения фигуры Иисуса… От Иисуса — сторонника насильственной революции до Иисуса — гомосексуального мага, от Иисуса — апокалиптического фанатика до Иисуса — учителя мудрости или философа-циника, не интересующегося эсхатологией, — каждый мыслимый сценарий, каждая крайняя теория уже давно предлагались с противоположных позиций при отметании всех остальных и ревностных новых авторов, повторяющих ошибки прошлого». Английский историк Л. Хаулден отмечал появление «диких книг об Иисусе, привлекательность которых, кажется, находится в прямой пропорции к неправдоподобию содержащихся в них утверждений».

Вот немногие примеры, причем более серьезных книг. Л. Кросмен в монографиях «Исторический Иисус. Жизнь средиземного еврейского крестьянина» (Нью-Йорк, 1991) и «Иисус, Революционная биография» (Сан-Франциско, 1993) рисуют родоначальника христианства не апокалиптическим пророком, а крестьянином, мечтающим о свободном образе жизни, не стесненном общественными ограничениями, для всех, невзирая на социальные и расовые различия, В последней по времени книге Кросмена «Кто убил Иисуса» (Сан-Франциско, 1995) автор доказывает, что представление о казни Иисуса по настоянию иерусалимской толпы — ранний христианский миф, порожденный столкновениями между враждующими группировками в тогдашней Палестине.

Через призму евангельского предания, путем его различных истолкований в каждое время спорили и судили о своих проблемах и нуждах. Но в интересе, который сохранила евангельская история и для людей, очень далеких от религии сказывается не только злоба дня. Этот интерес порождается и нравственными исканиями, тоской по справедливости. Ведь именно об этом писал Генрих Гейне, когда в памятных словах требовал ответа на извечный вопрос:

Отчего под ношей крестной

Весь в крови влачится правый?

Отчего везде бесчестный

Встречен почестью и славой?

Там, где пилаты и иуды порождаются строем общественной жизни, неискоренимо стремление отыскать причины мирового зла.

Тайна Нерона и легенда о Поджио

Суд Пилата — точнее, евангельский рассказ о нем — оказался тесно связанным с первой массовой несудебной расправой над сторонниками новой веры. Иными словами — с Нероновым гонением, жертвами которого церковная традиция считает и двух главных апостолов — Петра и Павла. На этот суд и на эти гонения веками ссылалась церковь для оправдания религиозных преследований, для обоснования своего «права» на осуждение еретиков в инквизиционных трибуналах, на аутодафе, на избиения иноверцев. Эта связь тем более окрепла, что о Нероновом гонении говорится в свидетельстве, которое по существу является едва ли не единственным весомым внехристианским свидетельством и суда Пилата, и существования Иисуса Христа как реальной исторической личности.

В первые века своего существования в борьбе за превращение в господствующую религию христианство столкнулось с отрицанием язычеством истинности христианского предания. Речь шла не только о неверии в чудеса, совершенные Иисусом, — это еще можно было объяснить слепотой язычников, закрывавших глаза на самые явные знамения. Но уже во втором столетии противниками христианства, например Цельсом, было поставлено под сомнение само земное существование Иисуса Христа. А едва ли не центральными и, казалось, легче подвергавшимися проверке событиями в его жизни были, конечно, суд Пилата и казнь Иисуса.

Обследование трудов римских, греческих, иудейских авторов, живших в первом столетии, привело к выявлению факта «молчания века» — ни один из них, по-видимому, не упоминал прямо об Иисусе Христе.

Уверенные в своей правоте вправе ради высшей цели «улучшить» и историю, и тем более сочинения историков, христианские переписчики уже в первые века нашей эры внесли в тексты рукописей вставки, вокруг которых и поныне не утихают споры. Даже серьезные ученые, далекие от тенденциозности теологов, считают недоказанным в ряде случаев, что речь идет о христианских интерполяциях. Среди этих действительных или мнимых интерполяций в сочинениях античных авторов Иосифа Флавия, Плиния Младшего, Светония и других наибольшее значение и известность приобрел знаменитый абзац из «Анналов» — сочинения прославленного римского историка Тацита, окончившего свою работу в начале II в. н. э. Это место обращает внимание и своим прямым указанием на земную жизнь Иисуса Христа, и тем — это значительно труднее в данном случае доказать, — что данные строки являются позднейшей христианской вставкой, и, наконец, тем, что они связывают молодую религию с драматическими событиями римской истории середины I в. — с пожаром Рима и первым преследованием христиан по приказу императора Нерона. Нерона! История этого деспота, имя которого получило зловещую известность в веках, послужило темой для многих романистов, поэтов и драматургов. Нероново веками гонение христиан было темой бесчисленных проповедей, в сознании десятков поколений это было воплощением несправедливых жестоких преследований. Знаменитый историк раннего христианства Э. Ренан посвятил немало страниц рассказу о кровавых расправах на потеху римской толпе. «На этот раз к варварству пыток присоединились еще и издевательства. Жертв приберегали к празднеству, которому, разумеется, придавали искупительный характер. На „утренних играх“, посвященных борьбе животных, увидели неслыханное шествие. Одних осужденных, одетых в шкуры диких зверей, вытолкнули на арену, и они были разорваны собаками, других — распяли, третьих, наконец, одетых в пропитанные маслом и смолой или варом туники, привязали к столбам, и вечером они должны были осветить праздник. С наступлением сумерек эти живые факелы были зажжены. Нерон предоставил для празднества свои великолепные сады, расположенные по другую сторону Тибра, на месте нынешнего Борго, площади и церкви Св. Петра… В свете этих отвратительных факелов Нерон, введший в моду вечерние скачки, показывался на арене то в толпе народа, одетый возницей, то правя своей колесницей и срывая аплодисменты.

И женщины, и девушки должны были быть участницами этих ужасных игр. Толпа наслаждалась их несказанными уничтожениями. При Нероне вошло в обычай заставлять осужденных изображать в амфитеатре какие-нибудь мифологические роли, кончавшиеся смертью исполнителя… Под конец этих отвратительных зрелищ Меркурий раскаленным железным жезлом дотрагивался до каждого трупа, чтобы убедиться в том, что в нем нет больше жизни; переодетые прислужники, изображавшие Плутона или Орка, растаскивали мертвецов за ноги, добивая палицами все, в чем еще трепетала жизнь.

Самые почтенные женщины-христианки должны были подвергнуться этим ужасам… Может быть, несчастные проходили перед зрителями через всю серию мук Тартара и умирали после целых часов мучений. Изображения ада были в моде».

Обратимся теперь к тому, что послужило первоисточником для этих рассказов, — к знаменитому месту (VI, 44) из «Анналов» Тацита. Тацит, не упоминающий христиан, ни повествуя в своем произведении «Истории» об иудейской войне, ни в детальном изложении событий, происходивших в правление Тиберия, рассказывает о суде Пилата только в связи со страшным пожаром Рима летом 64 года. Огонь тогда уничтожил или сильно повредил десять из четырнадцати городских районов. Сразу же возникли слухи, что город был подожжен по приказу императора, желавшего заново отстроить Рим и переименовать его в Нерополис. «И вот Нерон, — пишет Тацит, — чтобы побороть слухи, приискал виноватых и предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами. Христа, от имени которого происходит это название, казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат; подавленное на время это зловредное суеверие стало вновь прорываться наружу, и не только в Иудее, откуда пошла эта пагуба, но и в Риме, куда отовсюду стекается все наиболее гнусное и постыдное и где оно находит приверженцев. Итак, сначала были схвачены те, кто открыто признавал себя принадлежащим к этой секте, а затем по их указаниям и великое множество прочих, изобличенных не столько в злодейском поджоге, сколько в ненависти к роду людскому. Их умерщвление сопровождалось издевательствами, ибо их облачали в шкуры диких зверей, дабы они были растерзаны насмерть собаками, распинали на крестах или обреченных на смерть в огне поджигали с наступлением темноты ради ночного освещения. Для этого зрелища Нерон предоставил свои сады; тогда же он дал представление в цирке, во время которого сидел среди толпы в одежде возничего или правил упряжкой, участвуя в состязании колесниц. И хотя на христианах лежала вина и они заслуживали самой суровой кары, все же эти жестокости пробуждали сострадание к ним, ибо казалось, что их истребляют не в видах общественной пользы, а вследствие кровожадности одного Нерона».

Нерон

Это по существу единственное свидетельство о Нероновом гонении — почти все остальные христианские упоминания относятся к значительно более позднему времени, и к тому же столь неопределенны, что теряют доказательную силу. Светоний совсем уже странно говорит о гонении при Нероне. «Многие строгости и ограничения были при нем восстановлены, многие введены впервые: ограничена роскошь, всенародные угощения заменены раздачей закусок; в харчевнях запрещено продавать вареную пищу, кроме овощей и зелени, а раньше там торговали любыми кушаньями; наказаны христиане, приверженцы нового и зловредного суеверия; запрещены забавы колесничных возниц, которым давний обычай позволял бродить повсюду для потехи, обманывая и грабя прохожих; отправлены в ссылку пантомимы со всеми своими сторонниками».

В перечислении этих и подобных им — похвальных, по мнению Светония, — действий Нерона, упоминания о христианах выглядят явной вставкой.

Отсутствие упоминаний о Нероновом гонении у других римских авторов, например в переписке Плиния Младшего с императором Траяном, где речь идет о преследовании христиан, тоже показательно и побуждает задаться вопросом, не является ли краткое замечание Светония позднейшей интерполяцией. Что же касается Тацита, то многое в его сообщении вызывает недоумение. Откуда в 64 году в Риме могло быть «великое множество» христиан? Римляне в это время вряд ли могли выделять христиан среди прочей массы иудеев. Неясно, в каких преступлениях могли обвинять христиан. Один из отцов церкви, Ориген, писал, что до середины III в. число жертв среди христиан было настолько небольшим, что всех их можно без труда перечислить.

В 1885 году — время обострившейся во Франции борьбы республиканцев против монархистов и их союзников клерикалов — появилась работа историка Л. Ошара «Исследование по вопросу о преследовании христиан при Нероне». В ней была выдвинута целая батарея аргументов против подлинности XV, 44 «Анналов», которые впоследствии широко использовались учеными, отрицавшими историчность Иисуса. Ошар считает невероятной возможность обвинения в поджоге. Интересно, что Светоний, возлагавший вину за пожар на императора, ничего не сообщает о таком слухе. Следовательно, у Нерона не было мотивов для обвинения христиан. Кстати, сам термин «христиане» еще совершенно не употреблялся. Казнь через сожжение в Риме в эпоху Нерона не применялась. К тому же, создавая живые факелы из христиан, Нерон рисковал вызвать новый пожар в городе. До IV в. христианские авторы, читавшие Тацита, не приводят его сообщения о гонениях. Легенда о Нероне как первом гонителе христиан могла возникнуть под влиянием идеи, что этот император является антихристом. Далее, христианам было выгодно выставлять себя жертвами Нерона, чтобы снискать благосклонность у позднейших императоров, которые всячески старались отмежеваться от такого предшественника. И, наконец, церковь была заинтересована представить жертвами гонений двух главных апостолов — Павла и особенно Петра, от которого выводили свое притязание на главенство римские епископы и позднее папы. Не поэтому ли возникло упоминание в «Анналах», что ареной казни стали сады Нерона — место современного Ватикана, храма Петра, площади, обнесенной в XVII в. высокой колоннадой и считавшейся второй Голгофой.

Апостол Павел

Последний довод Ошара во всяком случае имеет серьезные основания. Несомненна, крайняя выгодность для папства утверждения о гибели апостола Петра в Риме во время Неронова гонения. Еще средневековая секта вальденцев отрицала рассказ о гибели Петра в Риме, поскольку об этом не говорится в Новом завете. Тот же довод повторил в XVI в. известный ученый Марсилий Падуанский. Во времена Реформации, в XVI в., утверждение, что Петр не погиб в Риме, превратилось чуть ли не в символ веры для протестантов. Еще с конца тридцатых годов XX в. начались археологические раскопки в Ватикане, призванные найти «могилы святых Петра и Павла». Несколько раз возникали сенсации — утверждалось, что найденные ранние христианские погребения и являются местом захоронения останков Петра. Впрочем, даже папа Пий XII заявил: «К сожалению, невозможно это утверждать». Сменивший его Иоанн XXIII предпочитал не высказываться по столь скользкому вопросу. Иную позицию занял Павел IV, 26 июня 1968 года торжественно провозгласивший, что, по убедительному мнению экспертов, могила найдена, что он верит в этот вывод. Но, добавил все же папа, это не исключает других исследований и находок. В последние годы католическая пресса и авторы книг на эту тему уже не скупятся на уверения, что вековая загадка решена. О шаткости такого «решения» свидетельствует уже то, что в качестве одного из доказательств снова приводят XV, 44 «Анналов» Тацита, повествующие о Нероновом гонении на христиан. Стоит добавить об упоминании Тацитом Понтия Пилата. В 1961 году итальянские археологи при раскопках в Кесарии Палестинской — военном и административном центре периода римского владычества — нашли первое безусловное свидетельство о Пилате — латинскую надпись на камне. В надписи Понтий Пилат именуется не прокуратором, как его именуют в Евангелиях и в других произведениях древнехристианской литературы, а префектом. Могла возникнуть мысль, что полным титулом Пилата было «прокуратор-префект», однако это предположение опровергается тем обстоятельством, что на камне нет свободного места, где могло быть выбито позже стертое слово «прокуратор». Историки, впрочем, уже давно полагали, что Пилат, бывший военным администратором, должен был называться префектом, а не прокуратором (это звание обычно носили личные агенты императора или членов его семьи, ведавшие сбором налогов). В свете находки новой надписи именование Понтия Пилата «прокуратором» в XV, 44 «Анналов» Тацита свидетельствует в пользу предположение, что это место является поздней христианской интерполяцией. Вдобавок признание подлинности XV, 44 «Анналов» вовсе не решает вопрос об историчности Иисуса. Тацит мог иметь в виду просто экзальтированно настроенных иудеев, ожидавших прихода Мессии — Христа, а не последователей Иисуса. Нет ничего невероятного и в том, что Тацит просто повторял уже утвердившуюся в написании «Анналов» время (около 115 года) христианскую версию происхождения новой религии. Допустимы и другие подобные предположения.

Апостол Петр

Доводы Ошара звучали достаточно убедительно, но скоро их слабостью стало, что они были высказаны Ошаром. Он усомнился в опубликованной в 1890 году книге «О подлинности „Анналов“ и „Истории“ Тацита» в аутентичности всех сочинений Тацита! (До Ошара эту же точку зрения высказал англичанин У. Росс в исследовании «Тацит и Браччиолини» (1878 год.)

Речь идет о сочинениях, которые содержат большую долю наших сведений по истории Рима в I в.н. э. Профессор Д. Бишон, например, вполне оценивая имеющиеся источники (Тацит, Светоний, Лион Кассий, в отдельных случаях Плутарх и Иосиф Флавий, а также данные археологии, эпиграфики, нумизматики), недавно писал, что при всем этом биограф Нерона в конечном счете «возвращается к Тациту как единственному достоверному источнику по истории этого царствования». Кто же был, по мнению Ошара, подлинным автором «Истории» и «Анналов», которые считают принадлежащими перу Тацита?

…Поджио Браччиолини — один из виднейших гуманистов XV столетия, которое некоторые из его поклонников даже называли «веком Поджио». Конечно, это большое преувеличение. Родился он в 1380 году в Терра Нуова — небольшом городке около Флоренции. Поджио сделал довольно быструю карьеру при папском дворе и позднее поступил на службу к епископу Генри Бофору, брату английского короля Генриха IV. После 1422 года он вернулся во Флоренцию и в Рим. Мартин V вновь назначил его на старую должность секретаря при папском престоле. Поджио знал латынь, греческий, древнееврейский языки. Он изучал античность с ревностью, со страстью. Под конец жизни он стал канцлером Флорентийской Республики, написал веселые «Фацетии» (1450 год) и не очень достоверную историю Флоренции. Престиж Поджио как гуманиста стоял высоко. За переписанные им рукописи платили огромные деньги. За переписанную книгу он мог купить целое имение.

Поджио был отнюдь не с идеальным характером. Он не только перессорился со всеми видными гуманистами его времени. В молодые годы он вел очень широкий образ жизни и вечно нуждался в деньгах. Источником доходов для него стало отыскание и переписывание древних авторов. XIV в. с его страстью к недавно снова познанной античности предоставлял неограниченный рынок для находок Поджио. Его партнером, точнее, издателем, стал флорентиец Николо Николли (1363–1437), ученый и владелец мастерской, в которой переписывались для продажи произведения античных писателей.

Первые находки Поджио (подобравший себе и соответствующих подручных — людей знающих, но неразборчивых в средствах) относятся ко времени, когда он в 1415 году лишился доходной должности секретаря святейшего престола. Главная находка была сделана в забытой, сырой башне Сен-Галленского монастыря, «в которой заключенный не выжил бы и трех дней». Там были обнаружены рукописи ряда античных авторов, в том числе Квинтилиана, Валерия Флакка и других. Позднее были найдены произведения Петрония, «Буколики» Кальпурния. Хорошо нажился на находках не только Поджио, но и Николли.

Обратимся теперь к истории открытия основных рукописей главных произведений Тацита — «Анналов» и «Историй».

Имеются сведения, что Тацита знали его современники и потомки в течение нескольких последующих столетий — вплоть до падения античного мира. Император Тацит (275–276), гордившийся тем, что он потомок великого историка, предписал, чтобы произведения его хранились во всех публичных книгохранилищах империи. Однако потом, после падения Западной Римской империи и постепенного исчезновения следов античной образованности, на протяжении почти семисот лет имя Тацита почти исчезает из сознания людей. По крайней мере самые усердные поиски обнаружили лишь более чем скудные упоминания имени Тацита во всей средневековой литературе. В IX веке имя Тацита называется в «Хронике» Фрекульфа, епископа Ломзье. Еще через два века Тацита упоминает Иоанн Сольсберийский. Однако это упоминания общего характера, которые не дают основания предполагать, что авторы их когда-либо видели рукописи сочинений Тацита. В отличие от других крупных писателей античности Тацита, видимо, не знают в средние века, не переписывают его рукописей[1]. Во второй половине XIV в., как полагают, экземпляром «Анналов» владел Джованни Боккаччо, знаменитый автор «Декамерона». Сам Боккаччо рассказывает, что при поездке в Неаполь он в старинном Бенедиктинском монастыре в Монте-Кассино обнаружил в помещении, не имевшем даже двери, множество рукописей, явно находившихся без всякого присмотра, покрытых густым слоем пыли.

Ошар, однако, считает, что в Монте-Кассино не было рукописи Тацита. Да если бы она и была там, Боккаччо, который оставался, как он сам сообщает, в монастыре самое короткое время, не мог, следовательно, снять копию со старого манускрипта, что потребовало бы по крайней мере месячной работы от зари до зари.

Сохранилось лишь темное предание о великом историке и страстное желание открыть его утерянные рукописи. Найти их было коммерчески выгодным делом. Понятно, почему этим делом занялся вечно нуждавшийся в деньгах Поджио.

В ноябре 1425 года Поджио из Рима сообщил Николли, что он надеется получить из Германии какое-то число старинных манускриптов, в том числе «несколько произведений Тацита». Рукописи предложил доставить какой-то монах, приятель Поджио.

Взволнованный Николли сразу же выразил согласие приобрести рукописи. Однако его понятному нетерпению пришлось выдержать большие испытания. Поджио явно затягивал дело, придумывая разные, более или менее правдоподобные, предлоги, чтобы оправдать отсрочку. Он сообщал, что не имеет самой рукописи Тацита, а лишь каталог рукописей одного немецкого монастыря, где среди других важных манускриптов, в том числе первой декады Тита Ливия (уже известных в это время), значится и том Корнелия Тацита. Монастырь был расположен в городке Герсфельде в Гессене. Поджио писал дальше, что монах нуждался в деньгах, но, будучи в Риме, он почему-то не посетил своего друга Поджио и тем самым лишил его возможности договориться о Таците. По настойчивой просьбе Николли Поджио послал ему Герсфельдский каталог, но в нем, к изумлению флорентийского издателя, не было никакого упоминания о Таците. А время все шло. Наконец 26 февраля 1429 года — через три с половиной года после первого письма — Поджио сообщает, что герсфельдский монах прибыл в Рим, но, увы, без драгоценной рукописи. Он, Поджио, выразил монаху крайнее неудовольствие, и тот, будучи зависимым от влиятельного чиновника папской курии, поспешно отправился обратно за Тацитом. Поскольку Герсфельдский монастырь нуждался в протекции Поджио, можно быть уверенным, что монах вскоре вернется с рукописью.

На этом корреспонденция о приобретении Тацита обрывается, так как летом 1429 года Поджио с Николли встретились в Тоскане и могли с глазу на глаз обговорить все интересовавшие их обстоятельства этого дела. Из переписки видно, что уже разнесшаяся весть о предстоявшем вскоре «открытии» Тацита была многими современниками встречена скептически. Раздраженный Поджио писал Николли: «Я знаю все песни, которые поются на этот счет, и откуда они берутся, так вот, когда прибудет Тацит, я нарочно возьму, да и припрячу его хорошенько от всех посторонних». Это был, конечно, странный способ прекратить «песни» — скорее, следовало бы представить рукопись для всеобщего обозрения и сообщить подробно историю ее приобретения.

Как бы то ни было, шесть последних книг «Анналов» и пять первых книг «Истории» Тацита, составляющих так называемый первый Медицейский список, появляются в руках Поджио, а потом — Николли, а вскоре копии разошлись по библиотекам князей и знати, ревностно собиравших произведения античных писателей.

Первый Медицейский список написан так называемым «ломбардским письмом». Кроме того, Поджио сообщал, что в его распоряжении есть еще одна рукопись Тацита, написанная более древним «каролингским» почерком. Однако эта рукопись по каким-то причинам не была опубликована Поджио.

Второй Медицейский список, составляющий первую часть «Анналов», написан «каролингским» письмом. Вторым он является только по времени «открытия». Он был обнаружен и опубликован через 80 лет после первого списка.

История его открытия такова. Опять на сцене появляется какой-то немецкий монах, принесший папе Льву X пять первых глав «Анналов». Монах привез рукопись из монастыря в Корвее и, когда обрадованный папа хотел назначить его издателем найденной рукописи, монах заявил, что он малограмотен. За рукопись папа заплатил монастырю огромные деньги. Единство стиля и манеры изложения не оставляют сомнения в том, что первые пять глав «Анналов» написаны тем же автором, что и последующие главы, а также «Истории».

В 1528 году в Лионе были найдены бронзовые доски с отрывками из речи императора Клавдия, тождественной его речи, приведенной у Тацита. Это, казалось бы, уже одно решало вопрос о подлинности.

Произведения Тацита служили предметом бесконечных споров. Противники монархического произвола постоянно опирались на обличение Тацитом тирании и преступлений римских императоров. Недаром Наполеон воевал с Тацитом как с живым врагом, заботился об опровержении «клеветы» великого римского историка. К вопросу об оценке Тацита примешивался знаменитый спор о подлинности того места в «Анналах», где говорится о Христе и преследовании христиан при императоре Нероне.

Противоречия у Тацита отмечали Вольтер и Пушкин. Большое число противоречий Тацита приводит известный французский историк второй половины XIX века Гастон Буассье. Л. Ошар, помимо подозрительных обстоятельств обнаружения рукописей Тацита, приводит длинный список мест в «Анналах» и «Истории», которые, по мнению французского исследователя, вряд ли могли быть написаны римлянином II в. Так, Тацит обнаруживает плохое знание географии римского государства и даже границей его в свое время считает только Красное море (комментаторы, желая расшифровать эту непонятную обмолвку текста, считают, что Тацит имел в виду Персидский залив). Ошар уличает Тацита в слабом знании морского и военного дела, что понятно у такого кабинетного ученого, каким был Поджио, но странно для аристократа и государственного деятеля Древнего Рима, который должен был получить военное воспитание.

С другой стороны, Ошар считает, что ему удалось обнаружить у Тацита места, обличающие, что они принадлежат перу автора-христианина или человека, жившего в XV в. Так, Тацит упоминает Лондон (Лондиний) середины I в. в качестве города «весьма людного вследствие обилия в нем купцов и товаров». Это вполне понятно у Поджио, побывавшего в английской столице в качестве секретаря епископа Генри Бофора, но очень странно звучит в устах римского историка начала второго столетия.

Рассказывая о парфянских междоусобицах в период правления императора Клавдия, Тацит упоминает о взятии «Ниневии, древнейшей столицы Ассирии». А между тем во времена Тацита вряд ли могли быть известны даже развалины разрушенной за много веков до этого ассирийской столицы. Зато такая обмолвка у Поджио легко объяснима. Поджио, конечно, отлично знал Ниневию по Библии и по сочинениям отцов церкви.

Подобных косвенных, более или менее правдоподобно выглядящих доводов в книге Ошара множество. Бронзовые плитки, открытые в Лионе, он считает подделкой, сфабрикованной уже после того, как был напечатан текст «Анналов». По мнению Ошара, Поджио подделал текст «Анналов» и «Истории». Подготовку к этому он вел давно — недаром обычно столь плодовитый, он в те годы почти ничего не писал. Зато он настойчиво просил Николли высылать ему то одного, то другого римского писателя. Текст Тацита, по мнению Ошара, был скомпилирован на основе произведений античных писателей Плутарха, Светония, Лиона Кассия. Второй же Медицейский список, который был подготовлен в дополнение к первому, Поджио не опубликовал при жизни, так как быстро пошел в гору, сделался канцлером Флоренции. Ему оказались уже ненужными прежние способы добывания денег. Все, что он писал, Поджио теперь стал выпускать под собственным именем. Второй список, написанный «каролингским» письмом, так и не увидел света вплоть до того, как через руки наследников Поджио он попал к тому лицу (или монастырю), от которого манускрипт получил папа Лев X.

Папа Лев X

Такова в общем версия Ошара. Она была встречена не возгласами негодования, а просто недоуменным пожатием плеч. Лаже сочувствовавший этой теории дореволюционный русский писатель, много занимавшийся древней историей, A. B. Амфитеатров, предложил компромиссную теорию: Поджио получил вместо целой рукописи Тацита крайне поврежденный экземпляр, чуть не изъеденную мышами труху, и, не желая упускать выгодного дела, стал при переписке «дополнять» по собственному разумению Тацитов текст своими вставками. А подделать рукописи такого писателя, как Тацит, добавлял Амфитеатров, так проникнуться взглядами, настроениями, даже предрассудками человека, жившего за тысячу с лишним лет, и так замечательно выразить его мысли и чувства — для этого нужен был сверхгений, какого еще не знала история литературы. Поджио же был очень талантливым литератором, но не более того. Теорию Росса и Ошара (а также последовавшего по их стопам в 1920 году в книге «„Германия“ Тацита и другие подделки» Лео Винера, а у нас, помимо Амфитеатрова, также H. A. Морозова) относят ныне к литературным курьезам. Вопреки уверениям Ошара, Боккаччо явно был знаком с «Анналами» еще за полвека до рождения Поджио. Новые исследования делают вероятным, что Боккаччо получил рукопись Тацита из монастыря в Монте-Кассино. По каким-то причинам, правда, Боккаччо хранил в строгой тайне, что имеет рукопись римского историка, скрывая это даже от своего друга Петрарки. Быть может, экземпляр Боккаччо попал к Николли каким-то неблаговидным путем — отсюда недомолвки в переписке Николли с Поджио. Если это так, то рукописи Тацита были таким образом спасены — ведь большая часть библиотеки Боккаччо погибла от пожара в конце XV в. Археология в наши дни не раз подтверждала данные Тацита. Так, археологические раскопки в Лондоне вскоре после второй мировой войны (ставшие возможными, так как многие здания в центре были разрушены германскими бомбами и еще не восстановлены) показывают, что город в римские времена был более крупным, чем думали прежде ученые. Или выясняется, что под Красным морем Тацит, вероятно, имел в виду Индийский океан, частями которого считал и нынешнее Красное море, и Персидский залив.

Французский историк Фабиа писал о Россе и Ошаре: «Доводы, которые они приводят, чтобы доказать, что Тацит не автор двух своих произведений, доказывают лишь, что Тацит небезупречен как историк». Но эти доводы, между прочим, не стоит просто отбрасывать, как это делают некоторые католические ученые, все еще продолжающие негодовать на «дерзость» Ошара.

В 1964 году уже упомянутый английский историк Д. Бишон предложил новую интерпретацию знаменитого места из «Анналов». По мнению Бишона, более внимательное изучение свидетельства Тацита может привести и к неожиданным результатам. Нерон, по словам Тацита, «приискал виновных». Слова, что вначале были схвачены те, «кто открыто признавал себя», — можно понимать, как и «открыто признавал себя» не в принадлежности к христианской секте, а виновным в поджоге. Добиться ложных признаний можно было только с помощью специальной «техники допроса». Обладали ли ею римские власти? У Тацита говорится, что потом было задержано «великое множество прочих, изобличенных не столько в злодейском поджоге, сколько в ненависти к роду людскому». Не значат ли эти слова, что первая группа арестованных была изобличена именно в поджоге? Что это были те, кто «открыто признавал себя» виновным в поджоге Рима? Д. Бишон считает, что христиане совершили поджог, надеясь, что гибель Рима послужит прологом ко второму Пришествию Христа.

Новейшую сенсационную интерпретацию Неронова гонения содержит книга Ж. Пишона «Святой Нерон». Она впервые вышла в 1961-м и через 10 лет в дополненном виде была переиздана под названием «Нерон и тайна происхождения христианства».

В своей апологии Нерона, которой, впрочем, уже ранее занималось немало историков (особенно немецких), Пишон мобилизует материал из первых «светлых» лет правления этого императора и считает искажениями и преувеличениями сведения о его последующих многочисленных злодеяниях и безумствах вплоть до подыскания благовидных причин наиболее известных убийств. (Так, учителю Нерона — философу Сенеке — якобы приказ покончить с собой передали заговорщики от имени императора, который его не отдавал, и т. п.)

Уже в начале XX в. в ряде работ была поставлена под сомнение виновность Нерона в поджоге Рима. Как отмечали Другие историки, до времени Траяна (т. е. до начала II в., кода писал Тацит) ни один из преемников Нерона не преследовал христиан.

Слух о поджоге Рима Нероном, по мнению Пишона, был распространен участниками аристократического заговора Пизона, который был раскрыт в начале 65 года н. э. Сохранившиеся разделы «Анналов» обрываются на конце 16 книги — на 65 годе. Часть же, освещающая последние три года правления Нерона, исчезла. Другое же произведение Тацита — «Истории», — как известно, начинается со времени гибели Нерона. По мнению Пишона, хотя разделы «Анналов», посвященные Нерону, являются грубым и тенденциозным искажением действительности, все же часть из них была впоследствии сочтена императорами — гонителями христиан опасной и поэтому была сознательно уничтожена. Почему опасной? Да потому, что она приоткрывала завесу тайны, заключавшейся в том, что Нерон… был обращен в христианство Павлом после того, как арестованного апостола доставили в Рим в 61 или 62 году. Недаром и христианская церковь, включившаяся в осуждение Нерона, позаботилась о том, чтобы «Деяния святых апостолов» — наш источник по истории апостола Павла — также обрывался на моменте его прибытия в Рим. Безумства, совершенные Нероном в последние годы правления (с конца 66 года), интерпретируются Пишоном как попытки создания новой религии в духе идей Павла (намерение переименовать Рим, построить Нерополис — город Нового Бога). В развалинах дворца Нерона якобы сохранились раннехристианские символы. Или взять сообщение Светония о последних годах Нерона. «Его обуяло новое суеверие, и только ему он хранил упрямую верность».

Известный древнеримский ученый Плиний Старший писал об императоре: «Нерон, враг рода людского». Это странно перекликается с фразой из «Анналов», что христиане были осуждены из-за «ненависти к роду людскому». Что же касается знаменитого места XV, 44, то Пишон склонен считать его подлинным, только переставленным из «Историй», где Тацит повествует об убийствах, совершенных преемником Нерона — Гальбой. У Тацита сказано: «Вступление Гальбы в Рим было омрачено недобрым предзнаменованием: убийством нескольких тысяч безоружных солдат», вызвавшим отвращение даже у самих убийц. Пишон считает, что после этих слов мог следовать абзац о преследовании христиан как сторонников свергнутого Нерона. Павел по христианской традиции был казнен 29 июня, Нерон покончил самоубийством 9-го — не ясно ли, что апостол погиб от рук врагов погибшего императора?

Пишон обращает внимание на то, что многие императоры I в. благожелательно относились к памяти Нерона, имя которого, как известно, сохраняло популярность в провинциях долгие годы после его смерти (это действительно исторический факт). Светоний пишет про Отона (сменившего Гальбу), что «…чернь дала имя Нерона и он нимало не высказывал неудовольствия: более того, иные говорят, что он даже первые свои грамоты подписал этим именем. Во всяком случае изображения и статуи Нерона он разрешил восстановить…»

Тацит пишет, что Отон «даже, как говорили, подумывал об устройстве торжеств в память Нерона, надеясь таким образом привлечь чернь на свою сторону. Нашлись люди, выставившие изображения Нерона перед своими домами, и дело дошло до того, что народ и солдаты, как бы желая еще больше превознести знатность и славу Отона, в течение нескольких дней приветствовали его именем Нерона Отона». Про следующего императора — Вителлия, известно, что он восхищался Нероном. Императоры Веспасиан и его сын Тит, возглавлявшие римские войска при подавлении восстания в Иудее и разрушении Иерусалима, были враждебны Нерону, однако младший сын — Веспасиана Домициан снова восстановил культ Нерона. Лишь при Траяне (98–117) — первом гонителе христиан, возобладало враждебное отношение, приведшее, по мнению Пишона, к уничтожению конца «Анналов» Тацита, изменениям, внесенным в «Биографию Нерона» в книге Светония, и уничтожению другой еще биографии, написанной Плутархом.

Нет нужды перечислять другие доводы Пишона — они того же порядка, что и главные, которые мы пересказали. Несостоятельность их очевидна, даже если полностью отбросить сомнения в отношении историчности самого апостола Павла, которого многие историки считают созданием христианских авторов II в. Любой из приводимых Пишоном фактов находит куда более простое объяснение без его экстравагантной гипотезы.

Отметим между прочим, что до нас не дошел не только конец «Анналов», но и ряд других частей этого сочинения Тацита, освещающих события 23, 30 и 31 годов, а также время правление Калигулы и начало правления Клавдия. От «Истории» также дошел далеко не полный текст — первые четыре книги и часть пятой (из 12 или 14). Таким образом, от обоих главных трудов Тацита сохранилась примерно лишь половина.

Загадочный мир розенкрейцеров

К концу средних веков относится полулегендарная, а может, и вовсе легендарная, часть истории ордена розенкрейцеров. Неизвестно, когда возродился или попросту родился этот таинственный орден. Он мог быть одним из немалого числа обществ в Италии и Германии, созданных в ту эпоху с научными и литературными целями. С. Льюис, глава Общества розенкрейцеров в США, писал в 1916 году, будто они ведут свое происхождение от египетских мистерий, что основателем ордена был не кто иной, как фараон Тутмос III (1521–1473 годы до н. э.), которому помогали в этом деле двенадцать человек — девять его братьев и три сестры.

Столь же легендарный характер носили получившие широкое распространение в средние века мистические сказания о короле Артуре, его рыцарях «Круглого стола» и о рыцарях святого Грааля. Первоначально под Граалем понимали волшебный талисман, способный насыщать людей, умножать их жизненные силы. Это взятое из кельтских сказаний представление о святом Граале нашло отражение в целом ряде поэм и романов. Наиболее известные из них — поэма «Персеваль, или Повесть о Граале» провансальского трубадура Кретьена де Труа (вторая половина XII в.) и «Парцифаль» баварского миннезингера Вольфрама фон Эшенбаха (конец XII — начало XIII в.).

Еще около 1200 года в поэме Робера де Борона легенда получила христианское истолкование. В этой поэме Грааль — чаша тайной вечери, сбереженная сподвижником Христа Иосифом Аримафейским. Во время распятия Иисуса, когда римский легионер пронзил ему бок своим копьем, Иосиф собрал в чашу кровь, стекавшую из раны. Иерусалимские власти приказали замуровать приверженца казненного проповедника в темницу. Однако Христос не оставил своего верного ученика умирать голодной смертью, которую уготовили ему палачи. Иисус явился к нему в тюрьму и дал священную чашу, сохранившую Иосифу жизнь. Когда через несколько десятилетий по приказу императора Веспасиана сломали стену темницы, там вместо мертвеца нашли здорового и полного сил человека. Иосиф собрал вокруг себя верных Христу людей и отправился с ними в далекое путешествие — в Британию, где они основали тайный союз хранителей величайшей святыни всего христианского мира. Впрочем, христианская версия легенды о Граале долгое время сосуществовала с прежней, языческой. Так, в поэме Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль» Грааль — драгоценный камень, принесенный ангелами с неба и обладающий волшебными свойствами одарять его владельца вечной молодостью и счастьем.

Эти сказания, вдохновлявшие писателей, художников и композиторов, явно повлияли на формирование легенды о братстве розенкрейцеров.

Прежде всего о самом названии ордена. Смысл креста здесь очевиден, чего никак нельзя сказать о значении розы. В античные времена роза была символом эротизма. Римская легенда повествует о рождении розы из крови богини Венеры, раненной стрелой Купидона. Некоторые авторы выводят название из латинского слова «ros» (роса), а слово «крест» трактуют как «свет». Андреевский крест, утверждают они, изображаемый в форме X, включает три буквы, которые вместе составляют слово «lux» — свет. «Роса» и «свет» могли быть и алхимическими символами. Кроме того, как это следует из их сочинений, алхимики часто использовали цветок розы. Роза могла считаться также символом тайны (по древнему мифу, Купидон подарил розу Гарпократу — богу молчания — в обмен на его обещание не раскрывать любовных похождений Венеры). Орден ведь претендовал на обладание скрытыми от постороннего взора знаниями. «Небесной розой» именовали Богородицу, а в христианской иконографии пять красных роз на розовом кусте обозначали пять ран Христа. По распространенной легенде, роза происходит от крови одного из христианских мучеников. Высказывалось и мнение, будто розенкрейцерство было выразителем оккультного направления в протестантизме. В гербе лютеранского пастора И. Андреа, написавшего главные трактаты розенкрейцеров, изображен Андреевский крест с розами на четырех углах. В то же время один автор конца XVIII в. разъяснял, что роза — символ скромности, а крест — символ святости союза.

Невольно напрашивается вопрос, не является ли легендарной фамилия основателя ордена — Христиана Розенкрейца, как, впрочем, и само существование носившего ее человека. Традиционно считается, что он родился в 1378 или 1388 году в обедневшей немецкой дворянской семье, ребенком был помещен в монастырь на воспитание и 16 лет от роду отправился на Восток, к святым местам христианства. Но по дороге паломник познакомился с восточными оккультистами, и мысли его стал занимать не Христос, а арабская наука. С помощью своих новых друзей он попал в Марокко, в город Феи, где два года изучал магию и кабалистику.

В обратный путь Розенкрейц пустился, нагруженный всеми сокровищами восточной мудрости. Однако ученые в Испании и в других странах не могли оценить привезенные им богатства. Вернувшись на родину, в Германию, он нашел себе нескольких последователей в стенах того монастыря, где прошли его детские годы. Первоначально число членов нового братства розенкрейцеров не превышало четырех, вскоре к ним прибавилось еще четверо.

Геральдическое украшение И. В. Андреа

Пастор Иоганн Валентин Андреа

Устав нового братства предусматривал, что оно останется тайным на протяжении 100 лет. Розенкрейцеры ничего не должны были делать открыто, кроме бесплатного лечения больных. Члены ордена не обязаны были носить какой-то особый костюм и следовали в одежде обычаям страны, где проживали. Они должны были собираться один раз в год, причем каждому из них предписывалось позаботиться о приискании себе достойного преемника. Слово «розенкрейц» было паролем, по которому они узнавали друг друга. Одной из задач общества являлось создание «магического» языка и письменности.

Розенкрейцеры решили по мере возможности скрывать места погребения скончавшихся членов ордена. Легенда утверждает, что так поступили и с телом самого Христиана Розенкрейца (кстати, якобы дожившего до 106-летнего возраста и умершего в 1494 году). Прах Розенкрейца будто бы был обнаружен в гроте, над входом которого была сделана надпись: «Меня отыщут через 120 лет», а в самой пещере, освещенной искусственным солнцем, были начертаны некоторые из принципов братства. Все эти «подробности» известны лишь из книг, изданных в XVII в. (Между прочим, первая из них была опубликована в 1614 году. Не отсюда ли идут эти 120 лет, т. е. со времени смерти Розенкрейца и до возрождения братства?) Рассказ о Христиане Розенкрейце воспроизводит многие характерные приметы легенды о «великом маге».

Доводы в пользу существования братства в средние века, приводящиеся обществами розенкрейцеров XX столетия, суммированы автором статьи «Розенкрейцерство» в 14-м издании Британской энциклопедии. В ней утверждается, будто новые исследования подтвердили, что розенкрейцеры были реально существующим тайным союзом задолго до того, как в начале XVII в. в Германии произошло возрождение братства. В 1607 году Фигулус, автор хорошо известных сочинений на оккультные темы, издал памфлет, в котором упоминалось существование братства в 1410 году. Такие же упоминания встречаются и у других авторов, писавших на сходные темы. Так, М. Майер, одно время член ордена розенкрейцеров в XX в., считает, что величайшее возрождение общества было отмечено в 1413 году, тогда как другой представитель ордена, Кизеветтер, пишет о некоем Фризане, который был «императором» братства в 1486 году. Упомянутые Майер и Кизеветтер были должностными лицами в союзах розенкрейцеров в XIX и XX столетиях. Карл Кизеветтер, претендовавший на принадлежность к элите ордена (он-де потомок последнего «императора» розенкрейцеров), являлся автором сочинений по истории ордена, вышедших в конце прошлого века. Кизеветтер ссылался на коллекцию алхимических трактатов, изданную в 1613 году под названием «Химический театр». На с. 1028-й четвертого тома этого издания значится: «Полное изложение оснований философии и алхимии братства розенкрейцеров, подготовленное по приказу светлейшего графа Фалькенштейна, нашего императора, в год милостью Божьей 1274». Нечто подобное встречается и у других авторов. Однако в результате проверки, произведенной одним из новейших исследователей, обнаружилось, что в этом томе «Химического театра» граф Фалькенштейн называется не императором братства, а архиепископом Трирским, причем дается и другая дата — 1386 год. Не раз Кизеветтер заменяет фигурирующие в источниках слова «философ» и «князь философов», являющиеся обычным почетным титулом ученого-эрудита, на «император» розенкрейцеров. Таким образом, приведенные Кизеветтером «доказательства» существования ордена в средние века лишены всяких оснований.

Сложнее обстоит дело с вопросом об участии в братстве двух знаменитых ученых эпохи Возрождения — Генриха Корнелия Агриппы Неттесгеймского (1486–1535) и Теофраста Бомбаста фон Гогенгейма, называвшегося Парацельсом (1493–1541). Образы этих замечательных людей, прокладывавших новые пути в науке, но порой разделявших заблуждения своей великой эпохи, скрывает от нас густая пелена легенд. Они складывались еще при их жизни и окрасились в мрачные тона во второй половине XVI и в первой половине XVII в., когда развернулась кровавая «охота на ведьм». Защитники опытного знания, Агриппа и Парацельс не избежали увлечения «тайными науками». Однако они в числе первых стали выступать против увлечения астрологией, поисков философского камня и превращения неблагородных металлов в золото, против нараставшей ведьмомании.

А легенда со ссылками на свидетельства учеников Парацельса живописала то, как он приготовлял золото из ртути.

«История, рассказ о короле Максимилиане, достохвальной памяти, и одном алхимике» повествует, как ко двору Максимилиана I, бывшего главой Священной Римской империи германской нации, явился крестьянин, которому монарх дал нужные материалы и разрешение проводить опыты. Через четыре недели и три дня крестьянин тайно покинул дворец, оставив записку, что больше не желает служить императору, и золотой слиток как весомое свидетельство успеха своих занятий. Как выяснилось, конечно, «тем крестьянином был высокоученый… Бомбаст, называвшийся Парацельсом, великий знаток этого искусства». Талант Парацельса-врача легенда превратила в его способность оставаться неуязвимым для меча и яда. Более чем через столетие после смерти ученого был записан рассказ о том, что завидовавшие его успехам коллеги наняли убийц, которые сбросили Парацельса в пропасть. При падении он сломал себе шею. Именно этот способ убийства был избран потому, что Парацельса не удавалось умертвить другим образом.

В свое время Парацельс послал считавшему себя его учеником Иоганну Винкельштейну из Фрейбурга, страстному поклоннику магии, свое сочинение «О царстве природы» со строгим указанием только самому воспользоваться тайнами, раскрытыми в этом опусе. Винкельштейн, как и предполагал Парацельс, поспешил хвастливо оповестить всех о полученном им сокровище и опубликовать рукопись. Парацельс писал в ней, отвечая на вопрос Винкельштейна: «Искусству алхимии посильно создание гомункулуса — совершенно подобного человеку, но прозрачного, лишенного тела». Современники вопреки расчетам Парацельса не разглядели явно проступавшую сатирическую направленность этого ответа и всего сочинения. Оно лишь укрепило за ученым славу чародея и мага, который, как утверждал его ученик Опоринус, находился в связи с дьяволом. Р. Суинберн Клаймер, автор трехтомного сочинения «Книга розенкрейцерства», утверждал уже в наше время, что странствия Парацельса послужили канвой легенды о путешествиях Розенкрейца.

Обвинения в связи с Сатаной тяготели и над Генрихом Корнелием Неттесгеймским, более известным под именем Агриппы. Жизнь этого выдающегося ученого напоминала приключенческий роман. А легенда приписывала ему способность вызывать духов умерших людей, бывать одновременно в нескольких местах, прозревать будущее. Рассказывают, что однажды ученик волшебника, неосторожно произнеся взятые из книги магические заклинания, вызвал демона, который задушил неопытного колдуна. Вернувшийся Агриппа, опасаясь обвинения в убийстве, велел демону войти в тело юноши и отправиться на людную городскую площадь. Там дьявол покинул бездыханное тело убитого, которое пало на землю на глазах у многих прохожих. После этого никто не мог обвинить волшебника в смерти его ученика. Агриппа, по слухам, всюду расплачивался бесовским золотом, которое назавтра превращалось в прах. Его современник Рабле в «Гаргантюа и Пантагрюэле» вывел прославленного чародея в образе шарлатана Гератриппа, а почти через полтора века Сирано де Бержерак заставлял даже дух Агриппы совершать сверхъестественные деяния.

Легенда утверждала, будто чернокнижника всюду сопровождал дьявол, принявший обличье черного пса. У Агриппы действительно, как иронически сообщал его ученик, известный врач И. Вейер, имелся черный пудель, которого звали Месье и который был «самой настоящей, доподлинной, естественной собакой, и к тому же самцом». Одни легенды порождали другие. Фантастические рассказы об Агриппе и Парацельсе были источником, из которого соткалась фигура легендарного Фауста (хотя в XVI в. действительно жил некий Георг Сабелликус Фауст, который дурачил толпу мошенническими фокусами и которому молва приписывала связь с Сатаной).

Какое же отношение имели Агриппа и Парацельс к розенкрейцерам? Автор уже цитированной статьи в Британской энциклопедии пишет: «Корнелий Агриппа упоминает основание в 1507 году ветви (ордена. — Е.Ч.) и отмечает, что брат Филалет был наделен властью императора. В письме, посланном Агриппе, хорошо известный доктор Ландальф из города Лиона во Франции утверждает, что он познакомился с братством в 1509 году. Парацельс отмечает принятие его в ложу розенкрейцеров в Базеле в 1530 году». Поскольку эти сведения также восходят главным образом к уже упоминавшемуся Карлу Кизеветтеру, они, несомненно, требуют тщательной проверки. Под эгидой Агриппы в Париже действовало имевшее свои строгий устав Общество философов, медиков и алхимиков. (Оно могло быть сродни ученым и философским обществам, возникшим тогда в Италии.) Что касается «брата Филалета», называвшегося Агриппой императором, то, очевидно, речь идет об Ирении Филалете, писавшем в середине XVII в. и в свою очередь именовавшем Агриппу этим титулом. Но ведь к середине XVII в. уже вполне сложилась легенда об Агриппе, а главное, легенда о розенкрейцерах. Значит, это свидетельство не имеет никакой доказательной силы. Что касается Парацельса, который писал, что его будут чтить за открытие законов «королевства» («царства»), т. е. самой природы, то не отсюда ли термин «император», если он действительно употреблялся в отношении Парацельса современниками? Таким образом, общества, к которым принадлежали одно время Агриппа и Парацельс, отнюдь не обязательно должны были быть орденом розенкрейцеров.

Позднее, во второй половине XVIII в., апологеты ордена золотых розенкрейцеров утверждали, что он широко известен под этим названием еще с 1510 года. Однако это утверждение печатно оспаривалось еще тогда, в 80-х годах XVIII в. Стоит добавить, что иногда розенкрейцеры возводили свою родословную даже к библейскому Моисею, именуя его своим «братом».

Одним из главных магистров Братства (или ордена) розенкрейцеров называли придворного астролога английской королевы Елизаветы I Джона Ди (1527–1608).

…Прага, 1584 год. Император Рудольф II, страстно увлекавшийся оккультными науками, собрал вокруг себя группу астрологов, алхимиков и магов, действия которых затуманены покровом неподтвержденных слухов, в той или иной степени механически воспроизводившихся жившими в разное время историками. Именно в это время в Прагу и пожаловал Джон Ди вместе со своим помощником Эдвардом Колли. То был не первый вояж Ди за границу. Еще в 1578 году Джон Ди приезжал в Германию формально для того, чтобы проконсультироваться с германскими специалистами относительно методов лечения зубов у королевы Елизаветы. Однако, по ходившим в Лондоне слухам, Ди выполнял и какие-то другие важные поручения королевского министра и главы елизаветинской разведки сэра Френсиса Уолсингема. По прибытии в Прагу Ди презентовал императору магический камень, с помощью которого можно якобы общаться с духами. Рудольф ночи напролет вызывал тени своих родителей и других умерших родственников, друзей и врагов. Неизвестно, каким путем англичанину удалось этого добиться, но, по мнению самого Рудольфа, опыт общения с потусторонним миром оказался вполне удачным.

Из книги «Смятение философов»

После этого Ди занялся придворными интригами, пытаясь подорвать позиции главы католической партии князя Лобковича. Однако влияние князя пересилило, и астрологу пришлось спешно покинуть Прагу. В то же время Эдвард Колли, державшийся более осторожно, остался и даже официально занял должность придворного мага. Он приготовил императору «жизненный эликсир», занялся превращением неблагородных металлов в золото. Поскольку архивы английской разведки сохранились далеко не полностью, можно лишь догадываться о секретных занятиях Колли. Несколько больше известно о его бывшем шефе.

В 1587 году Джон Ди находился в Кракове, получая идущие из Ватикана сведения о подготовке «Непобедимой Армады», которую готовил к посылке против Англии испанский король Филипп II. Ди был тесно связан тогда с неким Франческо Пуччи, пытавшимся похитить переписку между римским престолом и Филиппом II. Англичанин использовал свои «предсказания» бурь на 1588 год, чтобы, распространив их на континенте, помешать рекрутированию матросов и солдат в «Непобедимую Армаду». Впрочем, неверно было бы утверждать, будто жизнь действительного или мнимого магистра розенкрейцеров целиком относится к истории тайной войны. Фигура Джона Ди — математика, астронома, живо интересовавшегося географией, страстного библиофила, владельца, возможно, лучшей научной библиотеки в тогдашней Европе — не может быть сведена к роли одного из агентов секретной службы британской короны. Ли, безусловно, сам был убежден в существовании скрытых сил, управляющих видимым миром. Для него была неоспоримой реальностью таинственная область духов, он верил в мистическую «космическую гармонию».

В век Реформации была широко распространена надежда на полную перемену всего облика мира, на близкое установление тысячелетнего царства. Парацельс оставил пророчество, что вслед за ним явится необыкновенный человек, который откроет превращение металлов и обновит все науки. Прорицание запомнилось. Так, например, его повторил один из приближенных императора Рудольфа II. Стремление к осуществлению этих надежд и было одной из причин возникновения братства магов — розенкрейцеров или легенды о его существовании.

В эпоху Возрождения некоторые ученые для повышения своего авторитета добавляли к своей фамилии инициалы R.C. В различных городах в разное время появлялись манифесты, якобы исходившие от Братства розенкрейцеров и содержавшие призывы к уничтожению папской власти, к обращению в христианство мусульман и т. п. Возможно, что в 1570 году некое Братство магов стало именовать себя Братством розенкрейцеров.

Один из французских алхимиков, Барно, рассказывал, что с 1559 года он посетил многие страны Европы, обмениваясь взглядами с учеными по научным и политическим вопросам. Барно побывал и в Испании, где некогда идеи розенкрейцерства поддерживались так называемыми «просвещенными». В 1601 году в Лейдене Барно опубликовал книгу «О тайной философии», в которой содержался призыв к единению, обращенный ко всем философам Европы (т. е. к членам Братства розенкрейцеров, как считают, впрочем, без достаточного основания, некоторые историки). В 1597 году какой-то странствующий алхимик пытался организовать международное общество для поиска философского камня. Но процесс складывания, переформирования, слияния различных тайных обществ и отпочкования от них новых союзов происходил в первой половине XVII в.

Двумя трактатами, своего рода манифестами розенкрейцеров, которыми они объявили о своем существовании, были изданные в 1614–1615 годах «Весть о Братстве, или Публикации общества достохвального Ордена розенкрейцеров» и «Исповедь Братства». Оба трактата задолго до опубликования циркулировали в рукописном виде. В 1614–1617 годах «Весть о Братстве» издавалась семь раз. В обоих произведениях излагалась мнимая или действительная история ордена. Они содержали обращение к правителям европейских государств и ученым вступать в Братство. Трактаты были составлены в протестантском духе, содержали нападки на Римский престол. Их авторство приписывают немецкому пастору Иоганну Валентину Андреа (1586–1654), в молодости служившему учителем в знатных домах и немало путешествовавшему по Германии, Австрии, Франции и Италии.

Впрочем, многие исследователе оспаривают это, ссылаясь на отсутствие прямых доказательств написания трактатов именно Андреа (и вообще одним лицом), а также на встречающиеся намеки, что эти произведения, или одно из них, были известны еще в XVI в. Оценки колеблются от безоговорочного признания его единоличного авторства до отрицания даже частичного участия.

Из книги Майера «Странник»

Новейшие исследователи подчеркивают, что весьма значительная роль в подготовке этих сочинений принадлежит кружку ученых, окружавших Андреа: издателю Кампанелле Тобиашу Адами, теологу и математику Шикарду, Поликарпу Лею и др. И все же главное место в работе над трактатами, по-видимому, должно быть отведено Андреа. Выходец из семьи активных участников Реформации, сам протестантский священник, Андреа был сторонником идеи, что вслед за реформой церкви должна последовать также реформа наук и всей общественно-политической жизни, которую он (в сочинении «Всеобщая реформация мира») предлагал начать с самоусовершенствования. Андреа был талантливым педагогом, обогнавшим свое время. Он оказал немалое влияние на своего ученика из Чехии Яна Амоса Коменского, основоположника современной педагогики.

Вместе с тем не исключено, что Андреа испытал влияние Коменского и Общины моравских братьев, к которой принадлежали и он, и его чешский ученик. Община моравских, или чешских, братьев, независимая от Рима церковная организация, возникла в XV в. В религиозно-догматических вопросах «чешские братья» выступали прямыми наследниками левого крыла Гуситского движения. Однако в политическом плане они вслед за своим основателем Петром Хельчицким не только отрицали революционные методы борьбы, но и призывали сосредоточиться на подготовке к «загробной жизни». Эта политическая пассивность не спасла общину от суровых преследований, начиная еще с 60-х годов XV в. После жестокого подавления национального восстания чехов в 1620 году члены общины, среди которых было немало известных ученых и писателей, рассеялись по разным странам. Некоторые из них, несомненно, были связаны с Андреа и его друзьями.

В книге «Описание христианского государства» Андреа рисует картину идеальной страны, в которой нет места угнетению. Здесь сказалось влияние идей Кампанеллы. В своей автобиографии Андреа признается в авторстве анонимно изданной книги «Химическое бракосочетание». В этом сочинении, написанном в возрасте 16 лет, Андреа издевается над алхимиками, занятыми поисками способа превращения неблагородных металлов в золото. В книге содержится ироническое описание сложных церемоний, предшествовавших возведению Христиана Розенкрейцера в кавалеры ордена Золотого Руна или философского камня. Насмешка была, пишет Андреа, к его удивлению, многими принята всерьез. Впрочем, и некоторые историки пытаются найти в его сатире скрытый аллегорический смысл, который должен был бы, казалось, присутствовать в сочинении трубадура таинственного Братства. Иначе трудно вообще совместить в одном лице автора «Химического бракосочетания» и главных сочинений розенкрейцеров. Надо добавить, что сам Андреа, когда ему наскучили нападки на него как выразителя взглядов Братства, в 1616 году порвал с орденом, опубликовав под псевдонимом высмеивавшие его сочинения, и позже неоднократно подчеркивал разрыв с розенкрейцерами.

Однако и здесь не все ясно. Андреа назвал свои сочинения о розенкрейцерах шуткой, насмешкой, забавой, обманом (ludibrium). Но высказывается предположение, что это слово могло иметь скрытое, условное значение, которое требовало расшифровки. Ведь «отречение» Андреа произошло при резко изменившейся обстановке в Германии и Европе в целом: началась Тридцатилетняя война. Войска Католической лиги одержали победу в битве при Белой горе — это было концом восстания в Чехии, где у кружка Андреа было много единомышленников. Повсюду наступала воинствующая контрреформация. В таких условиях не естественно ли было розенкрейцерам уйти в глубокое подполье, объявить «шуткой» прежние их манифесты? Один из участников этого кружка говорил о розенкрейцерах как о легендарном обществе. Об этом писал и Кампанелла, в 1633 году осудивший розенкрейцеров, которых в то время уже никто особенно и не защищал.

Возможно, что «Весть» и «Исповедь» Андреа содержали сатирический подтекст, направленный как против папства, так и против оккультного знания, но наряду с этим также утопические планы социального и религиозного переустройства общества. Однако намерения автора обоих сочинений остались не понятыми современниками. Они увидели в этих произведениях лишь изложение основ оккультных наук и даже пытались, читая между строк, извлечь из трактатов конкретные указания по алхимии, на которую в тексте имелись глухие намеки.

Великая розенкрейцеровская алхимическая формула

Начало XVII в. — время расцвета ордена. Между 1614 и 1620 годами было издано не менее 207 произведений розенкрейцеров — более 1/3 всех сочинений, публиковавшихся членами Братства до конца XIX в.

Про розенкрейцеров говорили, что они не нуждаются в пище, что они способны превращаться в невидимок и повелевать духами. Целью общества было овладение утерянными тайнами древней науки, обеспечивающей людям невиданное долголетие, и наделение монархов сокровищами, которые позволят улучшить долю их подданных.

Широкое убеждение в существовании Общества розенкрейцеров привело к тому, что к его предполагаемым членам обращались многие, желавшие вступить в орден (письма такого рода сохранялись в большом количестве и в XX в., в частности, в библиотеке Геттингенского университета). Другие лица претендовали на то, что являются уполномоченными ордена.

Здесь исследователи сталкиваются с не таким уж редким явлением в истории тайных обществ, когда вопрос о реальности существования того или иного союза оказывается куда менее значительным исторически, чем то влияние, которое оказали слухи, известия о его деятельности на развитие общественно-политической мысли. Вне зависимости от того, было ли Общество розенкрейцеров мифом или действительно существовавшим секретным союзом, неоспоримым фактом является «движение розенкрейцеров», т. е. сумма идей, излагавшихся в трактатах, которые были изданы от имени или считались исходившими от Братства, тот живой и длительный в различных странах Европы интерес, который вызвали эти идеи и который свидетельствовал о том, что они отвечали определенной общественной потребности. Высказывавшиеся языком алхимии и мистики, эти идеи отражали и общее состояние общества в острый период борьбы протестантизма и католической контрреформации, и распространенные среди тогдашней интеллигенции надежды на возможность коренных изменений во всем строе жизни путем использования скрытых сокровищ знания.

В истории ордена в первой половине XVII в., если речь идет о действительно существовавшей единой организации, а не, что более вероятно, о группе обществ, не имевших между собой связи, удивляет сочетание строгой секретности и печатного рекламирования Братства. Поздняя, подлинная история розенкрейцерства затемнена наслоениями различных легенд, изобретенных в начале XVII, во второй половине XVIII и, наконец, во второй половине XIX и в начале XX в. В переплетении этих легенд только-только начинает разбираться историческая наука.

После 1620 года в Германии, ставшей главной ареной Тридцатилетней войны, розенкрейцеры, по-видимому, бесследно исчезли, но некоторое время они еще продолжали действовать в Нидерландах, а несколько позднее — с 40-х годов XVII в. — в Англии. Там алхимик Р. Фладд полемизировал с теми, кто сомневался в существовании ордена. Близость или участие в Братстве приписывали знаменитому немецкому философу Лейбницу, английскому историку И. Эшмолу, священнику Томасу Вогену. Последний закончил Оксфордский университет, издал под псевдонимом Евгений Филалет ряд трудов по алхимии, по вопросам сверхчувственного знания и мистическим тайнам. В 1652 году Т. Воген, издавший в английском переводе «Весть» и «Исповедь», выражал полную уверенность в существовании ордена, но не знал, имелись ли его ответвления в Англии.

Порой восхваления Братства современниками носили характер едва прикрытой сатиры. В одном трактате, написанном от имени трех розенкрейцеров, утверждалось, что одному из них 576 лет, второму — 495, а третьему — 463 года. В другом трактате объявлялось, что орденом открыты неугасающий огонь, вечный двигатель, квадратура круга.

Уже в первой половине XVII в. высказывалось подозрение, что иезуиты позаботились о засылке своих агентов в ряды Братства. На деле первоначально снисходительное отношение высших сановников католической церкви к ордену сменилось преследованиями, к которым явно приложили руку иезуиты. В 1620 году Адам Хазелмейер, придворный юрист или даже секретарь эрцгерцога Максимилиана, вместе с другими розенкрейцерами был как еретик осужден на пожизненную каторгу на галеры, а сам орден был объявлен «зловредным обществом магов». По некоторым сведениям, пятеро Розенкрейцеров были повешены в Германии за принадлежность к Братству. В своих мемуарах кардинал Ришелье писал о «превратных мнениях» розенкрейцеров.

Появившиеся в первые десятилетия XVII в. произведения розенкрейцеров вызывали у лютеран сомнения относительно религиозной ортодоксальности ордена и ярые нападки со стороны католиков. Розенкрейцеров подозревали в связи с дьяволом, колдовстве, в том, что они склоняют доверчивых людей к занятиям магией, пагубным для души, и вообще в вольнодумстве. Несомненно, что в XVII в. розенкрейцерство отражало характерные особенности развития научной мысли того периода, что так отчетливо проявилось в переплетении химии и алхимии, революции в астрономии и расцвете астрологии. Братству розенкрейцеров приписывали важную роль в создании через ряд других организаций («Колледж Грешэма» и др.) в 1662 году английского Королевского общества — первой в Европе академии наук. Унаследованные формы мистики и магии служили лишь оболочкой, в которой происходило формирование новых научных идей, основ передового мировоззрения последующей эпохи Просвещения, формирование по сути противостоявшего церковной схоластике взгляда на природу и общество.

Второстепенный французский литератор Н. Монфокон де Вильяр опубликовал в 1670 году сатиру «Граф Габалис, или Беседы о тайных науках». В этом и других произведениях осмеивались мнимые тайны розенкрейцеров, якобы ставшие известными автору от героев его книг. Несмотря на свою прозрачную сатирическую подкладку, они лишь усилили интерес к таинственному Братству. А когда в 1673 году Вильяра зарезали разбойники, сразу же возникла легенда, будто он пал жертвой мести розенкрейцеров. Книги Вильяра вызвали многочисленные подражания, написанные якобы от имени графа, владевшего сокровенным знанием. Их продолжали переводить, и ими зачитывались даже через столетие после смерти Вильяра. Это подметил А. Франс. В его романе «Харчевня королевы Гуселапы» кабалист д’Астарак (действие происходит в начале XVIII в.) предостерегает своих собеседников: «Не забывайте примера аббата де Вильяра, который был убит сильфами за разоблачение их тайн по дороге в Лион».

Известный английский политический теоретик и государственный деятель лорд Честерфилд писал в середине XVIII в., что содержащимися в «Графе Габалисе» «нелепыми выдумками» и «мистической дребеденью», изложенными к тому же на малопонятном языке, «кабалисты и розенкрейцеры пользуются еще и по сей день».

В конце XIX и начале XX в. в Англии были изданы книги, утверждавшие, что главой ордена розенкрейцеров был Фрэнсис Бэкон. Например, английская писательница К. Потт уверяла, будто загадки окружают всю жизнь Бэкона. Недаром его современник драматург Бен Джонсон отмечал, что Бэкон — это тайна, а разгадка ее — в связях Бэкона с Обществом розенкрейцеров, которое якобы существовало с 1575 года и начало издавать публикации от своего имени с 1580 года. По мнению К. Потт, из сохранившейся корреспонденции брата Фрэнсиса Бэкона Энтони, взятой в целом, можно сделать безусловный вывод, что знаменитый философ и государственный деятель был главой секретного общества, ставившего целью распространение знаний и укрепление веры. А сам Энтони был пропагандистом и администратором, руководившим делами этого союза.

Миссис Потт жаловалась, что ничего не известно о годах пребывания Энтони Бэкона в Италии, не упоминая и, видимо, даже не подозревая, что он выполнял там задачи английской секретной службы. Она цитировала «таинственно звучащие» слова из переписки Энтони и Фрэнсиса Бэкона, не принимая во внимание, что это письма разведчиков. В отношении одного из корреспондентов, Николаса Фаунта, которого, как пишет сама Потт, братья именуют «способным разведчиком», делается вывод, что он был как раз человеком, которого Бэкон мог использовать для своих целей. А о письмах другого корреспондента Энтони и Фрэнсиса Бэконов, Энтони Стандена, очень ловкого и удачливого шпиона того времени, Потт писала: «Эти письма были написаны из различных частей континента и под различными именами. Иногда они подписаны Ла Фейе, в других случаях — Андрие Сандаль. Под этим последним именем Станден был посажен в тюрьму в Испании по подозрению в политическом шпионаже. Обвинение было опровергнуто, и он был выпущен на свободу, по-видимому, благодаря влиянию Бэкона; впрочем, история Стандена еще не написана».

Испанские власти были введены в заблуждение, поверив оправданиям Стандена. А как же можно разделять их заблуждение через 300 лет, в начале XX столетия, в особенности после того, как в опубликованной еще за полвека до того авторитетной многотомной биографии Фрэнсиса Бэкона роль Энтони Бэкона как английского разведчика была выявлена с достаточной полнотой и ясностью. По мнению К. Потт, Фрэнсис Бэкон имел и гениальные способности и достаточно времени для того, чтобы создать многие произведения, приписываемые другим его великим современникам. Это, мол, он совершил с помощью секретного общества, путем разделения труда, значение которого подчеркивал в предисловии к своему знаменитому исследованию «Новый Органон». К. Потт являлась горячей сторонницей теории, согласно которой Бэкон был подлинным автором пьес, поэм и сонетов Шекспира. Параллели, которые находят в заметках Бэкона (впервые опубликованы К. М. Потт в 1883 году) и в произведениях Шекспира, восходят к одним и тем же популярным источникам (но ведь мог же Шекспир заимствовать те или иные места из уже напечатанных сочинений Бэкона, а он — у Шекспира).

Тем не менее у К. М. Потт нашлось много единомышленников. На Энтони Бэкона как одного из руководителей секретного общества и одно из лиц, писавших «за Шекспира», указывали различные авторы — в специальной книге П. Элвор (1911), в ряде статей У. Х. Ленник (1920) и др. В вышедшей в 1960 году работе О. В. Драйвера «Бэкон — шекспировская тайна» подробно развивается гипотеза о существовании тайного общества во главе с братьями Бэкон (к которому автор относит и все сведения об ордене розенкрейцеров). Энтони Бэкону О. В. Драйвер отводит «скромную» роль написания того, что вышло под именем Шекспира. К этому тайному союзу будто бы имели отношение известный мореплаватель и ученый Ролей и королевский фаворит граф Эссекс, которые к тому же (возможно, вместе с Фрэнсисом Бэконом!), оказывается, были… сыновьями королевы Елизаветы от ее сохранявшегося в тайне брака с графом Лейстером. Братьям Бэкон и различным аристократам, участвовавшим в этом обществе, приписываются также пьесы Кристофера Марло и других поэтов и драматургов елизаветинского времени. Подобно некоторым крайним бэконианцам. Драйвер, доходя до абсурда, приписывает этому обществу даже сочинение «Опытов» Монтеня, «Дон Кихота» Сервантеса и т. д. Фрэнсис Бэкон, по его представлению, лишь поставлял нужные материалы и помогал своему брату, оказавшемуся несравненным поэтическим гением. Так объясняются «заимствования», которые якобы делал Шекспир из неопубликованных заметок Фрэнсиса Бэкона, а также то, что, мол, последний демонстративно нигде не упоминал Шекспира.

Фрэнсис Бэкон

В попытках доказать существование секретного общества пускаются в ход старые доводы бэконианцев относительно криптограмм, имеюшихся-де в тексте первого издания Собрания сочинений Шекспира, так называемого первого фолио, опубликованного в 1623 году. К прежним домыслам добавляются новые «аргументы», основанные на открытии тайных знаков и непонятных для непосвященных эмблем, якобы ставившихся на титульных листах произведений как самого Бэкона, так и Шекспира и других писателей, имена которых служили псевдонимами для участников секретного союза. Часть бэконианцев считают, будто в первом фолио содержится зашифрованное признание того, кто являлся их подлинным автором. Еще в 1888 году американский политик из штата Миннесота И. Доннели опубликовал наделавшую много шума книгу «Великая криптограмма». Путем совершенно произвольного набора цифр, якобы указывающих место на соответствующих страницах, и в строках тех слов, которые составляют закодированные послания, Доннели «открыл» следующее признание: «Шекспир никогда не написал ни слова в них» (пьесах). Используя ту же методику, Д. Д. Пайл в работе «Малая криптограмма» «вычитал» из текста шекспировского первого фолио совсем иное: «Доннели, автор, политик и шарлатан, раскроет тайну этой пьесы». Другой оппонент Доннели, А. Николсон, тоже пользуясь его приемами, прочел на тех же страницах фолио пять раз одну и ту же фразу, а именно: «Пьесы написаны Шекспиром».

По мнению некоторых бэконианцев, Энтони Бэкон, годами болевший, не скончался вскоре после мятежа своего покровителя графа Эссекса, 27 мая 1601 года, как это обычно считается, а прожил еще восемь лет. Это «доказывается» намеками, которые якобы встречаются в сонетах и драмах Шекспира. Умер же Энтони Бэкон будто бы в 1609 году, поскольку его брат писал в конце этого года своему близкому знакомому Тоби Мэттью о скорби в связи с кончиной «вашего и моего доброго друга Э.Б.». Однако информации, которая содержится об этом Э.Б. (его роли в переписке Фрэнсиса Бэкона с друзьями), явно недостаточно для отождествления его с Энтони Бэконом. Сообщая о смерти какого-то близкого ему лица с инициалами Э.Б., Фрэнсис Бэкон мог не связывать ее с братом, скончавшимся уже больше восьми лет назад. «Часто, — пишет О. В. Драйвер, — задают вопрос: „Если Уильям Шекспир не написал ни одной пьесы, почему никто из современников не заподозрил этого?“ Для всех, изучавших имеющиеся данные, ответ однозначен. Многие подозревали это, но среди членов секретного общества, которое включало большую часть литературной Англии, существовал заговор молчания…»

Духовник короля Якова I Джозеф Глэнвиль передает, что Бэкон создал общество для осуществления своих любимых идей. Миссис Потт и ее единомышленниками была выдвинута гипотеза о том, что Фрэнсис Бэкон изложил идеалы Братства розенкрейцеров в утопии «Новая Атлантида» (1624), изданной посмертно, в 1627 году. Эта гипотеза подкреплялась утверждением, будто Бэкон передал наследие розенкрейцеров масонам. Подобные домыслы были изложены, в частности, в книге У. Уигстона «Бэкон — Шекспир и розенкрейцеры» (1888). В ней Уигстон напоминает о сочинении Джона Гейдона «Путешествие в страну розенкрейцеров» (1660), являющемся пересказом «Новой Атлантиды» Бэкона, в котором слово «ученый» заменено словом «розенкрейцер». Уигстон подает книгу Гейдона не как беллетристическое произведение, а как действительную историю Общества розенкрейцеров, возглавлявшегося Бэконом. Автор сравнительно недавно вышедшей работы «Розенкрейцеровское просвещение» Ф. Иетс считает, что бэконовская утопия «Новая Атлантида» является конкретизацией манифеста розенкрейцеров, но нет сведений, что сам он принадлежал к этому или какому-либо другому ордену.

Утверждают, будто в «Новой Атлантиде» воспроизводятся символы розенкрейцеров, которые потом были заимствованы у них масонами, — солнце, луна, звезда, куб, угломер. А вот среди самих знаков и символов надо обнаружить изобретенные Бэконом с целью ввести в заблуждение того, кто хотел бы проникнуть в тайны общества. А. Вебер-Эбенхоф, считавший Бэкона сыном королевы Елизаветы I и графа Лейстера, приписывавший ему произведения Шекспира, а также многих других писателей-современников (Кида, Грина, Спенсера, Нэша и даже «Дон Кихот» Сервантеса), в книге «Бэкон — Шекспир — Сервантес» «разъяснял», что знаменитый философ не умер в 1626 году в возрасте 65 лет. Это была лишь ловкая инсценировка. При раскопках в его могиле в церкви Святого Павла в Сен-Олбене была найдена свинцовая кукла. Кроме того, на надгробии Бэкона написано по-латыни: «Бэкон обычно сидел здесь» — вместо традиционного: «Здесь покоится». По мнению Вебер-Эбенхофа, это юмористический намек на мнимую смерть Бэкона. После 1626 года он якобы провел еще четыре с лишним десятилетия в тайном убежище розенкрейцеров и дожил до 106 лет. Вебер-Эбенхоф ссылается на биографию Бэкона, изданную в 1645 году Б. Мозером. В ней имеются четыре гравюры, изображающие Бэкона в разные периоды его жизни. На последней — глубокий старик в монашеском одеянии.

Аналогичная легенда существует и о Декарте. Считается, что он умер в 1650 году. Однако имеется письмо его многолетней покровительницы — шведской королевы Христины, будто бы датированное 27 февраля 1652 года (или 1654 года), в котором она излагает Декарту свое намерение, подобно ему, покинуть мирскую жизнь. На этом основании отдельные ученые в начале XX в. высказали сомнение в истинности общепринятой даты смерти философа. Декарт писал о розенкрейцерах, что если они шарлатаны, то заслуживают разоблачения, но, если в их учениях есть хоть крупица истины, ею не следует пренебрегать. Некоторые историки предполагают, что Декарт во время своего пребывания в Германии и Голландии вступил в орден розенкрейцеров при содействии своего друга математика Фаульхабера.

Декарт

Декарт в молодости, в 1620 году, действительно был связан с некоторыми лицами, считавшимися розенкрейцерами. Но сам он уверял, что напрасно пытался найти ложу розенкрейцеров в Германии. После возвращения в 1623 году во Францию Декарта подозревали в связях с членами Братства, а осуждение им ордена считали лишь дымовой завесой. Недаром в это время розенкрейцеров стали иронически именовать невидимками. В 1692 году Даниэль Юэ под псевдонимом Г. де л’А. издал брошюру «Новые записки по истории картезианства» (так стали называть философскую систему Декарта). Ссылаясь на информацию, полученную от французского посла в Швеции М. Шаню, встречавшегося с Декартом, Юэ утверждал, что последний, вступив в орден розенкрейцеров, удалился в неведомую тогда для французов Лапландию (историческую область, расположенную на шведской, норвежской, финской и русской территориях), дабы воспринять мудрость тамошних магов. Розенкрейцеры, по Юэ, имели в Лапландии свою обитель. Члены ордена давали обет безбрачия, изучали медицину и тайные науки, при желании могли становиться невидимыми. Все это использовалось якобы для того, чтобы узнавать нужные им секреты.

Декарт будто бы прошел все степени, положенные в Братстве, и стал одним из его руководителей. Он продолжал заниматься философией. Вместо геометрии посвящал теперь свое время изучению искусства врачевания, химии и кабалы. На вопрос о причинах отрицания им прежде своей принадлежности к розенкрейцерам Декарт отвечал, что открывал истину своим друзьям вроде отца Мерсенна и аббата Пико, когда посещал их (по-видимому, оставаясь невидимым) в Париже. Философу ведомо все, что происходит с группами его последователей в Стокгольме, Париже, Лейдене, Утрехте, он по желанию может являться и является своим друзьям, давая им нужные указания. Ему обеспечены 500 лет жизни, причем и этот срок по истечении может быть продлен. Далее сообщалось, что посол Шаню был шокирован этими явно неправдоподобными сведениями и решил, что постоянные напряженные занятия Декарта несколько повредили его умственные способности.

На деле, однако, такое повреждение рассудка продемонстрировали, скорее, те, кто уверовал в эту легенду, не «заметив» содержавшихся в ней явно пародийных элементов.

Золотые розенкрейцеры

Среди многих тайных союзов второй половины XVIII в. особое внимание привлекал орден золотых розенкрейцеров.

О золотых розенкрейцерах писал П. Мормиус в 1630 году в Лейдене, а также несколько позднее Арно де Вильнеф. Однако связь золотых розенкрейцеров XVIII в. с действительным или мнимым орденом розенкрейцеров XV–XVII вв. не имеет документальных подтверждений, и, вероятно, все это должно быть отнесено к числу исторических легенд. Наиболее раннее свидетельство существования розенкрейцеров в XVIII в. находят в изданном в 1710 году трактате Самуэля Рихтера (писавшего под псевдонимом Синсерус Ренатус) «Правдивое и полное описание философского камня Братства Ордена золотых розенкрейцеров и т. д.». В трактате разъяснялось, что философия должна позволить проникнуть в тайны природы и способствовать достижению земного счастья, а теософия розенкрейцеров призвана раскрыть тайны Божества и вечной жизни. Однако этот трактат нельзя считать свидетельством восстановления старого или создания нового ордена в Германии. Напротив, во Франции идеи, аналогичные высказанным в трактате С. Рихтера, проповедовало действительно существовавшее в начале XVIII в. Братство розенкрейцеров. В сочиненных, видимо, много позднее письмах розенкрейцеров 20-х годов XVIII в. иногда довольно заметно проступали пародийные ноты.

В трактатах первой половины XVIII в., упоминавших о розенкрейцерах, сообщались взаимоисключающие сведения. В это время в германских государствах, особенно южных, действовало значительное число алхимиков; некоторые из них (что видно из названий публиковавшихся ими трактатов) именовали себя золотыми розенкрейцерами. Число их значительно возросло примерно с 1755 года во всей Германии, Австрии и в других владениях Габсбургов, а также в Польше. Это был период, когда происходило сближение между розенкрейцерами и масонами, жаждавшими приобщиться к загадочной таинственности алхимических опытов. В свою очередь алхимики, видимо, заимствовали у «шотландского» масонства его организационные формы. Реальное существование ордена золотых розенкрейцеров как организации может быть прослежено, вероятно, только с 1757 года. С 1761 года розенкрейцеры подвизаются в Праге. В изданном в том же году трактате фигурируют устав и ритуалы ордена.

Однако более подробные сведения о золотых розенкрейцерах имеются примерно с 1767 года. Во главе ордена стояли «император» и «вице-император» с неясными полномочиями. Члены ордена делились на семь классов. Как утверждалось, орден насчитывал 77 «магов», 2700 «верховных философов первого ранга», 3900 «высших философов второго ранга», 3000 «младших магов», 1000 «адептов», 1000 молодых членов ордена, не выполнявших самостоятельной работы, и, наконец, неуказанное число недавно принятых новичков. С 1775 года управление ордена переместилось в Вену, а для Северной Германии центром союза стал Берлин.

Золотые розенкрейцеры активно участвовали в развитии тамплиерской легенды, в умножении количества степеней в масонских ложах, вербовали братьев в свои ряды и в 1777 году объявили себя высшей степенью масонского ордена.

70-е годы были временем быстрого возрастания численности и влияния ордена золотых розенкрейцеров. Утверждали, что орден насчитывал свыше 5800 членов, поделенных на 9 степеней. Это были врачи, теологи, ученые, офицеры, представители дворянства и верхов буржуазии. 8 августа 1781 года в орден вступил под именем Ормезуса наследник прусского престола, через несколько лет ставший королем Фридрихом Вильгельмом II (1786–1797). Его побудили присоединиться к розенкрейцерам герцог Фридрих Август Брауншвейгский и влиятельные прусские сановники Г. Р. Бишофвердер и И. Х. Вельнер, ставшие затем первый — генерал-адъютантом, второй — министром юстиции, народного просвещения и духовных дел, ярыми реакционерами-обскурантами, гонителями идей Просвещения не только в Пруссии, но и в других германских государствах. По указу 1788 года была резко усилена цензура. Возникновение и, главное, быстрое развитие тайного ордена золотых розенкрейцеров являлись одним из важных симптомов наметившегося упадка того направления в масонстве, которое было тесно связано с Просвещением. Более того, оно было свидетельством углублявшегося разрыва масонства в целом с системой воззрений и политической позицией просветителей. Этот орден, выражавший в крайней форме иррационалистические веяния, распространение оккультизма, оказал заметное воздействие на идеологический климат в Германии и добился необычайных успехов в два десятилетия, предшествовавшие Великой Французской революции. Его руководители оказались на крупных государственных постах в Пруссии и, хотя и в меньшей мере, в Баварии.

Многие биографы Гете считают, что он был принят в ряды розенкрейцеров. В «Тайнах» он писал: «Узрит тесно сплетенными крест и розу тот, кто присоединится к розенкрейцерам». В «Годах учения Вильгельма Мейстера» герой неожиданно обнаруживает, что его уже давно ведет по жизненному пути неизвестное ему тайное общество. В старом замке, в часовне, скрытой от постороннего глаза, общество раскрывает ему свои тайны.

«Занавеска раздвинулась, и в раме показался в полном вооружении старый король Датский.

— Я дух твоего отца, — промолвило видение, — и удаляюсь утешенный, ибо мои желания о тебе исполнились в большей мере, чем я сам постигал».

В «Годах странствования Вильгельма Мейстера» герой романа встречает пожилую родственницу одного из своих друзей Макарию, обладавшую способностью к общению со сверхчувственным миром. Она является Вильгельму во сне в сверкающих золотом одеждах, которые казались священническим облачением. «Но вот у ног ее заклубились облака, вздымаясь наподобие крыльев, они стали возносить ввысь священный образ, и, наконец, на месте ее дивного лица я увидел среди расходящихся облаков сверкающую звезду, которая уносилась все выше и выше и слилась с остальным звездным небом через раскрывшийся свод зала; небесный же свод, казалось, все ширился, обнимая всю Вселенную».

Предполагали, что и в «Волшебной флейте» Моцарта речь также идет о таинствах розенкрейцеров.

Однако во второй половине 80-х годов появились первые симптомы упадка ордена. Многие были разочарованы неосуществлением надежд на приобщение к «божественной мудрости». Представления розенкрейцеров об их прошлом, их притязания на сверхъестественное знание стали объектом резкой критики, в том числе и в рядах самого ордена.

В 90-х годах в Пруссии сильное недовольство вызвало засилье при дворе шайки духовидцев и алхимиков, которые в полном согласии с высшими сановниками дурачили недалекого Фридриха Вильгельма II. Осенью 1792 года в Париже с легкой руки Бомарше рассказывали, будто Фридриха Вильгельма II вызвали с бала условным паролем розенкрейцеров, и в полутемной комнате перед королем предстал… призрак его деда Фридриха II. Его умело сыграл известный актер Флери, специально для этого пробравшийся в Париж. «Призрак» поведал королю, как его дурачили французские роялисты, скрывая от него, что весь народ Франции против вмешательства иностранцев в дела страны. Король запомнил предостережения, и две недели прусская армия оставалась около Вердена, так и не получив приказа о наступлении в направлении Парижа. А потом произошло сражение при Вальми, где неожиданный успех охваченных революционным пылом, но слабо обученных и плохо организованных французских войск был во многом следствием непонятной нерешительности прусского командования. Впрочем, повеление пруссаков уже тогда находило и другое объяснение, также связанное с историей тайных союзов (нам еще придется коснуться этого в иной связи).

После смерти Фридриха Вильгельма II орден розенкрейцеров начал быстро клониться к упадку. Он еще существовал в последние годы XVIII в. Конечный этап истории ордена остается столь же неясным, как и время его возникновения.

Стоит добавить, что с розенкрейцерами связана еще одна историческая легенда.

…После битвы при Ватерлоо и вторичного отречения Наполеона от престола в страну в обозе иностранных армий снова вернулись Бурбоны. Начались преследования бонапартистов. Особое внимание привлек судебный процесс пользовавшегося широкой популярностью маршала Мишеля Нея. Его обвиняли в том, что 14 марта 1815 года, в начале «Ста дней», он, посланный с армией против Наполеона, перешел на сторону «узурпатора». Приговоренный к смерти, маршал был расстрелян на рассвете 7 декабря 1815 года. Однако ходили упорные слухи о спасении Нея. В США в течение нескольких десятилетий проживал некий Питер Стюарт Ней, выдававший себя за наполеоновского маршала. По его утверждению, казнь была лишь инсценировкой, и он был спасен командующим английскими войсками герцогом Веллингтоном, который, как сам Ней, состоял в тайном ордене розенкрейцеров черного орла. Такое общество действительно существовало, но от него не осталось никаких документальных материалов, которые позволили бы проверить это утверждение П. С. Нея.

«Общество Иисуса»

В 30-х годах XVI в. был основан орден, носивший характер тайного союза общеевропейского значения, орден иезуитов («Общество Иисуса»). Он стал штурмовым отрядом католической контрреформации в борьбе против протестантизма. Иезуиты не обязаны были замыкаться в узких стенах монастыря, носить рясу. Они могли облачаться в какой угодно наряд, принимать любые обличья и действовать согласно зловещему принципу: «Цель оправдывает средства». В то же время глава ордена — генерал «Общества Иисуса» — имел неограниченные полномочия. Иезуит обязан был безоговорочно подчиняться старшему по чину, на которого следовало смотреть «как на самого Христа». Основатель ордена Игнатий Лойола учил: «Входите в мир кроткими овцами, действуйте там, как свирепые волки, и, когда вас будут гнать, как собак, умейте подползать, как змеи».

Членами ордена становились, как правило, тщательно отобранные люди, обученные беспрекословному, слепому повиновению вышестоящим лицам (по выражению Игнатия Лойолы, каждый иезуит должен был быть подобен трупу в руках духовного начальника). Иезуит к тому же был обучен всем приемам духовного воздействия на верующих мирян и всем уловкам, позволяющим пускать в ход и оправдывать любые средства борьбы — ложь, клевету, яд или кинжал наемного убийцы.

Устав и правила иезуитов были специально направлены на то, чтобы превратить их в ревностных проповедников и агентов католицизма, при этом нередко агентов тайных или действующих с помощью создаваемой ими секретной службы. Очень часто исповедник короля или глава иезуитской семинарии был по существу — употребляя термины последующей эпохи — резидентом, которому подчинялась обширная шпионская сеть, или главой шпионской школы. Да, школы, готовившей не столько проповедников, сколько священников, прослушавших курс общих религиозных и специальных разведывательных «наук» и ставших вполне подготовленными разведчиками или диверсантами. Часто проповедник и разведчик совмещались в одном лице. Иногда иезуитский шпион обходился и без «проповеднического прикрытия».

Агентами ордена могли быть как его члены, так и светские лица. Как правило, сами иезуиты действовали лишь как тайная направляющая сила, пытаясь совершать наиболее темные дела чужими руками. Порой лазутчики «Общества Иисуса» строили козни прямо на территории противника, в других случаях они действовали исподтишка, через подставных лиц, сами оставаясь в католических странах, вне досягаемости своих врагов. Так поступали, например, иезуиты, создавшие свои шпионские центры в занятой испанскими войсками части Нидерландов (в последней трети XVI и начале XVII в.). Иезуитские разведчики могли то поддерживать короля против знати, то знать против короля, даже разжигать народные волнения, тайно или явно проповедовать тираноубийство — в зависимости от целей, которые в данный момент и в данной стране преследовал орден.

Игнатий Лойола

Иезуиты приветствовали и поддерживали попытки установления в Европе господства одной (конечно, католической) державы, считая, что создание подобной универсальной монархии будет сопровождаться торжеством католицизма над реформацией. Во второй половине XVI и в начале XVII в. орден поэтому всеми силами поддерживал притязания испанских и австрийских Габсбургов на европейскую гегемонию. «Общество Иисуса» нисколько не считалось с тем, что подобная перспектива серьезно нарушала интересы других католических государей, дружественно относившихся к иезуитам, и что успеха этих планов страшился даже римский папа Сикст V (он боялся превратиться в простого духовного вассала испанского короля). К началу XVII в. выявился крах великодержавных планов Филиппа II и его преемников, а Тридцатилетняя война (1618–1648 годы) по сути дела покончила с притязаниями на гегемонию, которую продолжала выдвигать австрийская ветвь Габсбургов. Тогда иезуиты перенесли все свои симпатии на Францию, в свою очередь начавшую претендовать на господствующее положение на европейском континенте.

Помимо разведывательной службы, иезуитский орден имел и свою контрразведку. Она не была особой организацией — обязанность вылавливать вражеских лазутчиков в собственных рядах обычно лежала на всех иезуитах. С течением времени ордену пришлось опасаться не столько агентов противника в собственном лагере, сколько перебежчиков. По мере того, как все больше разоблачалось истинное лицо ордена, увеличивалось и число иезуитов, на верность которых орден не мог вполне полагаться, и даже тех, которые открыто покидали его ряды. Особенно опасными были, впрочем, немногочисленные, иезуиты, которые не только порывали с прошлым, но и выступали с разоблачением тайн ордена. Именно в отношении этих лиц и начинала действовать иезуитская «контрразведка». Так, в протестантской Голландии стали выходить направленные против ордена сочинения бывшего иезуита Петра Ярриге.

Не имея возможности покарать отступника, иезуиты вначале ограничились сожжением его изображения, а также полемическими трактатами. На сторону Ярриге немедленно встали протестанты, и полемика значительно больше повредила, чем помогла иезуитам, привлекая общее внимание к его разоблачениям. Тогда по приказу генерала ордена полемика внезапно была прекращена, а в Лейден, где проживал Ярриге, отправилась тайная делегация во главе с отцом Понтелье с целью побудить бывшего коллегу вернуться в «Общество Иисуса». Переодетые иезуиты привезли Ярриге бумагу, содержащую за подписью генерала полное прощение за все его грехи. Ярриге раскаялся, вернулся в орден и написал опровержения своих прежних еретических сочинений.

Однако противники иезуитов утверждали, что все это было лишь комедией, разыгранной для сокрытия следов преступления. По этой версии, иезуитские посланцы просто убили или похитили Ярриге, которого никто из посторонних с тех пор не видел. Иезуиты сообщили, что Ярриге мирно скончался в иезуитской коллегии ордена в Тюле (во Франции), уважаемый и любимый своими духовными братьями. Но вполне вероятно, что его убили или сгноили в темнице еще за два десятка лет до даты «официальной» смерти.

Иезуиты разделили весь мир на области — провинции.

Глава иезуитов такой области — провинциал — обычно руководил и секретной службой в этом районе.

Иезуитская разведка была организатором десятков успешных заговоров, восстаний, убийств из-за угла, бесчисленных дворцовых интриг, в ходе которых обделывались важные политические дела, заключались и разрывались союзы между государствами, утверждались у власти или низвергались те или иные придворные клики. Иезуиты прямо или косвенно участвовали в наиболее известных политических убийствах конца XVI — первой половины XVII в.

Нидерландская буржуазная революция второй половины XVI в. Целое десятилетие продолжается борьба восставших нидерландских провинций испанской короны против войск кровавого герцога Альбы, а потом его преемников. Глава буржуазно-дворянской оппозиции испанскому господству принц Вильгельм Оранский, по прозванию Молчаливый, руководил армией восставших. Он показал себя опытным политиком и, несмотря на испытанные им поражения, умелым полководцем, выставлявшим против испанцев новые и новые войска. Испанский король Филипп II и иезуиты в бешенстве изыскивали средства, как избавиться наконец от проклятого еретика.

…Дело началось совсем неожиданно — с неотвратимой угрозы банкротства. А угрожало оно испанскому купцу Каспару Анастро, проживавшему в начале 1582 года в городе Антверпене. О таком печальном состоянии своих дел Анастро признался только близкому другу Хуану де Изунка, не подозревая, что говорит с тайным членом иезуитского ордена. Через несколько дней Изунка, успевший куда-то съездить, — очевидно, за инструкциями, — под строжайшим секретом сообщил Анастро, что он открыл средство, как предотвратить банкротство друга. Правда, для исполнения проекта потребуется некоторое мужество, но и награда будет щедрой — 80 тыс. дукатов! К тому же церковь добавит и свою долю — отпущение всех грехов и твердую гарантию вечного блаженства. А совершить надо всего лишь одно — убить принца Вильгельма Оранского, заклятого врага святой церкви. Сгоряча купец согласился: слишком приятным звоном отозвалось в ушах банкрота упоминание о 80 тыс. дукатов — огромной суммы для того времени. Но когда он трезво взвесил все обстоятельства, баланс сводился с большим пассивом. Шансов уцелеть было немного, а кому нужны золотые дукаты на том свете? Пожертвовать же головой взамен гарантии небесного блаженства явно не было расчета. Но и упускать выгодное дело было ни к чему.

И Анастро принял решение, достойное купца: вызвал своего кассира Венеро, который долгое время служил у него и пользовался доверием. Венеро, правда, тоже уклонился от сомнительной чести, но зато предложил найти подходящего человека. Им оказался некий Жан Хаурегви, молодой фанатичный католик. Изунка и Анастро приняли предложение Венеро, и они уже втроем принялись за обработку избранного ими молодого фанатика. Тот выразил согласие, а его духовник, доминиканский монах Антоний Тиммерман постарался всемерно укрепить Хаурегви в его похвальном намерении.

Хаурегви наметил совершить покушение 18 мая. В этот день Изунка и Анастро поспешили скрыться из Антверпена и бежали в Турнэ, где стояли испанские войска. Хаурегви поджидал Вильгельма Оранского в церкви, но не смог протиснуться через свиту придворных. Однако позднее он сумел добиться аудиенции. Едва Вильгельм вошел в комнату, где его дожидался Хаурегви, как тот почти в упор выстрелил в принца из пистолета. Вильгельм был лишь ранен в челюсть, но упал, оглушенный шумом выстрела и ослепленный огнем взрыва, который опалил ему волосы. Придворные изрубили саблями Хаурегви. В карманах камзола убитого нашли документы, благодаря которым можно было установить фамилии Хаурегви и его сообщников. Удалось схватить Венеро и Тиммермана, которые выдали все детали заговора.

Однако для Вильгельма это была лишь отсрочка. Филипп II объявил его еще в 1580 году вне закона, и иезуиты неустанно подыскивали новый удобный случай для убийства ненавистного главы нидерландских еретиков. Их орудием стал некий Бальтазар Жерар, которого окончательно убедил решиться на покушение один иезуитский проповедник. Жерар приобрел фальшивые бумаги на имя Гийона, сына известного протестанта, казненного за приверженность новой вере. Фамилия Гийона помогла Жерару завоевать доверие в лагере Вильгельма Оранского. Некоторое время он как будто колебался и, находясь проездом в Трире, посоветовался поочередно с четырьмя иезуитами. «Орден Иисуса» недаром славился четкой централизацией. Все четверо дали один и тот же ответ. 10 июля 1584 года Жерар явился во дворец Вильгельма с просьбой об аудиенции. Принц Оранский был занят и обещал поговорить с посетителем после обеда. Убийца стал дожидаться во дворе. Когда Вильгельм вышел с несколькими приближенными, Жерар приблизился к нему и выстрелил из пистолета, заряженного тремя пулями. Вильгельм Оранский был смертельно ранен. Иезуитский агент бросился бежать, но был настигнут солдатами. Его казнили через несколько дней.

Иезуиты могли убедиться, что смерть Вильгельма Оранского мало что изменила. Голландцы продолжали бороться с растущим успехом против испанских войск. Орден попытался еще раз обезглавить движение, организовав новый заговор — на этот раз против сына Вильгельма, принца Мориса Оранского. В 1595 году иезуитский агент Петр Панне явился в Лейден, где находился Морис. В Лейдене Панне был встречен двумя переодетыми иезуитами, которые руководили его действиями и успели вручить освященный святыми отцами кинжал. Панне оказался неудачным агентом. Его расспросы о Морисе Оранском возбудили подозрение. Панне был арестован и казнен. Но его иезуитских наставников, конечно, уже и след простыл.

Лиссабонское землетрясение

XVIII столетие — век Просвещения — было временем резкого падения авторитета и политического влияния римской церкви. Иезуитский орден, столкнувшийся с государственной властью, подвергся изгнанию из ряда католических стран. Удар последовал вдруг с самой неожиданной стороны — из Португалии, которая десятилетиями находилась под духовной опекой иезуитов. Поражение в Португалии было для ордена катастрофой не меньшей, чем для Лиссабона землетрясение, как раз в это время до основания разрушившее португальскую столицу.

Упорным врагом иезуитов стал фактический правитель Португалии при безвольном короле Иосифе I маркиз Помбаль. Вначале Помбаль находился в отличных отношениях с «Обществом Иисуса» и был обязан своим возвышением иезуитскому духовнику короля. Конфликт — сначала скрытый — между Помбалем и иезуитами развернулся вскоре после землетрясения 1755 года. Правда, Помбаль долгое время скрывал свою враждебность к ордену, шел на уступки. Еще в 1756 году с его согласия была передана просьба Ватикану причислить одного иезуитского священника, Франциска Борджиа, к лику святых и объявить патроном Португалии для предотвращения новых землетрясений. Не слишком возражая против патронажа новоявленного святого, Помбаль решил положить конец господству иезуитского ордена в своей стране. Партию сторонников реформ в духе «просвещенного абсолютизма», которую возглавлял Помбаль, раздражало сопротивление иезуитов всем попыткам улучшить систему управления португальскими колониями. Вскоре к этому прибавилась и личная вражда, иезуиты стали плести дворцовые интриги, чтобы добиться смещения Помбаля.

Однако надо было найти удобный предлог, чтобы нанести удар по такому сильному противнику, как португальские иезуиты, имевшие большое влияние в стране, и особенно при дворе, чтобы вырвать согласие крайне религиозного короля на меры против ордена. Помбалю удалось вызвать королевский гнев против иезуитов, сопротивлявшихся реформам колониальной администрации и даже доходивших до возбуждения волнений в португальских владениях в Америке против этих реформ. Был издан указ, устранявший иезуитов — духовников и учителей — от их должностей при дворе. Их заместили францисканцы.

Маркиз Помбаль

Португальским послом при Ватикане стал двоюродный брат Помбаля Франциско де Альмада де Мендоса, начавший сколачивать антииезуитский блок среди верхов католического духовенства. Португальский посол создал энергично действовавшую секретную службу, собиравшую материалы против иезуитов. По слухам, в подвале посольства была даже организована подпольная типография, печатавшая памфлеты, обличавшие орден. Посол добился от папы Бенедикта XIV распоряжения, ограничивавшего деятельность иезуитов в Португалии. Им было запрещено исповедовать и проповедовать. Но иезуиты не собирались складывать оружие. Когда сторонники Помбаля указывали как на явное знамение Божье, что дом первого министра не был разрушен во время катастрофы, иезуиты категорически отказались в данном случае узреть чудеса Господни. Они ехидно добавляли, что, несмотря на землетрясение, сохранилась невредимой также улица Руажужа, целиком отданная под публичные дома.

Иезуиты сумели быстро сколотить тайный союз с аристократами, недовольными политикой Помбаля. Центром оппозиции стали семейства герцога Авейру и маркиза Тавора, связанные тесными родственными узами. Было известно, что семейство Тавора очень неодобрительно относилось к тому, что одна из представительниц этого знатного рода стала королевской фавориткой. В ночь на 3 сентября 1758 года король возвращался в карете в свой дворец, по всей вероятности, от молодой маркизы Тавора. Его сопровождал доверенный секретарь Педро Тейшера. В то время, когда карета проезжала по темной и узкой дороге, кучер заметил трех всадников в масках. Вскоре послышался звук, напоминавший тот, который производит давший осечку пистолет, а когда карета проехала еще несколько метров, она попала во вторую засаду. Раздались два выстрела из ружья. Король Иосиф был ранен в правое плечо и руку. Выстрелы задели также кучера. Король спас себе жизнь тем, что приказал быстро ехать в совершенно другом направлении — к жилищу придворного лекаря. Таким образом королевский экипаж избежал третьей засады. В доме врача королю перевязали раны, и он, вернувшись во дворец, спешно потребовал к себе Помбаля.

На следующий день в столице поползли слухи о покушении на короля, но вскоре последовало официальное заявление, что он повредил себе случайно руку и должен поэтому несколько дней не выходить из комнаты. О покушении было официально сообщено лишь 9 декабря, более чем через три месяца. Помбаль, вероятно, хотел, сохраняя в тайне ранение короля, заставить участников покушения подумать, что оно осталось незамеченным, и вследствие этого выдать себя каким-нибудь неосторожным поступком. А многочисленным шпионам, составлявшим секретную службу Помбаля, тем временем был отдан приказ раскрыть обстоятельства и участников покушения.

Подозрение сразу пало на герцога Авейру и маркиза Тавора. О том, что они объединились для борьбы с Помбалем, говорили их секретные совещания, тем более что раньше они находились в очень недружественных отношениях. Только через два месяца ключ к заговору наконец оказался в руках Помбаля. Некий Мигуэль Сервейра, мастер-перчаточник, пришел в дом министра и сообщил, что 3 августа человек по имени Антонио Алварес Феррейра одолжил у него ружье, а 8 сентября — через пять дней после покушения — вернул одолженную вещь, заметив при этом: «Спасибо за это ружье. Я с ним проделал самое лучшее дело за всю мою жизнь». Перчаточник спросил у Феррейры, где он служит. Тот ответил, что у герцога Авейру. Через несколько дней секретный агент донес, что один учитель-француз заявил в таверне, что если король и вправду ранен, как о том ходят слухи, то он подозревает в этом своего приятеля Антонио Феррейру, который попросил у него за несколько дней до 3 сентября пистолет якобы с целью поупражняться в стрельбе.

Помбаль, позаботившись о том, чтобы перчаточник и француз находились под надежной охраной во дворце, приступил к осуществлению хитроумного плана. Министр исходил из того, что Авейру и Тавора, имевших многочисленных родных и друзей в португальской колонии Бразилии, непременно постараются уведомить о случившемся. Последовало запрещение кораблям покидать португальские гавани без дозволения правительства. Такое разрешение получил лишь один бриг. Как только это стало известно, на корабль было принесено множество писем для доставки в Бразилию. Перед отплытием капитан получил запечатанный конверт с предписанием вскрыть его на Азорских островах. Капитан точно выполнил инструкцию. В конверте находился приказ передать все письма, находившиеся на бриге, губернатору Азорских островов. Тот внимательно прочитал письма, задержав те, которые показались ему важными. Судно отправилось в Бразилию, а военный корабль доставил конфискованную часть корреспонденции в Лисабон. Через три недели Помбаль имел в своих руках все, что ему было нужно, в том числе ряд писем, написанных герцогом Авейру, маркизом Тавора и иезуитами. В письмах излагалась новость о покушении на короля и содержались ярые нападки на правительство Помбаля.

Неожиданно появились и дополнительные доказательства.

Слуга священника Сальвадор Дурао был влюблен в служанку в доме Авейру. 3 сентября Дурао пошел на очередное свидание к своей даме сердца. Когда заговорщики вернулись домой после покушения, он спрятался среди каких-то хозяйственных вещей во дворе. Дурао слышал, как они обсуждали вопрос о том, попали ли пули в короля.

В декабре были произведены аресты многих членов семейств Авейру и Тавора. Одновременно был недвусмысленно сделан намек на участие в деле иезуитов, которые сначала «предрекали всякие несчастия королю, а потом взялись за исполнение этих предсказаний». Процесс окончился казнью всех активных участников покушения. В январе 1759 года было конфисковано имущество иезуитов, а в сентябре того же года издан королевский указ об изгнании их из страны. Их объявили вне закона, посадили на корабли и доставили во владения римского папы. Хотя иезуиты после падения Помбаля снова подняли голову, им уже не удалось добиться прежнего могущества.

Во второй половине XVIII в. орден был запрещен во Франции и в ряде других стран, после чего по предписанию папы он был распущен. Однако в 1814 году, в период временного торжества феодально-абсолютистской реакции, орден иезуитов был восстановлен и существует до наших дней.

Зловещая Феме

Своеобразной формой секретного ордена являлась знаменитая Феме. Самое слово «феме» объясняли по-разному. Одни производили его от латинского «fama» — весть, молва (т. е. закон, основанный на молве); другие — от германского слова «Fahne» — флаг, или от старонемецкого «Fern» — осуждение, третьи — даже от близкого по звучанию арабского слова, означающего «мудрость».

Возникла Феме около 1260 года в период междуцарствия, последовавшего после смерти императора Фридриха II и сопровождавшегося непрерывными войнами, полным господством кулачного права. Феме была создана для защиты жизни жителей городов и селений, которым постоянно угрожали банды солдат и грабителей. Вестфалия была районом, где имелся значительный слой свободного крестьянства, которые, как и мелкие рыцари в этом районе, считали своим непосредственным главой самого императора. Это, несомненно, было причиной, почему Феме первоначально зародилась именно в Вестфалии и получила там широкое распространение, хотя позднее она существовала не только по всей Германии, но также в Швейцарии, Чехии и Прибалтике. Расцвет Феме приходится на XIV в. В 1371 году император Карл IV даже легализовал ее деятельность. В это время она, по некоторым оценкам, насчитывала до 100 тысяч членов. Феме называла себя «святой», поскольку считала своей задачей поддержание десяти заповедей и христианской религии вообще. Документ, относящийся к 1490 году и составленный в Арнесбурге, так определял круг полномочий Феме. Тайный трибунал судилища должен был разбирать дела еретиков и отступников от христианства, колдунов и волшебников, вступающих в связь с дьяволом, клятвопреступников, а также предателей, выдающих тайны Феме. Публичный трибунал был призван разбирать уголовные преступления — бродяжничество, воровство (обычно кроме мелкого), насилие, разбой, убийство, измену, а также святотатство и сознательное осквернение церквей и кладбищ. Феме сама, как правило, ограничивала свою юрисдикцию только христианами, не считала возможным судить женщин и детей. Вне сферы своей компетенции Феме обычно считала представителей дворянской знати, которые имели традиционно признававшуюся привилегию быть судимыми только равными им по рангу, а также духовенство, которое было подведомственно церковным трибуналам. Формально император и архиепископ Кельна посвящались в члены трибунала. Хотя «святая» Феме объявляла себя слугой императора, он, как это нередко случалось, отнюдь не одобрял ее деятельности. В 1470 году Феме даже потребовала явки на свое заседание Фридриха III, угрожая в противном случае считать его «неподчиняющимся императором». Император, правда, на вызов не явился, но и не посмел принять меры против тайного судилища.

Порой суды проводили свои заседания ночью, на пустынных островах, среди непроходимых болот. По поверью, в этих местах некогда совершались языческие богослужения, а колдуны собирались, чтобы справлять «черную мессу». Трибуналы Феме нередко переезжали из округа в округ. По прибытии в ту или иную местность Феме предписывала жителям старше 12 лет являться в определенное место — обычно какую-нибудь неподалеку находящуюся пустошь. Заседание часто проходило в присутствии местного феодального владетеля и его приближенных.

Большинство членов судилища составляли так называемые свободные шеффены (присяжные). Их избирал глава трибунала, принятие сопровождалось торжественной церемонией. Вступающий в состав Феме отвечал на вопросы, которые должны были выяснить его пригодность для предназначавшейся ему роли. После этого неофит принимал присягу, нарушение ее каралось мучительной казнью. В архиве города Дортмунда сохранились слова присяги, которые произносили, стоя на коленях, с непокрытой головой и положив средний и указательный пальцы на меч председателя: «Клянусь в вечной преданности тайному судилищу; клянусь защищать его от самого себя, от воды, солнца, луны и звезд, от древесных листьев, от всех, живых существ, поддерживать его приговоры и способствовать приведению их в исполнение. Обещаю сверх того, что ни мучения, ни деньги, ни родители, ничто, созданное Богом, не сделает меня клятвопреступником». Принявший присягу переходил из «не ведающих» в разряд «знающих» («мудрых»).

«Дьявол в XIX в.»

(обложка книги «доктора Батайя»)

У Феме были обычно два суда — открытый и тайный. Один из шеффенов выдвигал обвинение. Если оно относилось к лицу, не посвященному в тайны Феме, он должен был предстать перед открытым судом. Обвиняемому отправлялся вызов, написанный на пергаменте, к которому прикладывалось не менее семи печатей. По первому вызову следовало явиться не позднее чем через шесть недель и три дня, по второму — шесть недель, по третьему — три дня. Когда местонахождение обвиняемого не было известно, объявление о вызове выставлялось на каком-либо людном месте — на оживленном перекрестке, у подножия статуи какого-нибудь святого или в церкви. Когда обвиняемым был рыцарь, шеффены ночью прокрадывались в его замок и оставляли вызов там в одной из комнат. Иногда его прибивали к воротам замка, уведомляя об этом стражу, и отрубали три куска от этих ворот в качестве вещественного доказательства, что вызов был вручен обвиняемому. Если подсудимый пытался скрыться, принимались меры к его розыску. При отсутствии подсудимого было достаточно найти семь свидетелей, которые должны были лишь подтвердить, что обвинитель — лицо, заслуживающее доверия. Вердикт выносился без рассмотрения дела по существу. Приговор обычно включал объявление вне закона и присуждение к смертной казни через повешение с конфискацией всего имущества. В случае, если обвиняемый являлся в трибунал, он получал право вызывать свидетелей в свою защиту, пользоваться услугами адвоката и подавать жалобу в «Главный капитул секретного закрытого трибунала имперской палаты» в Дортмунде. Если обвиняемый был членом Феме и не являлся на заседание, смертный приговор выносился без всякого обсуждения дела. Посторонние лица, проникшие даже случайно на закрытое заседание трибунала, также предавались казни. Осужденные заочно не знали о вынесенном приговоре — сообщение им его считалось изменой, караемой смертной казнью. После осуждения обвинитель получал документ, содержащий приговор, и имел право требовать для его исполнения каждого из участников Феме, даже если речь шла об их ближайших родственниках. Любые три члена Феме при встрече с обвиняемым были обязаны привести приговор в исполнение. На месте казни оставляли знак Феме. Это был обычно кинжал, воткнутый в дерево, на котором вешали осужденного. Если осужденный пытался оказывать сопротивление, его убивали кинжалом, и это орудие казни оставляли в ране. Предание рассказывает, будто осужденного, приговоренного к смерти, уводили в подземелье, где приказывали целовать огромную бронзовую статую Святой девы. При прикосновении статуя раскрывалась, и внутри нее обнаруживалось множество острых гвоздей и ножей. Два гвоздя, расположенные на уровне головы осужденного, выкалывали ему глаза, жертва втягивалась внутрь, и створки смыкались, потом основание статуи разверзалось, и изувеченное тело падало вниз на три пары усеянных клинками валов, которые были расположены друг над другом. Перемолотый валами труп падал в протекавший внизу ручей, скрывавший все следы страшной казни.

И без того зловещая и вместе с тем красочная история Феме была позднее расцвечена фантазией писателей-романистов начала XIX в. Следует добавить, что в немецком фольклоре можно найти различное отношение к Феме — и восторженное одобрение, при котором деятели этого судилища предстают рыцарями без страха и упрека, и осуждение за жестокие, варварские расправы.

Во многих местах население явно испытывало страх перед своими «защитниками» больше, чем перед преступниками, которых карала Феме. Каждый мог считать себя находящимся под секретным наблюдением со стороны трибунала, и никто не мог быть гарантирован от наветов со стороны тайных соглядатаев. Вступление в ряды Феме приносило настолько ощутимые преимущества, что его стали усиленно добиваться и оно становилось средством извлечения личных выгод.

С конца XV в. начался упадок Феме. Постепенно ее деятельность снова стала ограничиваться пределами Вестфалии. К XVII в. Феме теряет прежнее значение. Постепенно она стала заниматься лишь сравнительно незначительными делами, превратилась в своеобразную полицию нравов. Создание Наполеоном королевства Вестфалия привело к почти полному исчезновению этого учреждения, некогда внушавшего такой страх, и воспоминание о котором еще долго сохранялось в народной памяти. В последние недели второй мировой войны накануне краха нацистской Германии гитлеровцы, объявляя о создании организации «вервольфов» (оборотней) для подпольной борьбы, уверяли, что они якобы продолжают традиции «рыцарственной и Святой Фемы».

Фема была в средние века далеко не единственным тайным союзом, присваивающим себе судебные и карательные полномочия. В Испании столетиями существовала Гардуна — тайная организация воинствующих католиков в борьбе против неверных — мусульман. Возможно, она зародилась еще во времена появления арабов в Испании в начале VIII в. Согласно легенде, Богородица послала святого отшельника Аполлинария, который поведал упавшим духом христианам, что победа мавров — следствие гнева Божьего, но что ее Сын теперь смягчился и позволит им спасти Испанию. Матерь Божья передала отшельнику священный жезл, способный творить чудеса. Наделенный божественной миссией, Аполлинарий основал священный орден, получивший право убивать во имя торжества истинной веры. Реальные следы Гардуны прослеживаются лишь в XV в., особенно когда она становится в конце столетия на службу созданной тогда испанской инквизиции. Если предшествующие семь веков деятельности Гардуны скрываются в сумраке мифа, то последующие триста с лишним лет стали самой зловещей реальностью. Святой трибунал использовал Гардуну, когда считал почему-либо неудобным самому прибегать к расправе с намеченной жертвой. К числу «поручавшихся» Гардуне преступлений относились прежде всего убийства, а также ограбления и лжесвидетельство в судах.

Во главе ордена стоял великий магистр, обладавший неограниченной властью; ему подчинялись командоры, ведавшие провинциальными организациями ордена, и магистры, исполнявшие роль священников. Остальные члены ордена подразделялись по выполняемым им обязанностям. Новичков называли «козлами» — они выполняли роль лазутчиков и шпионов, их учили подражать голосам животных, чтобы уметь подавать тайные сигналы. У ордена на службе были уличные проститутки и высокопоставленные куртизанки. У Гардуны было много тайных друзей при дворе, что позволяло ей без труда выносить вспышки королевского гнева против ордена за его не санкционированные властями акты насилия и разбоя. Гардуна не имела писаных законов, но некоторые члены общества вели краткие записи о его деяниях, которые попали в руки властей, когда они приступили к ее ликвидации. Это произошло во время Второй испанской революции. В 1821 году в доме великого магистра Франциска Кортона были захвачены документы, которые легли в основу обвинительного акта против главарей Гардуны. Выявилось, что в это время она имела свои отделения в Толедо, Барселоне, Кордове и во многих других городах. 25 ноября 1822 года последний великий магистр и его 16 подручных были публично повешены на рыночной площади в Севилье. Впрочем, отдельные ячейки Гардуны продолжали существовать в Испании еще долгое время.

Вольные каменщики

По словам Виктора Гюго, в средние века все серьезное, о чем думали люди, они воплощали в камне. Отсюда и значение, которое имела профессия мастера-каменщика (по-английски — масона), хранителя профессиональных секретов, позволявшая создавать величественные соборы, замки и крепости. Профессия строителя заставляла его подолгу жить вдалеке от семьи и дома. Каменщики в таких случаях селились компанией, насчитывавшей от 12 до 20 человек. Постройки, служившие им кровом, назывались ложами (французское — löge, английское — lodge) — временное помещение, хижина. Первые такие ложи были созданы около 1212 года в Англии и в 1221 году в Амьене, во Франции.

Члены возникшего намного позднее масонского ордена называли себя «франкмасонами». Первая часть этого названия тоже явно средневекового происхождения. Словом «франк» обозначались лица, освобожденные от несения определенных повинностей по отношению к феодальному сеньору, королю, а также городским властям. Именно франкмасоны были освобождены от обязанностей, которые налагались городом (например, от несения караульной службы) и от которых не были избавлены другие каменщики и строители. Масоны высшего класса входили в ложи, признавшие главенство Великих лож и имевшие свои статуты. В 1275 году в Страсбурге собрался тайный съезд масонов. Последний из таких съездов германских масонов состоялся в Страсбурге же в 1564 году. Различные документы, освещающие деятельность английских лож, восходят к XIV и XV столетиям. К сожалению, многие источники были сожжены 24 июня 1719 года одним из основателей современного масонства — Великим магистром Великой ложи пастором Дезагюлье, так как эти бумаги были, по его мнению, слишком проникнуты «папистским духом» (т. е. исходили от католиков) и могли поставить под сомнение статуты новой организации в протестантской Англии.

Еще в средние века в союзы допускали представителей тогдашнего ученого мира, которые выступали в роли покровителей, а иногда и капелланов тайного общества. Среди них могли быть и еретики — катары или тамплиеры. Союзы не отказывали им в помощи, укрывали их, когда они стали подвергаться жестоким гонениям.

Союзы каменщиков были объединением строителей храмов. Весь мир представал перед ними как склад материалов и площадка для строительства. Целью союза, по мысли его участников, могло быть не только строительство материального храма из камня как места собрания верующих, но и работа по созданию вечного, духовного храма. В этом случае членами одного Братства выступали как те, кто участвовал в работе посредством своих рук, так и те, кто способствовал делу творческими усилиями своего духа. Глава организации как бы объединял всех, кто способствовал достижению цели физическим или умственным трудом. А труд этот казался им продолжением творения самого Бога, осуществлением его целей, раскрытием в виде символов скрытых тайн природы, объединением того, что оказалось в мире разъединенным, и, напротив, разъединением того, что не должно было оставаться слитым воедино.

В рядах союзов оказывались и религиозные мистики, пытавшиеся перевести свои мечтания на язык таинственной кабалы или столь же загадочной алхимии (превращение свинца в золото рисовалось им как преображение человека, раба темных страстей, в подлинное подобие Божье). Впрочем, надо добавить, что соображения по поводу проникновения в эти союзы мистиков различного толка, высказываемые в новейшей исторической литературе, по большей части носят характер догадок, недостаточно подкрепленных точно установленными фактами. Да и трудно ожидать, что отыщутся безусловные свидетельства в источниках относительно такой особо тщательно скрывавшейся стороны деятельности секретных союзов.

Ложи каменщиков постепенно выделились из средневековых цехов как особые организации, отличные не только по своему назначению, но и по составу их участников. Еще во второй половине XVII в. в ряде мест в Англии и Шотландии утвердился обычай вступления в ложи людей, совершенно чуждых цеху и ремеслу. Среди них были представители дворянства и буржуазии. Многих привлекали в ложи мода, любопытство, интерес к красочному ритуалу заседаний, иногда тщеславное желание выступать патроном «братьев», стоявших ниже на социальной лестнице. Отсюда и возникло понятие наряду с «практическим масоном» (т. е. строителем, профессионально связанным с цехом) «духовный масон», занятый «нравственным строительством» и являющийся носителем тайных знаний.

Первое документально засвидетельствованное сообщение о вхождении в ложу непрофессионального каменщика, которым располагает наука, относится к июню 1600 года, когда в Шотландии в ряды масонов был принят лорд Джон Босуэлл, принадлежавший к одной из наиболее знатных дворянских фамилий Шотландии.

Любопытной фигурой раннего масонства (а, может быть, точнее — переходного от средневековых союзов к ордену, созданному в XVIII в.) был уже упоминавшийся Эшмол. Оксфордский ученый, он вел дневник, который позволяет установить, что уже в середине XVII в. существовал обычай принимать в ложи лиц, не являвшихся «практическими масонами», т. е. профессиональными строителями. Под 16 октября 1646 года Эшмол записал: «Я стал франкмасоном в Уоррингтоне в Ланкашире в 4 ч. 30 мин пополудни». Под 10 марта 1682 года в дневнике отмечено: «Я получил извещение о явке в ложу, заседание которой состоится завтра в доме масонов в Лондоне». Эшмол отправился на заседание около полуночи и был допущен, по его словам, в Братство франкмасонов. «Я был, — продолжает он, — среди них старшим членом Братства (минуло уже 35 лет со времени принятия меня…)». Эшмол был роялистом по своим политическим симпатиям.

Друг Эшмола, розенкрейцер Роберт Морей, был принят в 1641 году в масонскую ложу в Эдинбурге. «Практическим масоном» был знаменитый архитектор короля Карла II Кристофер Врен. Небезынтересным фактом является то, что «принятым» масоном Эдинбургской ложи каменщиков был республиканский генерал Монк, который в 1660 году стал главным организатором реставрации Стюартов.

Масонские ложи имели какую-то с трудом прослеживаемую, да и маловажную по сути дела связь со средневековыми цеховыми организациями рабочих-каменщиков в Англии и Шотландии. Отсюда возникла и форма организации, и система тайных знаков и символов, с помощью которых члены этих по обычаю времени секретных союзов могли узнавать друг друга, отличать мастера от простого подмастерья или ученика. Реальная предыстория ордена имеет мало общего с его легендарной родословной, возводимой к библейским временам.

…В Библии сказано: «И послал царь Соломон, и взял из Тира Хирама, сына одной вдовы из колена Неффалимова. Отец его, тирянин, был медник. Он владел способностию, искусством и умением выделывать всякие вещи из меди. И пришел он к царю Соломону, и производил у него всякие работы…

И поставил столбы к притвору храма; и поставил правый столб и дал ему имя Иахин, и поставил столб левый, а дал ему имя Воаз» (I Кн. царей, VII, 13–14,21).

Этот библейский рассказ послужил источником для легенды о Хираме — строителе храма. Хирам разделил всех рабочих на три разряда, чтобы получали они вознаграждение в соответствии со своими талантами и усердием. Каждый разряд имел свои собственные отличительные знаки, жесты и слова, служившие паролем. Но вот трое подмастерьев решили любой ценой узнать у Хирама пароль, который сообщался только мастерам и называя который они получали свое жалованье. Заговорщики подстерегли Хирама в храме, где он проверял качество проделанных работ, и закрыли все три выхода. Хирам подошел к южному выходу и натолкнулся на первого из подмастерьев, который, угрожая ему смертью, потребовал назвать пароль. Когда Хирам отказался, злодей нанес ему удар деревянным молотом в левое плечо. Мастер попытался спастись через западный выход, но там его поджидал второй убийца, также потребовавший открыть тайну и после отказа ударивший его молотом в правое плечо, сбив с ног. Хирам еще имел силы добраться до восточного выхода, однако здесь его настиг третий злодей. Хирам не мог не понимать, что за отказ назвать пароль мастеров ему придется поплатиться жизнью. Но он предпочел смерть измене своему долгу. Действительно, третий удар оказался роковым. Преступники поспешили скрыть следы своего злодеяния. Поскольку было еще светло, они спрятали труп под кучей камней, а вечером закопали его на одном из окрестных холмов.

Масонская символика

Через семь дней царь обеспокоился отсутствием вестей от Хирама и поручил отыскать его. Девять мастеров разделились на три группы, и каждая из них направилась через три выхода из храма по трем направлениям в поисках пропавшего строителя. Тщетно они окликали его, никто не отзывался. Вскоре, однако, мастера, которые покинули храм через восточный выход, увидели яркий свет на холме. Добравшись до этого места, они присели отдохнуть. Вдруг они заметили, что земля была лишь недавно вскопана. Разрыв яму, нашли в ней мертвое тело и по золотому кинжалу, который носил как украшение Хирам, узнали убитого строителя храма. Горестными криками они призвали к себе находившихся неподалеку своих шестерых собратьев, которые тоже опознали тело. Мастера заподозрили подмастерьев в убийстве Хирама. Однако им было неведомо, удалось ли убийцам вырвать у своей жертвы тайное слово. Не будучи уверенными в том, что Хирам унес эту тайну в могилу, мастера решили не использовать старый пароль и заменить его новым.

Посадив на месте захоронения ветку акации, они вернулись с горестным известием к Соломону. Царь приказал перенести тело строителя в храм. В этой церемонии приняли участие все мастера. Те девять, которые обнаружили могилу, обозначенную затем ими веткой акации, первыми вернулись на это место. Когда один из них хотел поднять тело и коснулся рукой указательного пальца убитого, то кожа на нем отделилась от костей и осталась в руке. Другой мастер взялся за средний палец, но и здесь кожа отделилась от скелета и осталась в руке. Третий мастер пытался тронуть запястье — и опять мясо отделилось от костей. Тогда он воскликнул: «Мак бенаш!», что означает «труп истлел». Наконец общими усилиями тело доставили в храм. Надев на себя знаки мастеров, они покрыли свои руки белой тканью — свидетельство того, что не они виновны в убийстве строителя храма. Похороны были торжественными, и царь распорядился, чтобы в могилу положили трехгранный золотой клинок, на котором был выгравирован новый пароль мастеров. Все мастера выстроились вокруг могилы, и тот, кто первым приподнял на холме мертвое тело, сказал стоявшему справа: «Мак бенаш», с тем чтобы эти слова переходили от мастера к мастеру — так они и передавались из поколения в поколение…

Исследователи тщательно пытались выявить историческую подоплеку мифа о Хираме. Некоторые из этих авторов склонны видеть ее в заговорах роялистов во время английской революции середины XVII в. В них участвовали некоторые из «ранних» масонов, усилиями которых впоследствии и был распространен этот миф. Тем не менее такое объяснение не кажется правдоподобным. Часть историков полагает, что миф о Хираме унаследован от мистерий, разыгрывавшихся на торжествах в средневековых союзах каменщиков-масонов. В этой связи легенде дают также космологическое объяснение как аллегорическому изображению двух враждебных начал — гибели божества, жертвы духа зла, и его воскресения, что составляло содержание древних восточных мистерий. Имеется и астрономическое истолкование, согласно которому легенда о Хираме по сути дела повторяет древнеегипетский миф об Озирисе. Хирам (как и Озирис) олицетворяет солнце, убийцы становятся у восточных, западных и южных ворот — стран света, освещаемых солнцем. Трое подмастерьев и девять мастеров символизируют двенадцать знаков зодиака (эту астрономическую интерпретацию можно дополнить целым рядом других параллелей и деталей).

Масоны именовали себя «детьми вдовы». Возможное объяснение этому — солнце, сходя с небосклона, оставляет «вдовой» мать-природу, учениками которой считали себя члены масонских лож. Не исключено, что это название берет начало от манихейской секты, именовавшей себя «сыновьями вдовы».

В мифе о Хираме бросается в глаза тесная связь его с религией (строительство храма как высшая цель), а также то, что в нем речь идет не о простом каменщике, а о руководителе работ, об архитекторе. Вероятно, это объясняется тем, что миф возник среди союзов архитекторов-масонов, считавших себя значительно выше, чем простые ремесленники.

Согласно масонским хартиям, отредактированным в 1723 году, начало ордену было положено… Адамом, занимавшимся свободными искусствами и наукой, особенно геометрией, а также библейскими Енохом, сыном Каина, и Ноем с его тремя сыновьями — Симом, Иафетом и Хамом, «которые были истинными масонами». Трудно сказать, почему в этот список основателей масонства — персонажей Священного писания — попали первенец Каина и Хам, наказанный за непочтительность к родному отцу.

В конце XVII и начале XVIII в. масонская легенда продолжала обрастать многочисленными подробностями. Иногда планы создания тайного общества, скрытого от глаз непосвященных, приписывали Иисусу Христу на основании известного изречения: «Не мечите вашего бисера перед свиньями, да не попрут его ногами» (Матф., VII, 6). Но и это еще не все. В XVIII в. священник Л. Оливер в книге «Масонские древности» писал: «Старинная масонская традиция утверждает, и я целиком придерживаюсь того же мнения, что наш орден существовал еще до сотворения земного шара на различных солнечных системах». У доброй сотни масонских авторов можно вычитать еще более диковинную историю. Орден был основан, оказывается, непосредственно самим Господом Богом еще до сотворения мира, во времена первобытного хаоса. Сначала Бог создал свет, а это означает, что Господь Бог был первым франкмасоном. Он, разумеется, не мог заседать в ложе в единственном числе (не считая архангелов) и поэтому передал полномочия Адаму. Первыми Великими магистрами первой ложи были сам Господь и Михаил Архангел. Пускал ли Адам в ложу Еву, оставалось в этой истории невыясненным. Цель же ее весьма прозрачна — изобрести божественную санкцию ордена и системы посвящения в его члены. Новейшие масонские авторы так оценивают все подобные фантазии: «Эти наивные легенды следует понимать в их эзотерическом значении. Это была манера заявлять, что франкмасонство существовало вечно».

Нелегендарные истоки масонов малоизвестны не столько из-за секретности, которой была окружена деятельность лож (она сохранялась и позднее), сколько потому, что, по-видимому, обычно не велось протоколов или каких-либо других записей, отражавших активность масонов в то время. Это не позволяет точно датировать появление многих лож даже позднее, во второй половине XVIII в., т. е. тот период, от которого сохранилась более подробная документация. Ложи нередко относили дату своего рождения к более раннему времени, чтобы, в частности, подкрепить легенду о древнем происхождении масонства.

Первые масонские ложи возникли либо путем заполнения старых организаций союза каменщиков «приглашенными членами» — лицами, не имевшими отношения к профессии, либо путем создания такими лицами своих собственных лож. Ко второму десятилетию XVIII в. масонские ложи в современном смысле этого слова уже преобладали над профессиональными объединениями каменщиков, хотя, как показывают новейшие специальные исследования, в ложах по-прежнему находилось немало рабочих-строителей. А профессиональные секреты союзов стали источником символики и ритуалов масонских лож, уже не имевших ничего общего с цеховыми союзами былых столетий, а также средством для рекрутирования новых членов.

XVIII столетие было веком крутых перемен, крушения прежде казавшихся вечными идеологических постулатов, общественных и политических порядков. При этом на протяжении первых трех четвертей века изменения осуществлялись в Западной Европе (за частичным исключением Англии) преимущественно в социальной и идеологической сферах, отражая ускоренное вызревание буржуазного уклада в недрах феодального строя, и почти не получали прямого выражения в политической области. Социальные и идеологические сдвиги происходили в рамках старого государственного строя, исключающего любые новые формы политической активности. Именно поэтому новые явления в общественной жизни и идеи, отрицающие основы сословного неравенства и освящающий их авторитет религии, провозглашение естественных прав человека находили свое первое воплощение не на политической почве, а в форме организаций, отвергающих политические цели и пытающихся найти решение назревших задач в сфере, находящейся как бы вне существующей социально-политической структуры. Это в не меньшей мере, чем запреты со стороны властей, породило тот покров тайны, которым окружили свою деятельность новые общества. Конечно, индивидуальные мотивы вступления в ложи были самыми различными — от мистических настроений до бездумного следования моде, от стремления уйти хоть на время от серого, прозаического существования до желания ощущать себя участником союза, на помощь которого можно было надеяться в случае необходимости. Одни искали в союзе путь к духовному самоусовершенствованию, другие — к полезной общественной деятельности.

Для историка, однако, за пестротой этих побуждений важно разглядеть классовые пружины широкой тяги в масонские ложи. Совершенно очевидно, что большую роль сыграла их бессословность. Масонская литература заполнена прославлением «мудрого равенства», царящего среди членов ордена. «Смиренный вассал, — читаем мы в сочинении, относящемся уже к 70-м годам XVIII в., — не забывая своего скромного происхождения, с уверенностью возносится до приветливого князя, который, забывая свое величие, милостиво снисходит до него. Это нисколько не унижает князя, поскольку среди нас сверкают только его добродетели. А вассал, далекий от самонадеянности, скрывает под покровом умеренной вольности свое почтение и свою любовь, которая становится более свободной и поставленной под охрану разумной осмотрительности».

Если первоначально преобладало стремление буржуа «приобщиться» к привилегированным сословиям, то позднее, особенно во второй половине XVIII в., место «мещанина во дворянстве» заняли люди, стремившиеся, пусть пока еще вне реальной жизни, к уравнению сословий.

Создание тайных обществ в какой-то мере отражало и сопротивление вторжению абсолютистских монархий с их быстро растущим, строго централизованным бюрократическим аппаратом в области, которые ранее избегали правительственных вмешательств, оставаясь сферой местных обычаев, локальных привилегий, старинных институтов.

«Официальное» масонство во Франции оказалось почти целиком в императорской орбите, это, разумеется, не исключало того, что в конце режима империи какая-то часть членов ордена могла разделять оппозиционные настроения, которыми были охвачены влиятельные круги французского общества. Накануне падения империи, в 1813 году и в начале 1814 года, а потом во время «Ста дней» возвращения к власти Наполеона в 1815 году некоторые французские масоны установили связи с членами ордена, являвшимися офицерами иностранных армий. После сражения при Ватерлоо несколько английских офицеров было принято в ложу «Святого Фредерика избранных друзей» в Булонь-сюр-Мер. Это были, впрочем, изолированные факты, вовсе не свидетельствовавшие о «предательстве» орденом императора, как стала изображать дело впоследствии антимасонская мифология. Более того, роялисты после реставрации Бурбонов нередко не скрывали своего враждебного отношения к масонам. Уже в начале Реставрации во Франции появились роялистские сочинения, объявлявшие орден воплощением дьявола. Такое «открытие» было сделано, например, в газете «Курьер» 27 сентября 1815 года. Названия появившихся тогда сочинений вроде «Письмо Сатаны франкмасонам и их ответ Сатане» и тому подобных говорят сами за себя.

В странах Европы, занятых наполеоновскими войсками, масонские ложи нередко становились центрами политической оппозиции режиму, установленному завоевателями. Прусский «Союз добродетельных» (Тугенбунд), действовавший в 1808–1809 годах, также многое заимствовал из масонского ритуала. В годы наполеоновского господства на юге Италии возникли тайные общества «Каморра» и «Почтенное общество» (мафия), позднее превратившиеся в организации преступников.

На протяжении XIX в. французское масонство приобретало каждый раз новую окраску в соответствии с характером сменявшихся в стране политических режимов. Орден проявлял полную лояльность по отношению к Первой империи, Реставрации, Июльской монархии, Второй республике, Второй империи и, наконец, Третьей республике. В то же время, когда запрещалась легальная деятельность политической оппозиции, ее сторонники, следуя испытанному приему, неоднократно пытались выдавать свои тайные союзы за масонские организации. Наряду с «официальным» масонством братьями Марком, Мишелем и Жозефом Бедарридами был основан орден Мисраим (обозначение Египта на древнееврейском языке). Почти одновременно возникли ложи «Обряда Мемфиса». Сложная иерархия обоих орденов, включавшая много десятков степеней посвящения, в большой мере существовала только на бумаге.

Английское масонство, к которому принадлежали даже короли и королевы Великобритании, демонстративно воздерживалось от участия в политической жизни, так же как и германские ложи, в которых состояли император Вильгельм I и многие представители высшей аристократии.

Широкое распространение масонства вызвало немало подражаний. В этой связи особого упоминания заслуживают основанный еще в начале XVIII в. Независимый орден лишних подмастерьев и возникший в 1781 году орден друидов. Созданные в Англии, они постепенно образовали ложи в странах Западной Европы и в США (между прочим, в США в 1820–1830 годах была предпринята попытка образования «антимасонской партии», сыгравшей определенную роль в политической борьбе). Масонами были не только первый президент США Джордж Вашингтон, но и занимавшие пост главы государства в первой половине XIX в. Монро, Джексон, Полк, во второй половине того же столетия — Бьюкенен, Э. Джонсон, Гарфилд, Маккинли, а в XX в. — Т. Рузвельт, Тафт, Гардинг, Ф. Рузвельт, Трумэн, Д. Джонсон. Целый ряд тайных орденов был создан рабовладельцами Южных штатов, некоторые из них были причастны к заговорам с целью убийства президента А. Линкольна. После гражданской войны 1861–1865 годов на Юге был создан зловещий ку-клукс-клан. Во второй половине XIX в. в США насчитывались сотни, а в начале XX в. — тысячи секретных обществ, вплоть до тайной «Ассоциации борьбы с конокрадством».

Эзотеризм Блаватской

В XIX в. появляются эзотерические общества, стремящиеся к овладению «тайнами» магии. Возрождение этого древнего суеверия датируют обычно появлением книги Ф. Баррета «Маг, или Небесный осведомитель». Особенно способствовал этому приобретший широкую известность в середине XIX в. Элиф Леви (под этим псевдонимом скрывался аббат Альфонс-Луи Констан). Уверяли, будто Леви удалось вызвать в Лондоне дух Аполлония Тианского — философа-новопифагорейца, известного героя античных рассказов о великих магах, жившего в I в. н. э. Жизнь Аполлония Тианского описана в сочинении Филострата (III в.). Повествуют, что Аполлоний, повелевая сверхъестественными силами, разоблачил козни врагов, которые плели против него интриги при дворе римских императоров Нерона и Домициана. Никто не видел его мертвым — маг бесследно исчез. Живший в III столетии Гиерокл, а в новое время — Вольтер сопоставляли Аполлония с его современником — евангельским Иисусом, поскольку им обоим приписывалась способность творить чудеса.

В 1865 году группой английских масонов было создано Общество розенкрейцеров. Его активным участником стал известный писатель и политический деятель Э. Бульвер-Литтон. Общество имело ответвления в Шотландии и Соединенных Штатах.

В конце XIX в. тоже в Англии (в Йоркшире) основывается во многом родственный этому обществу Герметический орден золотой зари, в который в отличие от Общества розенкрейцеров могли вступать и женщины и который открыто заявлял о своем занятии магией. Его руководители (считалось, что их имена сохраняются в секрете) претендовали на способность с помощью магических средств парализовывать или даже умерщвлять не подчиняющихся их власти членов союза. Герметический орден проявлял активность до начала второй мировой войны. Немало теософических обществ в Великобритании, США и других странах уже в нашем столетии включали в свое наименование вызывавшее ассоциации с потусторонними силами слово «розенкрейцеры».

Одним из направлений в эзотеризме было так называемое теософическое движение, основанное Е. П. Блаватской (1831–1891). Дочь русского царского генерала, рано выданная замуж за старика барона Блаватского, она уже в 17 лет бежала из России в Константинополь, объездила много стран, часто меняла поклонников, профессии, выступала даже фокусницей в цирке. С детства психически не вполне нормальная, склонная к суевериям и галлюцинациям, эта женщина с годами превратилась в опытную шарлатанку, извлекавшую немалую выгоду из фабриковавшихся ею «чудес». Рассказы о Блаватской ее помощника полковника Олкотта, с которым она познакомилась в 1873 году и которого трудно заподозрить в сознательном обмане, являются, по словам одного исследователя, «необычными, как их ни рассматривай: то ли как примеры превосходящего все мыслимые границы легковерия, то ли как свидетельство чрезвычайной способности творить любыми способами необыкновенные чудеса».

Блаватская уверяла, что провела не то десять, не то семь лет, не то три года, а может быть, даже всего несколько месяцев в Тибете. Известно, что она однажды действительно попыталась проникнуть в Тибет, но ей помешали британские власти в Индии. Много позднее, в 1927 году, английский майор Кросс сообщил, что во время путешествия по Северо-Восточному Тибету ему удалось, расспрашивая стариков, дойти до дальнего буддийского монастыря путем какой-то побывавшей в этих краях в 1867 году европейской женщины, которая своей необычностью запомнилась местным жителям. Кросс считал, что речь шла о Блаватской.

Утверждая, что знакома с мифическими высшими существами в Тибете, Блаватская явно опиралась на легенду о Сен-Жермене, которая усиленно эксплуатировалась многими оккультистами. Недаром известная в 80-х годах XIX в. в Англии представительница буржуазно-радикальных кругов, позднее ударившаяся в оккультизм, А. Безант писала о Сен-Жермене: «Великий оккультист и брат Белой ложи… был воплощением огромной силы, скрывавшейся за духовным реформаторским движением, которое получило смертельный удар в начале французской революции; подобно Фениксу, оно возродилось в XIX в. как теософическое общество, и Великий брат является одним из признанных вождей этого союза».

Е. П. Блаватская

С Сен-Жермена явно был списан загадочный Занони, герой одноименного романа Э. Бульвер-Литтона. Занони был наделен даром бессмертия, способностью предсказывать будущее, в совершенстве владел любым языком. Он и Меджнур, его столь же таинственный друг, овладели тайнами магии. Вместе с тем они выступали проповедниками неравенства, глашатаями создания новой «мощной и многочисленной расы», каких бы жертв это ни стоило, ярыми противниками французской революции. «Принадлежал ли Занони, — патетически вопрошал автор своих читателей, подсказывая всем содержанием романа ответ на задававшиеся вопросы, — к тому мистическому братству, которое в древние времена хвастало обладанием тайнами, наименьшей из которых был философский камень; к тем, кто считал себя преемником всего того, чему учили чалдины, маги, гимнософисты и платоники, и кто отличался от всех более мрачных сынов магии добродетельностью в жизни, чистотой своих убеждений и утверждением, что основой всей мудрости является подчинение рассудка силе религиозной веры?» Роман Бульвер-Литтона был в числе оккультных книг, несомненно оказавших наибольшее влияние на Блаватскую. По ее утверждению, один из скрывавшихся в Гималаях и составлявших Белую ложу высших существ — братьев, махатмов или мастеров — приказал ей основать теософическое общество, чтобы ознакомить Запад со светом восточной мудрости. Повеление это Блаватская получила 12 августа 1851 года в лондонском Гайд-парке. Общество было создано, правда, более чем через 20 лет после этой встречи и пережило даже полное разоблачение мошеннических проделок Блаватской (выяснилось, что все демонстрировавшиеся ею «феномены» были не более чем ловкостью рук искусной фокусницы). Несмотря на установившуюся за нею репутацию наглой обманщицы, теософы через несколько лет после смерти Блаватской начали создавать культ зачинательницы своего движения.

Уже упоминавшаяся А. Безант и К. Ледбитер основали несколько теософических обществ («Масонство „очищенного“ обряда», «Либеральная католическая церковь», «Орден звезды на Востоке»), призванных возвещать пришествие нового Мессии и т. п. В конце XIX и в начале XX в. властителями дум общества становятся проповедники реакционных теорий социал-дарвинизма, расизма, социальной евгеники, неополитики. Иррационалистические школы и направления стали занимать господствующие позиции в философии, социологии, психологии. Декадентство в его различных проявлениях стало модой в литературе и искусстве. Оккультизм секретных союзов быстро научился утилизировать идеологические веяния конца века. А в свою очередь каждое из этих веяний внесло лепту в модернизацию древних суеверий, которыми усердно занимались закрытые общества.

Холодец из копыт дьявола

Речь идет о знаменитой «мистификации века», как она без особой скромности была названа самим ее автором Лео Таксилем. Под этим именем в 70-х и в начале 80-х годов прошлого века писатель Габриель-Антуан Жоган-Пажес (в молодости получивший выучку в иезуитском колледже) выступал со своими остроумными антиклерикальными сочинениями, доводившими церковников до исступленной ярости.

И вот вдруг произошло чудо — Савл превратился в Павла. Раскаявшись в своих прежних заблуждениях, Таксиль просил снова принять его в лоно церкви. Исповедовавшим новообращенного иезуитам он признался, что повинен в преднамеренном убийстве (обстоятельства дела были заимствованы из старой газеты, в которой рассказывалось об одном оставшемся нераскрытым преступлении). Заслужив прощение, Таксиль отблагодарил церковь публикацией своих многочисленных сочинений, направленных против масонства, которое незадолго до этого римский папа объявил армией Сатаны. У Таксиля были предшественники. В 1874 году монсеньор Луи-Гастон де Сегюр издал труд, разъяснявший, что масоны служат «черную мессу» и предаются необузданным оргиям. Этот опус за пять лет выдержал 35 изданий. А в 1880 году монсеньор Бом опубликовал сочинение «Разоблачение мистерий дьявола», в котором разъяснял, что посвящение франкмасонов состоит в гнусном глумлении над святым причастием.

Чего только не было в сочинениях Таксиля! Масонам приписывались планы полного порабощения Франции, Европы, всего мира и установления царства Сатаны; над этим, оказывается, трудятся тысячи, нет, миллионы масонов во всех странах, прерывающие свою коварную деятельность лишь зловещими мистериями и отвратительными оргиями. Скала Гибралтара, на которой расположена английская крепость, оказывается, внутри пуста, там устроены громадные мастерские, где на адском огне люди-монстры готовят все предметы, необходимые для проклятого палладистского культа. Во главе этого кровожадного сообщества стоит американский масон Пайк — «первый папа Люциферова культа, высший вождь всех франкмасонов, проводящий регулярно каждую пятницу в три часа дня совещания лично с мессиром Люцифером». В городе Чарлстоне, где проживает Пайк, находится главный храм палладистов — поклонников дьявола, а в нем хранится книга «Апандо», написанная самим Сатаной зелеными чернилами. Сатана нередко является своим поклонникам в храме Чарлстона, где для Люцифера установлено специальное золотое кресло. Масонство, разъяснял Таксиль, — это лишь прикрытие ордена палладизма.

Любопытно, что такой орден действительно был основан в Париже в 1837 году. Точно так же орден древнего и принятого (шотландского) обряда имел штаб-квартиру в городе Чарлстоне в США. Одним из его руководителей действительно был Альберт Пайк, написавший книгу «Мораль и догмы древнего и принятого (шотландского) обряда». Другой руководитель ордена, Макей, объявлял, что он есть новое перевоплощение магистра тамплиеров Жака Моле. Макей и Пайк держали у себя изображение Бафомета и череп Жака Моле, будто привезенный некогда каким-то масоном из Европы в США.

Музицируюший Люцифер в облике крылатого крокодила на сборище масонов (из «Дьявола в XIX веке»)

Однако все это лишь дало толчок для фантазий Таксиля, который заявил, что некий орден нового, реформированного и палладического обряда — это космополитическая ассоциация поклонников Сатаны, что они, контролируя все масонские общества, превратили их в подрывные организации. Да что там Чарлстон! Как «доказал» в своем двухтомном (две тысячи страниц книги крупного формата!) сочинении «Дьявол в XIX веке» доктор Батай (под этим псевдонимом скрывались Таксиль и его приятель, судовой врач Жюль Хакс), в самой Франции случались вещи и почище этого: на некоторые масонские сборища Люцифер являлся в образе крылатого крокодила, который играл на рояле и лишал чести своих восторженных почитательниц… «Дьявол в XIX веке» произвел сенсацию. Книга выдержала несколько изданий. Вдогонку Таксиль в 1890 году обрушил на публику новый опус — «Антихрист, или Происхождение франкмасонства и разъяснение его целей».

Успеху «Дьявола в XIX веке» немало способствовала ставшая известной трогательная история папессы из Чарлстона и жрицы Люциферова культа Дианы Воген. О ней имелись самые точные сведения: «среднего роста, приятного вида хорошенькая брюнетка с прической под мальчика, мадемуазель Воген с легкостью носит мужской костюм. Отнюдь не лишенная кокетства, она любит украшения; скромно, но элегантно одетая, она ограничивается порой только браслетом или булавкой в косынке и никогда не носит серьги. Прямота характера соединяется у нее с добрым и веселым нравом». В 1895 году появилась книга учёного-теолога доктора М. Германуса, написанная на основе материалов, любезно предоставленных Л. Таксилем. В книге под названием «Тайна ада, или Мисс Диана Воген» рассказывалось о том, что Диана — потомок оксфордского алхимика, розенкрейцера Томаса Вогена (о котором уже упоминалось выше). Диана имела копию письменного договора, заключенного 25 марта 1645 года ее предком с дьяволом Битру, а сама вышла замуж за беса Асмодея и отправилась с ним повеселиться на Марс.

Однако еще большую сенсацию произвело покаяние Дианы Воген. Поскольку она усомнилась в непогрешимости Иуды Искариота, бесы подвергли ее невыносимым пыткам. Сами они в точности напоминали тех, которых использовала церковь для изгнания бесов из одержимых злыми духами. Диана Воген была отравлена соперницей — поклонницей Сатаны Софьей Вальдер на заседании одной тайной ложи. Грешницу спасла мольба, с которой она обратилась, находясь в агонии, к Жанне д’Арк. В дальнейшем в борьбе с Софьей Вальдер Лиана использовала святую воду Лурдского источника. Однажды она накапала несколько капель этой воды в лимонад Софьи, причинив бесовке невыразимые страдания. Затем Лиана, раскаявшись, ушла в монастырь, предала анафеме свое бесовское происхождение, стала верной дочерью католической церкви и повела решительную борьбу с масонами. Об этом радостном событии торжествующе поведала парижская католическая газета «Круа» в номере от 12 июня 1895 года: «Наши читатели должны помнить о письмо напечатанном в „Круа“, в котором мы просили соединить наши молитвы, адресованные Жанне д’Арк, чтобы добиться обращения мисс Лианы Воген… Мы узнали из абсолютно достоверного источника, что мисс Диана Воген решительно порвала с палладизмом». По случаю столь радостного триумфа церкви монсеньор Лазарески отслужил даже специальную обедню в одном из римских соборов. А музыку, якобы сочиненную Дианой Воген, во время католических праздников повсеместно исполняли наряду с церковными гимнами (для пущего издевательства Таксиль уверял, что, мол, на деле эта музыка была написана одним из его друзей, дирижером оркестра марокканского султана Абдулы Азиза, и предназначалась для исполнения в гареме…).

В мистификацию включился еще один приятель Таксиля, итальянец Д. Маржиотта, написавший книгу «Палладизм», в которой доказывалось, что Люцифер руководит всем революционным движением в мире. Книга была снабжена предисловием гренобльского епископа, а ее автор награжден церковным орденом.

Таксиль подробно писал о том, что франкмасоны стоят за всеми явными и тайными политическими убийствами, происходящими в мире. Когда же франкмасоны не умерщвляют государственных деятелей, которые их обличают и отказывают им в покровительстве, разъяснял Таксиль, они убивают простых людей, спасая таким образом своих сторонников, виновных в совершении уголовных преступлений…

Так продолжалось двенадцать лет. Каждый год выходили все новые пухлые антимасонские сочинения Таксиля и его сотрудников. Эти «труды» восторженно расхваливала католическая пресса, они переводились на немецкий, итальянский, испанский и многие другие языки, выходили в богато иллюстрированных изданиях в разных странах. Таксиль был восторженно встречен на созванном клерикалами международном антимасонском конгрессе в Тренто, в котором участвовало 1500 делегатов из Франции, Австрии, Германии, Бельгии, Голландии и американских государств. Толпа вопила: «Это святой, святой!». Мистификатор посетил в Ватикане самого папу.

— Чего вы хотите, сын мой? — ласково спросил его Лев XIII.

— Умереть у ваших ног, и это мгновение будет для меня наивысшим счастьем! — отвечал Таксиль.

В церковных кругах раздавались призывы причислить Лиану Воген к лику блаженных, а неутомимый мистификатор, подогревая энтузиазм, послал отцам иезуитам в качестве вещественного доказательства существования «палладизма»… кусок хвоста беса Молоха.

Холодец, который бесцеремонный повар приготовил из копыта дьявола, настолько пришелся по вкусу клерикальной компании, что она лишь с большим запозданием сообразила, что к чему. 19 апреля 1897 года на заседании в Большом зале Географического общества в Париже Таксиль сам с большой помпой раскрыл мистификацию. В частности, он сообщил, что, когда была изобретена Лиана Воген, разыгрывать ее роль было поручено специально нанятой для этого секретарше-американке, которая одновременно являлась торговым агентом нью-йоркской фирмы по продаже пишущих машинок. Началось с того, что она восемь дней прожила за счет Таксиля в отеле под именем Лианы Воген, а потом за 150 франков в месяц писала на машинке под его диктовку многочисленные письма епископам и кардиналам о черных планах «палладистов», получая отеческие поощрения и благодарности от высших сановников церкви…

Да не посетует на нас читатель за небольшое отступление от темы.

Изучение архива М. А. Булгакова позволило установить, что главным источником для «демонической» сферы его замечательного сатирико-фантастического романа «Мастер и Маргарита» послужила вышедшая в начале века книга М. А. Орлова «История сношений человека с дьяволом». Из нее были взяты многие подробности махинаций нечистой силы — детали описания бала Сатаны и птичья лапа одного из подручных дьявола, полет на черных конях и грязная рубаха, в которую был облачен притворявшийся больным Воланд. А сам Орлов заимствовал все это из сочинений XVI и начала XVII в.: из трактата Мартина Дельрио «Контраверсы и магические изыскания» (1611 год), из книги Бороже «Удрученное благочестие» и других демонологических опусов. Из работы Орлова была извлечена и такая красочная «подробность» сеанса Воланда, как, например, черный кот вскочил на голову конферансье Жоржа Бенгальского. Урча, пухлыми лапами он вцепился в жидкую шевелюру и, дико взвыв, в два поворота сорвал эту голову с полной шеи. Потом по приказу Воланда кот нахлобучил голову на шею, и она точно села на свое место, будто никогда и не отрывалась. Ну а у Орлова некто Бордон, поносивший помощницу Сатаны, в самом патетическом месте своей речи «вдруг взревел благим матом, и в тот же миг его голова повернулась на своей оси ровно на 180°».

Но самое интересное здесь — это, конечно, имя приспешницы дьявола. Звали ее Лиана Воген, и весь отрывок взят Орловым из объемистого сочинения доктора Батая «Дьявол в XIX веке». В нем сказано, что Диана Воген простила Бордона и вернула его голову в прежнее положение. При этом доктор Батай нравоучительно добавлял: «Урок оказался суровым для Бордона, ему с тех пор опротивели привычные интриги и заговоры и даже сам палладизм. Через четыре дня после избавления от ревматических болей в шее он подал в отставку».

Орлов подробно изложил двухтомную фантазию Таксиля и Хакса, уделив ей целых 80 страниц, почти ¼ своей книги, но нигде не обмолвившись, что речь идет о разоблаченной несколько лет назад мистификации. И это несмотря на то, что к моменту выхода работы Орлова минуло Уже семь лет со дня достопамятного заседания в зале Географического общества во французской столице. К скрыто пародийному «Дьяволу в XIX веке» восходят и другие, если так можно выразиться, «реалии» демонической линии булгаковского романа, написанного как иносказание о тревогах и нравственных исканиях, о мучительных раздумьях над сплетенными в тугой узел сложными проблемами совсем другого времени.

Сближение «высокого», «потустороннего» и «низкого», приземленно-бытового — давний прием антицерковной сатиры (достаточно вспомнить Вольтера и Гольбаха или, чтобы быть хронологически ближе к концу XIX и началу XX в., Твена и Гашека). Авторы «Дьявола в XIX веке», не блиставшие литературными талантами, в своей пародии довели до крайних пределов этот прием, вместе с тем сохраняя видимость того, что повествуют о самых доподлинных происшествиях. Как же, однако, могло произойти, что глумливые несуразности и фантасмагории «доктора Батая» привлекли особое внимание писателя среди всего прочего материала, собранного в работе Орлова? Почему ехидная подделка «Дьявол в XIX веке» могла стать источником для булгаковского «романа о дьяволе» в XX столетии? Как случилось, что лишь слегка завуалированная издевательская насмешка оказалась пригодной не только для сатирических его страниц, но и для засверкавших, когда к ним прикоснулась кисть художника, красок «демонической» линии «Мастера и Маргариты»? Исчерпывающий ответ на это — дело специального литературоведческого (и, в частности, текстологического) анализа. Здесь же стоит обратить внимание на то, что Таксиль и Хакс как бы «модернизировали» традиционные рассказы о происках князя Преисподней, перенесли на почву современного города, снабдили «бытовыми» приметами представления о проявлениях дьявольского могущества в обыденном, прозаическом мире. Вобрав в себя в утрированном, доведенном до абсурда виде мрачные фантазии, порожденные атмосферой длительных идеологических и политических конфликтов былых столетий, «Дьявол в XIX веке» создавал готовую канву, содержал «набор деталей» для темы о вторжении потусторонней силы в запутанный клубок противоречий современной жизни.

Но вернемся к Таксилю. Назавтра после памятного собрания в зале Географического общества, 20 апреля 1897 года, газета «Матэн» сокрушалась: «Вести 12 лет игру с церковью, высмеивать священников, епископов, насмехаться над кардиналами и заставить самого святого отца (римского папу. — Е.Ч.) благословлять это надувательство — таковы предосудительные забавы, которыми занимался Лео Таксиль». Но одновременно взрыв хохота прокатился по всей некатолической печати, задавались каверзные вопросы насчет того, как быть теперь с догмами о непогрешимости римского первосвященника. Аббат Гарнье заявлял: «Мы верили в это, потому что и папа в это верил». Клерикальные журналы и газеты старались разъяснить, что, мол, папа никогда не доверял Таксилю. Возможно, что это и так, но римский первосвященник молчал все годы, пока длилась мистификация, и его примеру Ватикан предписал следовать немногочисленным скептикам из католического лагеря. После разоблачения мистификации католическая пресса, изрыгавшая потоки хулы и поношений на «негодяя Таксиля», пыталась исподтишка внушить мысль, что тот, мол, использовал подлинные документы о масонах, а теперь, подкупленный ими, это отрицает, что, может быть, подлинного Таксиля похитили и заменили другим лицом из верных палладистов, и т. д.

Церковная пресса утверждала, что мистификация была инспирирована самим масонством. Аббат Бесони, автор сочинения «Разоблаченное франкмасонство», заявил, что он имеет неопровержимые доказательства существования Лианы Воген, но ему запрещено их разглашать. Припертый к стене, он признался, что этими доказательствами была посылка Дианой Воген милостыни для раздачи больным беднякам, предпринимавшим паломничество к Лурдскому источнику с его «святой водой»… Позднее один из «истинных» разоблачителей масонства, оттесненный на задний план Таксилем, с горечью писал, что католики слушали с доверием его ничем не доказанные истории. «Слишком немногие даже среди наиболее просвещенных антимасонов не попались в ловушку. Духовные лица особенно поддались На удочку мистификации. Потребовались циничные декларации самого Таксиля, чтобы избавить их от иллюзии. Когда доказательства стали неопровержимыми, католическое антимасонство потеряло почву под ногами. Оно себя чувствовало подавленным насмешками, от которых спешило скрыться. Прошло несколько лет, в течение которых никто не осмеливался заниматься вопросом о масонстве». Констатируя эти факты, бывший соперник Таксиля добавлял: «Это было как раз то, чего желали тайные главари секты».

А «палладистские» вымыслы Таксиля остались в сознании верующих католиков в качестве не подлежащей сомнению истины.

Знакомые лица

Яд Борджиа, или козни ада

Италия позднего средневековья — сложный конгломерат больших и малых итальянских государств, среди которых Неаполитанское королевство, папское государство с его вселенскими притязаниями, связью со всем христианским миром, богатые торговые республики — Венеция, Генуя, Флоренция, Милан. Все эти государства имели интересы, простиравшиеся далеко за пределы Италии. В то же время они находились в сложных, быстро менявшихся взаимоотношениях не только между собой, но и с десятками других, более мелких феодальных владений. Большую роль сыграли кондотьеры, командиры наемных отрядов, которых брали на службу богатые города и которые часто не только изменяли своим нанимателям, но и подчиняли их своей власти. Так, кондотьер Франческо Сфорца стал родоначальником династии миланских герцогов (середина XV в.). Понятно, что города порой предпочитали поражение слишком решительной победе своих кондотьеров над врагами, а правительства торговых республик старались держать под каждодневным наблюдением своих наемников, заранее проникать в их тайные намерения, следили за их отношениями с врагами. Кондотьеры платили тем же своим нанимателям. Аналогичные отношения создавались между командирами наемных отрядов и их помощниками (капитанами), которые нередко пытались вести самостоятельную политическую игру. Например, в 1444 году помощники Франческо Сфорца, кондотьеры Троило Орсини и Пиетро Бруно, изменив своему командиру, тайно предались неаполитанскому королю Альфонсо Арагонскому. Сфорца через свою контрразведку узнал об измене и приказал подбросить Альфонсо фальшивые письма перебежчиков, заставившие заподозрить их в двойном предательстве. К великому удовлетворению Сфорца неаполитанский король приказал заключить обоих капитанов в тюрьму.

Характерно, что в XV в. в других странах, в частности в Англии, разведчиков нередко именовали «миланцами», «генуэзцами» и т. п.

…Рим, конец XV в. Вечный город, уже залитый полуденным светом Возрождения, и вместе с тем Рим жадного, погрязшего в пороках духовенства, верхов католической церкви. Впрочем, даже среди церковников того времени, циничных, изворотливых, на все способных политиков, среди сластолюбцев, растленных до мозга костей, даже в этом ряду Александру VI Борджиа принадлежит особое место, недаром его имя стало нарицательным в веках. А немало современников были склонны считать его просто личиной дьявола.

Родриго Борджиа, выходец из знатной дворянской семьи, родился в 1431 году. Будущий первосвященник вначале был военным, приобретя, впрочем, славу не на ратном поприще, а разгульной жизнью и безудержным распутством. Это был рослый, крепко сложенный, коренастый мужчина. Густые брови, глаза навыкате, толстые чувственные губы, длинный нос с горбинкой и оттянутый назад, словно обрубленный, подбородок придавали ему в профиль сходство с бараном. Однако внешность обманывала — Родриго обнаружил уже смолоду недюжинные способности интригана и приобретателя. Его духовная карьера началась после того, как в 1455 году его дядя с материнской стороны, валенсийский кардинал Алонсо Борджиа был избран папой под именем Каликста III. Родриго вскоре стал кардиналом и к тому же одним из богатейших князей церкви, нахватав множество доходных бенефиций и не гнушаясь участием в самых сомнительных спекуляциях.

Не отказывался Родриго и от увлечений молодости. Среди множества любовниц одна пользовалась особым вниманием прелата — римлянка Ванноцца, которая родила от него несколько сыновей и дочерей. В их числе был и Чезаре Борджиа, увидевший свет в 1475 году. При всем этом кардинал умел напускать на себя вид святоши. Благодаря лицемерному смирению он снискал добрую славу среди населения Рима. И когда, используя политические маневры, благоприятное стечение обстоятельств и щедро подкупая кардиналов, Родриго в 1492 году добился избрания на папский престол, население Вечного города громко выражало радость по поводу решения конклава.

Радость длилась недолго — новый первосвященник вскоре раскрыл себя. Кажется, трудно было удивить чем-либо много повидавших на своем веку римлян, и все же им пришлось удивляться небывалой пышности папского двора, поглощенного планами расширения церковного государства, глубоко погрязшего в омуте самого грязного разврата, не брезгующего никакими средствами для пополнения вечно пустой от непомерных трат казны римского первосвященника.

Впервые после многих десятилетий подошвы иноземных завоевателей стали топтать итальянскую землю. Миланский герцог Людовик Моро, запутавшись в густой сети дипломатических интриг, потерял престол. Призванные им французские войска не раз за немногие годы прошли с севера на юг весь Апеннинский полуостров с целью захвата Неаполитанского королевства. В борьбу за Неаполь вмешалась набиравшая силы Испания. Шум сражений между испанскими и французскими войсками звонким гулом отозвался по всей Италии. Пришла пора перемен — новой перекройки границ внутри сложной мозаики итальянских государств, территориальных изменений, при которых рушились старинные троны, исчезали традиционные правящие фамилии и местные тираны. И над всем этим довлела мрачная фигура «папского сына» Чезаре Борджиа, официального главы армии святого престола, умного, проницательного политика, готового любой ценой идти к намеченной цели — расширению церковного государства, а вернее, к созданию собственного княжества, включавшего большую часть Апеннинского полуострова, которое должно было играть решающую роль на европейской арене.

Сложен был путь «папского сына» к этой цели. Без колебаний готов он перешагнуть на этой дороге через трупы самых близких ему по крови людей. Его старший брат, Хуан, герцог Гандиа, любимец отца, получил львиную долю владений и денег от Александра за счет римской казны, подачек от иностранных государей (за главой церкви не пропадет!). В душный летний вечер 14 июня 1496 года Чезаре и Хуан участвовали в шумной дружеской пирушке. По дороге домой братья расстались, Хуан, попрощавшись с Чезаре и остальными участниками компании, уехал в сопровождении слуги. Это было последнее мгновение, когда Хуана видели живым. На другой день возникла тревога по поводу исчезновения герцога Гандиа. А еще через сутки труп Хуана был выловлен из Тибра. На теле нашли девять ран. Александр, тяжело переживавший смерть любимого сына, приказал провести тщательное расследование — подозревались несколько римских аристократов, принадлежавших к семьям, которые традиционно были враждебны святому престолу, особенно роду Орсини, против которых герцог Гандиа незадолго до этого довольно неудачно воевал, возглавляя папские войска. Но неожиданно папа распорядился прекратить дальнейшее следствие — не потому ли, что он узнал имя убийцы? А приказ этот он мог отдать, лишь убедившись в том, что убийцей был Чезаре. Как бы то ни было, титул главнокомандующего папскими войсками, который принадлежал Хуану, перешел к Чезаре. А командование войсками папы — главная ступень к достижению честолюбивых планов Чезаре.

Далее идет цепь последовательно продуманных действий. Союз с Францией и получение французских вспомогательных войск, захват одного за другим мелких княжеств Средней Италии, составивших владения герцога Валенции (титул, присвоенный Чезаре Борджиа французским королем). Завоевательная политика требовала денег, и Александр VI не жалел усилий, чтобы добыть их для Чезаре. Недаром в это время Савонарола восклицал: «В Риме все можно купить за деньги; если заплатишь — зазвонят церковные колокола». Писатель Пасквино издевался: «Александр продал ключи от храма и алтарь Христа. Что ж, он купил их — значит, имеет право продать».

Чезаре Борджиа Лукреция Борджиа

Когда торговля не приносила достаточного дохода, в ход пускался «яд Борджиа» — один за другим при крайне подозрительных обстоятельствах умирали кардиналы, причем самые богатые из князей церкви, и их имущество на законном основании переходило к Александру VI…

Среди многих тайных убийств, совершенных по приказу Чезаре, большинство имело политические причины. Большинство, но не все, и эти как будто немотивированные убийства связаны с именем родной сестры Чезаре — Лукреции Борджиа. Скандальная хроника папского двора обвиняла не только Чезаре, но и самого Александра VI в кровосмесительной связи с Лукрецией. Поэт Понтано писал, что она приходилась папе Александру VI «дочерью, женой и невесткой».

Было убито несколько молодых придворных, в том числе приближенных Чезаре, подозреваемых в любовной связи с мадонной Лукрецией. На совести папского семейства и другой скандальный случай. По приказу Чезаре наемные убийцы темной ночью напали на улице на мужа Лукреции — Альфонсо Бишелие. Нанесенные раны не оказались смертельными, и Альфонсо, окруженный заботливым уходом Лукреции и своей сестры, стал поправляться. Через три недели после первого покушения брави Чезаре ворвались в комнату в Ватикане, где лежал больной, и прикончили его в постели. На вопросы испанского и неаполитанского послов Александр VI ответил, что герцог мертв и «раз это так, ничего с этим не поделаешь».

Что же касается Александра VI, то его заботы о просвещении дочери были вполне в духе нравов, царивших в папском дворце. Папский придворный Иоганн Бурхард, епископ Читта де Кастелло, с изумлением записывал в своем дневнике, как по приказу Александра VI для развлечения Лукреции малый папский дворец был превращен в место случки жеребцов и кобыл. Это не совсем обычное даже для Ватикана представление, добавляет епископ, было встречено «аплодисментами госпожи Лукреции и святого отца, которые любовались зрелищем из окна спальни». А за две недели до этого Бурхард заносит в свой дневник описание известной «сцены с каштанами», разыгранной по приказу папы в связи с третьим по счету браком Лукреции.

«Свадьбу отпраздновали с такой пышностью, какой не знала даже языческая древность, — сообщает епископ Читта де Кастелло. — На ужине присутствовали все кардиналы и высшие церковные чины папского двора, причем каждый из них имел у себя по бокам двух благородных блудниц, вся одежда которых состояла из прозрачных муслиновых накидок и цветочных гирлянд. После ужина пятьдесят блудниц исполняли танцы, описать которые не позволяет приличие, сначала одни, потом с кардиналами. Наконец по сигналу Лукреции накидки были сброшены, и танцы продолжались под рукоплескания святого отца… По приказу его святейшества в пиршественном зале были симметрично расставлены в двенадцать рядов огромные серебряные канделябры с зажженными свечами. Лукреция, папа и гости кидали жареные каштаны, а блудницы подбирали их, бегая совершенно голые, ползали, смеялись и падали. Более ловкие получали от его святейшества в награду шелковые ткани и драгоценности. Наконец папа подал знак к состязанию, и начался невообразимый разгул…»

Никколо Макиавелли

Мы прервем здесь красочную запись Бурхарда о последовавшей сцене, призванной, по разъяснению первосвященника, изображать жизнь в райских кушах.

И, конечно, достопочтенному епископу никак не могло прийти в голову, что описанные им эпизоды через полтысячелетие послужат «аргументом» для… восстановления репутации Александра VI, даже для оправдания многочисленных преступлений папы и его сына Чезаре в тайной войне, которая велась с целью превращения Средней Италии во владение ненасытного клана Борджиа. Но об этом ниже.

Когда расширившиеся владения герцога Валенция вплотную подступили к границам Флоренции, ее правительство — Синьория — поспешило отправить посольство к «папскому сыну». Цель — выведать его дальнейшие планы, попытаться отговорить от враждебных действий в отношении республики и в то же время свести к малому те уступки, которых добивался Чезаре в обмен на свою дружбу и союз. Избранного Синьорией для выполнения этой важной и деликатной миссии посла, опытного сладкоречивого Франческо Содерини, епископа Волтерра, сопровождал советник. То был небрежно одетый человек лет тридцати, костлявый, с тонкими губами, непомерно длинным носом и небольшими глазами, как будто насквозь видящими собеседника. Имя этого советника, которому было суждено прогреметь в веках, — Никколо Макиавелли. Острым пером будущий знаменитый писатель описывал в отчетах, посылавшихся во Флоренцию, встречи с герцогом Валенция, которого он впоследствии в своей книге «Князь» представит образцом монарха.

Макиавелли сообщал на родину: «Герцог — человек, который более всех людей окружен тайной. Он не раскрывает ни одного своего намерения, пока его не осуществит». Чезаре для достижения своих целей широко использовал тайную войну: организовывал шпионаж, сознательно вводил в заблуждение врагов относительно своих планов, внезапно нападал со всех сторон на государство, избранное жертвой, захватывал территорию тех или иных княжеств с тем, чтобы якобы предотвратить в них сфабрикованные им же заговоры.

Большую роль сыграла разведка Чезаре при подавлении в 1502 году бунта кондотьеров, с помощью которых он завоевал свои владения. Кондотьеры объединились с соседними князьями, одних из которых Чезаре лишил их земель, а другие со страхом дожидались той же участи. Чезаре и его агентам, раздававшим лживые обещания, удалось расстроить эту непрочную коалицию. Герцог заманил главных кондотьеров к себе для переговоров, там они были схвачены солдатами и вскоре казнены. «Папский сын» восстановил утраченную было власть над своими владениями.

Чезаре Борджиа уничтожал своих разведчиков, как только переставал в них нуждаться. Так, например, он поступил со своим доверенным лицом Рамиро Лоркой, который осуществлял по его приказу тайные убийства. Рамиро Лорка был назначен на пост губернатора Романьи. 23 декабря 1502 года Макиавелли сообщал на родину из Кесены, что Рамиро «вчера прибыл из Пезаро, но не успел он слезть с лошади, как был заключен в тюрьму по приказу герцога, который легко может пожертвовать им, дабы сделать приятное жителям этой страны, которые все горячо желают его гибели».

26 декабря флорентийский посол добавлял: «Сегодня утром на городской площади нашли тело Рамиро, разрубленное на две части. Люди толпились, чтобы увидеть его. Без тени сомнения, герцог желал показать, что он может возвышать и губить по своему произволу».

Головокружительная карьера Чезаре требовала все новых средств, и все чаще приходилось одному за другим сиятельным сановникам церкви скоропостижно прощаться с земными заботами… и богатствами. 21 апреля скончался кардинал Феррари, епископ Модены, владелец огромного состояния, которое он правдой и неправдой скопил на посту финансового советника папы. По оценке современников, эта смерть принесла Александру VI 500 тыс. дукатов. В апреле следующего года смерть столь же внезапно унесла кардинала Микиеля. Тело умершего еще не остыло, когда во дворец кардинала ворвались посланцы папы, чтобы захватить его ценности на немалую сумму — 150 тыс. дукатов, которой пополнилась казна святого престола. (При следующем папе — Юлии II — священник Аскина да Коллоредо признался, что убил кардинала за 1 тыс. дукатов по наущению неких «высокостоящих персон в Ватикане», за что был спешно обезглавлен.) Вскоре после пышного пира, устроенного в Ватикане в честь нескольких богатых кардиналов, скончался и сам папа Александр VI. Возможно, что причиной смерти была схваченная им лихорадка, но современники упорно считали, что Александр VI и Чезаре по ошибке выпили отравленное вино, предназначенное для их гостей. Более крепкий и молодой организм Чезаре выдержал действие яда. Однако его болезненное состояние в момент смерти папы разрушило далеко идущие планы коварного герцога Валенция.

Не приходится удивляться, что современники считали Александра VI и его семейство воплощением дьявольских сил, немудрено также, что столетиями бесчисленные католические авторы — апологеты церкви — откладывали в нерешительности перо, когда дело доходило до описания понтификата Александра Борджиа. Однако в антиклерикальной литературе папе отводилось достойное место. Кровавая история рода этого римского первосвященника послужила темой для пьесы В. Гюго, оперы Доницетти, романа Александра Дюма (все они носят название «Лукреция Борджиа»). Веками продолжался суд над Александром VI.

Со временем отношение к нему менялось. Так, в 1940 году церковный историк Феррара (приспешник кубинского диктатора Батисты) в книге «Папа Борджиа Александр VI», привлекая венецианские и другие архивы, сделал открытие: «В течение всей эпохи Возрождения не было человека, имевшего более гуманные идеи свободы церкви, государства и человеческой личности…». А в 1955 году известный французский католический историк, один из авторов многотомной истории папства, Даниэль-Роп писал, что, хотя не все убийства, приписываемые Александру в «легенде о Борджиа», были выдумкой злонамеренных хронистов, папа действовал вполне в духе времени. Тем не менее все обвинения в разврате — сплошная выдумка, просто святой отец, надо признать, любил хорошо пожить, а поведение его детей — Чезаре и Лукреции — опять-таки отражало нравы эпохи, как политик же Александр защищал интересы Италии. Таких высказываний можно привести сколько угодно, но уверения церковных авторов по-прежнему выглядели не очень убедительно. И тогда они вспомнили о «кознях дьявола», конечно, модернизированных, чтобы идти в ногу с веком.

Так появилась изданная недавно в Германии книга С. Шюллер-Пироли «Борджиа. Разрушение одной легенды». Оказывается, все истории об оргиях и разврате при папском дворе, о «яде Борджиа» и убийствах из-за угла, совершавшихся по приказу папы и Чезаре, — все это лишь такой же плод воображения, как и отождествление святейшего главы церкви с князем тьмы. Современники Борджиа, утверждает автор, использовали прием дискредитации противника, который состоял в том, что ему приписывали связь с дьяволом. Простых смертных обвиняли в том, что они насылали порчу на животных или накликали град, побивавший спелые хлеба. Ну а для папы пришлось изобрести нечто посложнее. Впрочем, у сочинителей был здесь немалый опыт — ведь в их числе были венецианские дипломаты, часто использовавшие такой ход, чтобы опорочить врагов Республики Св. Марка. Современникам Борджиа было хорошо известно о политической подоплеке басен, имевших целью доказать связь Александра VI с силами ада, а для последующих поколений действительный смысл оказался утерянным. Тогда всерьез верили в сцену с куртизанками, которая, мол, просто-напросто воспроизводила описание Вальпургиевой ночи, оргий чертей с ведьмами. А обвинения против Лукреции Борджиа вызваны тем, что некоторые из современников проводили параллель между нею и Еленой, послужившей, по греческой легенде, причиной Троянской войны, которую воспел Гомер. Роль Трои отводилась «Священной Римской империи германской нации», как раз в это время потерявшей многие свои владения в Италии. Таковы «аргументы» новейших апологетов рода Борджиа. Конечно, странно, что все сведения о «художествах» святого отца заносились очевидцами в дневники, которые они вели исключительно для себя. Они знали, что рискуют головой, если их писания увидят свет Божий. Но было бы напрасным делом требовать от защитников Александра VI действительного доказательства их утверждений. Придуманная ими история не лучше и не хуже других рассказов о «кознях дьявола».

Принц Джем и Баязет

Очень колоритным эпизодом в тайной воине, которую вел клан Борджиа, была история с турецким принцем Джемом. Она началась, впрочем, еще до приобретения Александром VI папской тиары, и надо сказать, что здесь он имел вполне достойных предшественников.

Отошли в прошлое столетия крестовых походов, когда папство — пусть во имя сугубо земных, корыстных целей — идейно возглавляло борьбу против «неверных», за завоевание Палестины. Уже давно папы не мечтали о новых походах, ограничиваясь аккуратным сбором денег на борьбу за освобождение «гроба господня». (Они не только не помышляли, но и другим препятствовали, отлично зная, что под предлогом крестового похода разные государи не раз пытались захватить территории в Италии, к вящему неудобству и невыгоде для святого престола.) После 1453 года, когда турецкий султан Махмуд II овладел Константинополем — столицей и последним оплотом Византийской империи, постоянным предлогом для денежных поборов в пользу папы были разговоры о крестовом походе против турок. В 1495 году французский король Карл VIII задумал предпринять поход против турок, а по дороге завоевать и Неаполитанское королевство. Александр VI, восставший против этого, не ограничился одними предостережениями, угрозами и дипломатическими интригами при различных европейских дворах. Духовный глава христианства, прилагая всевозможные усилия к тому, чтобы сорвать этот крестовый поход, обратился за помощью… к турецкому султану Баязету II, с которым он, впрочем, и раньше поддерживал теплые отношения. К тому же старая история с принцем Джемом весьма способствовала тесным связям папы с врагами веры Христовой.

Джем и Баязет были сыновьями султана Махмуда II, завоевателя Константинополя. После смерти Махмуда развернулась вооруженная борьба между его сыновьями за престол. В борьбе за трон победил Баязет, и Джем бежал ко двору египтян. Султан Египта был крайне встревожен могуществом турецкой державы (и не без основания — позднее, в начале XVI в., Египет был захвачен турками). Понятно, что египетский султан встретил Джема с распростертыми объятиями и охотно помогал ему поднимать восстания против Баязета. Когда эти попытки окончились неудачей, Джем решил отдаться в руки гроссмейстера духовного рыцарского ордена иоаннитов, который владел островом Родос. Получив заверения в том, что он найдет там надежное убежище, Джем прибыл на территорию, занятую христианами. Однако он был немедленно арестован и брошен в тюрьму. Забыв все свои обещания, гроссмейстер иоаннитов Пьер Обюссон превратил своего пленника в объект выгодной игры. В Константинополь отправился с Родоса посол, заверивший султана, что Джем будет содержаться под крепкой стражей. Взамен иоанниты запросили ежегодную субсидию 45 тыс. дукатов — круглую сумму, равную доходу небольшого государства, а также настаивали на сохранении мира: рыцари, обязавшиеся сражаться с неверными, очень опасались, что их остров будет завоеван турками (что и произошло через некоторое время).

Султан не счел нужным договариваться с рыцарями. Вместо этого он послал тайных агентов, которые должны были проникнуть к Джему и отравить его. Понятно благородное негодование иоаннитов, когда они убедились в «восточном коварстве». Боясь лишиться столь выгодного пленника, рыцари переправили его в один из орденских замков во Франции.

Иоанниты умели неплохо отстаивать свои интересы, используя приемы тайной войны. Напрасно Джем пытался послать своих гонцов к французскому королю — их перехватили и без шума «убрали» с дороги. Джема перевозили из одного замка в другой, чтобы было трудно определить его местопребывание. При этом гроссмейстер Обюссон позаботился и о благопристойности. Иоанниты подкупили секретаря Джема, с помощью которого они получили чистые листы бумаги, подписанные принцем. Гроссмейстер составил от имени Джема фальшивые письма, разослал их во все европейские государства, в которых всячески расхваливалось поведение иоаннитов в отношении их пленника. Правда, техникой фабрикации подложных писем рыцари владели крайне недостаточно, так что им мало кто поверил. Гроссмейстер в своем вероломстве пошел еще дальше. В 1482 году ему удалось сговориться с султаном Баязетом, который обещал платить ежегодно 40 тыс. дукатов для покрытия издержек на содержание своего брата.

Однако добыча оказалась слишком жирной для захудалого ордена иоаннитов. Нашлось немало охотников до султанских дукатов, и притом обладавших острыми зубами. Обюссона засыпали письмами из Рима с требованием отпустить Джема к отправителю данного послания, который намеревался воспользоваться услугами принца во время крестового похода. Последний, разумеется, намечался не на ближние сроки — зачем было спешить, когда каждый год приносил без хлопот целую кучу золота от обеспокоенного султана. В конце концов побелил папа, тогда еще Иннокентий VIII, договорившийся с Обюссоном и французским королем Карлом VIII об отправке Джема в Рим. Достигнуть этого первосвященнику удалось не без труда: египетский султан давал за Джема 100 тыс. дукатов, а Баязет прислал посла к Карлу VIII, предлагая союз против Египта, тогда еще владевшего Палестиной, при условии интернирования принца из Франции. Иннокентий оплатил покупку рядом услуг: он выступил посредником между Францией и Англией, способствовал матримониальным планам французского короля и даже предоставил сан кардинала одному из его приближенных. Был задобрен различными подачками и Пьер Обюссон. Гроссмейстер, убедившись, что пленника все равно не удержать в своих руках, пытался, пока шли переговоры, выудить у матери Джема 20 тыс. дукатов, якобы для приобретения корабля, который отвезет принца в Египет. Работа была чистая — тем более обидно было Обюссону, когда египтяне настояли перед папой, чтобы тот заставил гроссмейстера вернуть обратно часть столь ловко выманенных денег.

Весной 1489 года Джема доставили в Рим, где папа устроил принцу торжественную встречу. Прибытие «неверного» турка было приказано ознаменовать всенародным праздником. Иннокентий очень беспокоился, чтобы не пострадал престиж Джема в глазах турок, иначе говоря, чтобы не обесценился недешево приобретенный товар. Поэтому папа довел до всеобщего сведения, что Джем сохранил верность исламу и, следовательно, может по-прежнему рассчитывать на поддержку своих приверженцев в Турции.

Баязет по достоинству оценил демарши и маневры римского первосвященника. Он снова решил отделаться от брата руками своих тайных агентов. Однако попытка султанской секретной службы отравить Джема окончилась неудачей: дорогую добычу зорко стерегли. Тогда Баязет направил к папе в ноябре 1490 года своего посла с 120 тыс. дукатов (трехгодовой взнос) и дорогими подарками. Посол имел полномочия передать привезенные дукаты только после того, как лично переговорит в Джемом (султан хотел убедиться, жив ли его брат и, следовательно, нужно ли продолжать трату денег). Но осторожный Иннокентий очень опасался, как бы лазутчик Баязета не попытался убить Джема или нанести ущерб поистине драгоценному здоровью папского пленника. Свидание обставили с крайними предосторожностями. А письмо для Джема из Константинополя опытные приближенные принца заставили посла вынуть из конверта зубами и облизать языком со всех сторон, чтобы исключить возможность отравления. Эта несколько необычная «дипломатическая церемония» убедила турка, что Джем жив, и последовала выплата привезенных денег. Так Иннокентий VIII стал пенсионером Высокой Порты, турецкое золото было важной частью дохода, получаемого римским престолом. Правда, мусульманский султан Египта предлагал папе за Джема 600 тыс. дукатов и даже участие в крестовом походе против османов. Иннокентий предпочел турецкую пенсию, которую султан дополнял иногда различными христианскими реликвиями, попадавшими в его руки. А реликвии стоили немало — рыночная цена «плаща Иисуса Христа», например, достигала в то время ни много ни мало как 10 тыс. дукатов!

Когда в 1492 году Александр VI унаследовал престол, получение константинопольской пенсии стало привычным делом, и разве можно было отказаться от нее из-за такой «мелочи», как нападения турок на различные христианские области, в частности Хорватию. Правда, когда в июне 1498 года в Рим прибыл очередной султанский посол Хамсбуерш и передал Александру поздравления в связи с избранием на святой престол, папа, поблагодарив, выразил все-таки пожелание, чтобы султан не воевал против христиан. Но это было сказано после получения очередного взноса на содержание Джема. Предостережение имело тем меньший смысл, что вскоре после этого случая Александр VI призвал султана как союзника для борьбы против крестового похода, который собирался предпринять Карл VIII. А чтобы поощрить «великого турка» к активности, папа пугал его перспективой того, что Джем может попасть в руки французского короля. Султан ласково принял папского нунция Буцардо и отправил его в сопровождении собственного посла Касим-бея в Рим. Послы везли с собой пять султанских посланий. В первом из них Баязет, сообщая о посылке очередных 40 тыс. дукатов, добавлял: «Наша дружба с помощью Божьей будет крепнуть изо дня в день». Второе и третье письма содержали похвалы в адрес Буцардо и верительные грамоты Касим-бею.

Остальные послания имели более прямое отношение к тайной войне. В четвертом письме султан выступал в несколько неожиданной роли ходатая за Николо Чибо, архиепископа города Арля и любимца умершего папы Иннокентия VIII. Баязет просил Александра возвести архиепископа в сан кардинала. Султан хлопотал за Чибо уже не первый раз. В свое время Иннокентий согласился удовлетворить желание повелителя османов, но неожиданно умер, не исполнив своего обещания. Теперь султан возобновил свою просьбу, мотивируя ее заслугами архиепископа, который, мол, предан «душой и телом и несет самую верную службу обеим сторонам». Эта трогательная забота о благополучии и церковной карьере достопочтенного прелата имела весьма солидную основу: Чибо нес «самую верную службу» султанской разведке. Именно архиепископ был, по всей вероятности, тем высокопоставленным лицом в папской курии, которое помогало турецкому агенту Христофино ли Кастрано (по собственному его признанию) в попытке убийства Джема.

Однако поскольку турецкая секретная служба даже с помощью архиепископа не сумела выполнить султанского поручения, Баязет решил обратиться за помощью к самому Александру VI.

В пятом письме султан просил папу устроить дела Джема, который все равно когда-нибудь должен умереть, таким образом, чтобы «его душа сменила эту юдоль скорби на лучший мир». За тело Джема султан обещал 300 тыс. дукатов, за которые, добавлял он, «Ваше святейшество сумеет купить Вашим сыновьям княжества».

Вопрос заключался, разумеется, не в этике. Александр VI, как мы знаем, отправил на тот свет впоследствии не какого-нибудь турка, а кардиналов святой церкви, чтобы завладеть их имуществом. Все дело было в том, стоило ли даже за такие деньги лишаться «турецкой пенсии».

Да и к тому же произошла досадная неприятность. По дороге в Рим Буцардо и Касим-бей были захвачены людьми Джованни делла Ровере (брата кардинала делла Ровере, ставшего позднее папой под именем Юлий II) — смертельного врага Александра Борджиа. У турка отобрали 40 тыс. дукатов и письма, а Буцардо оставили под стражей. Джованни делла Ровере хотел вначале только получить деньги, которые, по его мнению, ему был должен Александр VI. Однако захваченные документы оказались настолько занятными, что делла Ровере заставил Буцардо подтвердить их подлинность, а затем и довел до всеобщего сведения.

Разоблачение тесной взаимосвязи папских интриг и оттоманской секретной дипломатии вызвало немалый скандал. Но Александр VI был не из тех, кого смущали подобные злополучные происшествия. К тому же обстановка в Италии претерпела существенные изменения. Успехи Карла VIII заставили папу круто изменить позицию и вступить в союз с французским королем. Папа обязался — в обмен на уступки Карла VIII — передать Джема в руки французов. Однако вскоре турецкий принц неожиданно скончался. Осталось неясным: пал ли он жертвой убийцы, подосланного султаном, или отравителя, действовавшего по предписанию папы?

Современники склонялись к последнему предположению, считая, что «яд Борджиа» и здесь был пущен в ход для получения от султана обещанного возмещения в 300 тыс. дукатов. Однако уже тогда задавали вопрос: где имелись гарантии, что султан выплатит деньги? Ла и доставить в Константинополь труп Джема было тогда нелегко. Так что, кто знает, может быть, Лжем умер и естественной смертью. Тело скончавшегося принца служило еще долго предметом спекуляций, в которых участвовали французы, неаполитанцы, арагонцы, пока Баязет не заполучил его в свои руки и похоронил с приличествующей торжественностью. Но это уже другая история, уводящая нас в сторону от папы Александра VI и его достойного окружения.

Непобедимый Барбаросса

В зное и расслабляющей духоте южного лета медленно скользит неуклюжий, глубоко сидящий в воде купеческий корабль. Легкий ветер почти не трогает паруса. Матросы заняты своими будничными делами, а свободные от вахты, собравшись группами, слушают рассказы бывалых моряков об опасностях, которые таят столь спокойные с виду просторы Средиземного моря. Да и у редкого матроса не было в родном порту знакомого, или побывавшего в плену у корсаров, или испытавшего ужасы жестокого боя против пиратских кораблей. Правда, как будто бы ничто не угрожало благополучному плаванию «купца», как именовали обычно торговый корабль… Да и разве не господствует в Европе не столь уже частый гость — мир? Пушечный выстрел, многократно повторенный эхом, нарушил царящий покой. Из-за прибрежных скал вырвалось на морской простор несколько небольших легких шхун, набитых людьми в пестрых восточных халатах, подпоясанных широкими ремнями, за которые были засунуты пистолеты и острые кривые ятаганы. Сомнения нет — пираты! Одного взгляда на паруса опытному капитану достаточно, чтобы понять невозможность бегства от быстро скользящих по воде корсарских судов. Конечно, «купец» вооружен, но много ли шансов у неуклюжего, медленно двигающегося корабля задеть своими выстрелами ловко маневрирующие пиратские фелуки. Быть может, обойдется, мелькает трусливая мысль. Быть может, рейс пиратов ограничится осмотром паспортов, ведь алжирский бей обязался не трогать корабли тех стран, которые уплачивают ему ежегодную субсидию. Пока длятся колебания, пока команда, наскоро расхватавшая оружие, стоит в нерешительности, раздается глухой треск абордажных крюков, переброшенных с головного корабля корсаров, — и палубу «купца» заполоняют бородатые мускулистые люди, выкрикивающие леденящий душу боевой клич… Через несколько минут все кончено — за борт летят трупы матросов, пытавшихся оказать сопротивление, остальных членов экипажа заковывают в цепи. Их ждут путешествие в трюмах, невольничий рынок и долгие беспросветные годы тяжелого рабского труда. Они разделят эту участь с десятками тысяч других моряков, жителей прибрежных мест, попавших в цепкие руки корсаров.

Барбаросса

К какому времени относятся описываемые здесь события? Они могли происходить и в 1525 году, и через сто лет после этого, и через двести, и даже через триста лет. Несколько веков пиратство было силой, угрожавшей всей Западной Европе. Его быстрый рост начался в третьем — четвертом десятилетии XVI в.

Расцвет корсарства на Средиземном море, превращение Алжира, Туниса, Бизерты в крепости (некоторые даже добавляют — республики) морских пиратов не были связаны с образом жизни арабского населения Северной Африки. Берберийские племена, как и в предшествовавшие столетия, вели свою обычную кочевую жизнь. До них доносились лишь отголоски сражений, происходивших на Средиземноморье.

Развитие пиратства в XVI в., строго говоря, не имело связей и с… пиратством, как его понимали впоследствии. Даже само это слово не употреблялось в то время, оно было пущено в ход позднее европейцами и очень превратно отражало суть развернувшихся событий.

Первоначально это была морская война между двумя гигантами — турецкой Оттоманской империей и империей Габсбургов, которая в первой половине XVI в. охватывала Испанию, большую часть Центральной Европы и Италию, не говоря уже о новых бескрайних владениях в Новом Свете, недавно открытом Колумбом и завоеванном испанскими конкистадорами. А морская война того времени сопровождалась налетами на мирные города, опустошением целых областей и захватом населения в рабство. Именно в ходе этой войны двое предприимчивых турецких моряков, братья Хорук и Хайраддин (последний прозван Рыжебородым, Барбаросса — в европейских хрониках), свергли власть алжирского султана, когда тот в 1516 году призвал их помочь ему в борьбе против наступавших испанцев. Хорук погиб в сражении, а Хайраддину удалось укрепить свою власть. Его помощниками, помимо турок, стали мавры, изгнанные из-за католического фанатизма испанских королей со своей родины, а также христианские ренегаты, покинувшие по разным причинам свои страны и стремившиеся любой ценой приобрести в мусульманском мире богатство, почести, высокое общественное положение.

Турецкий султан Сулейман вскоре понял, какие выгоды можно извлечь из храбрости и морского искусства Барбароссы и его пестрого морского братства. Хайраддин был приглашен султаном в Константинополь и назначен адмиралом турецкого флота. Обширные материальные средства и арсеналы турецкой столицы были предоставлены в распоряжение нового адмирала. В 1534 году Барбаросса во главе огромного турецкого флота двинулся в поход. Началась ожесточенная борьба, в которую помимо двух главных соперников — императора «Священной Римской империи германской нации» Карла V, занимавшего одновременно трон испанского короля и турецкого падишаха, — постепенно были вовлечены и другие европейские страны, присоединявшиеся то к одной, то к другой стороне: Франция, Венеция, папское государство, различные итальянские княжества. Последующие десятилетия были полны ожесточенных сражений. Долгое время успех был на стороне Хайраддина. Искусный моряк, талантливый флотоводец, свирепый восточный военачальник, готовый без колебания обречь на смерть тысячи невинных людей, он бывал порою подвержен припадкам великодушия, исполнен уважения к храброму врагу, желания ввести в какие-то нормы бушевавший смерч войны и взаимного истребления. Тонкость политика, даже верность флагу причудливо переплетались у этого незаурядного человека с отвратительным корыстолюбием, порой затемнявшим его обычно столь ясный ум; проницательность дальновидного государственного деятеля сочеталась с беззастенчивостью авантюриста, неудержимо стремившегося к захвату все новых богатств: золота, рабов, земель. Но уж во всяком случае не правительству Карла V было именовать «морским разбойником» Барбароссу. В отличие от имперского адмирала генуэзца Андреа Дориа, профессионального кондотьера, недавно еще служившего французскому королю, Хайраддин никогда не изменял Оттоманской империи, всегда плавал под турецким флагом. А самые необузданные его жестокости блекли перед зверствами войск «христианнейшего» Карла V, истребивших десятки тысяч мирных жителей в одном только Тунисе, превративших в пепел другие захваченные ими мусульманские города, продававших, как и турки, своих пленных в рабство.

Первые годы после назначения главнокомандующим оттоманским флотом Хайраддин был занят завоеванием полного турецкого преобладания в Восточном Средиземноморье. В 1535 году Карл V решил нанести контрудар. Собрав большую армию, он посадил ее на корабли эскадры адмирала Дориа и двинулся в Северную Африку, к Тунису.

Однако нападение не застало турок врасплох. Правда, это было результатом тайной войны между Карлом V и французским королем Франциском I, которая продолжалась даже тогда, когда эти два сильнейших монарха Западной Европы формально находились в состоянии мира. Лазутчики Франциска разузнали о подготовлявшейся экспедиции, и французский король поспешил через одного из руководителей своей разведки (флорентийского священника) известить об этом «неверного» Хайраддина. Успех подготовлявшегося с большой поспешностью и в глубокой тайне «крестового похода» Карла V, который мог еще больше усилить перевес армии императора над войсками французов, был не в интересах французского короля. По мере возможности Франциск посылал турецкому адмиралу и военное снаряжение: на двух ядрах, попавших в палатку императора при осаде Туниса, были выгравированы лилии — герб королевского дома Валуа.

Хайраддин благодаря услугам, оказанным ему французской разведкой, сумел хорошо подготовиться и оказать упорное сопротивление огромному императорскому войску. Сражение на суше было не по душе турецкому адмиралу, и он с крайней неохотой снял своих моряков с кораблей и поставил на защиту крепостных стен. Однако благодаря сильной осадной артиллерии и большому численному превосходству имперская армия захватила Тунис. Но Хайраддин и его матросы прорвались через кольцо осады и сразу же возобновили войну на море.

«Неверный» Хайраддин

Взятие Туниса оказалось мнимым успехом. Барбаросса сумел ускользнуть и вскоре, опираясь на свою базу в Алжире, разграбил испанский остров Менорку, увез 5,7 тыс. пленных в рабство, захватив императорские корабли с добычей, приобретенной в Северной Америке. Карл приказал Андреа Дориа доставить ему Барбароссу живым или мертвым, но турок по-прежнему был неуловим. Тогда император решил прибегнуть к тайному оружию. Была обещана немалая сумма денег одному левантийцу, согласившемуся убить адмирала. А тот тем временем, обманув шпионов императора ложным известием, что направляется к Майорке, повернул на восток и прибыл в Константинополь, подчиняясь приказу султана. Из убийства ничего не вышло — лазутчик Карла был перекуплен одним из помощников Барбароссы Пиали-пашой. Хайраддин даже обиделся, узнав, сколь малую, по его мнению, сумму готов был заплатить император, чтобы избавиться от врага. Вопреки опасениям адмирала, что Сулейман будет разгневан за потерю Туниса, Барбаросса был встречен с большими почестями в Константинополе, где султан поручил ему создать новый, еще более мощный флот для войны против Карла V.

Разведки европейских государств приложили большие усилия к тому, чтобы разузнать о планах турецкого адмирала, занятого лихорадочными приготовлениями к новому походу. В Венецию, Рим, Вену, Вальядолид в Испании потекли новости, не оставлявшие сомнения в том, что главный удар будет направлен против Италии, в частности той ее части, которая входила в состав испанских владений. Однако из Константинополя были получены и другие, не менее важные известия о том, что Барбаросса находится на ножах с Луфти-пашой — командующим сухопутными войсками, и, возможно, будет готов изменить султану. Для этого Барбароссе следует вернуть Тунис, признать его правителем Алжира и других владений в Северной Африке.

Карл V

Карл обсудил полученное известие с Дориа — тот был склонен считать его соответствующим действительности. Самому командующему имперским флотом приходилось в прошлом переходить с одной службы на другую, почему не поступить так же этому алжирскому пирату! И Дориа, с согласия императора, решил начать переговоры с Барбароссой.

В небольшом порту Парга Дориа, сопровождаемый вице-королем Сицилии Гонсага, встретился с человеком, присланным Барбароссой. Несколько дней шли переговоры. Карл вначале отказывался вернуть Тунис, потом согласился при условии, что Барбаросса сумеет сжечь турецкие корабли, командиры которых окажутся верными султану.

Тем временем Барбароссе предложил признание его прав на Алжир и Тунис Франциск I, направивший для этого специальное посольство в Константинополь во главе с искусным дипломатом де ла Форе. После заключения военного союза между Франциском и Сулейманом, в феврале 1536 года, Барбаросса начал свои опустошительные рейды в Италию, на Корфу, захватывая одно за другим венецианские владения в Греции. Дориа со своим флотом пассивно наблюдал, не мешая действиям своего недавнего партнера по тайным переговорам. В это время имперские войска потерпели поражения на Балканах.

Страх перед турками заставил соперников — императора, Венецию и папу — в 1537–1538 годах образовать Священную лигу. Ее участники, надеясь на победу, во время секретных переговоров уже делили между собой владения Сулеймана. Никогда еще на Средиземном море не было собрано столь многочисленного флота: 202 вооруженные галеры, 100 крупных транспортных судов, 50 тыс. итальянских, германских и испанских солдат.

А Андреа Дориа снова направился в Паргу, пытаясь подкупить Барбароссу, и вернулся с надеждой, что старый морской волк на этот раз всерьез задумал предать султана. Эти переговоры, безусловно, способствовали успеху Барбароссы в сражении под Превезе, когда были отбиты все атаки почти вдвое более сильного вражеского флота и нанесены ему тяжелые потери.

А может быть, переговоры с Хайраддином были использованы для прикрытия каких-то других планов? Об этом можно только догадываться. Карл V не хотел такой победы, которая будет приписана главной силе союзного флота — венецианцам, он вряд ли собирался способствовать осуществлению их планов, направленных на восстановление былого могущества. Во всяком случае этим можно объяснить нерешительное поведение Дориа в дни неудачного для Карла V сражения под Превезе. Такое предположение правдоподобнее, чем догадка современников относительно существования соглашения между Дориа и Хайраддином о том, чтобы уклониться от решительного сражения и не рисковать своей славой лучших флотоводцев христианского и мусульманского мира, совершенно незаменимых для своих повелителей — императора и турецкого падишаха. Карл V никогда не выказывал ни малейшего неудовольствия нерешительными действиями Дориа, которые привели к неудаче. Все это позволяет говорить, что тайные переговоры с Хайраддином служили более тайной цели — создать условия, которые привели бы к еще большему ослаблению престижа Республики Св. Марка. Однако в таком случае Карл V перехитрил самого себя. Поражение, которое потерпели объединенные эскадры европейских держав в битве против вдвое меньшего по численности оттоманского флота, привело фактически к установлению турецкого господства на Средиземном море. Венецианцы вынуждены были согласиться на унизительный мир с Сулейманом, по которому уплатили 300 тыс. дукатов в качестве контрибуции и уступили остававшиеся под их контролем греческие гавани. Венеция лишилась своей морской империи, которую создавала в течение нескольких столетий.

В последующие годы имя Барбароссы приводило в трепет моряков и прибрежное население европейского Средиземноморья. Карл V, притязавший на создание всемирной монархии, перестал быть хозяином на всей морской границе своих обширных владений. 1541 год был временем особо тяжких неудач для Карла и успешных рейдов Барбароссы.

И вдруг летом того же года от турецкого «бейлербея моря» (главнокомандующего), находившегося в Константинополе, пришло новое предложение изменить султану. Оно было обращено прямо к императору. Карл V не мог не испытывать недоверия, получив такое предложение от Барбароссы, корабли которого победоносно бороздили моря от Золотого Рога до Гибралтара. Карл V понимал, что прежние переговоры между Дориа и Барбароссой были причиной его неудач, и все же он решил рискнуть еще раз. Да и был ли на этот раз риск в переговорах, суливших в случае успеха большие выгоды, которые с лихвой бы компенсировали прежние неудачи?

Собственно, предложение исходило не от самого Барбароссы, а от евнуха Гассана-аги, которого турецкий флотоводец оставил управлять Алжиром на время своего отсутствия. Гассан предложил Карлу сдать Алжир, но с условием, что император пришлет достаточно сильное войско, чтобы капитуляция выглядела не изменой, а как необходимость.

Невозможно было представить предложение, более заманчивое для императора, собиравшегося любой ценой овладеть Алжиром — единственной сильной мусульманской крепостью, расположенной поблизости от Испании и являвшейся главной базой турецких кораблей в Западном Средиземноморье. Трудно было найти и более подходящий момент — султан воевал в Венгрии, угрожая владениям императора, а Барбаросса ждал его в далеком Константинополе. Чтобы развязать себе руки, Карл V пошел даже на уступки германским лютеранским князьям, с которыми вел упорную борьбу, и поспешил на юг. Армада, которую привел Андреа Дориа к берегам Алжира, вполне удовлетворяла требованиям, выставленным Гассаном-агой во время тайных переговоров. 400 транспортов доставили 20 тыс. опытных воинов, участников многих сражений, возглавляемых герцогом Альбой (впоследствии испанским главнокомандующим, который во время революции в Нидерландах залил кровью эту страну). Множество испанских дворян отправились добровольцами, к ним присоединились 500 рыцарей Мальтийского ордена со своими слугами. А в числе гостей, которые прибыли, чтобы насладиться красочным зрелищем захвата Алжира, были знатные мадридские дамы и даже прославленный завоеватель сказочной Мексики Эрнандо Кортес.

Правда, сколь ни поспешными были сборы, наступила осень с ее штормовой непогодой, и осторожный Дориа настойчиво советовал императору отложить экспедицию. Но Карл был непреклонен. Много ли нужно времени, выбирая погожие дни, для переброски армии, собранной на Менорке, в Северную Африку? И даже если не верить обещаниям старого хитреца Гассана, то сможет ли он со своим небольшим гарнизоном, состоявшим всего из 900 турецких янычар, отстоять город от мощного императорского войска?

В октябре, когда спала томительная летняя жара, армия Карла без особых помех сошла с кораблей неподалеку от Алжира. Тяжеловооруженная пехота императора с легкостью отбила попытки прибрежных племен помешать высадке. Вскоре имперские войска расположились вокруг Алжира и после трехдневного бесплодного ожидания сдачи города начали осадные работы. Итак, Гассан-ага обманул — его переговоры с Карлом были еще одним ловким маневром турецкой разведки, окончившимся, как и раньше, успехом.

Однако императору казалось, что его армия достаточно сильна, чтобы овладеть Алжиром и без содействия наместника Барбароссы. Но Карл ошибался. Начались холодные осенние ливни, затоплявшие палатки и разрушавшие траншеи. Кроме того, промок порох, и осадная артиллерия, а также аркебузы превратились в обременительную груду железа, тогда как турки могли успешно использовать свои отряды лучников. Гассан-ага начал контратаки. Отбивая одну из них, Карл попал под огонь крепостных пушек и с трудом отвел назад расстроенные ряды своих солдат.

Но это было только началом. Шторм рассеял испанские транспорты, многие из которых потерпели крушение, а та часть матросов, которые сумели спастись, были истреблены местными берберийскими племенами, ненавидевшими пришельцев. Ослабленная потерями, не имевшая запасов продовольствия, имперская армия поспешно бросила осадные работы и двинулась назад. Отступление под дождем голодных и упавших духом воинов не раз грозило превратиться в катастрофу. Из шедшего в арьергарде отряда мальтийских рыцарей спаслась лишь небольшая часть. Недаром холм, где происходила одна из стычек, арабы прозвали «Могилой рыцарей». У места высадки имперская армия нашла лишь немногие суда эскадры Дориа, уцелевшие во время бури. Карл еще рассчитывал удержать хотя бы этот кусок африканской земли, надеясь в будущем году доставить свежие подкрепления из Европы. Но осторожный Дориа упрямо доказывал, что, если сюда прибудет Барбаросса со своим мощным флотом, дело окончится гибелью всего войска.

Карл приказал уничтожить снаряжение, которое невозможно было взять с собой, бросить в море лошадей, которым нельзя было найти места на кораблях. Остатки армии погрузились на суда. Многие из этих кораблей во время возобновившегося шторма потеряли управление и были выброшены на алжирскую землю, попав в руки Гассана. Опасность угрожала и самому императору, который укрылся в маленькой гавани, где находился небольшой испанский гарнизон. Однако там не было продовольствия, а ослабевшие от голода гребцы были не в состоянии работать веслами на галерах, которые из-за пробоин начерпали много воды. Секретный агент французского короля Франциска, находившийся при войске Карла, с удовлетворением доносил своему хозяину о все новых несчастьях, обрушившихся на армию императора. Солдаты Карла, томимые голодом, «имели для еды только собак, кошек и траву». Император потерял 8 тыс. воинов, погибло 300 знатных испанских вельмож. Карла спасло прибытие нескольких кораблей из Сицилии, которые спешно переправили его из Африки как раз тогда, когда было получено известие о быстром приближении флота Барбароссы.

Лишь жалкие остатки грозной имперской армии — толпы оборванных, изголодавшихся солдат — добрались до различных портов в Испании и Италии. Французский шпион, находившийся в рядах имперских войск, сообщал: «Это было большее несчастье, чем об этом известно или чем то, что я способен описать Вашему Величеству. Он (Карл) будет вспоминать его всю свою жизнь». И действительно, Карл никогда не забывал того времени, когда он на торговом сицилийском корабле бежал из Африки, опасаясь увидеть на горизонте силуэты турецких кораблей и оказаться пленником Барбароссы. Ни разу на протяжении последующих семнадцати лет его жизни император не осмелился сам вести войну на море. Турецкий флот на долгие десятилетия установил свое главенство. Этому успеху в немалой степени способствовали не только флотоводческое искусство Барбароссы, но и его ловкость в тайной войне против императора.

В последующих своих рейдах Хайраддин выступал не только адмиралом турецкого флота, но и желанным союзником французского короля, который в 1543 году предоставил ему на несколько месяцев Тулон. Большинство намеченных совместных походов, правда, не было осуществлено. Франциск оказался не в состоянии выставить обещанные корабли и доставить необходимое снаряжение. Кроме того, он опасался допустить турок в Италию, где его войска сражались против имперцев: появление там «неверных» могло вызвать полный разрыв с Римом. Хайраддин согласился участвовать в осаде Ниццы, которая оборонялась испанским гарнизоном. Город был взят, и Хайраддин приказал отправить в Константинополь 5 тыс. жителей, в том числе 300 пытавшихся спастись в монастыре молодых девушек, которые должны были быть направлены в гаремы Константинополя. Правда, корабль с девушками был отбит испанскими галерами, которые под командованием Дориа спешили на помощь Ницце.

Испанский флот был основательно потрепан бурей и лишился боеспособности, тогда как суда турок сумели укрыться от непогоды в спокойной бухте. У Хайраддина возникла редкая возможность нанести сокрушительное поражение имперскому флотоводцу, оказавшемуся в беспомощном положении. Но напрасно французские дипломаты настойчиво просили «лорда Харадина», как тогда писали в официальных бумагах, не упускать представившегося случая. Хайраддин неожиданно заявил, что считает недостойным для доблестного солдата нападать на безоружного храброго моряка, каким является его «брат» Дориа. Разумеется, это неожиданное великодушие лишь усилило разговоры, что оба адмирала связаны каким-то тайным соглашением. Со своей стороны, Дориа впоследствии отпустил за сравнительно скромный выкуп захваченного в плен помощника Хайраддина Драгута, нанесшего потом неисчислимый ущерб Испании и другим западноевропейским государствам.

У Хайраддина могли быть и другие соображения. Он был крайне раздражен поведением французского короля, который помешал ему осуществить планы, сулившие огромную выгоду. Когда турецкий флот вернулся в Тулон, чтобы провести там зиму, французская разведка обнаружила, что гость ведет в Генуе тайные переговоры с Дориа. Формально дело шло о покупке у генуэзцев — на самом деле у Дориа — больших рулевых колес. Однако французы заподозрили, что Барбаросса готовится к сделке с императором о выдаче ему Тулона. Пришлось напрячь все финансовые ресурсы Французского королевства, чтобы наскрести необходимую сумму денег, потребованную Хайраддином в вознаграждение за свои услуги. Только после этого турецкий флот отбыл на родину.

Хайраддин умер в глубокой старости в 1547 году. В течение нескольких десятилетий после его смерти турецким флотом командовали его помощники и ученики. Вплоть до битвы при Лепанто в 1571 году турки сохраняли превосходство на море. Потерпев поражение от объединенного европейского флота в этой знаменитой битве, они уже на другой год сумели выставить новый флот, мало уступавший по мощи прежнему.

Однако постепенно в силу технического превосходства европейцы начали строить более мощные и устойчивые парусные корабли.

В первой половине XVII в. от некогда грозного флота турок почти ничего не осталось.

«Наш любимый капитан Кидд»

Пиратство, давно уже ставшее излюбленным сюжетом приключенческих романов, долгие века было важным фактором европейской политики. В XVI в. оно являлось — и оставалось отчасти в последующем столетии — острым оружием в борьбе Турции против Испании и итальянских государств. С конца XVI в. оно способствовало подрыву англичанами и голландцами могущества Испании в Атлантическом океане. Во второй половине XVII и начале XVIII в. пиратство имело серьезное значение в борьбе Англии и Франции за Северную Америку и испанские колонии в Новом Свете. Корсарские гнезда в Карибском море, знаменитая «Пиратская республика» на Антильских островах, объявленная вне закона вольница, грабившая корабли всех стран, нападавшая и убивавшая без разбора моряков и купцов всех наций, сами того не сознавая, играли значительную роль в политических расчетах, военных и дипломатических планах европейских кабинетов. Очень характерно, что не отличавшиеся брезгливостью пуританские святоши из Нью-Йорка или Бостона с охотой вкладывали деньги в пиратские предприятия.

Во время частых войн многие пираты, а также самые обыкновенные купцы и судовладельцы становились каперами, т. е. получали от властей патенты на ведение войны против кораблей, плававших под вражеским флагом. Не следует думать, что патенты соблюдались буквально. Один из капитанов получил от испанского губернатора патент, составленный на испанском языке, которого не понимали ни он сам, ни его жертвы. Только когда капер захватил первое испанское судно, капитану прочли, что его патент дает лишь право охотиться на свиней на территории одного из островов Антильского архипелага…

Однако нередко руками пиратов как в военное, так и в мирное время выполнялись многие задания разведывательного характера, совершались диверсии против той или иной территории или крепости, прерывались связи между колониями потенциального неприятеля и метрополией. Не только пираты маскировались под каперов или просто под мирные купеческие суда. Иногда и европейские правительства осуществляли свои планы руками пиратов или своих агентов, замаскированных под флибустьеров. Действия известных корсаров — Моргана и других — дают немало тому примеров. Это можно сказать и о самом знаменитом из них, капитане Кидде, приключения и судьба которого стоят особняком среди многочисленных пиратских историй, послуживших материалом для увлекательных произведений Дефо, Марриэта, Стивенсона, Жюля Верна, Сабатини и многих других известных писателей.

Капитан Кидд отнюдь не литературный герой, порожденный фантазией Эдгара По. Это вполне реальная историческая фигура. Вокруг имени Кидда давно уже складывались легенды. Особенно твердой была уверенность в существовании его сокровищ, закопанных где-то на Атлантическом побережье Соединенных Штатов. Более двух десятков специально снаряженных экспедиций, не смущаясь неуспехом предшественников, упорно искали клад Кидда, оцениваемый в 2 млн. долл. При продаже земли ее владельцы и поныне резервируют иногда для себя право проводить на своей бывшей территории поиски богатства, зарытого пиратом. Очередной газетной сенсацией не раз становилось намерение какого-нибудь богатого кладоискателя (будь то техасский нефтяной магнат или банкир из Новой Англии), используя новейшую землеройную технику, снова заняться поисками флибустьерского золота.

Чего только не приписывала легенда Кидду: и захват бесчисленного количества кораблей, и жестокую забаву над попавшими к нему в плен людьми — с повязкой на глазах и завязанными на спине руками их заставляли идти по доске, перекинутой через борт пиратского корабля, пока жертва не делала роковой шаг и не исчезала в морской пучине.

…Прошло более двух столетий после смерти Кидда — и вот неожиданная находка в архиве: два патента, подписанные английским королем Вильгельмом III и скрепленные большой государственной печатью. Один из них уполномочивал капитана каперского корабля захватывать «суда и имущество, принадлежащие французскому королю и его подданным». Другой патент разрешал капитану захватывать пиратов и их корабли на всех морях. Оба патенту были предназначены, как говорилось в самом начале этих документов, для «нашего доверенного и любимого капитана Уильяма Кидда». Итак, Кидд вовсе не был пиратом! Откуда же тогда возникла легенда о свирепом флибустьере и его зарытых сокровищах? И наконец, почему 23 мая 1701 года по приговору суда был публично повешен моряк, которого еще недавно король именовал в своем патенте «любимым капитаном»? Многое еще непонятно в деле Кидда, но главное уже ясно и изложено, например, в трудах Э. Уипла и других исследователей.

История эта началась задолго до рокового 23 мая и за тридевять земель от проживавшего в Нью-Йорке — тогда английской колонии — Уильяма Кидда. Созданная в начале XVII в. английская Ост-Индская компания сумела наладить выгоднейшую торговлю с Индией. От индийского императора (Великого Могола) она получила в аренду участки земли на берегу, где построила фактории. Аппетит приходит во время еды. В 1686–1690 годах компания попыталась прекратить выплату взносов за арендованную землю, а также прихватить «плохо лежащие» соседние области. Но Великий Могол был еще достаточно силен, чтобы привести в чувство обнаглевших купцов. Над пришельцами нависла угроза полного изгнания из Индии, и они поспешили путем униженных просьб, уступок, а также подкупа придворных императора вымолить его согласие на заключение мира. Едва толстосумы из Сити успели вздохнуть с облегчением и опять приняться за «мирную торговлю» с Индией, как последовала новая, совсем неожиданная неприятность. И ранее дополнительным «штрихом», омрачавшим отношения Ост-Индской компании с Великим Моголом, были частые нападения английских пиратов на индийские суда. А тут в феврале 1695 года пират Генри Ивери (по другим документам — Джон Эвери), снаряженный в экспедицию компанией нью-йоркских купцов, поступил весьма недипломатично. Ивери захватил большой корабль, принадлежавший самому императору. Пираты изнасиловали женщин, находившихся на корабле, среди которых оказалась тетка Великого Могола и его будущие наложницы, направлявшиеся в Индию. Немудрено, что представителей Ост-Индской компании посадили в тюрьму, где некоторые из них окончили свои дни. Другие служащие компании смогли спасти свои жизни только благодаря присутствию на территории факторий английских солдат.

В Лондоне забеспокоились. Правда, денег для организации экспедиции против пиратов в казначействе не нашлось. Однако король Вильгельм намекнул своим приближенным, что это может стать удобным и прибыльным полем для частной инициативы. Придворные аристократы тут же образовали синдикат, в который вошли министры Чарлз Монтегю, основатель Английского банка (будущий граф Галифакс), лорд Сомерс и др. Среди членов компании находился граф Беллемонт, недавно назначенный губернатором английской колонии Нью-Йорк. Джентльмены пришли к выводу, что будет небезвыгодно отобрать у пиратов награбленное, разумеется, не для возврата его законным владельцам, а чтобы наполнить собственные карманы.

Надо было найти подходящего капитана, который мог бы принять командование кораблями, призванными повести борьбу с флибустьерами. А тут как раз к Беллемонту приехал полковник Роберт Ливингстон из Нью-Йорка, решивший заблаговременно втереться в доверие к новому губернатору. Ливингстон был человеком, готовым на все. Он сам говорил о себе: «Я предпочитал бы именоваться „мошенником Ливингстоном“, чем бедняком». В ответ на вопрос Беллемонта житель Нью-Йорка поспешил назвать Кидда как возможного главу намеченной экспедиции против пиратов. К тому же Кидд находился в Лондоне, куда его вызвали для снятия показаний о выборах в местные органы власти Нью-Йорка, проходившие под контролем бывшего губернатора Флетчера. Кидд был уже немолодым, пятидесятилетним человеком, владельцем нескольких кораблей, занятых в торговле с Вест-Индией.

Ливингстон доставил Кидда к Беллемонту, и там ему прямо было сделано предложение стать капитаном корабля, который будет отправлен для охоты за пиратами. Собственно, о «предложении» можно было говорить лишь очень условно; когда Кидд попытался было отклонить опасную и сомнительную «честь», новый губернатор Нью-Йорка быстро перешел к угрозам: или Кидд соглашается, или Беллемонт найдет способы дать ему почувствовать всю тяжесть губернаторского гнева. Граф угрожал конфисковать любимую бригантину Кидда «Антигуа», на которой тот прибыл в Лондон. Моряк должен был согласиться. Беллемонт от имени всех участников синдиката заключил с капитаном и Ливингстоном формальное соглашение. Условия эти неплохо характеризуют алчность великосветских барышников: синдикат вносил 80 % денежных средств для снаряжения экспедиции, Кидд и Ливингстон — остальные 20 %. При этом Кидду и его партнеру следовало довольствоваться лишь 15 % добычи. Синдикат должен был получать 65 %, остальные 20 % шли команде. Иначе говоря, команда должна была получать всего пятую часть, а не половину добычи, как это обычно практиковалось на каперских кораблях. Вдобавок Беллемонт потребовал от Кидда формальное обязательство выплатить 20 тыс. ф. ст. в случае неудачи экспедиции. А Ливингстон должен был дать гарантию в сумме 10 тыс. ф. ст., что Кидд выполнит эти обязательства. Чтобы выплатить свой пай в новом предприятии, Кидду пришлось продать «Антигуа»…

В последующие месяцы капитан занялся подбором команды и оснащением корабля — знаменитой «Галеры приключений». Все это делалось впопыхах. Едва на корабле была ликвидирована течь, поспешно завербованные матросы получили приказ поднимать паруса.

В самом начале плавания «Галера приключений» встретилась с кораблем, причинившим ей больше вреда, чем любое пиратское судно. Это было английское военное судно «Герцогиня», которое, следуя применявшейся тогда практике, сняло с «Галеры приключений» лучших моряков, не обращая внимания ни на протесты Кидда, ни на различные охранные грамоты, которые он вез с собой. Пришлось вернуться в Лондон. Там один из тайных членов синдиката, адмирал Рассел, приказал капитану «Герцогини» вернуть захваченных матросов. Капитан выполнил приказ лишь частично: он возвратил столько же моряков, сколько снял с корабля Кидда, но это были те, от кого хотели избавиться на «Герцогине». Со значительно ухудшившимся составом команды Кидд отплыл в Нью-Йорк. По дороге в соответствии с имевшимся у него патентом Кидд захватил французскую шхуну. Она была продана в Нью-Йорке за 350 ф. ст. На эти деньги удалось закупить продовольствие для предстоявшего длительного плавания (об этом синдикат тоже не подумал заранее). У Кидда было менее половины нужных ему матросов, пришлось в последнюю минуту навербовать несколько десятков более чем сомнительных людей, единственных, кто соглашался участвовать в столь рискованном предприятии.

6 сентября 1696 года «Галера приключений» покинула нью-йоркский порт, направляясь через мыс Доброй Надежды в Индийский океан. В Нью-Йорке очень сомневались, что Кидду удастся удержать в повиновении свою разношерстную команду. Он даже не имел денег, чтобы платить им жалованье. Охотники за пиратами могли обратиться просто в пиратов.

Плавание проходило без особых происшествий: Кидд не повстречал ни флибустьеров, ни французских кораблей. У мыса Доброй Надежды «Галера приключений» бросила якорь рядом с четырьмя английскими судами. Капитан одного из них хотел «прихватить» двадцать или тридцать матросов с корабля Кидда. Тот сделал вид, что не имеет ничего против, а ночью поспешно покинул опасных соседей и спасся бегством…

Прошло 11 месяцев, а «Галера приключений» все еще не обнаружила ни одного пиратского корабля. Вероятно, пираты не только избегали встречи с хорошо вооруженным судном, но и до поры до времени отсиживались в укромных местах. Все это мало устраивало экипаж корабля. Среди находившихся на полуголодном пайке матросов росло недовольство. Раздавались голоса, что, раз не видно пиратов, стоит взять на себя их роль и захватить проплывавшие мимо британские суда. 15 августа 1697 года «Галера приключений» угрожающе приблизилась к флотилии таких судов, но конвоировавшие их два английских военных корабля направили жерла своих орудий на судно Кидда. Тому пришлось ретироваться. В начале сентября капитан снял с арабского корабля двух человек, заставив их служить лоцманами. 22 сентября «Галеру приключений» атаковали два португальских военных корабля. Капер отбил нападение, но отказался взять в плен побежденного противника. В октябре «Галера» встретила английский корабль «Верный капитан». Кидд, побывав на корабле, убедился, что это действительно британское судно, и разрешил ему следовать дальше. Однако на борту «Галеры приключений» едва не вспыхнул мятеж. Матрос Уильям Мур и другие потребовали захватить ценности, которые везли с собой купцы — пассажиры «Верного капитана». Кидду удалось угрозами погасить искру мятежа. Через неделю, когда на горизонте показался голландский корабль, Мур опять возглавил мятежников. Кидд схватил попавшуюся под руку корабельную бадью и ударом по голове сбил Мура с ног. Мур умер на другой день.

Вскоре Кидд захватил французский корабль и раздал своей команде причитающуюся ей часть добычи. В конце 1697 года и в начале следующего Кидд сумел захватить еще два небольших судна. Наконец Кидду достался «большой приз» — корабль «Кведаг мерчэнт» с грузом стоимостью 45 тыс. ф. ст. «Кведаг мерчэнт» не сопротивлялся и представил свои корабельные документы. Среди них, как потом утверждал Кидд, находились французские паспорта. Это означало, что часть груза или все судно целиком являлось французским и становилось законной добычей капера. После этого «Галера приключений», нуждавшаяся в серьезном ремонте, и захваченный ею «приз» отправились чиниться на Мадагаскар. Что произошло дальше — остается неясным. Несомненно только, что команда взбунтовалась, сожгла ранее захваченный французский корабль, ограбила и потопила «Галеру приключений», пыталась убить Кидда и присоединилась к одному из пиратских капитанов — Калифорду. Кидду удалось отбиться и с немногими сохранившими ему верность членами экипажа и частью добычи — 30 тыс. ф. ст., которые он раньше хорошо припрятал, на «Кведаг мерчэнт» уйти от преследования. Дождавшись благоприятного ветра, он осенью 1698 года направился в длинный обратный путь вокруг мыса Доброй Надежды. В апреле 1699 года корабль с его малочисленной истощенной командой бросил якорь у одного из небольших островов в Карибском море. Кидд отправил на берег бот за водой и провиантом. Матросы вернулись с неожиданной вестью:

— Капитан Кидд, сэр, вы объявлены пиратом!

«Кведаг мерчэнт» не мог двигаться дальше без серьезного ремонта. Кидд оставил его у восточных берегов Сан-Доминго в надежных руках, купил небольшой шлюп «Святой Антоний» и прибыл на нем в Нью-Йорк. Через посредство своего адвоката Кидд уведомил членов синдиката, что готов передать захваченные им 30 тыс. ф. ст. Это составляло 500 % прибыли на вложенный им капитал. Взамен Кидд просил лишь справедливого отношения. Он получил от губернатора Беллемонта обнадеживающий ответ.

На острове Гардинер, неподалеку от Лонг-Айленда, Кидд зарыл два мешка с ценными вещами и сундук с каким-то количеством золота и серебра. Он указал владельцу острова место, где были закопаны мешки и сундук. 28 июня 1699 года шлюп Кидда прибыл в Бостон. Кидд оказался в руках Беллемонта. Никто из близких и знакомых капитана не сообщил ему, что в Англии за время его отсутствия произошли важные перемены. Возможно, провинциалам, жившим в далекой колониальной глуши, ничего не было известно о борьбе партий и придворных интригах в столице.

Члены синдиката, принадлежавшие к партии вигов, стали подвергаться все более сильным нападкам со стороны своих противников — тори — за содействие «пирату» Кидду. Тори жадно ловили слухи, которые могли скомпрометировать Кидда: он бежал от английских военных судов, обещав ранее предоставить им матросов; он отказывался салютовать британскому флагу; он подбирался к богатым торговым кораблям, но был отогнан военными судами. Раздавались требования полного парламентского расследования.

Ост-Индская компания поспешила подать петицию о том, чтобы у Кидда отобрали «украденные» им сокровища Великого Могола. Министры Вильгельма III решили, что в таких условиях удобнее всего пожертвовать Киддом, превратив его в козла отпущения. Он был признан пиратом, для поимки его направили военные корабли. Было объявлено об амнистии всем матросам Кидда, кроме него самого, в надежде, что они станут свидетелями обвинения против своего командира.

Беллемонт потребовал от капитана подробный дневник путешествия, а так как Кидд не успел составить объяснение в представленный ему жесткий срок, губернатор приказал арестовать моряка. При этом был распространен слух, что иначе Кидд мог скрыться от правосудия. Тюремный режим изо дня в день становился все более суровым. Кидду запретили свидания с женой, заковали в кандалы, вделанные в стену его камеры. Кидд покинул тюрьму только через полгода, чтобы под конвоем перейти на военный корабль «Эдвайз» для отправки в Лондон. Парламент находился накануне роспуска. Тори добились принятия специальной резолюции, запрещавшей проведение суда над Киддом до созыва нового парламента. Они боялись, что во время перерыва в заседаниях парламента министры-виги организуют поспешный суд над Киддом и сумеют спрятать концы в воду.

В апреле 1701 года новый парламент принял резолюцию о предании Кидда суду, который начался 8 мая. Этот суд был скорым и неправым. В центре внимания стоял вопрос: были ли обнаружены французские паспорта на «Кведаг мерчэнт»? Иначе говоря, принадлежал ли захваченный груз подданным вражеской страны? Прокурор доказывал, что существование паспортов — вымысел. Правда, многие свидетели обвинения не отрицали, что им приходилось слышать об этих паспортах. Некоторые моряки даже видели какие-то бумаги, которые, как объяснил Кидд неграмотным матросам, были французскими паспортами. Однако приговор был предрешен.

До последней минуты Кидд отказывался раскаяться и признать себя пиратом. 23 мая состоялась казнь. В первый раз веревка оборвалась под тяжестью тела осужденного, и он, шатаясь, поднялся на ноги. К Кидду поспешил священник Лоррен, который помог ему снова встать под виселицей. «Я обратил его внимание, — писал позднее Лоррен, — на великую милость Господню, давшую ему неожиданно дополнительную отсрочку, чтобы он мог воспользоваться этими немногими, подаренными ему милостиво минутами, дабы укрепиться в вере и раскаянии… и он раскаялся от всего сердца».

…А через два столетия американский историк Р. Д. Пейн, работая в Английском государственном архиве, нашел французские паспорта, о которых говорил Кидд. Теперь известно, что эти паспорта были посланы Беллемонтом в Лондон и направлены комиссии палаты общин, расследовавшей дело Кидда. Она, в свою очередь, передала их адмиралтейству, чтобы представить в распоряжение Кидда для защиты на суде. Однако адмиралтейство скрыло паспорта, а члены парламентской комиссии не стали настаивать: почтенные джентльмены отлично понимали, что спасать Кидда не в интересах их партии.

Конечно, дело было не только в одних французских паспортах. Некоторые поступки Кидда во время его крейсирования в Индийском океане так и остались необъясненными.

Ну а «сокровище» Кидда? Ценности, закопанные капитаном на острове Гардинер, были обнаружены и конфискованы чиновниками, действовавшими по приказу Беллемонта. Сам губернатор умер за два месяца до суда над Киддом, причем совершенно разоренным человеком. Куда же ушли деньги Кидда, попали ли они в руки членов синдиката? Все имущество капитана было продано с аукциона за 6471 ф. ст. Наконец известно, что Кидд сохранил часть золота и алмазов на своем шлюпе. После ареста капитана Беллемонт немедленно послал своих людей на шлюп. Но им пришлось лишь убедиться, что корабль сожжен матросами, а команда успела уплыть на каком-то судне в неизвестном направлении. Возможно, что эти моряки где-то на одном из островов Вест-Индии и зарыли до сих пор не разысканный клад.

Зловещая леди Гамильтон

В тайной войне, сопровождавшей открытую войну между термидорианской, а потом наполеоновской Францией и Англией, немалое место занимала борьба разведок на юге Италии, где она приобретала местную окраску в связи с особыми условиями этого района.

Королевство обеих Сицилий (так называлось Неаполитанское королевство, в состав которого входила и Сицилия) с 30-х годов XVIII в. управлялось одной из ветвей династии Бурбонов. Фактическим правителем королевства в конце этого столетия была властная Мария-Каролина, сестра французской королевы Марии-Антуанетты, обладавшая такой же узостью взглядов, аристократическим презрением к народу и вдобавок злобным, мстительным характером, испепеляющей ненавистью к своим противникам. Напротив, ее муж, король Фердинанд IV, был полнейшим ничтожеством. Его почти открыто называли «королем лаццарони», как именовали суеверную, детски невежественную и любопытную, всегда склонную к грабежу и насилиям толпу неаполитанских босяков. Действительно, трусливый, полный предрассудков, равнодушный ко всему, кроме охоты да еще грубого разврата, король был олицетворением лаццарони на королевском престоле. Когда известная авантюристка Сара Годар (англичанка, жена карточного шулера и приятельница знаменитого авантюриста Казановы) взялась, вероятно, по поручению «испанской партии», враждовавшей одно время с Марией-Каролиной, обольстить короля, она великолепно учла, какой язык будет доступен пониманию Его Величества. Встретившись однажды с королем на охоте и вскоре разместившись в театральной ложе, расположенной так, чтобы ее никак не миновал монарший взор, Годар послала Фердинанду записку довольно категоричного характера: «Жду Вас на том же месте и в тот же час с тем же нетерпением, с каким корова стремится к быку». Однако Годар все же переоценила королевский интеллект. Взрывы довольного хохота, которым сопровождал Фердинанд чтение этой записки, вызвали подозрение королевы. Записка оказалась в ее руках, и авантюристке пришлось покинуть Неаполь.

Более преуспела другая искательница приключений, тоже англичанка. Она поняла, что значительно вернее будет действовать не при посредстве короля, а через Марию-Каролину. Еще менее тайной была эта нехитрая истина для британской разведки и дипломатии, которая долгое время не использовала ее просто за ненадобностью. Поэтому первоначально Эмме Лайон, более известной под именем Эммы Харт, пришлось действовать на собственный страх и риск.

Выросшая на самом дне общества, Эмма с ранних лет была втянута в омут разврата. Позднее ей удалось подцепить одного молодого аристократа, который взял свою любовницу в заграничное путешествие и представил в Неаполе своему дяде, английскому послу Уильяму Гамильтону. Задолго до этого овдовевший, пожилой сэр Уильям уже очень давно занимал свой дипломатический пост. Его обязанности, впрочем, не были столь многосложны, чтобы не оставлять досуга для собирания коллекций картин и античных статуй, — англичанин был большим поклонником и знатоком греческого и римского искусства.

Прошло немного времени, и Эмма перешла от племянника к дяде, став не только любовницей посла, но и признанным центром артистического и литературного салона, в который был превращен богатый дом Гамильтона. Гости сравнивали ее с античными статуями, которые украшали мраморные лестницы и залы пышного посольского особняка.

Леди Эмма Гамильтон

Сэр Уильям Гамильтон

Современники — от молодого Гете, как раз в это время, в 80-е годы XVIII в., совершавшего свою поездку по Италии и посетившего Гамильтона, до какого-нибудь итальянского аббата с артистическими наклонностями — в один голос пишут об исключительной красоте белокурой хозяйки салона. О том, что они не преувеличивали, свидетельствуют все портреты, сделанные известным художником Ромни. Эмма быстро выучила французский и итальянский языки, она обладала хорошим голосом и отлично танцевала. Этим, впрочем, не ограничивались ее способности прирожденной актрисы — она могла исполнить любую роль, в том числе и роль супруги посла. После пяти лет пребывания в Неаполе она достигла своей цели, выйдя замуж за Гамильтона. Ему перевалило за шестьдесят. Эмме было всего двадцать шесть лет. Ей удалось добиться еще одного успеха. Хотя женщине с таким прошлым, как у нее, нельзя было и думать, чтобы быть принятой при чопорном английском дворе, а это, в свою очередь, по существовавшему обычаю закрывало для нее доступ в королевский дворец в Неаполе, леди Гамильтон сумела преодолеть препятствие.

Сначала при Неаполитанском дворе Эмму приняли, поскольку было особенно нужно поддерживать добрые отношения с английским послом. Но прошло немного времени, и Эмма Гамильтон сумела сделать себя необходимой, что сразу же было оценено в английском Форин офис.

Эмма мобилизовала все свои актерские способности, чтобы понравиться королеве Марии-Каролине, и это ей удалось в полной мере. По-видимому, немалую роль здесь сыграло и умение тонко льстить. Леди Гамильтон не могла отделаться от слащаво-восторженного тона в отношении королевы даже в сугубо деловых бумагах, которые она потом посылала в Лондон и в которых этот тон мог быть уместным, только если существовала опасность перехвата дипломатической почты иностранными разведчиками. Вскоре леди Эмма уже пела дуэты с Фердинандом и обедала за одним столом с членами королевской семьи. Эмма добилась роли наперсницы надменной королевы не только с помощью своих артистических талантов. Она умела раньше всех сообщать ей, иногда с видом полной беспечности или неопытности, немаловажные дипломатические секреты. Марии-Каролине было, разумеется, не обязательно знать, что такая «неосторожность» была заранее одобрена в Лондоне. Эмма как раз в это время писала английскому министру иностранных дел Гренвиллю: «Сообщите мне какие-либо новости как частного, так и политического порядка. Помимо моей воли я вследствие своего положения здесь оказалась втянутой в политику и хотела бы получить новости для нашей горячо любимой королевы, которую я обожаю» (далее шел целый абзац, повествующий о талантах и добродетелях Марии-Каролины и том безграничном восхищении, которые они вызывают у леди Гамильтон). Гренвиллю не стоило скупиться на новости — шел 1792 год, назревала война с революционной Францией, и Неаполь мог оказаться небесполезным орудием английской политики.

Разумеется, французские события вызвали у Марии-Каролины ярость, смешанную со страхом и сознанием собственного бессилия. Правда, непосредственной опасности изнутри ждать не приходилось: влияние французских идей не распространялось за пределы узкого круга интеллигенции и либерального дворянства. Тем с большей жестокостью двор обрушился на местных якобинцев.

Постепенно Неаполь оказался втянутым и в войну против Франции. Первые наполеоновские победы в Италии насмерть перепугали Фердинанда. Однако в это время в планы Наполеона, сосредоточившего все силы против Австрии, не входило завоевание Неаполя. Грозу временно пронесло. Наполеон отправился в далекий Египет, а победа при Абукире сделала англичан хозяевами Средиземного моря. Немудрено, что победителя лорда Нельсона встречали в Неаполе с триумфом. Еще ранее познакомившийся с Эммой, прославленный адмирал на этот раз целиком попался в искусно расставленные сети. Однако, находясь во многом под влиянием своей возлюбленной, Нельсон в то же время через посредство Эммы оказывал прямое воздействие на умонастроение и планы Марии-Каролины. А цель, которую ставил Нельсон, — не допустить никакого компромиссного соглашения между Неаполем и Францией, втянуть Королевство обеих Сицилий в новую антифранцузскую коалицию. Это ему удалось без особого труда — симпатии королевы Марии-Каролины целиком принадлежали воинственной политике, а не тем уклончивым маневрам, которые рекомендовали Фердинанду и пытались проводить более осторожные министры.

Неаполитанская армия — во главе ее был поставлен австрийский генерал Мак, тот самый, который через несколько лет после этого был разгромлен Наполеоном и капитулировал в Ульме, — двинулась в поход и первоначально вытеснила численно уступавшие ей французские войска из Рима. Однако французский командующий Шампионне быстро сосредоточил свои силы и нанес неаполитанцам одно за другим ряд тяжелых поражений. Кое-как сколоченная неаполитанская армия фактически распалась.

Французские войска форсированным маршем и не встречая особого сопротивления двинулись к Неаполю. Во дворце царила паника, и 21 декабря королевская семья поспешно отплыла на Сицилию на английском корабле «Вэнгард», прихватив с собой драгоценности, любимых собак Фердинанда, некоторых избранных придворных, а также послов держав, находившихся в войне с Францией. По дороге разразился шторм, по мнению Нельсона, самый сильный из испытанных им на море, пассажиры готовились к смерти. Сэр Уильям Гамильтон ходил с двумя пистолетами, решив не глотать соленой воды при кораблекрушении, а сразу пустить себе пулю в лоб. А австрийский посол князь Эстергази даже выбросил за борт украшенную алмазами табакерку, на которой была нарисована в вольной позе его любовница, ибо, как невозмутимо доносил Нельсон в Лондон, «считал крайне неблагочестивым держать при себе столь мирскую вещь, находясь на пороге вечности». Однако все обошлось. В Палермо Фердинанд занялся, как обычно, своими собаками и охотой на вальдшнепов, а Мария-Каролина целиком отдалась ярости против французов и неаполитанских республиканцев.

Адмирал Нельсон

Придя в себя после пережитых волнений, королева и ее английские советники сделали вывод, что далеко еще не все потеряно. Правда, лаццарони, с таким неистовством еще недавно грабившие и убивавшие всех заподозренных в симпатиях к французам, теперь восторженными криками встретили вступившего в Неаполь Шампионне и его пышную свиту (и использовали время безвластия для того, чтобы основательно разграбить королевский дворец). Однако за пределами Неаполя французы почти не имели опоры, и их небольшая армия, легко одолевшая войска Мака, не могла справиться с начавшимися почти стихийно партизанскими выступлениями против завоевателей. К тому же Шампионне был вскоре сменен генералом Макдональдом, больше думавшим не о насаждении республиканских принципов, а о реквизициях, чтобы удовлетворить требования Директории, да и самому разбогатеть на войне.

В этих условиях Мария-Каролина — с прямого благословения ее неизменной приятельницы леди Гамильтон — выразила готовность оказать содействие предприятию, предложенному кардиналом Руффо. Решительный прелат, напоминавший чем-то кондотьеров Возрождения, взялся поднять бунт против французов и республиканцев в своей родной Калабрии, превратить ее во вторую Вандею и повести навербованную и фанатичную массу невежественных крестьян против французских и неаполитанских «безбожников». План удался на славу. Действия Руффо сопровождались страшными зверствами, которые творили толпы, стекавшиеся в ряды «армии святой веры», над захваченными в плен республиканцами. Вскоре обстановка на других театрах войны побудила Директорию отозвать армию из Южной Италии. По настоянию Эммы Гамильтон, Нельсон, вернувшийся с флотом в Неаполь, объявил недействительными условия капитуляции, которую заключил кардинал Руффо с республиканцами. Началась полоса белого террора, который превосходил все виденное доселе. Людей пытали, подвергали мучительной казни по одному подозрению в республиканизме. Среди этой оргии убийств и истязаний королевская чета вернулась в Неаполь. Даже кардинал Руффо был обескуражен кровавым разгулом, осуществлявшимся по решению спешно созданного трибунала «Государственной хунты» или вовсе без всяких судебных формальностей. Он твердо решил отказаться от дальнейших военных планов, заявив, что «некоторые глупости делают лишь раз в жизни». Были довольны лишь королева и ее английские друзья, стремившиеся превратить Неаполь в антифранцузский бастион на юге Европы. Все эти расправы помогли Бурбонам сохранить престол еще несколько лет.

После прихода к власти Наполеон первое время предпочитал делать вид, что верит в желание Фердинанда поддерживать мирные отношения с Францией. Вся остальная Италия была занята французской армией, и даже в пределы самого Неаполитанского королевства были введены наполеоновские войска. Французский посол в Неаполе, бывший депутат Конвента Алкье создал свою сеть осведомителей, наблюдавших за интригами двора. Наполеоновская разведка прилагала особые усилия, чтобы перехватывать всю корреспонденцию между королевой и неаполитанским послом в Париже Галло. Тот знал, что их переписка попадает в руки французов, и просил королеву быть осторожной в выражениях. Однако Мария-Каролина не всегда могла сдержать себя, когда начинала поносить последними словами «корсиканского авантюриста». Французы сумели наладить регулярный перехват корреспонденции Марии-Каролины с другими иностранными державами, особенно с Австрией, на которую неаполитанская королева возлагала свои надежды.

Осенью 1805 года началась война с Австрией, и вскоре Алкье мог с торжеством сообщить Марии-Каролине о капитуляции Мака при Ульме, иронически подчеркнув, что австрийская армия потерпела значительно большее поражение, чем неаполитанцы под командой этого незадачливого генерала, и поэтому они не могут нести ответственность за их разгром французами. А после Аустерлица Наполеон попросту объявил, что неаполитанские Бурбоны перестали царствовать. Французские войска заняли Неаполь, королем был провозглашен брат Наполеона Жозеф. Когда он получил испанский трон, Королевство обеих Сицилий было передано маршалу Мюрату. Фердинанд и Мария-Каролина снова — на этот раз надолго, на целых десять лет, — бежали на Сицилию, находившуюся под охраной английского флота.

Одному из высокопоставленных слуг королевы маркизу Галло смена режима нисколько не повредила. Призывая свою повелительницу к осторожности в переписке с ним, чтобы не сыграть на руку французской разведке, маркиз, руководствуясь тоже похвальной предусмотрительностью, пока еще было время, тайно поступил на службу к Наполеону. Недаром император горячо рекомендовал его в своем письме, вернее, приказе, Жозефу Бонапарту: «Он (Галло) будет первым неаполитанцем, который принесет Вам присягу». Галло обладал неплохим архивом — 1400 письмами королевы Марии-Каролины, которые он предпочел сохранить, а не предавать огню по прочтении, как того требовала инструкция королевы. Эти письма раскрывали всю дипломатическую игру Неаполитанского двора за предшествовавшие годы.

Граф Монте-Кристо

После поражения Наполеона префект парижской полиции Паскье принял меры, чтобы обеспечить себе теплое место в администрации вернувшихся Бурбонов. В официальных бумагах не осталось никаких упоминаний о видных роялистах, состоявших агентами наполеоновской разведки. Зато Людовик XVIII, принявший Паскье, получил от него из рук в руки оригинальный подарок — изящно переплетенный том, содержащий список всех агентов полиции, начиная с 1790 года. Паскье уверил короля, что это единственный экземпляр столь ценного реестра. Может быть, это соответствовало действительности. Несомненно, однако, что список был не совсем полным — в нем отсутствовали имена немалого числа влиятельных роялистов. Они сумели оценить скромность Паскье, усердно способствуя его карьере (он стал позднее министром иностранных дел) и всячески рекомендуя бывшего императорского префекта вниманию и без того благосклонного к нему короля.

Между прочим, Реставрация не уменьшила числа соперничавших полиций и разведок. Были дворцовая полиция, полиция графа д’Артуа — наследника престола, военная полиция, разведки отдельных министров, собственная полиция и разведка духовенства. Это перечисление можно легко продолжить. Специальную разведку завело и французское посольство в Лондоне. Ее возглавлял в 1822 году некий Бривазак-Бомон. Эта разведка имела прежде всего задачу наблюдать за бонапартистами, но отнюдь не гнушалась и дипломатических тайн. Бривазак-Бомон тратил на разведку больше, чем присылали из Парижа; в результате два раза он попадал в долговую тюрьму. Позднее его отозвали, но созданная им секретная служба продолжала активно действовать.

Полиция Реставрации очень гордилась улучшением техники перлюстрации писем — особенно дипломатической корреспонденции, при вскрытии которой приходилось соблюдать особые меры предосторожности. Служащий полиции — некий Лендар — изобрел быстро застывавший сплав, с помощью которого можно было легко по конвертам, запечатанным сургучом, сделать копии употреблявшихся дипломатами печатей. Впрочем, использовался и другой, старинный способ. Был подкуплен, например, служащий британского посольства, который передавал на просмотр французской полиции все посылавшиеся через него депеши. Англичанин брал недорого, всего 300–400 франков в месяц (эти деньги ему еще выплачивались осенью 1822 года).

К эпохе Реставрации относится действие одного из наиболее известных романов А. Дюма «Граф Монте-Кристо», сюжет которого большинству читателей хорошо знаком с детских лет. Однако далеко не всем известно, что главные линии сюжета знаменитый французский романист позаимствовал из исторической работы некоего Пеше, основанной на архиве парижской полиции. Дюма отнес начало романа к 1814–1815 годам — ко времени Первой Реставрации. Юный моряк Эдмон Дантес, выполняя последнюю волю своего умершего капитана, привозит во Францию письмо, не подозревая, что в нем содержатся инструкции тайной бонапартистской организации, подготовлявшей возвращение Наполеона с острова Эльба. Данглар, завидовавший сослуживцу, который теперь стал капитаном корабля, и Фернан, мечтавший отнять у него невесту Мерседес, пишут донос на Дантеса. Следователь Вильфор приказывает без суда заточить Дантеса в замок Иф. Таким путем этот судейский чиновник, сделавший карьеру при Бурбонах, надеется скрыть, что Дантес привез письмо к отцу Вильфора — руководителю бонапартистского подполья.

В жизни все было иначе, хотя тоже самым непосредственным образом было связано с происходившей тогда ожесточенной тайной войной. Прототипом Дантеса являлся бедный парижский сапожник Франсуа Пико, родом из Нима. Однажды он зашел к своему земляку трактирщику Матье Лупиану и с торжеством сообщил радостную новость — в следующий вторник он женится на богатой и красивой девушке Маргарите Вигору. Завистливый кабатчик был уязвлен в самое сердце. Когда Пико ушел, Лупиан предложил трем своим приятелям, тоже уроженцам Нима, наказать хвастуна Пико. Сказано — сделано. Несмотря на робкие возражения одного из друзей — Антуана Аллю, был состряпан донос полицейскому комиссару, а тот поспешил переправить его начальнику одной из наполеоновских полиций Савари. В доносе утверждалось, будто Пико — агент английской разведки, дворянин из Лангедока, обеспечивающий связь с роялистами в южных и восточных департаментах Франции. По приказу Савари Пико был схвачен и брошен в темницу. Тщетно родители и невеста пытались наводить справки — арестованный исчез без следа.

Семь лет просидел Пико в мрачном каземате. Другой заключенный — прелат из Милана, также, очевидно, жертва тайной войны, завещал ему свое наследственное имение, капиталы, положенные в иностранные банки, рассказал о тайнике, где им было спрятано много золота и драгоценных камней. После падения Наполеона, в 1814 году, Пико вышел из тюрьмы и отправился в Италию, потом в Амстердам и вступил в права наследства.

Трудно было поверить, что этому сгорбленному от страданий человеку всего 34 года, невозможно было узнать в нем прежнего жизнерадостного и веселого малого, завоевавшего любовь красавицы Маргариты. Однако бедный ремесленник вышел из тюрьмы миллионером.

Со время «Ста дней» Пико притворялся больным. После вторичного воцарения Бурбонов он стал наводить справки о причинах своего ареста. Он узнал, что его невеста Маргарита Вигору два года ждала пропавшего жениха, а потом приняла предложение кабатчика Лупиана. Под именем аббата Бальдини Пико приехал в Рим, где жил Антуан Аллю. Итальянский священник рассказал Аллю, что во время владычества Наполеона, его, Бальдини, держали в суровом заключении в Неаполе, в замке Окуф. В тюрьме Бальдини познакомился с Пико. Тот перед своей кончиной просил прелата выполнить одну его просьбу. Он, Пико, получил от другого заключенного — англичанина — в наследство алмаз стоимостью в 50 тыс. франков. Пусть Бальдини съездит в Рим к Антуану Аллю и расспросит того, не известна ли ему причина ареста Пико. Если Аллю согласится рассказать об этом, Бальдини должен передать ему в подарок алмаз, а сам вернуться в Неаполь и начертать имена людей, погубивших Пико, на его могильной плите. После некоторых колебаний Аллю назвал имена Лупиана и двух его сообщников. Получив алмаз, Аллю продал его ювелиру за шестьдесят с лишним тысяч франков. Однако вскоре Аллю узнал, что драгоценный камень был перепродан ювелиром какому-то турецкому купцу за сумму, вдвое большую. Подстрекаемый женой, Аллю убил ювелира и похитил его деньги, после чего преступная чета скрылась во Франции.

А Пико приступил к осуществлению своего плана мести. Он добыл отличные рекомендации и нанялся официантом в ресторан, который содержал разбогатевший Лупиан. Его жене показалось знакомым лицо нового слуги по фамилии Просперо, но и она не узнала его. Двое соучастников Лупиана по-прежнему часто бывали у земляка. Вскоре одного из них нашли на мосту, заколотого кинжалом, на ручке которого были вырезаны слова: «Номер первый». Прошло немного времени, и был отравлен другой сообщник; к черному сукну, которым был обтянут его гроб, кто-то прикрепил записку: «Номер второй». Еще до этого на семью Лупиана обрушились тяжкие несчастья. Его дочь была обесчещена каким-то богатым маркизом. Он, правда, неожиданно согласился жениться на обольщенной им девушке, но во время свадебного бала выяснилось, что мнимый маркиз — беглый каторжник, который снова скрылся от преследовавшей его полиции. А еще через несколько дней сгорел дом, где помещался ресторан Лупиана. Прошло немного времени, и юного сына Лупиана втянули в воровскую компанию, его арестовали и приговорили к двадцати годам тюрьмы. Жена Лупиана умерла от горя, а дочь стала любовницей Просперо, который обещал уплатить долги ее отца.

Поздно вечером в темной аллее парка Тюильри Лупиан встретил человека в маске. Это был Пико, который рассказал Лупиану о своей мести и поразил его кинжалом, на котором было написано: «Номер три». Однако, когда Пико покидал место преступления, на него набросился какой-то незнакомец, заткнул рот, связал веревками руки и ноги. Пико пришел в себя в темном подвале. Незнакомец — Антуан Аллю, который наконец догадался, кто погубил Лупиана и его друзей. Несколько дней Аллю издевался над теперь беззащитным Пико, морил его голодом и жаждой, требуя за каждый кусок хлеба и глоток воды по 25 тысяч франков. Пико, которого богатство сделало скупым, отказывался платить до тех пор, пока голод и страх не лишили его рассудка. Надежды Аллю овладеть миллионами Пико были разрушены.

Аллю в ярости убил своего пленника и бежал в Англию. В 1828 году, перед кончиной, он признался во всем католическому священнику, который под диктовку умирающего записал страшный рассказ о целой цепи преступлений. Скрепленный подписью Аллю, этот документ поступил в архив парижской полиции, был изложен в работе Пеше и стал после этого материалом для лучшего романа Дюма.

Конечно, под пером художника мрачная история Пико преобразилась. Кровожадный убийца превратился в мстителя, воплощавшего справедливость и правосудие. Неизвестно, чем руководствовался Дюма, отнеся арест своего героя ко времени не Империи, а Реставрации. Возможно, здесь сыграло роль стремление приблизить годы, когда в «Графе Монте-Кристо» развертываются сцены мщения, ко времени написания романа (таковым было пожелание издателя). Однако Эдмона Дантеса, как и Франсуа Пико, бросают в тюрьму на основании столь же обычного, сколь и страшного в ту эпоху обвинения, что он — секретный агент неприятеля. Герой «Графа Монте-Кристо», как и его прототип, становится одной из многих случайных жертв тайной войны.

Незнакомый Наполеон

Два консула

В XVIII в. остров Гаити, поделенный между Францией и Испанией, был крупнейшим поставщиком сахара. Выращивание и переработка сахарного тростника были основаны на труде рабов-негров, вывозимых из Африки. Французская революция изменила судьбы острова. В 1790 году там началось мощное восстание мулатов и негров. Французские плантаторы обратились за поддержкой к англичанам и испанцам, воевавшим против Республики. В Париже Конвент декретировал отмену рабства, в феврале 1794 года бывшим невольникам были предоставлены политические права. Негры во главе со своим вождем Туссеном-Лувертюром помогли французским республиканским полкам в 1798 году, уже во время Директории, изгнать англичан. В январе 1801 года войска Туссена освободили также часть острова, являвшуюся колонией Испании.

Французская Директория, не имевшая возможности вследствие господства Англии на море послать свои войска в Сан-Доминго, направила туда специальную миссию во главе с генералом Эдувиллем, которая тайно пыталась разжигать вражду между неграми и мулатами. Более того, стремясь к восстановлению рабства в Сан-Доминго, правительство Директории изобрело план избавления от Туссена с помощью… «революционной войны». Ему предложили возглавить отряд для освобождения негров в США и на английской Ямайке. В случае его согласия вторгнуться в южные штаты, разъяснил присланный из Парижа офицер Дебюиссон, Туссену будет оказана помощь со стороны французского флота. Туссен не дал себя обмануть. Потерпели неудачу и планы Эдувилля добиться роспуска негритянской армии. Его попытки разжигания междоусобицы вызвали широкое возмущение. Эдувиллю пришлось спешно покинуть Сан-Доминго на борту французского корабля.

7 июля 1801 года Национальное собрание острова утвердило республиканскую конституцию, главой нового государства стал Туссен-Лувертюр, которого французы стали называть консулом Гаити.

Наполеон Бонапарт, тогда первый консул Французской Республики, отказался утвердить конституцию, делавшую Гаити почти независимой страной. Наполеон осведомился, какая система на Гаити будет приносить Франции наибольшие финансовые выгоды. Ему ответили, что такой системой может быть та, которая существовала до революции. «Тогда, — заявил он, — чем быстрее мы вернемся к ней, тем лучше». В качестве первого шага Бонапарт объявил, что французские законы не будут действительны в колониях, которые должны управляться на основе специальных декретов. Но он еще не имел возможности организовать вооруженную интервенцию. Поэтому была опубликована прокламация, в которой население Сан-Доминго уведомлялось, что «священные принципы свободы и равенства для черных не будут нарушаться или подвергаться изменению».

На остров была отправлена новая французская миссия. Но Туссен, имевший своих разведчиков в Париже (это были французы Юэн и Эбекур), разгадал намерения Наполеона, который к тому же приказал сохранять рабство на острове Мартиника. Во время переговоров, приведших к заключению Амьенского мира с Англией (1802–1803 годы), у Наполеона появилась возможность послать в Сан-Доминго военную экспедицию, не опасаясь противодействия господствовавшего на море британского флота. Бонапарт после уступки Испанией Луизианы стремился основать французскую империю в Западном полушарии.

В начале 1802 года на Гаити отплыла французская эскадра, на судах которой находилось 35 тыс. солдат, — с армией таких размеров Наполеон еще недавно сломил австрийское господство в Италии. Во главе экспедиционного корпуса был поставлен шурин первого консула генерал Леклерк. Испания и Голландия согласились оказывать содействие в перевозке армии, Англия — в поставке ей продовольствия и снаряжения с Ямайки. В секретной инструкции Наполеона, переданной Леклерку, указывалось, что США также обещали свою помощь французской армии. Наполеон рекомендовал выслать из Гаити всех белых женщин, вышедших замуж за негров, запретить содержание на острове каких-либо школ (белые жители могли бы посылать своих детей для обучения во Францию). Вместе с тем Бонапарт написал лицемерное письмо Туссену, в котором уверял в своих дружеских чувствах и высоко оценивал его заслуги перед французским народом, «частью которого является Сан-Доминго». Было опубликовано обращение первого консула к жителям Гаити. «Каково бы ни было ваше происхождение, — говорилось в нем, — вы все французы, вы все свободны и равны перед Богом и людьми». В обращении объявлялось, что французы будут рассматривать население острова как «друзей и братьев», что армия Леклерка прибыла для зашиты Сан-Доминго от его врагов. «Если они вам скажут: эти войска предназначены, чтобы похитить вашу свободу», то отвечайте: «Республика не потерпит, чтобы ее у нас отняли. Объединяйтесь вокруг капитан-генерала (Леклерка. — Е.Ч.), он несет вам процветание и мир».

Вначале французы, обладавшие огромным превосходством сил, сравнительно быстро установили контроль над островом. (Этому помогло и предательство некоторых генералов Туссена.) Министр флота Декре 14 июня 1802 года уведомил Леклерка, что необходимо восстановить рабство и ввоз невольников для пополнения «потерь» последних лет. 7 августа 1802 года Наполеон отдал распоряжение самому Декре: «Все должно быть подготовлено к восстановлению рабства. Это не только мнение метрополии, но также Англии и других европейских стран». Леклерк вполне одобрял намерения Наполеона, однако 25 августа 1802 года он писал Декре: «Учитывая мои бесчисленные обращения, в которых гарантируется свобода неграм, я не хочу противоречить самому себе. Но вы можете уверить первого консула, что мой преемник найдет все подготовленным». Оправдывая свои действия, Наполеон заявил 12 марта 1803 года на заседании государственного совета: «Я за белых, потому что я белый… Просто, кто желает свободы черных, хочет и рабства белых».

Туссен-Лувертюр был с помощью низкого вероломства захвачен в плен и отправлен во Францию, где в апреле 1803 года умер в крепости Жу. Леклерк сообщал Наполеону, что для восстановления рабства нужно предварительно истребить значительную часть населения острова: «Всех негров, как мужчин, так и женщин, живущих в горах, надо предать мечу. Можно пощадить только детей моложе 12 лет. Из проживающих на равнинах можно убить примерно половину. Нельзя оставлять в колонии ни одного негра, который когда-либо носил эполеты».

Успехи французов оказались непрочными. Против них началась партизанская война, распылявшая и ослаблявшая силы экспедиционного корпуса. Жители Гаити решительно боролись против интервентов, пытавшихся снова надеть на них ярмо рабства. Остальное докончила желтая лихорадка, косившая не привыкших к климату Сан-Доминго французских солдат. В числе умерших были 15 генералов и Леклерк. Сменивший его генерал Рошамбо, получив подкрепления, усилил террор. Борцов за независимость тысячами топили в море, сжигали заживо, морили до смерти голодом, травили собаками, специально обученными охоте на людей, подвергали варварским пыткам. Но участь захватчиков была решена. В ноябре 1803 года остатки экспедиционного корпуса вынуждены были отказаться от борьбы. По условиям капитуляции французам разрешили покинуть остров, поскольку вновь началась война между Францией и Англией. Это означало, что французские войска получили право сдаться в плен англичанам, господствовавшим на море. Потери французов достигали 63 тыс. человек.

Бонапарт должен был продать Луизиану Соединенным Штатам. Рухнули планы создания обширной французской империи в Новом Свете. Недаром в мемуарах, написанных на острове Св. Елены, очень скупо признававший свои ошибки Наполеон отметил в их числе и интервенцию против Сан-Доминго.

Кошмары Гойи

В конце XVIII в. испанская ветвь Бурбонов достигла такой степени вырождения, которую можно сравнить только с тем состоянием, до которого дошла за столетие до этого их предшественница — династия Габсбургов.

Король Карл IV, высокий дородный мужчина, был занятым человеком. Он охотился с 9 до 12 часов и с 14 до 17 часов ежедневно в любую погоду и не имел ни досуга, ни склонности интересоваться другими делами, за исключением, может быть, только починки часов. Он, например, не знал, что английские колонии в Северной Америке, граничившие с испанскими владениями, не без помощи Испании завоевали независимость, и Карл именовал посла США «представителем колоний». Король безмятежно сносил супружеское иго, превосходя в этом отношении героев самых грубых фарсов. Его жена Мария-Луиза, принцесса Пармская — представительница младшей линии испанских Бурбонов, — уродливая, вульгарная женщина средних лет, в молодости давала обильную пищу скандальной хронике, меняя фаворитов из числа молодых гвардейских солдат, пока не остановила свой выбор на Мануэле Годое, к которому привязался и ее супруг. «Donde esta mi Manuelito?» («Где мой Мануйлинька?»), — неизменно вопрошал Карл, когда не видел день-другой своего любимца. Не менее колоритна и фигура этого фаворита, за считанные месяцы проделавшего восхождение от рядового гвардии до первого министра, но так и не уразумевшего, что Россия и Пруссия не являются одним государством. Годой третировал даже королеву и превратил свой служебный кабинет в место, куда попеременно в строгой очередности допускались из разных дверей то иностранные послы, то многочисленные и небескорыстные поклонницы всесильного временщика.

Посол Французской Республики Алкье доносил, что первый министр Испании имеет преимущественно два качества: общее невежество и большую склонность ко лжи. Наполеоновский посол Богарнэ, давая более развернутую характеристику Голою, именовал его сластолюбцем, лентяем, трусом и утверждал, что он брал взятки за все назначения на государственные посты.

В 1793 году Испания вступила в войну против революционной Франции. После первоначальных мелких успехов, вызванных исключительно слабостью выставленных против нее сил, плохо снабжаемая и слабо дисциплинированная испанская армия потерпела ряд серьезных поражений. В 1795 году французские войска перешли испанскую границу. Поспешно заключив мир с победоносным неприятелем, Мадрид отделался тогда лишь уступкой испанской части острова Сан-Доминго. После этого Испания в качестве младшего партнера оказалась втянутой в войны термидорианской и наполеоновской Франции против Англии, поплатившись гибелью флота и возраставшей зависимостью от сильного и бесцеремонного союзника.

Политика Годоя, пресмыкавшегося перед Наполеоном, вызывала серьезное недовольство. Принц Фердинанд (тогда еще не было ясно, в какой мере он унаследовал качества своих достойных родителей) стал центром притяжения оппозиционных сил.

В 1807 году Наполеон направил в Испанию значительное число своих лазутчиков, которые должны были представить ему подробные донесения о состоянии испанской армии, дорог, военных заводов, арсеналов, крепостей и т. д. Наполеоновская разведка тщательно следила за всеми перипетиями конфликта, возникшего в королевской семье. Фердинанд женился на неаполитанской принцессе Марии-Антонии, дочери королевы Марии-Каролины, ярой противницы Наполеона. Мария-Антония пыталась собирать сведения о французских и испанских войсках, направляемых в Португалию, для пересылки этой информации англичанам через свою мать, находившуюся на Сицилии. Часть этих писем была перехвачена французской разведкой. В них раскрывались также планы свержения Годоя. Временщик, которому французы сообщили об этом, в свою очередь собирался лишить Фердинанда престола. «Колбасник», как именовали фаворита в народе, надеялся с помощью Наполеона стать королем Португалии.

Наполеон I, император

В 1808 году массовое восстание низвергло Годоя. Фердинанд был провозглашен королем. Тут-то в дело и вмешался Наполеон, армия которого (на правах союзника, ведшего войну против Португалии и находившихся там английских войск) постепенно оккупировала испанскую территорию. Карл IV и Мария-Луиза, по совету Мюрата, командующего французскими войсками, попросили защиты у Наполеона. Тот предложил им приехать в Байонну, на юг Франции, куда они и отправились вместе с «единственным другом» — Годоем. Самое интересное, что Мюрат уговорил поехать туда же Фердинанда. В этом Мюрату помог руководитель французской разведки Савари. Он ухитрился убедить сына Карла IV, что Наполеон решит все спорные вопросы к полному удовлетворению Фердинанда. Савари пришлось приложить немало усилий, чтобы парализовать влияние более проницательных придворных Фердинанда, отговаривавших его от опрометчивого шага. Они советовали новому королю тайно ускользнуть от сопровождавшего его французского эскорта и переодетым бежать в ту часть Испании, которая еще не была занята войсками Наполеона. Убеждения Савари возобладали, и Фердинанд после недолгого колебания пересек границу Франции, после чего всякая попытка бегства стала невозможной.

Герцог Иоахим Мюрат

Когда Наполеону доложили о прибытии Фердинанда, он вначале не поверил, что тот полез в западню. «Неужели он здесь?» — вскричал император. Далее все было просто. Во время свидания Фердинанда с родителями, происходившего в присутствии Наполеона, члены королевской семьи осыпали друг друга ругательствами, дело едва не дошло до драки. Даже суровый завоеватель был смущен: «Что это за люди!» — воскликнул он, возвращаясь к себе после этой сцены. Наполеон обещаниями и уговорами принудил Бурбонов отречься от своих прав на престол в пользу брата императора — Жозефа Бонапарта. С большим трудом испанские патриоты, обманув бдительность наполеоновской полиции, доставили Фердинанду деньги для бегства в Испанию. Но тот был верен семейной традиции. Взяв присланные деньги, он тут же в льстивом письме попросил у Наполеона руки его племянницы. Император ограничился тем, что поручил Талейрану поместить Фердинанда в один из своих замков. «Если бы принц Астурийский (Фердинанд. — Е.Ч.), — писал Наполеон Талейрану, — привязался к какой-нибудь хорошенькой девушке, это было бы недурно, особенно, если на нее можно положиться. Для меня чрезвычайно важно, чтобы он не наделал глупостей. Поэтому я желаю, чтобы его забавляли и развлекали». В этом отношении все устроилось наилучшим образом.

Однако оставалась сама Испания. Разведка Наполеона составила ему подробнейшие отчеты о состоянии армии, флота, администрации страны. Однако она упустила главное — дух народа. Наполеон судил о стране по ничтожному двору. Если испанское правительство и администрация были мертвы, то общество было полно жизни.

2 мая 1808 года в Мадриде вспыхнуло восстание против захватчиков. Оно было жестоко подавлено французскими войсками под командованием Мюрата. Завоевательная война Наполеона против Испании переросла в контрреволюционную интервенцию.

В июле 1808 года испанские гранды, прибывшие в Байонну по приглашению Наполеона, одобрили новую конституцию, которая была им представлена. Испания объявлялась конституционной монархией. Кортесы, полномочия которых не были точно определены и которые должны были заседать за закрытыми дверями, частично назначались королем из кандидатов, представленных высшими правительственными учреждениями, торговыми палатами и университетами. Другая часть избиралась наиболее богатыми слоями населения. Конституция вводила гласное судопроизводство, отменяла пытки, уничтожала внутренние таможни, создавала единое гражданское и торговое законодательство и т. д. Нисколько не ограничивая господства Жозефа (и, следовательно, власть французского императора в Испании), эта конституция вместе с тем содержала некоторые положения, которые могли способствовать буржуазному развитию.

20 июля 1808 года Жозеф Бонапарт вступил в Мадрид, однако вся страна поднялась против французов. Еще за неделю до этого, 13 июля, в Андалузии испанские войска и повстанцы окружили при Байлене и принудили к сдаче целый корпус французских войск под командой генерала Дюпона. Уже 31 июля, через 11 дней после вступления в столицу, Жозеф покинул Мадрид и отступил на север Испании, за реку Эбро. Наполеон, считавший все эти неудачи следствием просчетов своих генералов, решил лично возглавить борьбу против Испании.

5 ноября 1808 года французский император прибыл в Испанию во главе большой новой армии и в течение 72-дневной кампании разгромил основные силы испанских регулярных войск. Через месяц после начала этой кампании снова был занят Мадрид. В тот же день Наполеон издал ряд важных декретов. Они уничтожили феодальные права помещиков, инквизицию, сократили на 2/3 число членов церковных орденов, ликвидировали внутренние таможни. 12 декабря была отменена сеньориальная юстиция. Еще до этого, 7 декабря, Наполеон обратился с прокламацией к испанскому народу. В ней указывалось, что испанцы вовлечены в борьбу «вероломными людьми», что испанские армии разгромлены, но что император решил не осуществлять свое право победителя на кровавую месть выступившим против него и французского народа. Наполеон объявлял, что он стремится к возрождению испанской нации, и призывал отвергнуть «английский яд», который британцы распространяют в Испании. «Я уничтожу все, что стоит на пути к вашему процветанию и величию… — говорилось в обращении. — Либеральная конституция создаст для вас взамен абсолютизма умеренную и конституционную монархию». В заключение Наполеон угрожал в случае, если сопротивление не прекратится, предоставить Жозефу другую корону, а Испанию рассматривать как завоеванную провинцию и сурово покарать своих врагов, «ибо Бог дал мне силу и волю, чтобы преодолеть любые препятствия».

Эта прокламация весьма показательна для Наполеона. Двойственный характер — возрождения и реакции, который носили все освободительные войны против Франции и который особенно ярко проявился в Испании, — давал возможность императору наряду с провозглашением своих «прав» завоевателя изображать подавление освободительной борьбы испанского народа как борьбу за учреждение в Испании прогрессивных для того времени социальных и политических реформ. И надо сказать, что до известной степени эта тактика себя оправдала, поскольку за французами пошли не только беспринципные честолюбцы и приобретатели, но и часть либерально настроенной буржуазии и помещиков, видевших во французских штыках желанное средство для эволюционного перехода к новым общественным порядкам. Однако народ не встал на путь, предлагаемый этими «офранцуженными».

Хотя проведение в. жизнь декретов Наполеона, несомненно, было бы немалым шагом вперед в социальном развитии Испании (в политической области любые конституционные формы все равно являлись бы простым прикрытием деспотической власти французского императора), эти меры были решительно отвергнуты испанским народом, которому они предлагались как плата за отказ от национальной независимости. Свое подлинное лицо завоеватели раскрыли в кровавых расправах над мирным населением, которые навеки заклеймил Гойя в замечательных офортах «Бедствия войны».

В январе 1809 года, завершив в основном разгром испанской регулярной армии, Наполеон вернулся в Париж. Жозеф вновь вступил в Мадрид. Однако героическое сопротивление испанского народа продолжалось. Победы наполеоновских маршалов над испанскими войсками и их успехи в борьбе против английской армии Веллингтона в Португалии, приведшие к оккупации почти всего Пиренейского полуострова французами, не заставили бесчисленные отряды партизан — герильерос — сложить оружие. А это делало иллюзорными все успехи Франции и заставляло Наполеона держать в Испании огромную армию в 300 тыс. солдат. Напрасно, стремясь приобрести поддержку для своего режима, Жозеф издал ряд дополнительных декретов, предусматривавших ликвидацию феодальных порядков в социальной, религиозной и административной областях и направленных на развитие сельского хозяйства и торговли, улучшение системы народного образования и пр. Эти декреты не изменили отношения народа к «навязанному королю» — ставленнику захватчиков, тем более что в условиях войны большая часть объявленных мер осталась на бумаге. А некоторые из декретов содержали вдобавок статьи, легализовавшие преследование участников освободительной борьбы, конфискацию их имущества.

Все же либеральные маневры Жозефа дали один несомненный эффект. Кортесы в Кадисе — единственном крупном городе, не захваченном наполеоновскими войсками, хотя и находившемся под обстрелом французских пушек, должны были учитывать провозглашение на оккупированных территориях прогрессивные нововведения. Это, бесспорно, было одним из факторов, способствовавших принятию знаменитой конституции 1812 года, которая декларировала принцип народного верховенства. Несмотря на сопротивление феодальных и церковных кругов, либеральное крыло кортесов настояло также на провозглашении ликвидации инквизиции, десятины, сеньориальных прав, конфискации собственности монастырей и т. д.

Интересно отметить, что в апреле 1812 года, накануне нашествия на Россию, пытаясь укрепить свой тыл и признавая безуспешность попыток сломить сопротивление испанского народа, Наполеон выдвинул необычный план. Он предложил, чтобы Жозеф созвал испанское Национальное собрание, которое могло бы включить также депутатов от кадисских кортесов. Собрание приняло бы конституцию, аналогичную одобренной в Кадисе, после чего последовала бы эвакуация французских войск. Разумеется, этот хитроумный план провалился, хотя Жозеф и настойчиво пытался завязать на его основе переговоры с депутатами кортесов в Кадисе. Борьба продолжалась. Начиная с 1812 года, французские войска стали терпеть серьезные поражения. В августе 1812 года французы оставили Мадрид, правда, в декабре они снова ненадолго захватили испанскую столицу, но в марте 1813 года Мадрид был окончательно покинут наполеоновскими войсками. К этому времени уже в полной мере стали сказываться последствия разгрома «великой армии» в России; изгнание французов из Испании стало вопросом времени.

Крах французского владычества в Испании наступил еще до полного крушения наполеоновской империи. Отпущенный из французского плена Фердинанд в марте 1814 года вернулся в Испанию. Его первым шагом был вероломный отказ от всех своих прежних обещаний. Он отменил конституцию 1812 года, восстановил королевский абсолютизм, реставрировал феодальные порядки и учреждения. Кортесы, избранные на основе конституции 1812 года, были распушены. В стране воцарился режим черной реакции.

«Секретное бюро» Бонапарта

Сам Наполеон основательно организовал свою разведку еще во время Итальянской кампании 1796–1797 годов. Когда молодой, мало кому известный Бонапарт прибыл в армию, ему пришлось столкнуться с оппозицией генералов. Те враждебно встретили «выскочку», назначенного «парижскими адвокатами», как они презрительно именовали членов Директории. Недаром один из наиболее способных генералов, Массена, заметил другому, Стенжелу: «Наш командующий — идиот!» Наполеону нужна была разведка не только против неприятеля, но и для слежки за своими собственными генералами (особенно после того, как армия стала одерживать победы, и они старались присвоить себе значительную часть захваченной добычи).

С самого начала Наполеон широко практиковал опрос пленных и вербовку среди них своих агентов. Взятым в плен офицерам обещали большое вознаграждение, если они привлекут на французскую службу более высокие чины.

Но особые заслуги оказал Бонапарту хорошо знакомый ему еще с 1794 года швейцарский банкир Халлер. В своих воспоминаниях об итальянском походе Наполеон сознательно умалчивает о том, как была захвачена важнейшая пьемонтская крепость Кераско. Дело в том, что Халлер просто договорился с комендантом, который без боя сдал крепость французам, хотя она имела много артиллерии и боеприпасов и неподалеку находилась пьемонтская армия, готовая прийти на помощь осажденным. Капитуляция гарнизона крепости Кераско сыграла большую роль в согласии Пьемонта начать мирные переговоры с Францией, что, в свою очередь, весьма способствовало дальнейшим победам армии Наполеона.

Одним из наиболее успешно действовавших наполеоновских агентов был Франческо Толи. Он сообщил австрийскому главнокомандующему Меласу ложные сведения о расположении и численности французской армии, что в серьезной степени содействовало поражению австрийцев. Толи доставил Наполеону важнейшие данные о новой австрийской армии генерала Вурмсера; она была также разгромлена французами. Сопровождавший Наполеона в итальянских походах художник Биожи писал, что французский главнокомандующий каждый день принимал множество никому не известных лиц: «Среди них были изящно одетые дамы, священник, лица разных сословий. Он хорошо платил им и потому знал все».

Одновременно в штаб главнокомандующего стекались и данные разведки, которой руководили французские дипломаты. «Всякий генерал, действующий не в пустыне, а в населенном крае, и недостаточно осведомленный о противнике, — не знаток своего дела», — любил говорить Наполеон. Многие генералы, усвоившие его указания, даже лично выполняли функции разведчиков. Так, генерал (впоследствии маршал) Ней, переодетый крестьянином, проник в город Мангейм, убедился в возможности внезапной атаки на этот город и на основе собранных им самим сведений одержал победу над неприятелем.

Еще в мае 1796 года после битвы при Лоди и взятия Милана Наполеон взамен прежних разведывательных организаций, которые имелись при главной квартире и при штабах отдельных генералов, создал «Секретное бюро» и во главе его поставил командира кавалерийского полка Жана Ландре. Бюро было разделено на два отдела: общий и политический; в задачи последнего входило наблюдение за оккупированной территорией, подавление народных волнений и другие обязанности. Глава политического отдела, Гальди, навербовал массу агентов, в числе которых можно было встретить монаха-капуцина, выпущенного по амнистии из тюрьмы уголовного преступника, инженера, светских женщин вроде графини Албани (в Милане) и графини Уджери (в Брешии).

Ландре засылал своих агентов в Неаполь, Рим, Флоренцию, Турин, Венецию и австрийскую армию, наконец, даже в Вену. Часто «Секретное бюро» составляло для Наполеона по нескольку отчетов в день. Помимо командующего, отчеты бюро имел право читать только начальник штаба Бертье. Таким образом, «Секретное бюро» занималось и разведкой, и контршпионажем. Ландре имел своих агентов и в Париже — в их обязанность входило наблюдение за лицами, которых директория направляла на различные должности во французскую армию, сражавшуюся в Италии.

«Секретное бюро» было обильно снабжено средствами, некоторым агентам за доставлявшиеся ими сведения платили большие суммы (по нескольку десятков тысяч франков). Иногда информация, содержавшаяся в докладах «Секретного бюро», оказывалась настолько неожиданной, что Наполеон отказывался ей верить, угрожая Ландре смещением с должности. Однако почти всегда сообщенные известия оказывались правильными.

Ландре и его бюро применяли технику, впоследствии прочно вошедшую в практику разведки. В частности, «Секретное бюро» вело сложную игру с агентами-двойниками, одним из которых была, например, графиня Палестрина. Через нее австрийцев снабжали фальшивыми сведениями. В игру включился сам Наполеон. Не раз в присутствии графини он «проговаривался» о важных вещах, симулируя то припадок гнева, то, напротив, порыв радости.

«Секретное бюро» прибегало и к провокациям. Именно сотрудники бюро организовали сбор «компрометирующих материалов» против Венеции, территорию которой Наполеон решил занять, чтобы потом использовать как разменную монету в переговорах с австрийцами. При этом использовались различные методы: то организовывали «народные восстания» против венецианского правительства с призывом французов на помощь, то, напротив, провоцировали волнения против французов и убийство раненых солдат армии Наполеона. В Вероне этим руководил некий Джованелли. Натравив толпу на раненых французов, этот провокатор, занимавший официальный пост в городе, поспешил удрать до вступления в Верону войск, спешно направленных туда Бонапартом. Беглеца не стали искать… А впоследствии, уже после провозглашения Наполеона императором, Джованелли сделал быструю карьеру на французской службе. Правда, провокация в Вероне, вероятно, была организована, помимо «Секретного бюро», самим Наполеоном. Он с некоторого времени перестал доверять Ландре, бывшего до того его самым близким и высоко ценимым сотрудником. Честолюбивый начальник «Секретного бюро» имел собственные планы, не всегда совпадающие с планами Наполеона.

Во время ареста д’Антрега произошел открытый разрыв.

Наполеон обвинил Ландре в том, что тот подозрительно долго держал у себя портфель д’Антрега, и в гневе приказал посадить начальника «Секретного бюро» под арест на 15 суток. Этот отданный сгоряча приказ был вскоре отменен, но отношения обострились до предела. Ландре был вынужден подать в отставку и уехать во Францию. В годы правления Наполеона ему угрожающе посоветовали держать язык за зубами. Император запретил использовать его на любом государственном посту.

После возвращения из Италии во Францию победоносный генерал Бонапарт был направлен Директорией во главе большой армии на завоевание Египта. По пути в Египет эскадра, перевозившая французскую армию, с ходу захватила остров Мальту. Этот имевший большое стратегическое значение остров принадлежал ордену мальтийских рыцарей. О его длительной осаде нечего было и думать. За французской эскадрой охотился более сильный английский флот под командованием адмирала Нельсона. Как же была захвачена Мальта?

Примерно за год до этого один французский дипломат, сотрудник посольства в Генуе, некий Пуссиельг, был по предложению Наполеона направлен на Мальту. Опытный француз быстро сговорился с наиболее влиятельными членами ордена, и когда в начале июня 1898 года флот Наполеона подошел к Мальте, превращенной в сильную крепость, она была без боя сдана французам. Победители, со своей стороны, выплатили щедрую компенсацию рыцарям, проявившим незаурядные коммерческие способности в запродаже острова.

Во время египетской экспедиции Наполеону не удалось создать разведывательную службу, которая могла бы соперничать по эффективности с «Секретным бюро» Ландре. Все же французской разведке удалось подкупить одного из вождей египетских мамлюков, Мурад-бея.

После своего возвращения во Францию и переворота 18 брюмера, поставившего его у власти в качестве первого консула, Наполеон как одним из первоочередных, дел занялся созданием своей разведки, точнее, нескольких разведывательных организаций сразу. Разведывательные и контрразведывательные обязанности были возложены на министерство полиции, возглавляемое Фуше, на бюро независимого от него префекта парижской полиции Дюбуа, на персональных агентов первого консула, создававших свои особые организации (в их число входили такие видные военные, как Дюрок, Даву, Ланн, Жюно, Савари — будущие маршалы и министры наполеоновской империи). Этой личной разведкой Наполеон управлял через своего секретаря Бурьенна.

Впоследствии наполеоновская разведка имела агентов во всех столицах и во многих крупных городах большинства европейских государств. Обычно это были хорошо оплачиваемые резиденты. Когда район деятельности того или иного агента выдвигался в центр событий, этому разведчику выдавались очень большие суммы денег для добывания информации.

Особую активность проявлял «черный кабинет», возглавляемый опытным разведчиком, директором почт Лаваллетом. В 1811 году Наполеон отдал приказ учредить филиалы «черного кабинета» во многих городах своей огромной империи — в Турине, Генуе, Флоренции, Риме, Амстердаме, Гамбурге. Лаваллет фактически превратился во второго министра полиции и одного из руководителей наполеоновской контрразведки. Между прочим, при содействии Лаваллета Наполеон завел дюжину высокооплачиваемых агентов, которые должны были представлять ему тайные доклады о настроениях среди различных кругов французской буржуазии и бюрократии. В числе этих агентов была известная писательница мадам Жанлис. Доклады передавались в запечатанных конвертах Лаваллету, который вручал их Наполеону.

Наполеоновская разведка часто прибегала и к услугам эмигрантов-роялистов не только для слежки за другими роялистами, но и для выполнения самых разнообразных шпионских заданий, осуществлять эти задания таким агентам помогала их репутация противников режима империи. Вот один из них. Н.Э. дю Буше был сначала эмигрантом, потом ударился в крайнюю «революционность», чтобы несколько позднее стать участником роялистского подполья. Он находился при дворе Людовика XVIII (в 1795 году), провозглашал себя ярым сторонником короля. После падения Наполеона и реставрации Бурбонов Буше в письме Людовику XVIII, излагая свои подвиги во славу трона и алтаря, остановился на дате прихода к власти Наполеона. «С этого времени, — скромно добавлял Буше, — наступает длительный перерыв, во время которого я был лишен возможности представить Вашему Величеству новые доказательства своего рвения. Я был вынужден замкнуть его в своем сердце». Буше лишь забыл упомянуть, что, «замкнув в сердце» вышеописанное «рвение», он сразу же нанялся в наполеоновскую полицию и стал агентом министра иностранных дел Талейрана в Лондоне (1804 год), потом шпионом в Варшаве (в 1807 году), пока непрошеными советами не навлек на себя гнев императора.

Савари

Пытаясь организовать широкий шпионаж против своих противников, Наполеон стремился в то же время создать эффективную контрразведку для борьбы с неприятельскими агентами. Когда в 1804 году французская армия из булонского лагеря, где она была сосредоточена для предполагавшейся (но не осуществленной) высадки в Англии, была ускоренным маршем двинута на Рейн против Австрии, Наполеон писал министру полиции: «Запретите газетам говорить об армии, как будто ее вовсе не существует». Частных лиц временно лишили права пользоваться существовавшим тогда оптическим телеграфом. Принимались чрезвычайные меры для соблюдения секретности. Для особо важных бумаг существовал шифр Наполеона и шифр начальника его штаба Бертье.

Сам Наполеон демонстративно оставался в Булони, а потом перебрался в Париж, где устраивал пышные празднества. Все делалось для дезориентации неприятеля.

Десять полиций Наполеона

Жозеф Фуше, вступая в 1798 году на пост главы полиции, решил сразу передать старшим чиновникам своего министерства все функции, не имевшие политического значения, оставив себе исключительно сферу «высшей (государственной секретной) полиции», занимающейся борьбой против легальной и нелегальной оппозиции, против заговоров роялистов и иностранной агентуры. Политическая полиция в лице ее министра сыграла, таким образом, важную роль в подготовке переворота 18 брюмера (9 ноября 1799 года). Монгайяр утверждает в своих мемуарах, что 18 и 19 брюмера Фуше передал Наполеону денежную наличность своего министерства, и тот уехал в Сен-Клу, где разогнал законодательные палаты, имея 500 тыс. ливров. Изменив Директории и немало способствуя успеху переворота 18 брюмера, Фуше вскоре вызвал серьезные подозрения у первого консула Наполеона Бонапарта. И с полным на то основанием. Огромный полицейский аппарат, созданный Фуше, работал прежде всего на своего хозяина, и лишь в той мере, в какой ему это было выгодно, — на Наполеона. Первый консул решает отправить Фуше в отставку, а чтобы сделать ее менее обидной для этого опасного человека, ликвидирует и само министерство полиции (на деле его функции были переданы ряду других учреждений). Но обойтись без услуг Фуше оказалось не так-то легко, и уже 18 июля 1804 года в официальной газете «Монитер» было объявлено: «Сенатор Фуше назначен министром полиции… Министерство полиции восстанавливается».

Наполеон I

Наполеон, ставший императором, не раз пытался напомнить ловкому, полезному, но неверному слуге, что министры должны быть только исполнителями воли главы государства. Фуше льстиво и вкрадчиво поддакивал:

— Если бы Людовик XVI поступал так, он был бы еще жив и сидел бы на троне.

Наполеон удивленно поднял брови, услышав эти слова из уст «цареубийцы», бывшего члена Конвента, голосовавшего за казнь короля.

— Но я полагал, — заметил Наполеон, — что вы были одним из тех, кто отправил его на эшафот.

— Государь, это была первая служба, которую я имел счастье оказать вашему величеству, — находчиво ответил невозмутимый и лукавый министр.

Подсчитать затраты Наполеона на секретную полицию не представляется возможным за отсутствием необходимых данных. Однако даже в пределах ассигнований только на министерство полиции расходы на секретные цели далеко превосходили суммы, выделявшиеся на выполнение официально признанных функций этого министерства. Лаже в относительно «спокойном» 1807 году они составляли соответственно 3 530 тыс. и 759 тыс. франков, на политическую полицию тратилось в пять раз больше средств, чем на все остальные обязанности министерства Фуше.

По словам Стендаля, Наполеон создал пять полиций, контролировавших друг друга, а именно: министра полиции, первого инспектора жандармерии, префекта полиции, генерального директора почт и, наконец, личной полиции императора. Последующие исследования показали, что приведенный Стендалем список надо увеличить более чем вдвое, включив в него придворную полицию, военную полицию, полицию министерства иностранных дел и еще несколько других.

Фуше столкнулся с тем, что часть многочисленного штата министерства полиции была принята на службу его предшественниками, другая была тайно завербована соперничающими полициями. Ни тех, ни других обычно было нельзя, не вызывая подозрений, уволить без веских причин. Министр делил своих подчиненных на преданных ему, врагов и нейтральных. Первым поручалось выслеживать вторых и в ряде случаев подталкивать к неосторожным поступкам, которые могли служить благовидным предлогом, чтобы избавиться от них. Такую же тактику Фуше применял в отношении своего соперника — префекта парижской полиции Дюбуа. Дюбуа дурачили с целью создать у него впечатление, что он наткнулся на следы заговора, в котором замешан и сам Фуше. Все это оказывалось мифом и, естественно, не могло повышать кредит префекта у Наполеона. В своих докладах императору Фуше всегда находил место и для Дюбуа, изображаемого в довершение ко всему рогоносцем. «Мораль» же, если здесь не очень кстати можно употребить это слово, сводилась к тому, что нельзя доверять политический сыск тому, кто не может уследить за собственной женой. Император как-то раз прямо упрекнул Фуше и его помощника Реаля, что они сознательно своими маневрами выставляют Дюбуа дураком. Последовал ответ, что Дюбуа сам в этом виновен и вообще он пригоден лишь для поимки воров да еще для наблюдения за проститутками и поддержанием в порядке уличных фонарей! Наполеон пытался превратить в своего человека при Фуше его помощника Реаля, подкупая его крупными денежными подарками, но тот явно не стремился играть навязываемую ему роль. Фуше оставался министром полиции до 1810 года.

Важным источником могущества Фуше (которого один из современников назвал фактическим премьер-министром, что все же не совсем точно, поскольку подобного человека не могло быть при таком императоре, как Наполеон!) являлся контроль, который осуществлял министр полиции над префектами и их помощниками — супрефектами, главами администрации в департаментах. Любой из префектов, хотя он формально подчинялся министру внутренних дел (а Фуше должен был только давать советы при выборе кандидата на должность) и обычно имел покровителей в лице высших сановников империи, без которых ему было трудно получить свое назначение, не мог долго удержаться на посту, если возбуждал недовольство министра полиции. Его неблагоприятные отзывы обычно приводили к смещению префекта, а недовольство Фуше, как правило, вызывалось недостаточной ловкостью, рвением или просто нежеланием включиться в осуществление тех или иных полицейских мероприятий, неспособностью обеспечить полное «спокойствие» во вверенном департаменте. Что же касается супрефектов, то они были прямо обязаны представлять отчеты министру полиции. Чтобы добиться расстановки нужных ему людей на посты префектов и супрефектов, Фуше широко использовал получаемые им от его агентурной сети сведения о личной жизни, компрометирующие данные о лицах, которые занимали эти посты, и в нужных случаях спешил доложить полученную информацию Наполеону.

Полицейские шпионы были в числе слуг маршалов и министров. Когда Фуше, явившись на прием, устроенный морским министром адмиралом Декре, дружески заметил, что, вероятно, содержание его нового роскошного дома обходится ему дорого, адмирал ответил:

— Да не очень, поскольку ты взялся его оплачивать.

Среди агентов Фуше был бывший член Комитета общественного спасения Бертран Барер, который, возможно, сыграл свою немалую роль в раскрытии тайной организации республиканцев. Во время Реставрации де Порталес представил Людовику XVIII список лиц, оказывавших услуги полиции Бонапарта. В этом списке находился один из руководителей роялистской разведки, Фош-Борель, и еще один важный агент Бурбонов Барюэль Бовер.

Жозеф Фуше

Ежедневная сводка данных, представлявшаяся Фуше императору, была заполнена скандальной хроникой, персонажами которой выступали приближенные Наполеона, его министры, маршалы и генералы, иностранные дипломаты и германские князья, находившиеся в Париже, даже братья и сестры Наполеона, его супруга Жозефина. Не являлся исключением и сам император. На первый взгляд Фуше здесь просто удовлетворял замеченную им слабость Наполеона, предписавшего публично именовать свое правление «режимом добродетели», но совсем не брезговавшего копаться в грязном белье своих приближенных. Однако Фуше не был бы самим собой, если бы, тщательно фильтруя и редактируя донесения полицейских агентов, не преследовал не только цель развлекать своего повелителя. Конечно, Фуше нередко льстил Наполеону, но иногда не отказывал себе в удовольствии побесить его, то сообщая, что та или иная императорская любовница пользуется всеобщим вниманием или что она направо и налево изменяет своему августейшему возлюбленному. Уж не только одним злорадством Фуше были продиктованы подробные отчеты о бесчисленных непотребствах всего корсиканского семейства — братьев и сестер Наполеона, большинство из которых не питало нежных чувств к министру полиции. И прямой попыткой создать нужный ему, Фуше, «образ» того или иного сановника в глазах Наполеона был поток сообщений о любовных похождениях Талейрана или морского министра Декре. С удовольствием констатировалось, что парижане насмехаются над тем или иным деятелем императорского режима. Особо доставалось канцлеру Камбасересу, который, чтобы опровергнуть слухи о приверженности его неестественным порокам, завел сразу трех любовниц. Он напоминает, добавлял беспощадный Фуше, «тех аристократов 1793 года, портфели которых были заполнены свидетельствами о гражданской благонадежности».

Фуше усердно старался проследить любовные интриги австрийского посла Меттерниха (а также находившегося тогда в Париже Бенкендорфа, будущего царского шефа жандармов) и наличие у него общих привязанностей с Талейраном. Однако куда более важные предательские контакты Талейрана с австрийскими и русскими дипломатами не вошли в донесения — потому ли, что Фуше не успел о них пронюхать, или потому, что не считал нужным осведомлять Наполеона об этой стороне деятельности его министра иностранных дел. Содержали донесения Фуше и отчеты о разговорах, которые велись в иностранных посольствах, особенно тех, в которых оценивался режим империи. Но это уже относилось к сфере контрразведки. Иногда, впрочем, Фуше, явно теряя чувство юмора, переоценивал свою способность с помощью полицейских бюллетеней влиять на политику императора.

Узнав во время испанского похода о сближении двух своих министров, Талейрана и Фуше, Наполеон, загоняя лошадей, вернулся в Париж. В этой демонстрации, устроенной двумя политическими хамелеонами, которые ранее находились в неприязненных отношениях, император почувствовал начало опасной интриги. Он вызвал Талейрана и, осыпая его грубой бранью, выгнал в отставку. Министр полиции пока уцелел и поспешил, заметая следы, посвятить очередное донесение изложению слухов, ходивших по Парижу по поводу дружественной встречи Талейрана и Фуше. Слухи эти говорили о том, что в Париже были будто бы убеждены, «что не могло существовать полного доверия между этими двумя лицами, столь различными по своим взглядам, характеру и положению, и что они могли объединиться лишь во имя действительных и очевидных интересов династии Бонапартов». После Ватерлоо, отдавая должное поистине хитроумному политическому маневру Фуше, Талейран не без иронии приветствовал его словами: «Здравствуйте, мой учитель!»

Вскоре после переворота 18 брюмера Бонапарт ощутил потребность в создании личной полиции. Первый консул не мог быть уверенным, что могущественная государственная полиция, возглавляемая Фуше, во многих случаях будет его орудием. Поэтому он поспешил создать пост префекта парижской полиции; однако, как уже упоминалось, назначенный на этот пост Дюбуа оказался недостаточным «противовесом» Фуше, и, кроме того, новая полиция была тоже государственной организацией, а не лично его, Бонапарта. Тогда Наполеон приступил к формированию личной полиции. Первоначально она носила импровизированный характер. Его адъютанту полковнику Дюроку, а потом генералам Жюно, Ланну, Даву, на верность которых Наполеон полагался, предписывалось вести слежку за определенными лицами и группировками. Централизовать получаемую информацию Наполеон поручил своему секретарю и другу юных лет Бурьену, что, впрочем, не помешало последнему за 25 000 франков в месяц снабжать всей известной ему информацией Фуше. (Этому не следует удивляться, если учесть, что агентом Фуше была сама вечно нуждавшаяся в деньгах императрица Жозефина, получавшая от министра полиции ежемесячно 30 тыс. франков.) Для осуществления собственно охранных и карательных мер был образован «отборный легион жандармов», который возглавлял Савари, впоследствии ставший преемником Фуше.

Личным агентом императора была великосветская куртизанка креолка Фортюне Гамелен, единственная из прежних подруг императрицы Жозефины, которую Наполеон не удалил от двора и не выслал из Парижа. Служба у Наполеона не помешала ей снабжать полезными сведениями и Талейрана, и известного биржевика Уврара. Не брезговала она и дипломатическим шпионажем, побывав для этой цели в Австрии и Пруссии. Оставаясь близкой приятельницей императрицы, мадам Гамелен начала интриговать против намерения Наполеона развестись с Жозефиной. Тот в гневе предписал передать мадам Гамелен, что, если она впредь только произнесет имя императора и императрицы, ее отправят в исправительное заведение для падших женщин. Это не помешало мадам Гамелен во время «Ста дней» стать агентом Наполеона, а позднее поступить на службу в полицию Бурбонов.

Другим агентом Наполеона (такого рода полицейских осведомителей официально именовали «корреспондентами») была второстепенная писательница мадам Жанлис. До 1789 года она была воспитательницей герцога Шартрского (позднее — герцога Орлеанского, после Июльской революции 1830 года ставшего королем Луи-Филиппом). В 1809 году она рассорилась с Фуше, который прекратил ей выплату жалованья. Наполеон приказал позднее вновь принять ее на службу. Так же поступила и полиция Бурбонов, за что Жанлис стала обливать грязью «корсиканского узурпатора». Впрочем, Людовик XVIII не принял ее предложение стать его личным осведомителем.

Несмотря на эффективность наполеоновской политической полиции, в ее рядах действовали роялистские агенты. Одна дама полусвета, арестованная уже после отставки Фуше как агент Бурбонов, согласилась передавать полиции сведения об интригах роялистов, одновременно, как выяснилось, продолжая торговать информацией, которую она добывала в Париже для своих роялистских нанимателей. За эту двустороннюю торговлю и дань, которую она собирала со своих поклонников в наполеоновской полиции и в кругах, верных дому Бурбонов, она сколотила состояние, приносившее ей около 600 тыс. франков ежегодного дохода!

Людовик XVIII

Вскоре после Реставрации Людовик XVIII задал Савари вопрос, сколько тот платил герцогу Омонскому, регулярно два раза в месяц писавшему из Англии донесения наполеоновскому министру полиции, «освещая» действия находившихся там в роялистской эмиграции бурбонских принцев.

— Насколько я помню, 24 тысячи франков в год, — ответил Савари.

— 24 тысячи франков! — воскликнул король. — Вот после этого, сударь, не презирай людей. Он мне всегда говорил: 12 тысяч франков… Это, вероятно, для того, чтобы не оплачивать мои авторские права. Ведь письма, которые вы получали, редактировал я сам.

Политическая полиция при Наполеоне использовалась главным образом не только для раскрытия антиправительственных заговоров, но и в ряде случаев для подготовки судебных процессов над участниками этих конспираций. Однако Наполеон прибегал к оружию политических процессов преимущественно в первые годы своего правления для упрочения режима Консульства, а после провозглашения империи — лишь когда явственно обнаружились признаки ее кризиса и надвигающегося крушения.

При существовании десятка соперничающих полиций, конечно, и тесно связанная с ними разведка тоже не являлась чем-то единым целым, действовавшим в интересах Наполеона. Это особенно относится к годам, когда пост министра полиции занимал Фуше. Хамелеон и профессиональный предатель, он был вместе с тем лучшей полицейской ищейкой, которую мог найти император.

Фуше понял, что лучше угроз и физических пыток действуют нередко подрыв морального состояния, психологическая пытка, взятие измором попавших в его руки агентов неприятеля. Подручным Фуше удавалось выведывать все нужные сведения под маской дружеского участия и только потом отправлять уже до предела «выжатую» жертву на гильотину.

Фуше был нужен Наполеону, который никогда не доверял своему министру полиции. Хозяин отлично знал, что слуга готов на любую измену, когда сочтет ее выгодной для себя. Поэтому личные шпионы императора не спускали глаз с его верного министра полиции, а тот прилагал, конечно, немалые усилия, чтобы выявить соглядатаев своего государя. Ближайшими помощниками Фуше являлись генеральный инспектор полиции Реаль и начальник отдела общественной безопасности секретной полиции Демаре.

Фуше, никогда не желавший сжигать за собой все мосты, вел очень хитроумную линию в отношении роялистов. Во Франции его полиция ревностно их выслеживала и немало отправила на эшафот. Но вот с роялистами, обретавшимися в безопасности на английской почве, у министра полиции был совсем другой разговор. Его агенты не раз пересекали Ла-Манш и нашептывали разным эмигрантам-роялистам, что Фуше, оказывается, в глубине души всегда остается на стороне «законного короля» Людовика XVIII. В Лондоне приманку Фуше жадно заглотнул Фош-Борель. Скрытые «роялистские симпатии» наполеоновского министра стали предметом, вызывавшим интерес среди ближайшего окружения «короля эмигрантов». Все шло хорошо, но Фуше приходилось учитывать, что его маневры не могут долгое время оставаться скрытыми от шпионов Наполеона. Поэтому министр полиции в частых верноподданнических докладах Наполеону подробно излагал свои интриганские цели, объясняя, что преследует их в интересах службы. Он-де хочет разложить изнутри эмигрантский лагерь и заманить некоторых особо опасных людей во Францию. Действительно, несколько роялистов, тайно пробравшихся во Францию прежде всего для того, чтобы установить связь с Фуше, были арестованы и казнены по приказу Наполеона как английские шпионы. Правда, не обошлось и без неожиданностей. В 1802 году Фош-Борель неосторожно появился в Париже и был немедленно арестован. Жозеф Фуше в 1804 году предложил ему перейти на службу к Наполеону. Чтобы выйти из тюрьмы, Фош-Борель выразил согласие, но, очутившись на свободе, снова стал активным членом роялистской разведки. Присланный Фош-Борелем в Париж его племянник Шарль Витель оказался в числе приговоренных к смерти роялистов. Император внимательно присматривался к хитроумным ходам своего министра.

Наполеон, который мало кого уважал, не мог скрыть свое удивление ловкостью «цареубийцы» (Фуше голосовал в Конвенте за казнь Людовика XVI), сумевшего убедить эмигрантов, что именно он является надеждой роялистской партии. Сношения Фуше с эмигрантами казались императору весьма и весьма подозрительными. Он решил не довольствоваться провокаторами, которых засылал Фуше, а направить в Лондон своих, так сказать, личных шпионов с целью разузнать, каковы действительные связи министра полиции с роялистами.

В 1807 году с Фош-Борелем вступил в тесный контакт некий Перле, выражавший громко свою преданность Бурбонам. Это был шпион, подосланный к роялистскому шпиону префектом парижской полиции Дюбуа. Чтобы завоевать доверие роялистов, Перле передал им список политических заключенных, содержавшихся в парижской тюрьме Тампль. Перле уверял Фош-Бореля, что во Франции действует «секретный роялистский комитет», который вскоре свергнет Наполеона и создаст временное правительство, а оно призовет обратно во Францию Людовика XVIII. Перле привел в восторг роялистов в Лондоне, от них он ездил с поручениями к эмигрантам в Берлин и обо всем подробно доносил в Париж. В числе членов «секретного комитета» был упомянут и Фуше. Поскольку невозможно было оставить Фуше в неизвестности относительно поездки Перле в Лондон, министру полиции разъяснили, что цель этого путешествия — заманить во Францию Фош-Бореля. Министр бурно запротестовал против организации подобной западни, ссылаясь при этом на гуманные соображения. Подобные доводы в устах человека, пролившего море крови часто ни в чем не повинных людей, были, конечно, для Наполеона лишь доказательством нечистой совести Фуше, опасавшегося разоблачений, которые сделал бы Фош-Борель в случае ареста. Надо, решил Наполеон, скомпрометировать Фуше в глазах эмигрантов. Поэтому Перле неожиданно получил новое задание — доказать роялистам, что им нечего рассчитывать на содействие министра полиции! Таким путем Наполеон пытался через Перле побудить роялистов отказаться от попыток установить связь с Фуше. Однако постепенно Фуше разными маневрами сумел усыпить подозрения Наполеона. Полиция Фуше как раз в это время разгромила английскую шпионскую сеть во Франции и арестовала одного из главных агентов Лондона и роялистов — Прижана.

Фуше снова удалось захватить в свои руки и провокационные «переговоры» с Фош-Борелем. Летом 1808 года к Фош-Борелю прибыл некто Бурляк, который, продолжая игру Перле, плел небылицы о том, что послан роялистской подпольной организацией — «секретным комитетом», в который входят крупные сановники и генералы Наполеона, что уже подготовлен переворот, который произведет сенат, воспользовавшись отсутствием императора. Мнимого роялистского эмиссара в Лондоне опять приняли всерьез. Бурляк встречался с министрами Каннингом и Хоксбери. Любопытно, что посланный с согласия Наполеона провокатор Бурляк имел особое поручение снова поднять акции Фуше в глазах Фош-Бореля и роялистов, несколько подорванные казнью Вителя и интригами Перле. Бурляк довел до сведения Людовика XVIII, что Фуше тайно предан королю. Людовик выслушал это известие с большим вниманием и выразил пожелание добиться наряду с этим поддержки маршалов Бертье и Макдональда, а также находившегося в эмиграции генерала Моро. Таким образом, король эмигрантов весьма благосклонно принял заверения в тайной преданности от «цареубийцы».

Как опытный психолог, Фуше решил не упоминать об этой последней детали в отчете Наполеону о миссии Бурляка. Слишком уж большая ловкость министра полиции опять могла прийтись не по вкусу подозрительному императору… Впрочем, Фуше и не думал в тот момент предавать Наполеона Бурбонам. Он счет выгодным сделать это лишь после разгрома наполеоновской «великой армии» в России, а до этого было пока еще очень далеко.

Вскоре «секретный комитет» был ликвидирован министром полиции за ненадобностью. Зато когда наступили годы реставрации Бурбонов и роялисты стали разыскивать следы «секретного комитета», Фуше объявил, что являлся активным участником этой славной организации, героически боровшейся против «корсиканского узурпатора».

В это же время Перле обвинил Фош-Бореля в том, что он являлся бонапартистским шпионом. В ответ Фош-Борель в 1816 году возбудил в суде дело о клевете против Перле и выиграл его. Перле оставалось уехать в Швейцарию, где он совмещал издательскую деятельность с шантажированием Людовика XVIII, угрожая опубликованием каких-то компрометирующих его документов. По-видимому, бумаги были достаточно щекотливого свойства, и король согласился уплатить за них очень значительную сумму.

Проницательный цинизм

Репутация и Талейрана, «продававшего всех, кто его покупал», и Жозефа Фуше, проделавшего путь от, казалось бы, самого левого из якобинцев до миллионера, награжденного Наполеоном титулом герцога Отрантского, министра полиции империи и реставрированных Бурбонов, установилась прочно. И вряд ли кому-нибудь удастся ее поколебать, хотя попытки такого рода время от времени и предпринимаются в исторической литературе. А вот вопрос о правильности оценки исторического смысла их деятельности не столь прост, как это может первоначально показаться. Можно подумать, что со своей незавидной репутацией Талейран и Фуше чем-то резко отклонялись от «нормы» поведения тогдашних политиков. Так ли это было в действительности? Ведь нет сомнения, что следование принципам было отнюдь не тем качеством, которое позволяло не только благополучно выжить во время многочисленных колебаний политического маятника вправо и влево, но и сохранить достаточно высокие посты и власть при сменявших друг друга режимах. Революционеров, переживших 9 термидора и не давших вовлечь себя в вакханалию приобретательства и мародерства при Директории, не пожелавших мириться с 18 брюмера, ожидали гильотина, ссылки в Кайенну, где свирепствовала тропическая лихорадка («желтая гильотина»), тюрьмы, в лучшем случае полное отстранение от политической жизни. Сберечь положение и влияние и сохранить принципы не удавалось никому. В отношении Лазара Карно, претендовавшего на это, Энгельс иронически заметил: «Где это видано, чтобы честный человек умудрился, как он, удержаться, несмотря на термидор, фрюктидор, брюмер и т. д.». Если мерить этими мерками, то Талейрана и Фуше отличала от своих коллег только большая сила ума, большая дальновидность, ловкость и беззастенчивость, большее умение извлекать выгоды из политических перемен, сделать себя необходимым для каждого нового режима. А среди всех этих качеств главным, конечно, были государственный ум и его обязательное свойство — видение дальше сегодняшнего дня, одним словом, политическая прозорливость, которая вовсе не переставала быть таковой оттого, что она была целиком поставлена на службу личным эгоистическим выгодам. При всем их внешнем различии, и надменный представитель одного из самых знатных аристократических родов Франции, и пронырливая полицейская ищейка, выходец из самых низов буржуазии, в главном были удивительно схожи и из-за этого ненавидели друг друга. Талейран, намекая на попытки Фуше расширить сверх положенного любознательность полиции, замечал:

— Министр полиции — это человек, который сначала вмешивается в то, что его касается, а потом в то, что его не касается.

Услышав замечание, что Фуше презирает людей, князь бросил мимоходом:

— Несомненно, этот человек хорошо изучил самого себя.

Фуше не оставался в долгу:

— В тюрьме Тампль имеется место для того, чтобы поместить туда в подходящий момент Талейрана.

И вот неожиданно в разгар испанской кампании Наполеона враги примирились (при посредничестве их общего знакомого д’Отрива). Подспудное противодействие Талейрана и Фуше Наполеону, объединявшее как союзников этих высших и самых способных сановников империи, было продиктовано их политической дальновидностью. Оно не было порождено ни немилостью императора (которая явилась следствием, а не причиной тайных козней его наиболее остроумных и проницательных министров), ни их какой-то личной к нему враждебностью. Фуше и Талейран не могли ни всерьез рассчитывать на выигрыш от падения императора, ни претендовать на первое место в государстве. Все их действия сводились в конечном счете к одному — к получению гарантий для себя в случае падения Наполеона, которое он сам делал вероятным из-за своей безудержной завоевательной политики, ставшей как бы неизбежным спутником его личной диктатуры. При этом не требовалось даже особого ума, чтобы понять — наихудшей перспективой и для Талейрана, и для Фуше была реставрация Бурбонов, сколько бы ни заигрывали эти бывшие активные участники революции с роялистскими эмиссарами. В данном отношении они оба были представителями достаточно широкой, пусть аморфной, группы, включавшей и верхнее, и среднее звенья наполеоновской администрации. Эта группа считала, что любой режим, который может прийти на смену империи, должен находиться в определенной преемственной связи с революцией, с тем чтобы гарантировать неприкосновенность новых буржуазных порядков и, конечно, место в политической жизни тех, кто олицетворял эти порядки. В результате сугубо эгоистический интерес властно диктовал людям вроде Талейрана и Фуше поиски такой альтернативы наполеоновскому режиму, которая в большей степени удовлетворяла бы жажду стабильности в буржуазной Франции. А большая стабильность могла быть достигнута, если новый режим отказался бы от авантюристической внешней политики, мог бы установить мир, сохранив то, что действительно можно было надолго удержать из завоеваний прежних лет. «Я не могу, — писал Наполеон в сентябре 1806 года Талейрану, — иметь союзницей ни одну из великих держав Европы».

Талейран понимал, что победы Наполеона только сужали возможности французской дипломатии играть на противоречиях между великими державами. Когда пришли известия о разгроме пруссаков при Йене и Ауэрштедте, из уст императорского министра вырвалась знаменательная фраза: «Они не заслуживают никакого сожаления, но вместе с ними погибает Европа». Если до 1806 года Талейран видел опасность для политической стабильности Франции в возможной гибели Наполеона на поле боя или от руки убийцы, то с этого времени главной угрозой представляется князю сам Наполеон с его безудержными завоевательными планами. К таким же выводам пришел и Фуше, новоявленный герцог Отрантский. Можно согласиться с одним из его новейших (и в целом апологетически настроенных) биографов, когда тот пишет про наполеоновского министра полиции: «Он осознал, что Франция крайне нуждается в мире для консолидации великих приобретений, полученных в результате Французской революции». Талейран раньше и лучше других сумел разглядеть, в чем заключались интересы новой, буржуазной Франции и отстаивал их тогда… когда они соответствовали его личным интересам. Они совпадали, конечно, далеко не всегда, но все же довольно часто. Князь Талейран понимал, что пренебрежение интересами буржуазии, даже если это было выгодно в данный момент, в перспективе могло обернуться большим убытком. Поэтому он всегда и стремился найти решение, при котором его личные выгоды совпадали с французскими интересами, как они понимались новым восходящим классом.

Герцог де Талейран-Перигор

Гравюра Буше-Депойе с картины Жерара

В марте 1805 года Талейран в присутствии императора выступил с речью в сенате по поводу предстоявшего провозглашения Наполеона королем Италии. В этой речи князь выразил несогласие с часто проводившимися тогда сравнениями Наполеона с Карлом Великим и Александром Македонским: «Пустые и обманчивые аналогии! Карл Великий был завоевателем, не основателем государства… Александр, постоянно раздвигая пределы своих завоеваний, готовил себе лишь кровавые похороны». Напротив, Наполеон, по разъяснению Талейрана, «стремится лишь утвердить во Франции идеи порядка, а в Европе — идеи мира». Обращаясь непосредственно к императору, Талейран провозглашал: «Для Франции и Италии Вы дороги как законодатель и защитник их прав и могущества. Европа чтит в Вас охранителя ее интересов…». При возникновении войны с Третьей коалицией, непосредственной причиной которой были присоединение Генуи к Франции и образование Королевства Италии — в противоречие с Амьенским и Люневильским договорами, Талейран заявил в сенате 23 сентября 1805 года, что император видит себя вынужденным отразить «несправедливую агрессию, которую он тщетно пытался предотвратить». Вместе с тем еще накануне Аустерлица (по крайней мере Талейран так утверждал в 1807 году) он предлагал Наполеону такую «умеренную» программу: утверждение «религии, морали и порядка во Франции», мирные отношения с Англией, укрепление восточных границ путем создания Рейнской конфедерации, превращение Италии в независимое от Австрии и от Франции государство, создание Польши как барьера против царской России. И даже после Аустерлица Талейран настойчиво рекомендовал Наполеону примирение с Австрией, заключение с ней тесного союза. Князь не одобрял жестокость условий Прессбургского мира. Он острил: «Мне все время приходится вести переговоры не с Европой, а с Бонапартом!»

Осенью 1808 года, возвратившись после эрфуртского свидания двух императоров — Наполеона и Александра I — в Париж, Талейран дал ясно понять австрийскому послу К. Меттерниху: в интересах самой Франции — чтобы державы, противостоящие Наполеону, объединились и положили предел его ненасытному честолюбию. Князь разъяснил, что дело Наполеона — это уже не дело Франции, что Европа может быть спасена только тесным союзом Австрии и России.

Союз, заключенный императорами Александром I, Наполеоном I и королем Фридрихом Вильгельмом III в Тильзите, в павильоне на Немане, 26 июня 1807 г.

Современное изображение. Изд. Ремнони в Вене.

Алчная Анна Ивановна

Обер-разведчик Наполеона Шульмейстер сумел отличиться во время эрфуртского свидания французского и русского императоров (сентябрь 1808 года), организовав хорошо поставленное наблюдение за его участниками, и особенно, конечно, за царем Александром I. Быстро сменявшиеся любовницы царя, все, как на подбор, оказывались состоявшими на службе у Шульмейстера. Но вездесущий главный шпион, окружая слежкой императора Александра, пропустил все же одно важное свидание царя, точнее, не знал и не догадался, о чем говорилось на этом свидании.

Английские разведчики, которые тучей вились вокруг Эрфурта, добыли довольно точные и подробные отчеты о встрече императоров. В этих шпионских донесениях сообщалось о столкновениях, скрывавшихся за фасадом дружественных переговоров двух могущественных монархов.

Однако многоопытная английская разведка тоже ничего не узнала об интересующем нас эпизоде. Правда, сам Наполеон в последующие годы начал смутно подозревать, что нечто подобное произошло, но где, при какой обстановке и, главное, при чьем участии, — все это так и осталось для императора тайной вплоть до конца его дней. А рассказал впервые об этой истории уже в наше время известный советский исследователь академик Е. В. Тарле на основе изучения русских дипломатических архивов.

Главными действующими лицами в этом эпизоде были русский царь Александр I и недавно ушедший в отставку французский министр иностранных дел князь Талейран, впрочем, по-прежнему сохранявший влияние на политику Франции. Представлять их нет необходимости. «Властитель слабый и лукавый», по пушкинской характеристике, русский царь известен так же хорошо, как и его собеседник, самое имя которого стало синонимом дипломатической изворотливости и коварства. Это был тот самый князь Талейран — аристократ, ставший дипломатом и министром Французской Республики (он не мог ужиться лишь с якобинцами), предавший потом Республику Наполеону, а затем предавший самого Наполеона Бурбонам, чтобы еще через полтора десятилетия предать Бурбонов, перейдя на службу к королю-буржуа Луи-Филиппу Орлеанскому. Тот самый Талейран, про которого современники говорили: он так богат, потому что продавал всех, кто его покупал. Человек, после смерти которого острословы спрашивали: «Талейран умер? Интересно узнать, зачем ему это понадобилось?»

Но и в 1808 году репутация Талейрана была уже вполне устоявшейся. Русские дипломаты в официальной переписке называли его «попом-расстригой», «письмоводителем тирана», профессиональным предателем и столь же профессиональным взяточником и казнокрадом, который обоими этими способами награбил несчетное число миллионов. Но никто не отрицал его выдающегося ума, проницательности и дальновидности, сочетавшихся с готовностью на любое преступление, если оно выгодно, и с абсолютным бесстыдством, которое он умело скрывал за величавой и ленивой надменностью прирожденного вельможи.

Такова была личность, представшая перед Александром Павловичем в Эрфурте, и, вдобавок, личность, крайне царю несимпатичная. Александр всю жизнь не мог простить Талейрану одну ноту, составленную по приказу Наполеона. В этой ноте более чем прозрачно намекалось на соучастие Александра в убийстве его отца Павла I.

Встреча с «подлецом» Талейраном была тем более неприятна царю, что политика сближения с Францией и вражды с Англией, которую пришлось проводить после Тильзита, вызывала растущее неодобрение русского дворянства как сильно задевавшая его экономические интересы. Александр тревожился даже за свою личную безопасность в Эрфурте, занятом наполеоновскими войсками. Еще недавно при таких же обстоятельствах Наполеон в Байонне приказал арестовать приехавших туда испанского короля и наследного принца!

Тем более поразительным оказалось для Александра содержание его беседы с ближайшим советником Наполеона. Суть того, что было сказано Талейраном, — если отбросить многочисленные экивоки и красивые слова, — сводилась к следующему. Он, Талейран, не согласен с безудержными завоевательными планами Наполеона. Не согласна с этим и Франция. Страна хочет лишь границ по Рейну, Альпам и Пиренеям. Все остальное — т. е. добрая половина Европы, подчиненная Наполеону, — это личные завоевания императора, до которых, по любезному разъяснению князя, «Франции нет никакого дела». Иначе говоря, Талейран заранее отказывался от этих завоеваний — он был убежден, что их все равно не удастся долго удержать, — в пользу того, кто помог бы покончить с властью Наполеона. А чтобы закрепить новые отношения с Александром, Талейран выразил готовность поступить на русскую службу, разумеется, секретно и, что тоже само собой понятно, с полагающимся при таком случае жалованьем. Все это, конечно, было обговорено и согласовано не при первой встрече, а на нескольких последующих свиданиях.

Более того, чтобы доказать серьезность своих намерений, Талейран тут же стал выдавать царю секреты Наполеона, указывать пределы, до которых можно доходить в сопротивлении требованиям и планам французского императора, не вызывая окончательного разрыва. А потом в беседах с Наполеоном Талейран горестно вздыхал, слушая его жалобы на неожиданное упорство, проявленное царем в ходе переговоров.

Хотя Талейран и не был уже главой министерства иностранных дел, он по-прежнему как лицо, близкое к Наполеону, был посвящен во все тайны внешней политики Франции. Кроме того, поскольку многоопытный князь знал, что ему никак не удастся утаить свои метаморфозы от такой обладающей особым нюхом на подобные дела полицейской ищейки, как Фуше, Талейран счет за благо привлечь его на свою сторону. Фуше, как и Талейран, понимавший опасность дальнейшей завоевательной политики Наполеона, занял позицию дружественного нейтралитета и даже при случае начал поставлять Талейрану недостававшие тому сведения для передачи в Петербург. В секретной русской дипломатической переписке герцог Беневентский, светлейший князь Талейран-Перигор, кавалер бесчисленных орденов, с той поры стал именоваться «юрисконсультом», «моим другом», «нашим книгопродавцем», «кузеном Анри», а то и просто «Анной Ивановной».

Надо сказать, что Анна Ивановна, подобно одной гоголевской героине, оказалась дамой, приятной отнюдь не во всех отношениях. За поставляемый ею товар она неукоснительно требовала достодолжной оплаты и проявляла столь неумеренное корыстолюбие, что переписка русского посольства в Париже с Петербургом все время сопровождалась настойчивыми просьбами о присылке дополнительных денежных сумм. Чего, однако, никак нельзя было узнать из информации, поставлявшейся почтенной особой, так это то, что она вскоре же (через посредство Меттерниха, бывшего тогда австрийским послом в Париже) нанялась по совместительству на службу к Австрии и ловко маневрировала между двумя нанимателями, интересы которых, конечно, далеко не совпадали. Не брезговала Анна Ивановна и военным шпионажем, поставляя австрийцам сведения о движении французских войск как раз накануне новой войны Наполеона против Австрии в 1809 году.

Наполеон, конечно, ничего не знал об этих «негоциациях», как писали старинным слогом в тогдашних русских дипломатических бумагах. Но императору тотчас же донесли о непонятном сближении Талейрана и Фуше, бывших до этого явными врагами. На торжественном приеме 23 января 1809 года император в ярости набросился на Талейрана, публично напомнив ему все его измены и соучастие в самых темных делах. «Почему я Вас еще не повесил на решетке площади Карусель? Но есть, есть еще для этого достаточно времени! Вы — грязь в шелковых чулках! Грязь! Грязь!..» — кричал в исступлении Наполеон.

Однако Талейран меньше, чем кто-либо из смертных, был склонен обращать внимание на обидные слова, даже и публично произнесенные, если, конечно, за ними не маячила угроза более существенных неприятностей. А так как пока Наполеон не знал о деятельности князя в роли шпиона-двойника, то Анна Ивановна продолжала с прежним усердием выполнять свои служебные обязанности в отношении Петербурга и Вены. Талейран даже истребовал с Вены, в тот период особенно нуждавшейся в его услугах, несколько сот тысяч франков в виде компенсации за понесенный ущерб.

Карл Дальберг

Почти одновременно Талейран писал Наполеону: «Ваше Величество отсутствовало тридцать дней и добавило шесть побед к изумительной истории своих предшествующих кампаний… Ваша слава, государь, — это наша гордость, но от Вашей жизни зависит самое наше существование». Накануне похода 1812 года Талейран подвел итоги: «Наполеон предпочел, чтобы его именем называли его авантюры, а не его столетие».

Жребий был окончательно брошен. В марте 1814 года Талейран и действовавший совместно с ним князь-примас Рейнского союза Карл Дальберг послали через Швейцарию в лагерь союзников своего агента барона де Витроля. А в качестве доказательства того, что Витроль является тем, за кого он себя выдает, Дальберг назвал ему имена двух венских дам, благосклонность которых он делил с царским дипломатом Нессельроде. Пароль оказался убедительным. А совет Талейрана, переданный через Витроля, сводился к тому, чтобы не вести больше никаких переговоров с Наполеоном, двинуться прямо на Париж и реставрировать династию Бурбонов на троне Франции. Последнюю часть рекомендации, конечно, никак нельзя счесть образцом политической прозорливости, но в этот момент она казалась князю наиболее соответствующей его личным выгодам и карьеристским расчетам. Уже после отречения, находясь на Эльбе, Наполеон как-то заметил:

— Если бы я повесил двоих — Талейрана и Фуше, — то и поныне оставался бы на троне.

— Ах, бедняга Наполеон! — иронически прокомментировал эту тираду Талейран. — Вместо того чтобы повесить меня, ему следовало бы прислушаться к моим советам. Главным предателем Наполеона был он сам.

Кровь «храбрейшего из храбрых»

Мишель Ней принадлежал к числу наиболее талантливых маршалов императора. Выходец из семьи простого бочара, он сделал быструю военную карьеру во время войн, которые вела революция, а потом наполеоновская Франция. «Храбрейший из храбрых» — так называл Нея император. Во время изгнания наполеоновской армии из России Нею удалось спасти остатки французских войск, которым грозило уничтожение или плен. После отречения Наполеона от престола и первой реставрации Бурбонов, весной 1814 года, Ней перешел на службу к королю Людовику XVIII. И именно Нею, учитывая его авторитет, сразу было поручено двинуться навстречу Наполеону, когда он через год, 1 марта 1815 года, неожиданно покинул остров Эльба и с горсткой приближенных, высадившись во Франции, начал свое триумфальное продвижение к Парижу.

В первые дни после высадки парижская пресса лишь высмеивала «корсиканского узурпатора»; даже его быстрое продвижение через города, декларировавшие за сутки и даже за несколько часов до этого свою «верность» Бурбонам, выдавалось как свидетельство неминуемого близкого краха безумной авантюры. Людовик XVIII объявил собравшимся по его просьбе иностранным дипломатам: «Сообщите своим дворам, что нелепое предприятие этого человека столь же мало способно нарушить спокойствие Европы, как и мое собственное спокойствие».

Однако изоляция Бурбонов нарастала изо дня в день. На ограде, окружавшей Вандомскую колонну, был вывешен плакат: «Наполеон приказал сообщить королю: не присылайте мне больше солдат, у меня их уже достаточно». Ней, убедившись в настроениях армии, которая, за исключением кучки дворян-роялистов, не собиралась воевать против Наполеона, вместе со своими войсками перешел на сторону императора. 16 марта в публичной речи Людовик XVIII уже сменил тон, но все же заверил собравшихся: «Как могу я в возрасте шестидесяти лет лучше кончить жизнь, чем умереть, защищая ее? Я ничуть не боюсь за себя, но я боюсь за Францию». Через три дня король поспешно сел в карету и, загнав лошадей, добрался до Бельгии.

В то же время в Париже был опубликован издевательский «катехизис для роялистов», который начинался с характерного диалога:

«— Вы француз?

— Нет, я роялист».

Началось вторичное правление Наполеона — знаменитые «Сто дней», закончившиеся поражением в битве при Ватерлоо и вторичным отречением от престола. В этом сражении Ней проявил свою обычную неустрашимость, под ним было убито пять лошадей, когда он тщетно пытался повернуть ход событий в пользу наполеоновской армии.

Возвратившиеся в Париж Бурбоны и окружавшие трон роялисты мечтали о мести, которая устрашила бы страну и укрепила непрочный трон Людовика XVIII. Правда, Конвенция от 3 июля 1815 года о капитуляции наполеоновских войск содержала статью XII, гарантирующую амнистию всем сражавшимся в рядах армии императора. Но из этой амнистии задним числом Бурбоны решили сделать изъятия. Вторая реставрация сопровождалась военными судами и смертными приговорами в отношении лиц, особо помогавших «узурпатору». Это было выполнением королевского ордонанса от 24 июля и вместе с тем происходило в условиях внесудебного белого террора.

Мишель Ней

Наиболее известной жертвой роялистов стал Ней, который, по их мнению, в марте 1815 года изменил своему долгу и королю. Осуждение Нея должно было послужить уроком для других. Конечно, более дальновидные из руководителей роялистской партии понимали, насколько безнадежно компрометируется режим Бурбонов в глазах Франции, запятнав себя кровью Нея. Но таких людей среди роялистов было меньшинство, и не они определяли политику правительства в то время.

3 августа Ней был арестован. Допрашивавший его префект полиции Деказ тщетно пытался добиться от маршала признания в предварительном сговоре с Наполеоном, навстречу которому Ней был отправлен с войсками в марте 1815 года.

Правительство Бурбонов столкнулось с препятствиями уже при организации военно-полевого суда, которому предполагалось поручить вынесение приговора Нею. Маршалы Массена и Ожеро сказались больными. Старейший из маршалов — Монсе отверг предложение занять пост председателя суда (к опубликованному в газетах якобы от имени маршала письму, в котором отмечалось, что в то время, как Ней сражался за Францию, его обвинители находились в стане врагов страны, Монсе не имел отношения). Правительство лишило Монсе маршальского звания и изгнало из палаты пэров. Пост председателя занял маршал Журдан. Ней решительно возражал против передачи его дела в ведение военно-полевого суда и требовал, чтобы его судила палата пэров, членом которой он состоял. Маршал добился успеха. Военный трибунал голосами пятерых судей против двух признал себя некомпетентным в рассмотрении дела Нея. Но это была мнимая победа. У обвиняемого, как выяснилось, было куда больше шансов на оправдание военным трибуналом, чем палатой пэров, куда по указу короля было направлено дело Нея и где заправляли ультрароялисты, требовавшие крови «изменника».

Глава правительства герцог Ришелье, передавая палате пэров королевский указ, заявил, что Нея следует судить не только от имени короля, от имени Франции, но и «от имени Европы». Это было ясное указание на позицию оккупирующих держав. Пруссия требовала расправы с Неем (как признавался фельдмаршал Блюхер), рассчитывая, что это посеет вражду между армией и режимом Реставрации и тем самым ослабит Францию, о расчленении которой мечтали в Берлине. Австрийский канцлер Меттерних, разделявший эти планы, вместе с тем настаивал на суровых мерах в интересах европейской контрреволюции. Английский торийский кабинет и царь Александр I считали нужным проявить суровость из прямо противоположных соображений, стремясь укрепить трон Людовика XVIII и сохранить сильную консервативную Францию как важный фактор европейского равновесия сил. Стоит отметить, что позицию Александра I не разделяли многие русские офицеры, находившиеся в Париже. Во время приема, который гвардейцы Людовика XVIII устроили в честь русских гостей, один из ультрароялистов стал поносить предателя Нея. Ему неожиданно ответил один из русских. «Я не знаю, сударь, где вы были в 1812 году, — заявил он, — но уверен, что вы не сражались в России. Иначе вы не говорили бы в таком тоне о самом замечательном воине французской армии в этой кампании. О человеке, героическое мужество которого спасло столь многих, которому четыре тысячи французских солдат обязаны своей жизнью. Он завоевал восхищение своих врагов». Эта импровизированная речь вызвала восторженные аплодисменты собравшихся русских офицеров.

Для тогдашней обстановки было очень характерно, что Нея за измену Людовику XVIII судили на основании… законов времени революции и наполеоновского уголовного кодекса.

При рассмотрении дела в палате пэров, начавшемся 9 ноября, роялист генерал Бурмон заявил, что Ней по собственному желанию и выполняя заранее обдуманное намерение 14 марта 1815 года перешел на сторону Наполеона. Ней утверждал, что его поступок был неожиданным и предопределен настроениями войск. В ходе прений выяснилось, что сам Бурмон, изображавший себя героическим защитником дела Бурбонов, безоговорочно выполнил приказ Нея собрать войска, отлично зная, что маршал объявит им о переходе на сторону Наполеона.

Пристрастие палаты было очевидным. Председательствующий Дамбрэ отводил вопросы, ответы на которые могли принести пользу подсудимому. Дамбрэ, в частности, запретил маршалу Даву отвечать на вопрос относительно интерпретации статьи XII Конвенции о капитуляции французских войск. Если бы Даву заявил о том, что поведение Нея явно относится к числу деяний, покрываемых амнистией, которая провозглашалась в этой статье, обвинение потеряло бы всякую юридическую основу. В конце концов Ней предложил своим защитникам не отвечать на речь прокурора, так как им запретили касаться вопроса о статье XII Конвенции. В своем кратком заявлении Ней не без основания сравнил свой процесс с судом над генералом Моро при Наполеоне. 6 декабря палата пэров большинством голосов признала Нея виновным и приговорила его к смерти. Попытка добиться королевского помилования не увенчалась успехом. Маршал был расстрелян утром 7 декабря. Как и предвидели более дальновидные роялисты, казнь Нея нанесла режиму Реставрации непоправимый моральный ущерб, хотя все это сказалось не сразу.

Впоследствии получила хождение версия о спасении Нея. Она родилась за океаном.

Через год после казни маршала корабль доставил в США человека, назвавшего себя Питером Стюартом Неем. Он стал школьным учителем и переезжал из города в город в штатах Южная Каролина, Северная Каролина и Виргиния. П. С. Ней имел хорошее образование, знал древние и новые языки. Следы многих ран на его лице подтверждали, что он бывший военный. В разговорах школьный учитель часто вспоминал французское высшее общество времен Первой империи, а такие события, как кончина Наполеона или смерть его сына герцога Рейхштадтского, воспринимались им как большое личное горе. С годами он стал много пить, и это явилось причиной его смерти в 1846 году. Среди его учеников давно сложилось убеждение, что их учитель — каким-то образом спасшийся маршал Мишель Ней. Перед смертью П. С. Ней торжественно заявил лечившему его доктору Локку: «Я — Мишель Ней, маршал Франции». Были разысканы и французские солдаты, эмигрировавшие в США, которые уверяли, что видели на корабле маршала Нея.

Последующими изысканиями, начатыми уже в конце XIX в., установлено, что в нарушение правил не было составлено медицинское свидетельство о смерти Мишеля Нея. Американские эксперты, сравнивавшие почерки П. С. Нея и М. Нея, пришли к выводу, что они принадлежат одному и тому же лицу. Записи на полях книг по военной истории, оставшихся после П. С. Нея, показывают, что он считал себя маршалом Неем. От его имени он возражал историкам, критиковавшим те или иные действия маршала на полях сражений. Питер Ней был высокого роста (около 1 м 80 см), как и маршал Ней. Так же, как и маршал, школьный учитель любил играть на флейте. Откуда взялось имя Питер Стюарт Ней? Напомним, что отца маршала звали Пьер, а мать происходила из шотландской семьи, которая принадлежала к роду Стюартов.

Герцог Ришелье

Сторонники версии о спасении Нея уверяют, что одна из его поклонниц, графиня де Сент-Эльм, убедила английского командующего герцога Веллингтона, не желавшего официально вмешиваться в дело, приложить усилия, чтобы казнь была простой инсценировкой. Гренадеры, получившие тайный приказ, охотно выстрелили поверх головы Нея, бывшего любимцем армии. Ней схватился за грудь, чтобы раздавить мешочек с красной жидкостью, спрятанный под одеждой, и упал, «обливаясь кровью». Впрочем, в записях П. С. Нея содействие Веллингтона объясняется тем, что и маршал, и английский полководец состояли в тайном Обществе розенкрейцеров черного орла, поклявшихся спасать друг друга в беде. Проверить это утверждение не представляется возможным, так как архива этого общества, действительно существовавшего в начале XIX в., не сохранилось. Для решения загадки обратились даже к обследованию могил. 3 мая 1887 года вскрыли гроб П. С. Нея, но в это время началась сильная буря, могильщик выронил череп, который разбился на части. Гипсовый слепок, снятый с покойного, оказался непригодным для изучения. В 1903 году разрыли могилу М. Нея на кладбище Пер-Лашез в Париже. Могильщик Дюмениль утверждал, что гроб оказался пустым. Следует добавить, что П. С. Ней, когда один собеседник заметил ему, что видел в Париже могилу маршала Нея, ответил: «Вы могли ее видеть, но она пуста».

Таковы доводы сторонников версии о спасении маршала Нея (их усилиями создана уже целая литература по этому вопросу). Однако аргументы противников более основательны. Маршал Ней, напоминают они, почти не знал английского языка и вряд ли мог так быстро овладеть им, чтобы преподавать в школе. Маршал не имел широкого образования, какое обнаружил П. С. Ней. В английских стихах П. С. Нея, посвященных наполеоновским войнам, нет ничего от форм французского языка, французской поэтики. Напротив, в заметках по-французски, сделанных П. С. Неем в его книгах, имеются грамматические ошибки, их не сделал бы человек, для которого французский язык являлся родным. Неясно также, почему маршал Ней, если это был действительно он, не присоединился к группе бонапартистов в США (где проживал и брат императора Жозеф Бонапарт), почему он не связался с дядей своей жены Эдмоном Жене, принимавшим участие в политической жизни Америки. Наконец, почему он не дал знать о себе во Франции после Июльской революции 1830 года, когда король Луи-Филипп назначил пенсии ряду приближенных Наполеона, а президент государственного совета Ж. Лаффит даже выдал свою дочь замуж за сына маршала? Если же маршал хотел скрываться, почему он назвался Неем, а не принял какую-либо распространенную английскую или французскую фамилию? Почему солдаты, стрелявшие в воздух, все как один хранили тайну и после 1830 года, когда в этом не было никакой нужды? Число таких недоуменных вопросов, на которые сторонники версии о спасении Нея не дали вразумительного ответа, может быть увеличено. Но и приведенных достаточно, чтобы сохранить скептическое отношение к ней.

Артур Уеллеспей, герцог Веллингтон

Гравюра В. Бромлея с картины Т. Лауренса

Догадки и домыслы

Наполеон после отречения от престола получил во владение небольшой остров Эльбу, представляя самим фактом своего нахождения неподалеку от берегов Франции угрозу для Бурбонов, возвратившихся в фургонах союзнических армий, — угрозу, все увеличивавшуюся по мере того, как росла непопулярность политики королевского правительства, навязанного стране иностранными штыками. Все это сразу же определило остроту тайной войны, разгоревшейся вокруг острова Эльбы. Талейран, перешедший на сторону Бурбонов, назначил французским консулом в Ливорно некоего шевалье Мариотта. Этот корсиканец длительное время служил в наполеоновской армии, одним из первых был награжден орденом Почетного легиона и выполнял различные поручения разведывательного характера. Император назначил его главой полиции при своей сестре Элизе, ставшей великой герцогиней Тосканской. Однако недовольный недостаточной, по его мнению, оценкой его заслуг, Мариотта вступил в контакт с роялистами, стал их тайным агентом. После падения Наполеона, Мариотта активно способствовал свержению великой герцогини с ее шаткого престола. Хорошо посвященный в дела бонапартистского клана, Мариотта, поддерживавший тесный контакт с префектами Корсики и других южных французских департаментов, пытался создать разведывательную сеть на Эльбе. Агент, засланный Мариотта на остров и посылавший ему оттуда подробные шифрованные донесения, подписывая их псевдонимом — Торговец оливковым маслом, — был итальянец, служивший ранее в наполеоновской армии и имевший много знакомых на Эльбе. (Видимо, речь идет о некоем Александро Форли, прибывшем на Эльбу 30 ноября 1814 года). Донесения Торговца включали массу достоверной информации, позволявшей судить о положении дел на Эльбе, но он не смог получить секретные сведения о намерениях Наполеона и его окружения. Возможно, это было следствием того, что Наполеон воссоздал на острове, разумеется, в небольших масштабах, личную охрану и разведывательную службу, с ее помощью поддерживая связи со своими родственниками и руководителями возникавшего бонапартистского подполья.

23 января 1815 года глава австрийской полиции барон Хагер сообщал императору Францу, что его люди перехватили секретную депешу падчерицы Наполеона Гортензии Богарнэ ее брату Евгению. Депеша содержала список французских маршалов, остававшихся преданными Наполеону, и данные о численности войск под их командованием. Со своей стороны, Людовик XVIII и Талейран тайно выдвигали перед союзными державами планы ссылки Наполеона на Азорские острова или остров Святой Елены. Эти планы стали известны императору. В 1815 году по поручению Талейрана граф де Жокур начал переговоры с Меттернихом об «удалении» Наполеона подальше от Европы. На Корсике, военный губернатор которой Луи Герен де Брюлар был врагом Наполеона, офицеры-роялисты готовили убийство императора. Существовал план подкупа лейтенанта Тэллада, командира брига, на котором плавал Наполеон, чтобы тот доставил его в тюрьму на острове близ Тулона. Французские власти отправили на Эльбу некоего Брюла для организации покушения на Наполеона, которое окончилось неудачей.

Действия полиции Бурбонов во многом парализовались тем, что даже в ее высших звеньях было немало скрытых сторонников Наполеона. Министр полиции граф Беньо, сменивший его графа Андре де Бельвю и морской министр граф Ферран были окружены бонапартистскими агентами или по крайней мере им сочувствовавшими. В военном министерстве генерал Друо регулярно посылал донесения на Эльбу.

Какая-то роль в этой игре принадлежала и Жозефу Фуше, но следы этого были ликвидированы им самим. Заняв в марте 1815 года, во время «Ста дней», снова пост министра полиции, Фуше, вероятно, на всякий случай уничтожил документы, способные скомпрометировать его перед Бурбонами.

Наполеон уже в декабре 1814 года говорил о растущем брожении во Франции, заявляя, что в случае новой революции европейские монархи в интересах собственной безопасности должны будут призвать его на престол. Наполеон уже был осведомлен, что на Венском конгрессе европейские державы разделились на две группировки, первая из которых включала Англию, Австрию и Францию, а вторая — Россию и Пруссию. В этих условиях царь Александр I оказывал открыто знаки внимания пасынку Наполеона принцу Евгению Богарнэ и делал другие столь же демонстративные жесты, которые никак не могли быть по вкусу Людовику XVIII.

26 февраля 1815 года Наполеон покинул Эльбу, высадился с небольшим отрядом на юге Франции и без единого выстрела дошел до Парижа. Людовик XVIII бежал. Начались знаменитые «Сто дней» нового правления Наполеона, закончившиеся поражением в битве при Ватерлоо и ссылкой императора на далекий остров Святой Елены.

Не так давно английский историк П. Бартел выдвинул гипотезу, будто «полет орла» — так именуют высадку Наполеона во Франции и «Сто дней» — был результатом провокации, организованной британской и австрийской разведками. Мысль об этом не была чужда многим довольно осведомленным современникам, которые считали, что английский министр иностранных дел Кастлри, австрийский канцлер Меттерних и Талейран, перешедший на службу к Бурбонам, решили заманить Наполеона во Францию, чтобы там либо убить его, либо создать предлог для изгнания куда-нибудь подальше от европейских берегов. (Лидер оппозиции вигов в парламенте лорд Грей прямо обвинял английское правительство в «большой степени преступного пренебрежения» своим долгом и требовал расследования.)

Прощание Наполеона с гвардией в Фонтенбло,20 апреля 1814 года.

Гравюра Жазэ с картины Г. Верно

В январе 1815 года из Вены без всякого шума уехал генерал Коллер, австрийский комиссар на острове Эльбе. Коллер прибыл на Эльбу и якобы сообщил Наполеону, что Англия и Австрия готовы согласиться на возвращение императора на трон, если он удовлетворит ряд требований Лондона и Вены.

Намеки на эту провокацию содержатся в переписке упомянутого выше французского консула в Ливорно Мариотта, который руководил шпионской сетью, следившей на Эльбе за Наполеоном. Конечно, Мариотта — свидетель, заслуживающий весьма малого доверия. Однако есть и другие показания. Ней утверждал, будто Наполеон уверил его, что союзные державы не возражают против возвращения императора на престол. Наполеон добавил, что ему неоднократно заявлял об этом генерал Коллер. 26 февраля, незадолго до отбытая с Эльбы, принимая представителей местной администрации, Наполеон заметил, что его прибытие во Францию будет встречено с удовлетворением иностранными державами.

Имеется и косвенное доказательство — пассивность английских, австрийских и французских властей, хотя они получали от своей агентуры на Эльбе многочисленные (сохранившиеся в архивах) донесения о подготовке Наполеона к высадке во Франции. В недавно опубликованных мемуарах ближайшего сотрудника Меттерниха графа Лебцелтерна сообщается, что австрийская разведка перехватила секретную переписку Наполеона с его бывшим маршалом и королем Неаполитанским Мюратом, которая не оставляла сомнений в намерении Наполеона покинуть Эльбу. Меттерних ознакомился с этими бумагами и… не принял никаких мер. Граф Ферран, морской министр в правительстве Людовика XVIII, уверяет в своих мемуарах, что отдал приказ послать из Тулона два или три военных корабля для наблюдения за островом Эльбой, так как получил достоверную информацию о предполагавшейся высадке Наполеона во Франции. Однако Ферран ушел в отставку, а его приказ был отменен.

Агенты Мариотта заранее информировали английского комиссара на Эльбе Нейла Кемпбела, что Наполеон намерен совершить побег с острова. Кемпбел, опытный военный и дипломат, получив это известие… на целых 12 дней (с 16 по 28 февраля) покинул Эльбу — сначала отправился в Ливорно, а потом во Флоренцию к своей любовнице. Правда, 23 февраля он направил на остров корвет «Партридж». Капитан судна Эди нанес визит Наполеону, и корабль сразу покинул остров. У императора должна была создаться уверенность, что Кемпбел не в состоянии в данный момент следить за его планами и помешать их осуществлению. Не уехал ли Кемпбел, дабы потом иметь возможность оправдываться тем, что его не было на месте во время бегства Наполеона с Эльбы?

Клеменс Меттерних

Между тем визит упомянутого Коллера мог быть связан не с попыткой спровоцировать Наполеона на высадку во Франции, а с переговорами о расторжении его брака с дочерью австрийского императора Марией-Луизой или о добровольном переселении с Эльбы куда-либо подальше от Европы. В английских документах, по крайней мере исследованных историками, отсутствуют какие-либо указания на планы побудить Наполеона к попытке вернуться на престол. (Впрочем, если бы такие «деликатные» намерения и существовали, трудно ожидать, чтобы о них что-либо сообщалось в официальных бумагах, сохраняемых в Английском государственном архиве.) Что же касается Кемпбела, то он проводил все время в обществе красивой графини Миньячи, говорившей равно хорошо на многих европейских языках и хорошо разбиравшейся в политике. Осталось неизвестным, была ли она агентом какой-либо из европейских держав или просто женщиной, любившей окружать себя покровом таинственности. Во всяком случае у Кемпбела оставалось мало времени для исполнения своих служебных обязанностей на острове Эльба.

Таковы некоторые факты, относящиеся к гипотезе английского историке П. Бартела. Какими бы ни были они интригующими, эта гипотеза остается очень слабо обоснованной. Тем не менее она продолжает вызывать интерес во Франции.

Еще одна теория такого рода связана с именем французского разведчика Монтолона. Как уже отмечалось, в последние годы правления Наполеона качество императорской разведки заметно ухудшилось. Многие ее наиболее способные организаторы были удалены со своих постов. К тому же и сам Наполеон все меньше был склонен выслушивать правдивые донесения, если они противоречили его планам. В 1812 году один из наполеоновских разведчиков, граф Шарль-Тристан де Монтолон, создал в Вюрцберге специальную организацию, которая должна была держать под наблюдением германские государства во время похода «великой армии» в Россию. Монтолон с каждой неделей сообщал в Париж министру иностранных дел Маре все более тревожные известия. 19 октября, когда Наполеон начал отступление из Москвы, Маре уведомил Монтолона, что тот впал в полную немилость у императора. Причиной оказалась женитьба Монтолона на племяннице канцлера Камбасереса, которая успела до этого побывать три раза замужем, и все три мужа развелись с ней, обвиняя в супружеской неверности. Наполеон выступил блюстителем нравов в самый неподходящий для себя момент, когда донесения Монтолона стали представлять особую ценность. Монтолон сопровождал императора в изгнание на остров Святой Елены. Существует гипотеза, приписывающая бывшему разведчику отравление Наполеона. Она основывается на химическом анализе волос Наполеона. К числу ученых, проводивших опыты с волосами Наполеона, принадлежат шведы Свен Форсхувуд и Андрес Вассен, а также Гамильтон Смит из университета в Глазго. В октябре 1961 года они напечатали в английском журнале «Нейчур» («Природа») статью, в которой пытались доказать версию об отравлении Наполеона. В 1982 году Форсхувуд совместно с американцами Б. Уэйдером и Л. Хэпгудом опубликовали книгу «Убийство Наполеона», которая была пересказана в августе того же года на страницах журнала «Ридерс дайджест», издающегося во многих миллионах экземпляров. В печати замелькали комплементарные высказывания о книге различных специалистов по военной истории. Форсхувуд, историк-любитель, занимавшийся изучением наполеоновского времени, в 1955 году познакомился с впервые опубликованными тогда «Записками» камердинера императора Луи Маршана. Форсхувуда поразило несоответствие между по дням описываемым Маршаном течением болезни Наполеона и результатами посмертного вскрытия тела. При вскрытии присутствовали семь английских докторов и корсиканец Франческо Антоммарши — личный врач Наполеона. Медики не пришли к согласию о причинах смерти. Были написаны четыре раздельных отчета. Все были согласны в том, что в желудке была обнаружена язва, которую Антоммарши назвал «раковой», другие доктора считали ее близкой к раковой опухоли. Отсюда возникла версия о смерти от рака, хотя это прямо не говорилось ни в одном из отчетов. Смерть от рака была диагнозом, устраивавшим английского губернатора Святой Елены Гудзона Лоу — она свидетельствовала о неосновательности слухов, что Наполеон умер, не перенеся тяжелого («убийственного», как писали некоторые очевидцы) климата острова. В одном английском отчете говорилось, что при вскрытии обнаружилось «увеличение печени». Лоу добился изъятия этого утверждения из отчета, опасаясь, что оно даст пищу для толков о смерти из-за неблагоприятных климатических условий. (Об этом эпизоде рассказал впоследствии один из врачей, когда он покинул остров.) Форсхувуд отметил, что при смерти от рака желудка наступает общее истощение организма, а Наполеон перед кончиной, напротив, болезненно располнел — такая тучность наблюдается у жертв медленного отравления мышьяком. Анализируя воспоминания Маршана и других о ходе болезни Наполеона, Форсхувуд утверждает, что в них отмечено не менее 22 из перечисленных в медицинской литературе 32 симптомов отравления мышьяком. Единственным способом обосновать версию об отравлении — помимо вскрытия гроба с телом императора, на что было бы абсурдно рассчитывать, — мог стать анализ волос, сбритых с головы Наполеона на следующий день после его кончины. Несколько прядей этих волос находилось у различных людей. Специалист по судебной медицине университета города Глазго Гамильтон Смит опубликовал в ноябре 1959 года в английском специальном журнале статью о новом методе выявления мышьяка в волосах. Теперь для анализа вместо 5 граммов, то есть примерно 5 тыс. волос, было достаточно нескольких или даже одного. Форсхувуд, объединивший свои усилия с Г. Смитом и токсикологом А. Вассеном, добыл волосы из прядей, которыми первоначально владели Маршан и другой слуга Наполеона — Жан Авраам Новераз, а также одно английское семейство, познакомившееся с Наполеоном на острове Святой Елены.

Метод Смита позволял выявлять содержание мышьяка в каждом из небольших 5-миллиметровых отрезков, на которые делили волос. Этот отрезок соответствовал примерно 15 дням жизни. Зная год, месяц и число, когда были сбриты волосы, оказалось возможным соотнести каждый отрезок с определенными датами и сопоставить с записями Маршана и других о ходе болезни Наполеона. Выявилось, что резкое обострение заболевания по времени совпадает с сильным (в несколько раз) повышением содержания мышьяка в соответствующем отрезке волоса. Считая тем самым доказанным факт постепенного отравления и даже установленными даты, когда Наполеону были даны — в пище или напитках — очередные дозы яда, Форсхувуд и его единомышленники попытались выяснить, кто же совершил преступление. Им могло быть лишь лицо, которое находилось при своей жертве все время (с 1816 года, когда началось отравление) и которое имело возможность подсыпать яд только самому Наполеону, не отравляя людей, которые делили с ним стол. Эти критерии устраняют из числа подозреваемых и всех англичан и ряд приближенных Наполеона, в частности генерала Гаспара Гурго, графа Эммануэля де ла Каза, мадам Альбину де Монтолон и других, покинувших остров Святой Елены задолго до 5 мая 1821 года, домоправителя Наполеона Франческо Чиприано, неожиданно скончавшегося в феврале 1818 года, по заключению врачей, от «воспаления кишечника» (поскольку шла речь о слуге, не производилось посмертное вскрытие). Точно так же преступник не мог быть в числе тех, кто, как доктор Антоммарши, приехал на остров много позднее. Дворецкий Пьеррон мог отравить всех, кто приглашался к столу Наполеона, но не его одного. Это относится и к двум слугам, Сен-Дени и Новеразу, которые лично не прислуживали императору.

Монтолон Альбина Монтолон

Граф Анри-Грасьен Бертран находился на Святой Елене все три года, но поселился со своей семьей отдельно и в последние годы заметно отдалился от императора, считая себя несправедливо обойденным Монтолоном в расположении и доверии Наполеона.

Остаются двое, которые имели возможность совершить преступление, — Маршан и Монтолон. Форсхувуд задался вопросом, что побудило этих людей отправиться вместе с Наполеоном в далекую ссылку. В отношении Маршана все ясно. Он служил Наполеону с юных лет, его мать также находилась в числе доверенной прислуги императорской семьи. Значительно сложнее обстоит дело с графом Монтолоном. Как мы убедились, отношения Монтолона с императором ранее складывались совсем негладко, что сказалось и на карьере графа. Во время первой реставрации Монтолон пытался войти в доверие к вернувшимся Бурбонам. И это ему удалось не только потому, что он являлся представителем старинного аристократического рода, но и по той причине, что его отчим граф Семонвиль был приближенным графа д’Артуа — лидера крайних роялистов, а также будущего короля Карла X. Монтолон получил чин генерала, но тут произошла новая осечка в его карьере — графа уличили в краже 5970 франков солдатского жалованья, хотя так и не предали военному суду за это серьезное преступление. Зачем было этому любящему удовольствия светской жизни аристократу появиться после Ватерлоо в окружении Наполеона, стать приверженцем побежденной стороны, добровольно обречь себя на то, чтобы провести лучшие годы жизни в далеком изгнании? И все это ради Наполеона, с которым у Монтолона были свои счеты. К тому же претензии графа к императору никак не убавились на Святой Елене, где Альбина де Монтолон, вероятно, сделалась любовницей Наполеона. Когда Монтолону об этом язвительно сказал генерал Гурго, тот ответил лишь, что не может ни подтвердить, ни опровергнуть ходившие слухи. Монтолон остался на острове и после отъезда жены с детьми во Францию. Он ни разу не просил разрешения покинуть императора и вернуться на родину, никогда не жаловался и лишь стремился оттеснить всех, кто претендовал на внимание Наполеона. Но достаточно ли всего этого, чтобы прийти к выводу, что Монтолон на Святой Елене выполнял поручение графа д’Артуа, который ради этого в свое время спас его от позора и тюрьмы? Граф д’Артуа в былые годы не раз пытался организовывать покушения на жизнь императора. Бурбоны были, несомненно, крайне заинтересованы в смерти Наполеона, но чтобы при этом она выглядела результатом естественных причин и не бросила даже тени подозрения на них самих. Отсюда и избранная система медленного отравления мышьяком — он ведь почти не оставлял следов, которые могли быть обнаружены при тогдашнем уровне химии и медицины. Недаром это был излюбленный яд у отравителей. Его даже называли «наследственным порошком», намекая, что он был средством ускорить кончину родственников с целью завладеть их состоянием.

У Монтолона находились ключи от винного погреба в Лонгвуде — здании, которое занимал Наполеон на острове, и граф имел все возможности дозировать отраву. Интересно поведение Монтолона в последние месяцы жизни императора. Он явно хотел устранить Антоммарши, который был сведущ в анатомии и мог заметить при вскрытии симптомы отравления. Монтолон неоднократно заявлял губернатору Лоу, что якобы, по мнению Наполеона, ему нужен более квалифицированный доктор, чем Антоммарши, и что следует просить Людовика XVIII направить из Франции более сведущего медика. Вряд ли Наполеон, постоянно учитывавший в эти годы опасность отравления, мог просить прислать врача по выбору Бурбонов.

Если Наполеон подвергался постоянному отравлению мышьяком, то лекарства, которые давали ему врачи в последние месяцы его жизни, — рвотный камень и каломель (хлористая ртуть), рекомендуемые тогдашней медициной, — могли в сочетании с действием яда лишь ускорить конец (они могли подавить способность желудка при рвоте удалять попавшую в него отраву).

Монтолон получил по завещанию Наполеона крупное состояние — свыше 1 млн. франков. Надо отметить, что он впоследствии сохранял связи с бонапартистами. В 1840 году он принял участие в авантюрном предприятии Луи Бонапарта (будущего Наполеона III), который отправился из Англии с группой своих приверженцев во Францию для захвата власти. Монтолон был арестован. Он все еще находился в тюрьме, когда в Париж был торжественно перевезен с острова Святой Елены прах Наполеона и погребен в Доме инвалидов. При перезахоронении гроб был вскрыт, и выявилось, что, хотя труп не подвергался бальзамированию, он исключительно хорошо сохранился за 19 лет, истекших с 1821 года, что происходит, когда в тканях тела содержатся большие дозы мышьяка.

Итак, химический анализ волос Наполеона, которые находились у нескольких лиц, проживавших в разных странах (часть этих волос почти несомненно подлинная), дал одинаковый результат — высокое содержание мышьяка. Но если даже волосы действительно принадлежали Наполеону, мышьяк мог попасть в них от пудры. Наполеону могли прописывать лекарства, содержащие небольшие дозы мышьяка, без всякого намерения отравить императора. Прием этих лекарств вполне может объяснить наличие мышьяка в волосах. Наконец мышьяк использовали и как средство консервации, и отрезанные волосы могли быть пропитаны мышьяком уже после смерти Наполеона с целью их сохранения. Кроме того, мышьяк мог попасть в тело, когда оно лежало в земле.

Между прочим, отметим, что слухи об отравлении Наполеона появились еще в последние годы его жизни. Они муссировались самим Наполеоном и его ближайшим окружением, включая того же Монтолона, с целью добиться перевода бывшего императора с острова Святой Елены в другое место ссылки. Эти слухи неоднократно воспроизводились в тогдашней печати и даже стали в 1818 году предметом обсуждения на Аахенском конгрессе Священного союза.

Тем не менее французские газеты заподозрили Форсхувуда и его соавторов в запоздалой попытке реабилитации действий английского правительства, приведших к преждевременной смерти Наполеона.

Однако в самой Франции имела хождение еще менее обоснованная легенда, связанная с кончиной императора. Существовало предание о бегстве Наполеона с острова Святой Елены. Оно приписывало тайной бонапартистской организации похищение бывшего императора из-под стражи и подмену его чрезвычайно похожим на Наполеона капралом Франсуа Робо, который и умер на Святой Елене 5 мая 1821 года.

Двоюродный дядя Наполеона кардинал Феш и мать императора Летиция осенью 1818 года и в 1819 году действительно были — как это ни странно — одно время убеждены в том, что узник острова Святой Елены сумел спастись бегством. Именно поэтому они, отвергнув возможность направить к Наполеону первоклассного врача, что было связано с немалыми расходами, послали взамен молодого доктора Антоммарши. Скаредная Летиция, тем не менее ничего не жалевшая для сына, конечно, не хотела тратиться на медика для лечения человека, который подменил императора.

Послушаем теперь другие доводы сторонников этой теории, например Т. Л. Уиллера, автора книги «Кто покоится здесь. Новое исследование о последних годах Наполеона» (Нью-Йорк, 1974 год). Он подчеркивает, что у Наполеона уже имелся опыт незаметного исчезновения с острова — побег в 1815 году с Эльбы. Подготовка к этому бегству включала и использование приемов, позволивших обмануть вражеских лазутчиков, которых подсылал к Наполеону британский комиссар на Эльбе Кемпбел, так же как и губернатор острова Святой Елены Гудзон Лоу, помешанный на шпионаже. Поскольку секреты приготовления к бегству с Эльбы не были раскрыты, их повторили на Святой Елене. Нельзя поверить, что такой человек, как Наполеон, был готов смириться со своей участью. Он решил покинуть остров, но так, чтобы тюремщики и после его бегства не подозревали об этом. Наполеон совершенно сознательно обострял отношения с губернатором и его чиновниками, разыгрывая сцены гнева, с тем чтобы держать англичан подальше от Лонгвуда. Поскольку вся переписка Наполеона и его приближенных просматривалась Лоу, а потом и в Лондоне, пленники прибегали начиная с 1816 года к посылке тайных курьеров. Бонапартисты не раз делали попытки организовать бегство Наполеона. Одну из них предприняла его бывшая любовница Полина Фуре (Клеопатра), которой после развода Наполеон нашел нового богатого мужа. Госпожа де Раншу (как стала именоваться Полина) в 1816 году приехала в Рио-де-Жанейро и купила корабль «Тру бладид янки» для спасения Наполеона. Несмотря на неудачу этой попытки, Полина продолжала действовать вместе с другими бонапартистами в Бразилии. Воспоминания приближенных Наполеона о жизни в Лонгвуде весьма тенденциозны, а мемуары англичан передавали лишь ходившие слухи, поскольку к бывшему императору изредка приглашали лишь отдельных лиц — врачей или путешественников, ненадолго прибывших на остров. Никто из посторонних, посетивших Наполеона с 1818 по 1821 год, не был знаком с ним в прежние времена. Никто из англичан с осени 1818 года не видел вблизи знаменитого пленника.

Сам же Наполеон якобы добрался до Италии, где и поселился в Вероне под именем лавочника Ревара. Там он жил до 1823 года. В сентябре этого года Ревар исчез, а через пару недель часовой, охранявший Шенбруннский замок в Вене, где лежал больной сын Наполеона, застрелил какого-то незнакомца, пытавшегося перелезть через каменную дворцовую ограду. Тело убитого отказались выдать явившимся немедленно представителям французского посольства и похоронили рядом с тем местом, которое было предназначено для погребения жены и сына Наполеона. Этот рассказ с некоторыми вариациями был не раз использован в литературе: на него падал отсвет «наполеоновской легенды», которой отдали дань Пушкин, Лермонтов, Гейне.

С конца 1817 года и особенно начиная с 1818 года под разными предлогами остров покинули многие приближенные императора — генерал Гурго (Ла Каз уехал еще в 1817 году), потом сразу шестеро слуг, а также слуги приближенных Наполеона. К середине 1819 года осталась только половина из живших ранее в Лонгвуде французов.

25 августа мадам Бертран написала в письме родным: «Мы добились успеха. Наполеон покинул остров». Эта перехваченная записка вызвала большую тревогу в Лондоне. Лоу получал строгие приказы, но Наполеон уже был подменен Робо, которого еще в 1808 году взяли на роль двойника и, возможно, подучили для хорошего исполнения этой роли. Робо, вероятно, приехал на одном из кораблей Ост-Индской компании, которым разрешали бросать якорь в гавани Джеймстаун. Больной Робо должен был умереть — это было важно для «наполеоновской легенды» и чтобы спасти участников побега от жестоких преследований. Наполеон, уехав в Верону, поддерживал связи с Робо и, вероятно, прислал свое завещание (оно ведь было якобы написано на Святой Елене в присутствии одного только Монтолона). Вероятно, о побеге знали по крайней мере некоторые из представителей союзных держав — русский, австрийский, французский комиссары, но они по различным мотивам предпочли не заявлять об этом. Таковы главные аргументы сторонников версии о бегстве Наполеона — они, как и многие другие дополняющие их доводы, по сути дела являются простыми предположениями.

Версия о подмене Наполеона не подтверждена никакими доказательствами. Все документальные свидетельства, которые приводились ее приверженцами (например, запись в архиве селения Баленкура, департамент Мез, — на родине Робо — о том, что тот умер на острове Святой Елены), при проверке оказались вымыслом. Легенда страдает и явными противоречиями. Робо уехал из Баленкура в конце 1818 года, между тем болезнь, которая свела в могилу Наполеона, обнаружилась еще за год до этого, в октябре 1817 года. Бумаги, которые писал и диктовал Наполеон в последние годы и даже месяцы жизни, свидетельствовали о знании сотен вещей, множестве подробностей, деталей, которые были известны только императору, а никак не его двойнику. (Сведения о провалах памяти у Наполеона в это время, на которые ссылаются сторонники легенды, не соответствуют действительности.) В 1823 году Наполеон достиг бы 54-летнего возраста, и вряд ли тучный больной человек мог перелезть ночью через высокий каменный забор, окружавший Шенбруннский замок. Таким же образом оказываются неправдоподобными и другие эпизоды рассказа о подмене Наполеона, не говоря уж о тех, которые прямо опровергаются сохранившимися документами.

Легенда получила столь широкое распространение, что вызвала даже парадоксальные и пародийные трактовки. Так, в романе французского писателя и историка С. Лейса «Смерть императора» (1986) император не только становится мелким бакалейным торговцем, но и скрывается в сумасшедшем доме, где все содержащиеся в нем больные считают себя Наполеонами…

В 1968 году французский историк Ж. Ретиф де ла Бретонн выдвинул гипотезу о подмене англичанами тела умершего Наполеона трупом скончавшегося за три года до этого домоправителя пленного императора — Франческо Чиприано. Он был уличен Наполеоном в шпионаже в пользу англичан и отравился крысиным ядом. По мнению французского историка, в 1840 году в Париж перенесли останки Чиприано, а тело Наполеона было похоронено в часовне в Вестминстерском аббатстве. Эта гипотеза также была сочтена необоснованной большинством занимавшихся ею историков.

Страницы истории США

Измена в Вест-Пойнте

Джордж Вашингтон, главнокомандующий войсками американских колонистов, сражавшихся за независимость против Англии, отлично понимал значение разведки. Еще в юношеские годы, участвуя волонтером в англо-французской войне, он стал свидетелем поражения, которое 13 июля 1755 года понесли английские войска под командованием генерала Брэддока около форта Люкена (на месте, где впоследствии возник город Питсбург). Поражение было следствием того, что Брэддок не имел понятия о силах французов, оборонявших форт.

Когда через два десятилетия, в начале войны за независимость, Вашингтон оказался во главе войск колонистов, он сразу же предпринял попытку создать собственную разведывательную службу. Первым из его разведчиков был, очевидно, знаменитый Натан Хейл, которого англичане поймали и казнили в сентябре 1776 года. Хотя имя Натана Хейла уже стало легендарным, почти ничего не известно ни о цели переброски его в тыл врага, ни о том, чего ему удалось достигнуть.

Вашингтону 25 лет. Джордж Вашингтон предлагает руку Марте Кастис

Когда разведывательная служба колонистов получила некоторое развитие, Вашингтон поручил ее дальнейшее усовершенствование майору Бенджамину Толмеджу. Майор отобрал нескольких лично знакомых ему людей в Нью-Йорке и других районах, занятых тогда английскими войсками. Обычно агенты, действовавшие в одном районе, были старыми друзьями — таким образом Толмедж надеялся наладить сотрудничество своих людей и получить уверенность, что в случае ареста и гибели одного из них все остальные будут с удвоенным рвением продолжать работу, чтобы отомстить за друга. Первые агенты, отобранные Толмеджем, учились вместе с ним в Йельском университете. Хотя это были лица, ранее совершенно не знакомые с разведкой, большинство из них сумело быстро приспособиться к своей новой деятельности. Все они имели конспиративные имена, и никто даже в американском лагере, помимо Толмеджа, не знал их подлинных фамилий.

Наиболее успешно действовал Роберт Таунсенд из Нью-Йорка, фигурировавший под именем Самуэля Калпера-младшего. Таунсенд организовал торговую фирму по доставке продуктов в Нью-Йорк от фермеров окрестных районов. Помещение, которое занимала его фирма, было все время заполнено покупателями, в том числе английскими военными и их женами. В разговорах, которые никто не думал держать в секрете, проскальзывало немало полезной военной информации. Таунсенд ее записывал и пересылал в штаб Вашингтона. Два других разведчика — Авраам Вудхилл (Самуэль Калпер-старший) и Остин Рой соответственно выполняли роли «почтового ящика» и курьера. Рой, живший в Нью-Йорке под видом служащего фирмы Калпера, доставлял донесения Вудхиллу, который обосновался за городом. Получив информацию, Вудхилл спешил развесить на веревках в определенном месте и заранее условленным образом нижнее белье. Это было сигналом, что все в порядке, и второй курьер, Брюстер, лодочник по профессии, переправлял собранные сведения Толмеджу (Джону Боттому) или одному из его доверенных лиц. При этом использовался довольно громоздкий код, требовавший специальных справочных книг для зашифровки и расшифровки донесения. Одни буквы заменяли другие, различные фигуры означали название места, имя или просто определенные слова. Так, цифрой 711 обозначался генерал Вашингтон, 712 — английский генерал Клинтон, 745 — Англия, 592 — корабли.

Вашингтон очень нуждался в информации, поступавшей от Таунсенда и его друзей, и специально приказал, чтобы ее передавали ему немедленно после получения. Толмедж лишь один раз отчасти нарушил этот приказ. Майор не вручил генералу Вашингтону, как это имел привычку делать, нераспечатанным очередное послание от Самуэля Калпера-младшего, а сам прочел его и даже задержал на какой-нибудь час. Из-за этой небольшой задержки произошли события, имевшие чрезвычайно важное значение для армии колонистов.

Английские войска заняли небольшой городок, где родился Роберт Таунсенд. Там ему принадлежал дом, который находился на попечении его сестры Сары. В этом доме поселились английские офицеры, в том числе полковник Симко. Сара Таунсенд знала о том, что ее брат стал разведчиком армии колонистов, и пыталась оказать ему всю возможную помощь. Делая вид, что она руководит слугами, которые подавали обед английским офицерам, Сара старалась ничего не пропустить из того, о чем говорилось за столом.

Однажды, это было вечером в конце августа 1780 года, полковник Симко беседовал с недавно прибывшим знакомым. Это был майор Андре, натурализовавшийся в Англии сын швейцарского купца. Поступив в английскую армию, Андре быстро продвинулся по службе. Сейчас он был уже генеральным адъютантом британских экспедиционных войск в Северной Америке и доверенным лицом генерала Клинтона. Все это побудило Сару Таунсенд с особым вниманием прислушиваться к беседе двух офицеров, которая, впрочем, не содержала ничего особенно важного. Однако, когда ужин был еще далеко не кончен, произошел странный случай. Было доставлено письмо на имя Джона Андерсона. Сара, естественно, спросила Симко, не знает ли он кого-либо, кто носит это имя. Тогда Андре неожиданно заявил, что ему это известно, и спрятал письмо в карман. И что еще более странно — внимательный глаз хозяйки скоро заметил, что Андре никому не передал это письмо, а сам вскрыл и прочел его. Это происходило уже, когда офицеры пили кофе и вели разговоры об американской крепости и главном военном складе Вест-Пойнте.

Сара Таунсенд разумно решила, что все это должно заинтересовать ее брата. Она попросила одного из квартировавших в ее доме офицеров капитана Даниеля Юнга переслать в Нью-Йорк со своим ординарцем пакет в фирму, поставлявшую продукты питания. Галантный капитан, конечно, не мог отказать в исполнении такой просьбы красивой девушке, тем более что продовольствие было нужно Саре, чтобы кормить полковника Симко и его офицеров. Сара Таунсенд передала солдату запечатанный пакет. Подразумевалось, что в нем содержался перечень необходимых продуктов… Сразу же после получения письма сестры Роберт Таунсенд направил его обычным путем Толмеджу.

Но за полчаса до того, как оно достигло начальника разведки, майор получил другое письмо. Оно было подписано командиром Вест-Пойнта генералом Бенедиктом Арнольдом. Он сообщал, что, вероятно, к нему должен прибыть его близкий друг Джон Андерсон, который не знаком с местностью. Начальник Вест-Пойнта очень просил послать для сопровождения мистера Андерсона нескольких драгунов.

Колонисты тогда переживали тяжелые времена. Народ героически сражался против английских войск, но значительная часть крупнособственнических слоев населения с самого начала выступила против войны за независимость. Другие, формально остававшиеся в революционном лагере, занимались вздутием цен, спекуляцией, скупкой земель разорившихся фермеров. Все это не могло не вызвать возмущения среди солдат Вашингтона, получавших известия о том, как тяжко приходится их семьям. А в имущих верхах множилось число тех, кто явно тяготился затянувшейся войной, с опаской поглядывал на вооруженные массы, среди которых бурлило глухое недовольство богачами и спекулянтами. Участились разговоры об опасности «господства черни», о том, что, быть может, еще не поздно найти приемлемое соглашение с англичанами.

Джордж Вашингтон[2]

Генерал Арнольд не мог не знать об этих настроениях, и они вполне соответствовали его планам. У Арнольда были личные счеты с видными американскими политиками. Пуританские святоши обвинили его, возможно, без основания, в поведении, противоречащем моральным устоям. Арнольд был убежден, что это тяготевшее над ним обвинение мешает его карьере. Напрасно Вашингтон пытался убедить Арнольда в противоположном. Однажды главнокомандующий даже спросил, каким образом можно доказать, что его подозрения не имеют оснований. «Назначьте меня командиром Вест-Пойнта», — последовал ответ. Вашингтон согласился. А Арнольд, получивший под свою команду важный опорный пункт и основной военный склад колонистов, где хранились почти все их запасы пороха, счел удобным время для перехода на сторону врага. В обмен за сдачу Вест-Пойнта, которая могла привести к полному поражению армии колонистов, Арнольд потребовал круглую сумму в 20 тыс. фунтов стерлингов и предоставления ему убежища на английской территории. Этим и объяснялась его трогательная забота о «Джоне Андерсоне». Тот должен был приехать для окончания затянувшихся переговоров Арнольда с английским командованием.

Письмо Арнольда не могло вызвать никакого подозрения у майора Толмеджа. Но только до тех пор, пока он не получил донесение Таунсенда из Нью-Йорка. По какой-то случайности начальник разведки вскрыл этот пакет прежде, чем нести его главнокомандующему. Толмеджа поразило, что во второй раз на протяжении часа ему приходилось читать о том же Джоне Андерсоне, который, оказывается, был не кем иным, как английским майором Джоном Андре.

Само собой разумеется, возникал вопрос, зачем понадобилось британскому офицеру под вымышленным именем отправляться к командиру Вест-Пойнта, а генералу Арнольду проявлять такую озабоченность о безопасности этого тайного агента английского командования. Толмедж приказал задержать и допросить Андерсона.

Но майор Андре избрал другую дорогу. Он не очень доверял Арнольду и вообще был недоволен порученной ему миссией. Поэтому он не отправился сушей, как это советовал командир Вест-Пойнта, а добрался до места назначения по реке Гудзон на британском военном шлюпе «Коршун». Под покровом ночи Андре встретился с Арнольдом. Переговоры майора с заломившим чрезмерную цену предателем продолжались до утра, когда их беседу прервала артиллерийская канонада: американская батарея стала обстреливать обнаруженный утром английский корабль, который должен был спешно убраться восвояси.

Посланцу генерала Клинтона пришлось переодеться в гражданское платье и вместе с проводником, которого ему предоставил Арнольд, двинуться по суше в обратный путь. За пару миль от расположения английских войск проводник отказался идти дальше.

Андре пошел один и вскоре очутился среди трех британских солдат. Он на всякий случай спросил, кто они. Последовала короткая пауза, после чего один из солдат сказал, что они из английского военного лагеря. Майор тогда сразу же объяснил, что он английский офицер из штаба генерала Клинтона. Его подлинная фамилия выгравирована на задней стенке его часов, а путешествует он под именем Джона Андерсона, причем паспорт на это имя был ему выдан генералом мятежников по фамилии Арнольд. Начальник небольшой группы английских солдат внимательно выслушал объяснения Андре, и когда он для подтверждения своих слов показал часы со своей фамилией… его немедленно арестовали. Андре наткнулся на американских ополченцев, которые нашли британские мундиры на ферме, поспешно покинутой противником. Быстро сообразив, что произошло, Андре попытался переиграть игру. Он со смехом объявил, что является американским офицером и старался проверить бдительность солдат, а часы он просто взял с трупа убитого англичанина. Однако воины революционной армии оказались более сообразительными, чем это считал английский майор. Они обыскали своего пленника и нашли обличающие документы, которые Андре запрятал в сапоги. Тщетной оказалась и попытка майора подкупить солдат крупной денежной суммой. Они доставили его к своему начальнику подполковнику Джемсону.

А вскоре после этого события генерал Арнольд и его жена, бывшая актриса Пегги Шиппен, давали обед в честь генерала Вашингтона, совершавшего инспекционную поездку, и сопровождавшего его командира французских волонтеров генерала Лафайета. Неожиданно принесли пакет: подполковник Джемсон не был в курсе планов Толмеджа и послал курьера информировать генерала Арнольда об аресте Андерсона. Арнольд извинился перед присутствовавшими, что ему надо покинуть их на минуту, и попросил жену следовать за ним. Там он ей сообщил, как обстоят дела, и, больше не обращая внимания на упавшую в обморок женщину, сел на коня и вскоре уже был в расположении английских войск.

Арнольд получил чин английского генерала и «отличился» потом жестокими расправами над мирным населением. В качестве возмещения понесенных им имущественных потерь английское правительство выдало ему несколько тысяч фунтов стерлингов, которые послужили основой для его выгодных торговых операций. Умер он в 1801 году в Лондоне богатым человеком, заслужив презрение и ненависть народа, которому он изменил.

Майор Андре был повешен в декабре 1780 года, несмотря на все попытки генерала Клинтона спасти его. Одно время Роберт Таунсенд опасался, что англичане сумеют догадаться, откуда просочилась информация о поездке Андре. Но тот был арестован при обстоятельствах, не связанных с донесениями, полученными Толмеджем, и английские власти так ничего и не узнали. Таунсенд и его группа продолжали успешно действовать до конца войны за независимость.

Вашингтон очень ценил полученную от Таунсенда информацию. Однако, чтобы не нанести ущерба «доброму имени» участников разведывательной группы, он приказал положить все документы, связанные с ее деятельностью, в запечатанный конверт. Поэтому, хотя Таунсенд и его помощники прожили по пятидесяти и более лет после войны за независимость, прошло еще свыше чем полстолетия, прежде чем стало известно о той службе, которую они сослужили революционной армии колонистов.

Еще до разоблачения Арнольда при аналогичных обстоятельствах был раскрыт английский план уничтожения армии Вашингтона. Один видный британский офицер был помешен на постой в доме супругов Дэрре в Филадельфии.

Однажды вечером Лидия Дэрре, убежденная сторонница революции, подслушала за дверью, что говорилось на совете, который был собран в помещении ее постояльца. Узнав, что британская армия собирается нанести неожиданный удар по войскам колонистов, Лидия решила любой ценой предупредить Вашингтона. Она спешно ушла в свою комнату и притворилась спящей.

Проживавший у нее английский офицер на всякий случай постучал к ней — формально, чтобы сообщить об уходе гостей, а в действительности с целью убедиться, что хозяйка дома находится в своей комнате и не подслушивала, что происходило на совещании. Лидия ответила лишь на третий стук. Офицер сообщил ей, что он и его коллеги сейчас уходят из дома. Большего нельзя было и желать. Лидия быстро оделась и втайне от всех домашних отправилась в путь. С большими приключениями ей удалось добраться до армии колонистов. «Неожиданное» английское наступление окончилось полной неудачей.

Экспорт революции

По Версальскому миру 1783 года Англия, где сменилось министерство, признала наконец независимость своих бывших колоний. Во время войны Англия по существу утеряла господство на море. Многие влиятельные политики считали, что отпадение колоний в Америке равносильно не только гибели Британской империи, но и означает конец Англии как великой державы. «В тот момент, — говорил, например, лорд Шелборн, — когда наше правительство согласится на независимость Америки, солнце Великобритании закатится, и мы больше не будем могучей и уважаемой страной». На деле, наоборот, путь к восстановлению внешнеполитических позиций Англии лежал через признание реального положения вещей, понимание необратимости результатов революции в Северной Америке.

В годы войны народные массы колоний — фермеры, рабочие, ремесленники — героически проливали кровь в борьбе против английских армий. Однако руководство находилось в руках буржуазии, которая была далеко не едина в отношении к этой борьбе. Среди части буржуазии, которая находилась в революционном лагере, многие рассматривали войну как средство наживы на военных поставках и спекуляциях. Их настроения накладывали отпечаток на взгляды и тех буржуазных революционеров, которые искренне стремились осуществить патриотические цели народа, боровшегося за свободу и независимость своей страны. Именно на такой почве и возникли различные предложения о распространении американской революции на другие земли и страны — в условиях, когда враг стоял у ворот, а в главных городах и портах колоний хозяйничали английские войска. Если сами революционные идеологи искренне стремились к социальным преобразованиям в Канаде, то американская буржуазия преследовала в этой стране свои особые интересы. Она хотела захватить Канаду, торговые центры которой считались серьезными соперниками для городов Новой Англии.

Еще в 1775 году, почти за год до провозглашения независимости, буржуазия колоний решила добиваться включения Канады в состав будущего американского государства. Правда, Второй континентальный конгресс официально прокламировал нежелание насильственно включать Канаду в намечавшийся союз боровшихся за освобождение колоний. Тем не менее уже летом 1775 года, вскоре после начала вооруженной борьбы против англичан, конгресс послал своего представителя Брауна в Монреаль для переговоров с местными буржуазными кругами о присоединении Канады к другим колониям. Наряду с этими переговорами последовало вторжение. 10 мая американская милиция захватила врасплох важный канадский форт Тикондерога. 9 июня английский губернатор Канады Карлтон объявил военное положение в стране.

В то время как верхушка населения Канады, а также католическая церковь сразу встали на сторону Англии, канадские фермеры (в большинстве французы по национальности) занимали выжидательную позицию. Ненавидя английские власти, канадское крестьянство, однако, было склонно видеть в американских отрядах новых завоевателей, а не «носителей свободы».

Первые успехи американцев усилили позиции сторонников «экспансии свободы». Континентальный конгресс принял тайное решение организовать экспедицию для захвата Канады. Во главе отряда в полторы тысячи человек, посланного в Канаду, был поставлен генерал Филипп Шулер, крупный землевладелец из штата Нью-Йорк. Ему было приказано занять Монреаль и другие части Канады, «если это будет желательно канадцам». Благодаря нерешительности захваченных врасплох английских властей в Канаде американцы, несмотря на медлительность их действий, форсировали реку Св. Лаврентия и подошли к Монреалю. Английский губернатор Карлтон, переодетый в чужое платье, бежал в Квебек, куда вслед за отступившими англичанами двинулась колониальная милиция.

Началась осада столицы Канады. Штурм города, предпринятый 31 декабря 1775 года, окончился неудачей. Недовольный конгресс менял командующих экспедиционной армией, пытаясь добиться наконец успешного окончания затянувшейся осады.

Армия у Квебека, хотя она испытывала острый недостаток в артиллерии, боеприпасах, продуктах питания, пополнялась все новыми сотнями солдат, которых так не хватало американским отрядам, сражавшимся в районе Нью-Йорка против превосходящих сил англичан. Тем не менее никакие подкрепления не могли приостановить быстрого падения боеспособности и разложения американских войск в Канаде. Они начали догадываться, насколько чужда была делу освобождения колоний захватническая экспедиция, прикрывавшаяся призывами к «расширению границ свободы».

Этому прозрению помогла враждебность канадцев. «Население страны (Канады. — Е.Ч.)… целиком против нас», — писал в апреле 1776 года американский полковник Хейзен.

10 мая 1776 года к Квебеку подошли три английских военных корабля, при приближении которых деморализованные американские отряды обратились в бегство. Оно продолжалось и после перехода ими границы, хотя англичане их и не особенно сильно преследовали. Генерал Вашингтон с тревогой отмечал тяжелые последствия поражения колонистов в Канаде. Так окончился этот американский вариант экспорта революции.

Сожжение Белого дома

После окончания Войны за независимость отношения между США и Англией начали превращаться в «обычные» отношения между двумя государствами, правящие классы которых преследовали в равной мере экспансионистские цели. Для США отношения с Лондоном составляли ось внешней политики, так как только Англия из интересов собственной захватнической политики, опираясь на свое морское владычество, финансовое и торговое преобладание, на Канаду и другие колонии в Западном полушарии, могла оказать эффективное противодействие американской экспансии. А в Соединенных Штатах уже в это время мечтали об установлении гегемонии в Западном полушарии. Одна из известных газет того времени «Нью-Йорк ивнинг пост» писала 28 января 1803 года: «США имеют право устанавливать будущие судьбы Северной Америки; земля эта — наша».

Конечно, для реализации такой обширной программы у американской буржуазии тогда еще не было ни сил, ни средств.

Надо вместе с тем отметить, что, выступая против американских планов, лондонское правительство шло очень далеко, явно рассчитывая на восстановление в той или иной форме власти Англии над ее прежними владениями. Еще в 1814 году даже левовигская газета, куда более дружественная к США, чем торийская печать, могла спокойно именовать их «колониями». Именно поэтому английская политика приобретала черты контрреволюционного интервенционизма. В первые годы после окончания войны американских колонистов за независимость Великобритания не только пренебрежительно третировала новое государство, но и прямо нарушала статьи мирного договора, предусматривавшего очищение английскими войсками ряда пограничных фортов на американо-канадской границе. В 1794 году американо-английские отношения стояли на грани разрыва. Нараставшая военная тревога еще больше усилилась, когда английский губернатор Канады лорд Дорчестер официально объявил союзным Англии индейским племенам о скором начале военных действий против США. Английские войска не только не покидали пограничные районы, но и заняли новые посты на американской территории.

В начале XIX века отношения между Англией и США еще более ухудшились вследствие того, что британский флот, осуществляя блокаду континентальной Европы, где господствовал Наполеон, не желал считаться с интересами американской торговли. Дело дошло до столкновений на море и массового захвата американских кораблей англичанами. Конгресс США в 1806 году принял Акт о прекращении ввоза, запрещавший импорт ряда товаров из Англии. Однако эта мера ударила прежде всего по американской внешней торговле, размеры которой сократились в несколько раз. Федералистская партия, среди которой было немало бывших лоялистов (противников отделения колоний во время Войны за независимость) и которая отражала интересы купцов, банки ров и судовладельцев, повела решительную борьбу против правительства президента Т. Джефферсона. Наличие федералистской партии являлось для Англии стимулом к проведению твердой политики в отношении США.

Из Лондона стали подстрекать федералистов к организации заговора с целью отторгнуть северо-восточные штаты (так называемую Новую Англию) от США и возвратить их под власть британской короны. Английский посол Мерри, поддерживавший связи с заговорщиками, сообщал в Форин Офис: «Они, естественно, ждут, что Великобритания окажет им помощь и поддержку, когда наступит решительный момент». Несколько позднее английский дипломат, торжествуя, писал: «Они, кажется, не возражают, чтобы мы в принудительном порядке поставили Соединенные Штаты в такую зависимость от Великобритании, которая нам требуется».

Англо-американские отношения были обострены до предела и вследствие захвата Соединенными Штатами в 1810 году западной части Флориды, который был прелюдией будущих аннексий. В ответ английский поверенный в делах в Вашингтоне Морьер предлагал захватить Новый Орлеан, что лишило бы западные территории выхода к морю и послужило бы, возможно, причиной их отделения от США. В то же время в США снова стали громко раздаваться требования захватить Канаду. Конгрессмен Джонсон, призывавший к изгнанию Англии из Северной Америки и включению английских владений в состав Соединенных Штатов, так обосновал свое предложение: «Воды реки Святого Лаврентия и реки Миссисипи переплетаются в ряде мест, и Господь Бог установил, что эти две реки должны принадлежать одному и тому же народу». Другой конгрессмен, Харпер, уточнил намерения «Господа Бога», которые, оказывается, сводились к тому, чтобы расширить границы США «на юге — до Мексиканского залива и на севере — до области вечного холода». Представитель штата Теннесси Грэнди объявил: «Мы должны вышвырнуть британцев с нашего континента».

Английское правительство рассчитывало на активную помощь федералистов и, не без основания, крайне низко расценивало военные силы США. Поэтому, несмотря на то, что основная часть английских войск была занята в войне против наполеоновской Франции, в Лондоне надеялись одержать победу над США без особого труда. В свою очередь, американские политики, учитывая близость надвигавшейся гигантской схватки между Францией и Россией, которую собирался покорить Наполеон, уверенные в том, что в результате этого война в Европе разгорится с новой силой и поглотит все английские резервы, предвкушали легкие успехи.

Бахвальству американских буржуазных политиков не было предела. «Захват Канады в вашей власти, — заявил один из самых видных политических деятелей США Клей в палате представителей еще в 1810 году. — Я думаю, не будет лишь предположением, если я скажу, что милиция одного штата Кентукки в состоянии положить Монреаль и Верхнюю Канаду к вашим ногам».

Долго подготовлявшаяся англо-американская война началась в июне 1812 года. Генерал Джексон (будущий президент) в приказе по своим войскам писал, что для защиты американской торговли, для создания безопасности против будущей агрессии необходимо «завоевать все британские владения на Североамериканском континенте».

Силы сторон были неравными. Англия обладала большим военным потенциалом, сравнительно многочисленной кадровой армией, наиболее могущественным в мире флотом. Армия США была невелика и имела главным образом лишь «опыт» разбойничьих экспедиций против почти безоружных индейцев. Невежество и разложение офицерского корпуса дополнялись подбором рядовых из подонков общества, нередко имевших уголовное прошлое. Вдобавок вторая по влиянию в стране партия федералистов, занимавшая сильные позиции в наиболее развитых в экономическом отношении штатах Новой Англии, явно выжидала удобного случая, чтобы свергнуть правительство и заключить соглашение с англичанами.

Вместе с тем, однако, Англия должна была воевать через океан, имея возможность выделить для войны в Западном полушарии лишь небольшую часть своих вооруженных сил. В Канаде в начале войны вообще не было достаточного количества английских войск. К тому же, даже нанеся поражение противнику в бою, англичане не могли бы с помощью имевшихся в их распоряжении сил думать об оккупации сколько-нибудь значительной части обширной территории США.

Военные действия на суше происходили в основном в районе американо-канадской границы. Неоднократные попытки американских войск предпринять вторжение в Канаду окончились рядом позорных поражений. Немногим лучше были и действия английских генералов, неумелость и нерешительность которых, казалось, соперничали с бездарностью и невежеством американских военных руководителей. В августе 1814 года небольшой английский десант высадился неподалеку от Вашингтона и после того, как американские войска без боя обратились в паническое бегство, занял столицу США. В отместку за сожжение американскими войсками казенных зданий в канадском городе Йорк (Торонто) английский генерал Росс приказал сжечь Белый дом и здание американского конгресса — Капитолий. Британская дипломатия, оправдываясь, разъясняла впоследствии, что англичане «могли бы вести себя и в тысячу раз хуже». Когда им наскучило столь «образцовое» поведение и, главное, когда они начали опасаться ловушки, английские полки отошли к кораблям, тогда как американские войска продолжали поспешно отступать на запад, боясь преследования со стороны противника, уже вновь погрузившегося на суда.

Другие английские атаки натолкнулись на несколько большее сопротивление и вследствие этого кончились неудачей (в том числе и наибольший по размерам десант в районе Нового Орлеана).

На протяжении всей войны федералисты выступали фактически союзниками Англии. Федералистские губернаторы штатов Новой Англии отказывали предоставлять милицию в распоряжение правительства Медисона. Английские войска снабжались припасами из Новой Англии. Часть федералистов требовала разрыва союза между штатами, то есть ликвидации США, а некоторые даже обсуждали планы вооруженного восстания. Сенат штата Массачусетс в феврале 1814 года официально указал на возможность выхода всей Новой Англии из состава США. Несколько позднее, в октябре, законодательное собрание штата Массачусетс решило созвать даже специальный съезд представителей штатов Новой Англии, который собрался 15 декабря в столице Коннектикута — Хартфорде. Съезд, правда, не решился на издание декларации о выходе из США, но подготовил ультиматум центральному правительству, который не удалось предъявить только потому, что война закончилась.

Насколько незначительными были результаты военных действий, настолько же ожесточенной была газетная война обеих сторон. Американская пресса обличала Англию и призывала в «превентивных целях» к захвату всех английских владений в Западном полушарии. Английская печать, разумеется, не оставалась в долгу. Влиятельная лондонская газета «Морнинг пост» писала 18 января 1814 года, что правительство США «завоевало репутацию наиболее беспринципного и презренного правительства на земле». Газета «Таймс» заявляла: «В Англии не имеется более сильного чувства, чем негодование против американцев». «Таймс» не упоминала о действиях американского правительства без эпитетов «низкий», «гнусный», «ненавистный». 2 июня 1814 года этот ведущий орган английской печати, говоря о целях войны, указывал: «Наши требования могут быть сведены к одному слову: „Сдача“». Так английская пресса готовила возвращение бывших колоний под «отеческое» попечение британской короны.

Однако мирный договор, заключенный в конце 1814 года, по существу восстановил довоенный статус-кво.

После окончания войны английская буржуазия попыталась восстановить свое господствующее положение на американском рынке, которое превращало США в экономическом отношении в колонию Великобритании. В США хлынул поток британских промышленных изделий. Английские купцы, по словам Брума, считали, что нужно «наводнением рынка задушить в колыбели развивающуюся промышленность Соединенных Штатов, созданную войной вопреки естественному ходу вещей». Бруму вторила вигская «Морнинг кроникл»: «Соединенные Штаты стали промышленной страной против своей воли, и поток английских товаров, затопляющих рынок, был лучшим средством возврата нам позиций, которыми, с точки зрения реальных интересов как Англии, так и Америки, мы должны опять овладеть». Наводнение рынка английскими товарами привело в США к жестокому экономическому кризису, вызвало среди американской буржуазии глухую ненависть к более сильному британскому конкуренту. В экономическом отношении США надолго остались колонией Великобритании, но попытки бывшей метрополии восстановить свою политическую власть над потерянными владениями окончились безрезультатно.

Американский Фуше и Пинкертон

Условия гражданской войны в США (1861–1865 годы) наложили сильный отпечаток на секретную службу северян и южан. На Севере центральный государственный аппарат, включая армейские круги, накануне войны буквально кишел сторонниками южных мятежников или по крайней мере сочувствующими рабовладельческой Конфедерации и поборниками примирения с нею любой ценой. Секретную службу пришлось фактически строить с самого начала. Она стала пополняться различными людьми. Одни шли в нее, охваченные общим подъемом народной борьбы против рабовладельческого мятежа, другие — во имя интересов собственной карьеры, в погоне за чинами и золотом, причем среди них также оказывалось немало сторонников компромисса с Югом. Были, впрочем, и расчетливые честолюбцы, не обделенные ни умом, ни энергией, ни силой воли, которые делали ставку на использование народных настроений, ожесточенной борьбы против рабовладельцев, чтобы, изображая непреклонных борцов с мятежниками, добиваться личного продвижения, почестей и власти.

Маркиз Лафайет

К их числу, несомненно, принадлежал и 36-летний уроженец Нью-Йорка Лафайет Бейкер, внук одного из известных деятелей войны английских колоний в Северной Америке за независимость. К 1861 году за плечами Бейкера был уже немалый опыт странствий по стране, участия в наведении жесткого буржуазного «порядка» в Сан-Франциско. Бейкер — член городского «комитета бдительности» и на этом посту проявил уже свои способности к сыскной службе. Опытный стрелок, не раз пускавший в ход револьвер, когда ему это казалось выгодным или безопасным, Лафайет Бейкер считал полезным носить и маску пуританского ханжества: избави Бог осквернить свои уста «вульгарным» словом или рюмкой спиртного.

В январе 1861 года, когда в воздухе уже запахло порохом, этот крепко сколоченный человек с рыжей окладистой бородой и холодными серыми глазами почувствовал, что настало его время. Покинув Западное побережье, Бейкер явился в Вашингтон на прием к командующему северян генералу Скотту. Бейкера ввели в кабинет к усталому старику, совершенно растерявшемуся в хаосе и неразберихе первых месяцев гражданской войны. Скотт не знал, кому доверять в условиях, когда многие кадровые офицеры уже дезертировали, а другие ждали только удобного случая, чтобы перебежать на сторону неприятеля.

Бейкер умел войти в доверие. Ловко вставленное в разговор мимолетное упоминание, что отец Бейкера сражался под командованием Скотта в войне против Мексики, растрогало старого генерала и расположило его к, может быть, слишком самоуверенному, но, видимо, неглупому посетителю. Скотт сам упомянул о трудностях, вызванных полным отсутствием информации о противнике. Бейкер тут же с готовностью вызвался помочь добыть нужные сведения. Он готов отправиться в столицу мятежников Ричмонд и вернуться с нужной информацией. Генерал принял предложение и тут же передал посетителю десять 20-долларовых бумажек на расходы.

Желая продемонстрировать свои способности, Лафайет Бейкер немедля отправился в дорогу. Он не взял с собой ни револьвера, ни федерального (т. е. северного) паспорта, которые могли его выдать. Бейкер решил путешествовать под видом бродячего фотографа (в те годы подобное занятие являлось еще новым делом). Новоиспеченный разведчик запасся огромной фотографической камерой — меньших тогда не было, — хотя лишь смутно представлял, как с ней обращаться.

Бейкер действовал в одиночку, и о его экспедиции не был поставлен в известность ни один из командиров северян. Поэтому большие трудности пришлось преодолевать при переходе линии фронта. Выручала фотокамера: он с готовностью делал снимки и обещал позднее доставить карточки. Шансы получить их у снявшихся были невелики. Однажды, под предлогом съемки военного лагеря, Бейкер кочевал с холма на холм, потом скрылся в находившемся неподалеку лесу и вскоре очутился в расположении южан. Так по крайней мере казалось Бейкеру, пока перед ним не вырос… часовой северян. Разъяренные любители фотографии быстро отослали Бейкера под конвоем как захваченного шпиона южан к генералу Скотту. Пришлось опять начинать сначала. Второй раз Бейкера арестовали, когда он попытался незаметно пристроиться к шедшему на фронт полку. Тогда Бейкер махнул рукой на фотокамеру и, подкупив окрестного фермера, вскоре действительно по укромным тропинкам добрался до линии конфедератов.

Его сразу же арестовали первые двое повстречавшихся ему солдат-южан. Но ярому противнику спиртного удалось подпоить конвоиров и удрать лишь затем, чтобы вскоре быть снова задержанным, на этот раз кавалеристами. Все свое путешествие по южным штатам Бейкер проделал главным образом по этапу, в качестве арестанта, что, однако, совсем не мешало ему заниматься шпионажем. Доставленный под стражей к известному южному генералу Борегару, Бейкер получил от того любезное обещание немедля повесить его, как только будет окончательно установлено, что он шпион «проклятых янки» (так на Юге называли северян). Однако полной уверенности у Борегара не было — вводили в заблуждение фальшивые бумаги на имя Сэма Менсона, калифорнийца, которого Бейкер встречал на Западном побережье. Менсон был сыном судьи из южного штата Теннесси. При Бейкере были обнаружены также сфабрикованные в Вашингтоне различные письма и деловые бумаги.

Впрочем, условия заключения оказались не очень суровыми — некоторое время штаб Борегара просто забывал за множеством дел сообщить, в чем подозревали человека, именующего себя Менсоном. Оставшиеся золотые монеты в десять долларов помогли Бейкеру не только получить право гулять по окрестностям в сопровождении конвоира, но и, подпоив своего стража, совершать прогулки в полном одиночестве. Но он избежал искушения бежать и вернулся в тюрьму. А тем временем там уже было получено извещение, что он арестован по подозрению в шпионаже. Один из заключенных, выдавая себя также за арестованного агента северян, попытался войти в доверие к Бейкеру. Конечно, без успеха. Однажды к Бейкеру в тюрьме подошла молодая женщина, раздававшая заключенным книги религиозного содержания. Филантропка шепнула, что она собирается перебраться на территорию Севера к сестре и надеется получить пропуск от Борегара, не нужно ли что-либо передать в Вашингтон? Мнимый Менсон вежливо отклонил услуги незнакомки. (Следующая их встреча произошла уже на территории, занятой Севером, когда начальник федеральной секретной службы Бейкер столкнулся со шпионкой Юга Белл Бойд.)

Для расследования его дела Бейкер вскоре был доставлен в Ричмонд, причем по дороге ему удалось высмотреть немало полезного. Неожиданно по прибытии в столицу южан заключенному сообщили, что его желает видеть президент рабовладельческой Конфедерации Джефферсон Девис, лично руководивший шпионажем и контрразведкой. «Вы посланы сюда в качестве шпиона», — в упор, пытаясь огорошить арестованного, заявил ему Девис. Но Бейкера нелегко было сбить с толку: он ответил потоком жалоб на незаконный арест человека, занимавшегося нормальной деловой деятельностью. Президент южан всем своим видом показывал, что не верит ни одному слову. Бейкер был отправлен в тюрьму, где он с тревогой ожидал нового вызова к Девису. Во время повторного допроса президент задал Бейкеру целый ряд вопросов, касающихся северной армии. Тот попытался ограничиться выдачей каких-то крох маловажной информации, стараясь вместе с тем не сообщать явной лжи. Казалось, что его дела улучшаются. Но Бейкер недаром был настороже. Неожиданно Девис спросил, кого из жителей своего родного города Ноксвилля в Теннесси знает мистер Менсон. Бейкер, обливаясь холодным потом, с трудом выдавил из себя несколько фамилий. Он понимал, что предстоит выдержать очную ставку. Действительно, Девис позвонил и передал вошедшему на зов клерку какую-то записку. Это был приказ привести кого-нибудь родом из Ноксвилля. Бейкера могло спасти лишь чудо! Он сидел в кабинете Девиса у самой двери и успел заметить, что в приемной у секретаря люди, вызванные к президенту, записывали свои фамилии на бумажных карточках. Дежурный потом относил эти карточки к Девису.

Клерк, получивший указание президента, вскоре вернулся с каким-то человеком, также записавшим свое имя на карточке. Пока президент был занят другими делами, Бейкер успел бросить косой взгляд на карточку — там стояло имя Брок. Когда же человека ввели в кабинет президента южан, Бейкер решил, что единственным шансом на спасение будет взять разговор в свои руки. «А, Брок, — воскликнул он, — как вы поживаете, дружище?» — «Вы знаете этого человека?» — спросил Левис вошедшего, указывая на Бейкера. Ошеломленный Брок пролепетал: «Да… но я не могу вспомнить сейчас его фамилию». Бейкер поспешил на помощь: «Менсон, разве вы не знаете сына судьи Менсона, уехавшего в Калифорнию?» — «Сэма Менсона?» — спросил в раздумье Брок. «Конечно!» — «Ну, в таком случае я Вас вспомнил».

Левис поверил, Но опасность еще не вполне миновала. На другой день в камеру Бейкера явился Брок. Разведчику северян не нужно было объяснять: житель Ноксвилля пришел убедиться, что он не ошибся, признав «земляка». Бейкер на этот раз предоставил инициативу в разговоре своему собеседнику, ограничиваясь неопределенными замечаниями и умело оперируя немногими известными ему сведениями о Ноксвилле. Бейкер делал вид, что понимает намеки на совершенно не известные ему городские происшествия, и хохотал над столь же непонятными ему ссылками на местную скандальную хронику. Интервью закончилось благополучно, и через несколько дней Бейкер был выпущен на свободу, подписав обязательство не покидать без разрешения Ричмонд. Однако, бродя по улицам южной столицы, он не раз замечал за собой слежку. Южным сыщикам, впрочем, не хватало опыта — им так и не удалось проследить многочисленные прогулки «Менсона», неизменно пополнявшего свои сведения о боевых силах южан.

Во время одной из таких особенно удачных прогулок его окликнули: «Бейкер? Что вы здесь делаете?» К нему приближался один из его знакомцев по прежней бурной жизни. Бейкер в ответ ледяным тоном разъяснил ошибку: он никакой не Бейкер и никогда не знал джентльмена, носящего эту фамилию. Его собственная фамилия Менсон… И хотя ему удалось отвязаться от совершенно огорошенного приятеля, дольше оставаться в Ричмонде было опасно, да и не имело смысла. Надо было поскорее доставить собранные сведения генералу Скотту.

Началась, полная приключений, обратная дорога. Новые аресты, новые ловкие маневры и в самом конце — бегство на утлом боте под пулями южан на другой берег Потомака, занятого северянами.

Принесенная информация оказалась очень важной. Бейкер сразу стал важным лицом в формировавшейся секретной службе северян, а вскоре фактически возглавил контрразведку. Его называли «американским Фуше», и даже более опытные западноевропейские коллеги стали внимательно приглядываться к его «технике».

Соперником Бейкера, организовавшим широкую разведывательную сеть на Юге и контрразведывательную — на Севере, был директор частного сыскного агентства Аллен Пинкертон. (Его фамилия была использована в бесчисленных детективных романах.) Сын полицейского офицера из Шотландии, убитого во время стычки с забастовщиками, Аллен Пинкертон, если верить его биографам, в молодости пережил увлечение радикализмом и вынужден был покинуть родину, чтобы избежать тюремного заключения за участие в рабочем движении. Как бы то ни было, в Америке мы его сразу же видим в другой роли — сначала сыщика в полицейском управлении Чикаго, а потом организатора частного детективного агентства, уже тогда, и особенно впоследствии, широко использовавшегося предпринимателями для слежки за рабочими, для организации провокаций во время забастовок и т. п.

Однако в споре с Югом симпатии Пинкертона находились на стороне северян. Его агентура сообщала ему о тайных планах южан еще до начала гражданской войны. Так, Пинкертону удалось узнать о готовившемся в штате Мэриленд покушении на недавно избранного президента Авраама Линкольна. В Балтиморе, столице этого штата, на одной из улиц несколько заговорщиков, инсценировав драку, должны были отвлечь внимание, а восемь других, отобранных в результате тайной жеребьевки, намеревались броситься к экипажу президента и убить Линкольна. В разговоре с Линкольном Пинкертон уверял, что его агент даже принимал участие в этой жеребьевке. Получая отовсюду тревожные сигналы, Линкольн согласился принять меры предосторожности.

Избраннику американского народа пришлось приезжать на железнодорожные вокзалы в наглухо закрытых каретах; были приняты меры для прекращения движения поездов по железным дорогам, чтобы воспрепятствовать столкновению с экспрессом президента. Агенты Пинкертона перерезали телеграфные линии, чтобы заговорщики не успели сообщить о передвижении поезда, в котором ехал Линкольн. В Филадельфии Пинкертон, напротив, с помощью уловки задержал регулярный ночной экспресс, отправлявшийся в Вашингтон. Кружным путем президента доставили в закрытом экипаже с вокзала на вокзал, где до этого одна женщина, из числа агентов Пинкертона, закупила большое число мест в спальном вагоне. Она объясняла всем, что предполагает везти в столицу своего больного брата и его друзей. Пинкертон и его помощники тщательно следили за путем, заранее зная места, где могла быть сделана попытка покушения.

Поезд прибыл в Балтимору в половине четвертого утра. Чтобы продолжать путешествие, надо было пересесть в поезд на другом вокзале. Экипаж ехал через весь город. Путешествие по ночной Балтиморе прошло без происшествий — заговорщики не проникли в секрет изменения маршрута и времени проезда президента. Однако на вокзале выяснилось, что поезд отправится только через два часа. Два часа тягостного ожидания, когда каждую минуту инкогнито Линкольна могло быть раскрыто и он оказался бы почти беззащитным в руках своих злейших врагов. Впрочем, президенту удалось скрасить часы мучительного напряжения, рассказывая своим спутникам различные веселые истории и анекдоты. Вскоре подошел железнодорожный состав, и балтиморский заговор 1861 года окончился полной неудачей.

С начала войны Пинкертон предоставил себя в распоряжение генерала Мак Клеллана, назначенного Линкольном после первых неудач федеральной армии главнокомандующим войсками Севера. Мак Клеллан — избранник и любимец крупной северной буржуазии, не сочувствовал стремлению превратить борьбу против Юга в революционную народную войну за ликвидацию рабства. Позднее он стал сторонником соглашения с Югом и соперником Линкольна на президентских выборах 1864 года. Таким образом, Пинкертон явно связал себя с наиболее консервативной частью северной буржуазии, помышлявшей о компромиссном мире с Югом. Но соглашаться на условия, выдвигавшиеся рабовладельцами, идти на раздел страны не хотели и эти буржуазные круги. И Пинкертон, продолжая сохранять лояльность в отношении правительства Линкольна, стал усердно заниматься ловлей агентов южан в Вашингтоне.

Пределы его деятельности были сразу же, однако, резко ограничены. Пинкертон мог ловить и арестовывать прямых агентов Юга, передававших шпионские донесения о передвижениях войск северян. Но он и пальцем не осмелился тронуть тех многочисленных представителей банковских и торговых кругов, которые требовали мира с южанами-плантаторами, открыто выступали в купленных ими газетах против стремления окончательно подавить мятеж рабовладельцев и освободить невольников. Эти «медянки», как тогда называли лиц, симпатизировавших Югу, могли почти до самого конца войны практически без препятствий продолжать свою деятельность. А она включала в себя и тайную корреспонденцию с главарями южан о согласовании действий против президента Линкольна, и провоцирование антиправительственных волнений в Нью-Йорке и других городах, и попытки помешать вербовке солдат в армию. Все это «не касалось» ни Пинкертона, ни других организаторов федеральной контрразведки.

Но и без этого у них было дел по горло. Чувствуя безнаказанность, агентура южан в Вашингтоне окончательно распоясалась. Показателен случай со шпионкой Розой О’Нил Гринхау, особняк которой, как впоследствии писали южане, находился на расстоянии «ружейного выстрела от Белого дома». Рано овдовевшая миссис Гринхау имела большое число знакомых среди самых высокопоставленных кругов столицы. Многие из ее друзей, правда, перекочевали на Юг, заняв важные правительственные посты в Конфедерации. Но их сменили другие влиятельные друзья, среди которых был государственный секретарь Сьюард. Роза Гринхау стала фактически руководителем широко разветвленного шпионского центра, собиравшего самую различную информацию о северной армии и переправлявшего ее рабовладельческому правительству Юга. Тысячи и тысячи солдат армии северян заплатили жизнью за долго не прерывавшуюся ничьим вмешательством деятельность веселой вдовы из Вашингтона. Ее информация сильно способствовала поражениям, которые потерпела армия северян в первые месяцы гражданской войны.

За ликвидацию этого шпионского гнезда и должен был взяться Пинкертон. Целыми днями он наблюдал за домом Розы Гринхау. Как-то раз ее посетил один из многочисленных поклонников. Сыщик узнал в нем пехотного капитана, служившего в управлении военной полиции. Пинкертону удалось подсмотреть, что он принес шпионке карту вашингтонских укреплений, и даже подслушать их разговор. Разумеется, Пинкертон и сопровождавший его помощник стали следить за офицером и после того, как он покинул гостеприимный дом соблазнительницы. Очевидно, капитан заметил слежку. На углу Пенсильвания-авеню он вдруг исчез в одной из дверей дома, откуда почти немедленно вышли со штыками наперевес четверо солдат, которые… арестовали обоих сыщиков. Здание оказалось казармой, и капитан, считавший себя хозяином положения, стал допрашивать арестованных. Пинкертон назвался Е. Д. Алленом — псевдонимом, которым он пользовался, работая сыщиком. Ночь Пинкертон провел в темной камере, и эта ночь могла оказаться далеко не единственной, если бы ему не удалось завоевать доверие часового и передать через него весть о себе.

Наутро Пинкертон был, конечно, сразу же освобожден. После доклада контрразведчика военному министру капитана арестовали. Его год держали в тюрьме, но он отказывался сообщить какие-либо сведения. Однажды капитана нашли на полу камеры с перерезанным карманным ножиком горлом. Осталось неизвестным, было ли это самоубийство или имитация самоубийства, совершенная агентами южан, чтобы избежать разоблачений. При засоренности правительственного аппарата сторонниками рабовладельцев в этом не было ничего удивительного. Роза Гринхау, правда, в конце концов была арестована, но, несмотря на доказанность обвинения, подержав некоторое время в тюрьме, ее отправили на территорию, занятую южанами. Там шпионку с почестями встретили и восхваляли руководители Конфедерации.

Пинкертону удалось сплести свою разведывательную сеть в южных штатах. Так, успешным разведчиком оказался принятый им на службу рядовой 21-го пехотного нью-йоркского полка Лейв Грехем. Под видом коробейника, разносчика и мелочного торговца он исходил вдоль и поперек многие районы расположения армии южан. Однажды он даже взорвал склады и вагоны, груженные боеприпасами. Кажется, Грехем ни разу не вызвал серьезных подозрений у южных властей. Ему даже не пришлось, выпутываясь из затруднительных положений, прибегнуть к своему коронному трюку. Грехем умел настолько артистически изображать эпилептический припадок, что ему случалось вводить в заблуждение и опытных врачей.

Преступление в театре Форда

…9 мая 1865 года в старом здании тюрьмы Арсенала в городе Вашингтоне открыл свои заседания военный трибунал. Только что закончилась четырехлетняя кровопролитная гражданская война. Последние полки разгромленной армии южных рабовладельческих штатов складывали оружие перед войсками северян. Через день, 10 мая, в штате Джорджия был арестован находившийся в бегах президент поверженной южной Конфедерации Джефферсон Девис.

Прошло уже 24 дня с того рокового момента, когда выстрел актера Бута оборвал жизнь Авраама Линкольна. Буту без труда удалось проникнуть в правительственную ложу театра Форда и в упор выстрелить в президента. В шуме представления майор Рэтбоун, находившийся в ложе, первым расслышал звук выстрела. За спиной у него раздался хриплый выкрик, что-то вроде: «Свобода!.. Да погибнут тираны!». Рэтбоун кинулся к находившемуся в ложе незнакомцу, схватил его. Тот выхватил кинжал и нанес офицеру глубокую рану в руке. Рэтбоун отпрянул и через секунду снова бросился на убийцу, и снова схватил его. Однако майору, к тому же раненому, было не под силу справиться с атлетически развитым Бутом. Тот протиснулся к краю ложи, отшвырнул Рэтбоуна и, перемахнув через барьер, повис на руках над сценой, а затем спрыгнул вниз. Позже Рэтбоун засвидетельствовал: «Время, прошедшее между выстрелом из пистолета и временем, когда убийца выпрыгнул из ложи, не превышало тридцати секунд». При прыжке Бут зацепился шпорой за флаг, которым была украшена президентская ложа, материя не выдержала, и Бут упал на сцену вместе с оторвавшимися разноцветными кусками ткани. При падении он повредил ногу, но тогда еще этого не заметил в лихорадке бегства. Только теперь утих смех в зрительном зале, вызванный репликами персонажей веселой комедии, и публика стала осознавать, что произошло. Бут стрелой промчался между застывшими в недоумении актерами, отбросил пытавшегося его остановить дирижера оркестра, поранив того кинжалом. Майор Д. Стюарт, вашингтонский адвокат, первым сообразивший, что происходит, бросился за Бутом с криком: «Стой!». Однако дверь со сцены, в которую скрылся Бут, оказалась захлопнутой неизвестно чьей услужливой рукой. Никем не остановленный, убийца вскочил на лошадь и исчез в темноте…

Последовали невероятное смятение, отчаянные крики, обмороки женщин. Несколько человек попытались через сцену вскарабкаться в правительственную ложу, чтобы оказать помощь президенту, другие ринулись преследовать убийцу. В зал ворвались разъяренные солдаты президентской охраны со штыками наперевес. Они очистили зрительный зал от публики. А тем временем в президентской ложе врачи, сразу определив смертельный характер ранения, дали согласие перенести находящегося без сознания Линкольна через улицу в гостиницу Петерсена — до Белого дома было слишком далеко. На улице кавалерия с трудом оттеснила возбужденную толпу, расчищая проход, через который пронесли умирающего Линкольна.

Вскоре после того как раздался выстрел в театре Форда, к одному из мостов на окраине столицы, примерно в трех милях от театра, подскакал всадник. Это был Бут, далеко опередивший погоню. На мосту его встретили часовые с перемкнутыми штыками. Двое солдат и их командир сержант Сайлес Кобб ничего не подозревали — просто время все еще было военное и принимались обычные меры предосторожности.

— Кто вы такой? — последовал вопрос Кобба.

— Бут, — с наглой откровенностью заявил убийца. — Я живу близ Бинтауна, в графстве Чарлз.

Сержант поинтересовался, почему Бут едет так поздно, разве ему неизвестно, что после 9 часов вечера действует комендантский час. Однако преступник — недаром он был профессиональным актером — спокойно объяснил: он просто дожидался луны, свет которой облегчил его поездку. Сержант Кобб решил, что не стоит быть формалистом. Конечно, существует приказ, но ведь надо понимать, что война по существу окончилась. Он разрешил Буту проезд, и тот вскоре скрылся вдали длинного Мэрилендского тракта.

Через десять минут к мосту подъехал какой-то паренек.

— Фамилия? — строго спросил Кобб.

— Смит.

— Джон, наверное? — ехидно заметил сержант, иронически помогая несообразительному малому придумать имя, столь же распространенное, как и названная им фамилия.

Назвавшийся Смитом отвел глаза и сердито пробурчал:

— Меня зовут Томас.

— Ладно, пусть Томас, — добродушно согласился Сайлес Кобб. — Куда держишь путь?

Парень объяснил, что он засиделся с друзьями за столом и теперь спешит домой в Уайт-Плейнс. Сержант знал это место и не видел причины задерживать молодого прожигателя жизни, настоящее имя которого было Дэвид Геролд. Он отлично разыграл эту сцену. Вскоре Геролд нагнал своего шефа.

Примерно еще через полчаса у моста появился третий всадник. Это был конюх Джон Флетчер, у которого Геролд угнал лошадь. На этот раз пришла очередь Коббу отвечать на вопросы о похитителе: да, по мосту недавно проехал какой-то молодой человек, назвавшийся Смитом. Кобб не возражал против того, чтобы конюх продолжал погоню за парнем, укравшим лошадь, но предупредил, что не сможет пропустить Флетчера обратно в город. Немного поколебавшись, Флетчер повернул назад.

Сайлес Кобб был единственным представителем власти, имевшим полную возможность задержать убийцу президента. Он упустил эту возможность. Были ли его действия вполне простительной ошибкой человека, и не подозревавшего о случившейся трагедии, или закономерным действием соучастника заговорщиков? Конечно, Кобб не выполнил приказа, но, вероятно, его вообще слабо соблюдали со времени капитуляции армии Ли. Возможно, эти нарушения не были бескорыстны — каждый раз пара долларов перекочевывала в карман патруля. А то, что такой ценой могли ускользнуть из столицы агенты южан, видимо, мало занимало часовых. Кобб позднее подвергался упрекам с разных сторон, только военное начальство сочло, что в поведении сержанта не было ничего достойного порицания.

Еще интереснее другое. Караул сменялся в полночь, и к этому времени Кобб все еще не знал об убийстве Линкольна. По крайней мере он никому не сообщил тогда, что Бут проехал через мост. Командующий войсками в столице генерал Огэр до полуночи так и не удосужился или не счел нужным послать своих людей к мосту, чтобы узнать, не видели ли часовые бежавшего убийцу… Более того, никто не потревожил сержанта Кобба и его подчиненных, отправившихся в казармы после смены караула, не поднял их с постели вопросом: не произошло ли что-либо на мосту до полуночи 14 апреля? Свои показания Кобб давал уже много позже, выступая свидетелем во время суда над заговорщиками. Правда, Джон Флетчер, вернувшись в город, заявил в полицию о похищении Геролдом лошади. Флетчер был немедленно доставлен к генералу Огэру, но никаких дальнейших мер принято не было. Потом последовало такое официальное объяснение поведения властей: им не верилось, что убийца мог сообщить караулу свое подлинное имя. Пусть так, но разве не стоило разыскать «двойника» убийцы, принявшего на себя его личину в самый напряженный момент бегства?

…А тем временем Бут и Геролд дожидались своих сообщников — очевидно, Этцеродта, который, возможно, должен был убить вице-президента Эндрю Джонсона, и Пейна, совершившего в это время покушение на государственного секретаря Сьюарда. Однако Этцеродт не рискнул выполнить возложенное на него поручение. Выпив для храбрости изрядную долю спиртного, он после тщетных розысков надежного убежища в столице удрал в дом, где прошло его детство. В этом доме, расположенном в двадцати двух километрах от Вашингтона, он успел даже попытаться завязать роман с какой-то жившей по соседству девицей. Пока выяснилось, что она окончательно отвергла его неуклюжие ухаживания, прошло четыре дня — вполне достаточный срок, чтобы за Этцеродтом прибыли брошенные по его следам сыщики. Пейн, совершив покушение, долгое время рыскал по окрестностям Вашингтона, ночуя по оврагам, тщетно надеясь на встречу с другими заговорщиками. Так продолжалось до понедельника 17 апреля, когда тупо соображавший гигант, лишенный указаний Бута, сам направился в ловушку. Поздно вечером он появился в доме миссис Саррет, как раз когда в нем производился обыск, и попал в руки полиции, которая пока еще не составила никакого ясного представления о личности человека, пытавшегося убить государственного секретаря. К этому времени были арестованы уже соучастники Бута Мэри Саррет, Майкл О’Лафлин, Самуэль Арнолд.

Правда, Бут и Геролд находились на свободе. Получив приют и медицинскую помощь в доме доктора Мадда, Бут двинулся дальше. Несколько дней он скрывался на ферме полковника С. Кокса. (Впоследствии за крупную взятку тому удалось выйти сухим из воды.) С помощью встреченных по дороге офицеров южной армии, которые были недавно выпушены из плена, убийца и его подручный нашли убежище на ферме Гаррета, ярого сторонника Юга. После напряженных поисков Бута обнаружили в ночь с 25 на 26 апреля на уединенной ферме. Геролд сдался властям. В перестрелке Бут был смертельно ранен и вскоре скончался, унеся с собой в могилу многие загадки заговора, приведшего к убийству Авраама Линкольна…

И вот 9 мая потрясенная страна, всего пять дней назад проводившая в последний путь убитого президента, ждала ответа на вопрос: кто направлял руку убийцы? Кто стоял за спиной самовлюбленного денди, агента южной разведки? Напрашивался ответ: конечно, главари рабовладельческой Конфедерации Девис и его подручные, а также руководители их разведки в Канаде, организовывавшие на протяжении всей войны шпионаж и диверсии на территории северных штатов. Но такие напрашивающиеся ответы слишком часто оказываются неполными, а при более глубоком рассмотрении вопроса и вовсе ошибочными.

Линкольн уже более века — национальный герой американского народа. Но надо учитывать, что в конце гражданской войны положение Линкольна было достаточно сложным и противоречивым. Ему доверяли широкие массы американцев, они убедились на опыте, что президент, хотя и не без колебаний и компромиссных решений, шел навстречу народным требованиям, проводя ту программу, на осуществлении которой настаивал народ.

Однако число политических врагов Линкольна не только не уменьшалось, но, напротив, возрастало. Конечно, его ненавидели южные плантаторы и им сочувствующие в северных штатах «медноголовые» («медянки») — сторонники полюбовного соглашения с мятежными рабовладельческими штатами. Долгие неудачи северян, огромные людские жертвы и материальные потери позволяли соперникам правящей республиканской партии — северным демократам, крайне правое крыло которых и составляли «медянки», апеллировать ко всем уставшим от войны, разоренным ею, нападая на «тирана Линкольна». Его политика по-прежнему вызывала недовольство и радикалов — левого крыла республиканской партии. Правда, критика радикалами политики Линкольна была лишь отчасти критикой слева. Прежде всего потому, что сама группа радикалов была чрезвычайно неоднородна. Среди них были люди, требовавшие полного искоренения влияния мятежных плантаторов во имя демократизации Юга и тем самым всей страны в целом. Однако были и другие радикалы, настаивавшие на тех же суровых мерах, но во имя не демократизации, а экономического ограбления Юга северной буржуазией. Первая группа могла с полным основанием надеяться на то, что Линкольн, преодолев свои колебания и надежды добиться успеха «мягким» обращением с побежденными плантаторами, в конце концов согласится на требование «реконструкции» Юга решительными методами. Напротив, второй группе нечего было рассчитывать, что Линкольн не выступит против ее планов грабежа южных штатов северными бизнесменами и политиканами.

Авраам Линкольн

Линкольн в качестве президента был одновременно главнокомандующим вооруженными силами и на деле руководил ведением войны. Поэтому его убийство было сочтено преступлением, входившим в компетенцию военного суда. Новый президент Эндрю Джонсон назначил девять заслуженных офицеров членами военного трибунала; генерал Хантер, генерал-майор Уоллес, генерал-майор Каутц и другие члены трибунала, вероятно, были отобраны Эдвином Стентоном, влиятельным военным министром в правительстве Линкольна, сохранившим свой пост и при новом президенте. В качестве обвинителя выступал генерал Джозеф Холт, главный судья армии (руководитель юридического отделения военного министерства), и судья Л. Бингем.

Никто не сомневался в том, что судьи в своем приговоре отразят гнев и возмущение американского народа. Сомнение могло быть лишь в другом — захотят ли избранники военного министерства докапываться до сути дела, сумеют ли эти офицеры, очутившиеся в судейских креслах, разобраться во всех нитях и хитросплетениях главных заговорщиков, направлявших действия обвиняемых, и, следовательно, обрушится ли меч правосудия на тех, кто направлял и вдохновлял убийцу? Никто не сомневался в том, что на скамье подсудимых сидят лишь простые исполнители чужих планов. Были ли это лишь планы руководителей южной Конфедерации или здесь приложили руку и их союзники на Севере, «медноголовые», упорно саботировавшие военную политику Линкольна? Да только ли «медноголовые» и стоявшие за ними влиятельные круги банкиров, судовладельцев и купцов? Ведь и среди той части северной буржуазии, которая поддерживала республиканскую партию Линкольна и получала огромные прибыли от военных поставок, существовали недовольные президентом, а среди вашингтонских политиков немало беспринципных честолюбцев, готовых на все во имя карьеры. Слишком многим из них «старый Эб» стоял поперек пути. Об этой закулисной стороне заговора ничего не было известно, завеса секретности окутывала действия военного министерства, руководившего розыском преступников. Тяжелые сомнения овладели душой народа, лишившегося одного из своих великих государственных деятелей и начинавшего осознавать всю глубину своей потери.

Секреты военного трибунала

…Перед трибуналом предстали восемь человек, обвиняемых в том, что в сообществе с Джефферсоном Девисом, Джоном Уилксом Бутом и рядом других лиц (южных разведчиков в Канаде) они были причастны к убийству Авраама Линкольна, к покушению на государственного секретаря Уильяма Сьюарда и к планам покушения на вице-президента Эндрю Джонсона и командующего армией Соединенных Штатов генерала Улиса Гранта.

Кто были эти восемь обвиняемых? Присмотримся к ним и к тому, что известно об их участии в заговоре. Наиболее ясной была виновность двадцатилетнего солдата южной армии Льюиса Пейна (настоящее его имя было Льюис Торнтон Пауэлл). Именно этот угрюмый, молчаливый, атлетически сложенный уроженец еще не обжитых территорий во Флориде проник в жилище государственного секретаря Сьюарда, нанес ему ножом страшную рану, лишь по случайности не ставшую смертельной, выстрелил в сына Сьюарда, которого спасла лишь осечка пистолета, наконец, тяжело изувечил других обитателей дома. Пейн нарушил присягу верности Соединенным Штатам, которую он принес, чтобы освободиться из лагеря для военнопленных. Не было сомнения, что он являлся участником заговора, помогал Буту в подготовке убийства Линкольна, ранил пятерых в доме Сьюарда. Все эти факты, которые не отрицал обвиняемый, адвокат мог лишь парировать ссылками на возможность того, что его подзащитный временно находился в невменяемом состоянии и был одержим манией убийства. Единственное «доказательство», приведенное при этом защитой, сводилось к тому, что Пейн страдал от несварения желудка! По саркастическому мнению одного из современников, у судей могли быть и личные основания, чтобы отказаться признать взаимосвязь между недостатками в работе кишечника и психической ненормальностью. А другого смягчающего вину обстоятельства зашита не отыскала.

Второй обвиняемый — аптекарский ученик Дэвид Геролд — разыгрывал на суде роль дефективного подростка. Между тем это был один из наиболее деятельных и активных помощников Бута. Геролд утверждал, что его не было в Вашингтоне в тот вечер, когда прозвучал роковой выстрел в театре Форда. Двое свидетелей — конюх Флетчер и сержант Кобб — были склонны считать, что видели Геролда в этот день. Однако присутствие Геролда в Вашингтоне 14 апреля не было главным вопросом. Он не мог отрицать, что присоединился по дороге к Буту, бежавшему из Вашингтона, сопровождал его до фермы, где убийца был настигнут солдатами. Все показания Геролда представляли собой ловкое смешение полуправды и лжи, которое имело целью навести следствие на ложный след и, конечно, выгородить самого подсудимого, твердившего, будто он действовал по принуждению со стороны Бута.

По уверению Геролда, Бут обещал отпустить его, когда к ним присоединятся 35 других заговорщиков из Вашингтона. Кто были эти 35 человек, существовали ли они в действительности или являлись плодом воображения Геролда? Он назвал только одно имя — некоего Эда Хенсона, который входил в летучий отряд южан полковника Мосби, еще продолжавшего партизанскую войну в нескольких десятках миль от Вашингтона. Подсудимый утверждал, что не помнит имен остальных. Надежды Геролда, по-видимому, сводились к тому, чтобы разыгрывать дурачка и, маскируя по возможности собственную роль, бросать направо и налево намеки на свое знание имен других, более важных участников заговора. Однако эти намеки явно повисли в воздухе, вызвав лишь самое вялое любопытство и следователей, и прокурора во время судебных заседаний. Трибуналу был нужен преступник Л. Геролд, наказание которого должно было свидетельствовать, что правосудие сурово покарало убийц. Геролд явно не понял этого, что обеспечило ему место на виселице.

Третий подсудимый — шпион и контрабандист Джордж Эндрю Этцеродт — еще на предварительном следствии признал свою причастность к заговору, участники которого намеревались похитить Линкольна (план убийства возник лишь позднее). Этцеродт не отрицал, что 14 апреля имел встречу с Льюисом, Пейном и Бутом, причем последний приказал ему убить вице-президента Джонсона. Этцеродт, по его утверждению, решительно отказался, несмотря на угрозы актера. Подобный же разговор происходил и раньше — и тогда Этцеродт не соглашался участвовать в убийстве Линкольна. Однако факты говорят о другом. Обвинение доказало, что Этцеродт снял номер в отеле «Кирквуд», где проживал Джонсон. В этом номере у него находился целый потайной склад оружия. Было установлено, что Этцеродт интересовался тем, какое помещение занимал вице-президент. И 14 апреля Этцеродт поспешил именно в отель «Кирквуд». Правда, фактом было также и то, что Этцеродт не убил и не пытался убить вице-президента. В роковой вечер заговорщик попросту напился. Свидетели, вызванные защитой, доказывали, что Этцеродт считался среди его знакомых трусом, который никогда не решился бы на покушение, связанное со смертельным риском для него самого.

Однако Этцеродта обвиняли не просто лишь в попытке убийства Джонсона, а в соучастии в убийстве Авраама Линкольна. А в том, что он по крайней мере заранее отлично знал о покушении, не могло быть никаких сомнений. И это, поскольку речь шла о приговоре, решало дело. Интересно, что, по признанию Этцеродта, сделанному после ареста, главой группы заговорщиков наряду с Бутом был шпион южан Джон Саппет, скрывшийся за границу. К судьбе этого участника заговора, бросающего дополнительный свет на всю историю убийства Линкольна, нам еще придется вернуться.

А пока что перейдем к четвертой обвиняемой — матери этого заговорщика, Мэри Саррет. Степень ее участия в заговоре до сих пор вызывает споры среди историков. Несомненно, что пансионат, который она содержала, был местом встречи заговорщиков — Бута, Пейна и других, в том числе, конечно, и ее сына Джона. Улики, доказывающие, что она отлично знала или даже участвовала в осуществлении плана убийства и пыталась помочь Буту при его бегстве, ставятся под сомнение показаниями свидетелей защиты. Несомненно, что Мэри Саррет горячо симпатизировала южанам, вряд ли могла не понимать смысла действий своего сына и его сообщников. Кажется, М. Саррет была тесно связана с южными шпионами Хауэлом и курьером, перевозившими разведывательные донесения на Юг от некой миссис Слейтер. Оба разведчика останавливались в пансионате М. Саррет. Фактически ее осудили на основании показаний пьяницы-трактирщика Ллойда из селения Сарретсвил, утверждавшего, что вдова передала ему инструкции заговорщиков относительно спрятанного у него оружия. Возможно, что правительство считало достаточными имевшиеся доказательства участия М. Саррет в заговоре и поэтому излишним предавать гласности информацию, полученную северной контрразведкой о шпионских занятиях хозяйки пансионата. И все-таки непонятна причина, по которой с такой настойчивостью добивались осуждения этой женщины.

Остальные четверо обвиняемых явно играли лишь второстепенную, сугубо подсобную роль в заговоре. Самюэль Блэнд Арнолд участвовал в заговоре, ставившем целью похищение Линкольна, но отказался одобрить план убийства, правда, не окончательно, а впредь до более удобного (по его мнению) времени, которое скоро должно было наступить. Все это было изложено в письме Арнолда от 27 марта на имя Бута, попавшем в руки властей. Арнолда не было в Вашингтоне с 21 марта по 17 апреля 1865 года. Доктор Самюэль Мадд обвинялся в том, что он участвовал в заговоре и был хорошо знаком с главными заговорщиками. Мадд владел несколькими рабами; одни соседи, кажется, не без основания, утверждали, что он сочувствовал южанам, другие это отрицали. Сам Мадд признавал знакомство с Бутом, но уверял, что не видел актера в Вашингтоне с ноября или декабря 1864 года. Из противоречивых показаний свидетелей обвинения и защиты явствует с очевидностью лишь то, что Мадд оказал медицинскую помощь Буту, бежавшему после убийства Линкольна из столицы. Ведь, выпрыгнув из ложи президента на сцену, убийца повредил ногу.

Осталось невыясненным до конца, знал ли Мадд, предоставив приют Буту, что он имеет дело с убийцей президента, поскольку официальное объявление о розыске актера подоспело лишь позднее. В целом поведение Мадда позволяет предполагать, что он был связан с подпольем южан, но власти либо не располагали точными доказательствами этого, либо не считали целесообразным предоставлять информацию, собранную северной контрразведкой. Интересно, что Д. Геролд, в своих показаниях старавшийся упоминать всех, кроме участников заговора, старательно обошел вопрос о помощи, оказанной Буту Маддом во время бегства из Вашингтона.

Невысокий ирландец Майкл О’Лафлин, бывший солдат Конфедерации, несомненно, был знаком с Бутом. О’Лафлин утверждал, что видел утром 14 апреля Бута, чтобы получить с того долг. Однако было доказано, что ирландец прибыл в Вашингтон, вызванный телеграммой Бута. Убийца, вероятно, использовал О’Лафлина для выполнения каких-то заданий, но каких именно, осталось неизвестным. Напротив, обвинение О’Лафлина в намерении в ночь с 13 на 14 апреля убить генерала Улиса Гранта осталось недоказанным. Вечером 13 апреля Грант был в гостях у военного министра Стентона, перед домом которого собралась толпа, приветствовавшая популярного полководца. Оркестр исполнял марш «Герой Аппоматокса» (место, где главная армия южан сдалась войскам Гранта). В половине десятого какой-то незнакомец постучался в дверь и сказал, что желает видеть Стентона. Сын министра Дэвид и майор К. Нокс не впустили посетителя, хотя тот уверял, что он адвокат, старый друг Стентона. Дэвид и майор заметили, что от незнакомца разило бренди, и это их окончательно укрепило в решимости указать пьянице на дверь. Через некоторое время незнакомец появился снова и объявил, что желает видеть Гранта. Его выпроводил за порог сержант Хэттер. Дэвид Стентон, Нокс и Хэттер были склонны считать, что этим пьяным незнакомцем был О’Лафлин, но все же не могли заявить об этом с полной уверенностью.

Однако, даже если это был обвиняемый, его поступок можно было объяснить и другими мотивами, кроме намерения убить Гранта. Стентон и Грант были знаменитостями, с которыми многие стремились перемолвиться хотя бы несколькими словечками. Интересно отметить, что неизвестный первоначально хотел увидеть Стентона — это не очень вязалось с намерением совершить покушение именно на Улиса Гранта. И главное, зашита представила двух собутыльников ирландца (в том числе одного морского офицера), составлявших ему компанию весь вечер 13 апреля. А на следующий день Грант уехал из столицы. Короче говоря, хотя О’Лафлин и был связан с заговорщиками, обвинение не смогло доказать его намерение совершить покушение на командующего американской армией.

И наконец последний из восьми подсудимых — Эдвард Спейнджлер. Рабочий сцены в театре Форда, он с охотой принимал на себя роль слуги Бута, который порой фамильярно беседовал с ним или пропускал вместе стакан вина, как с закадычным приятелем. Спейнджлер в числе других служащих сцены убирал ложу президента, и при этом некоторые слышали, как он отпускал злобные реплики по адресу Линкольна, который, мол, заслуживает быть застреленным за жертвы, которые по его вине принесены за время войны. Подозревали, что именно благодаря стараниям Спейнджлера замок в ложе президента оказался сломанным. По собственному признанию обвиняемого, сделанному во время предварительного следствия, Бут попросил его подержать лошадь. Но Спейнджлер должен был спешно идти на сцену для подготовки следующего акта. Он передал лошадь подсобному рабочему Джозефу Бэрроу, по прозвищу Джонни Земляной Орех. Когда Бут спасался бегством из театра, один из плотников, работавших на сцене, воскликнул: «Это был Бут!» Спейнджлер ударил его в лицо. Чья-то услужливая рука захлопнула дверь, ведущую со сцены, перед наиболее проворным из преследователей. Обвинение упоминало и о веревке длиной в 80 футов, найденной в мешке у Спейнджлера, однако неясно, какое она имела отношение к убийству президента. Все показания, собранные против Спейнджлера, не могли служить доказательством ничего другого, кроме его хороших отношений с Бутом, а тот имел много приятелей. Никто не видел Спейнджлера ломающим замок в ложе. Спейнджлер не мог одновременно ударить плотника и успеть захлопнуть дверь со сцены. Он, правда, дурно отзывался о президенте, но в этом были повинны даже многие политики, принадлежавшие к республиканской партии.

Итак, восемь обвиняемых. Все, за одним-двумя исключениями, в той или иной мере связаны с южной разведкой, а часть из них — активные ее агенты. Но в крайнем случае простые орудия чужих планов, как Льюис Пейн, а то и второстепенные помощники главных исполнителей. Ни одного из закулисных организаторов заговора.

Может быть, однако, процесс пролил свет на связи подсудимых, пусть они простые пешки в сложной игре, с подлинными заправилами, с вдохновителями и хозяевами организации? Ведь само обвинительное заключение предусматривало необходимость выяснения отношений между обвиняемыми и их сообщниками — Джефферсоном Девисом, южными диверсантами в Канаде и другими, оставшимися неизвестными лицами. Обвинение попыталось доказать причастность правительства и разведки разгромленной Конфедерации к заговору. Свидетелем обвинения выступил Ричард Монтгомери, разведчик, действовавший в Канаде. Монтгомери, правда, получал деньги и из Вашингтона, и из Ричмонда. Но он был северным агентом, проникшим (под именем Джеймса Томпсона) в секретную службу южан, которую снабжал ложной информацией и, напротив, с помощью которой знакомился с секретами Конфедерации, представлявшими большой интерес для вашингтонского правительства. Монтгомери заявил, что агент южан Джейкоб Томпсон летом 1864 года и в январе 1865 года при встречах с ним в Монреале говорил, что имеет людей, готовых устранить Линкольна, Стентона, Гранта и других лидеров Севера. Сам Томпсон одобрял этот план и лишь дожидался санкции Ричмонда на его осуществление. По словам Монтгомери, он неоднократно встречал в Канаде Пейна. Бут во второй половине 1864 года дважды ездил в Монреаль и совещался с лидерами Конфедерации.

Монтгомери, однако, заметил, что ему неизвестно, одобрил ли Джефферсон Девис планы Джейкоба Томпсона, хотя думает, что такое одобрение было получено.

Отметим тут мимоходом и другой момент. По крайней мере с января 1865 года военное министерство должно было из донесений Монтгомери знать о готовившемся покушении и принять необходимые меры предосторожности. Мы еще вернемся к рассмотрению того, как оно поступило в действительности.

Вторым важным свидетелем обвинения был Генри фон Штейнекер. По словам свидетеля, в 1863 году он пробрался на Юг и вступил в полк известного генерала Джексона Каменная Стена. Летом 1863 года, когда полк находился в Виргинии, в лагере появился Бут, обсуждавший с Джексоном планы убийства Линкольна. Другие свидетели приводили менее важные данные. Американский врач Джеймс Меррит, спешно прибывший за государственный счет из Канады, показал, что слышал разговоры агентов-южан о предстоящем убийстве президента и даже 10 апреля 1865 года сделал об этом соответствующее заявление мировому судье в Галте. (Канадские власти решительно опровергали это утверждение.) Сэндфорд Коновер, служивший в южной армии и потом сбежавший на Север, сообщил, что он встречался с рядом мятежных агентов и диверсантов. По словам Коновера, он слышал о плане убийства в феврале 1865 года. Остальные свидетели подтвердили все, о чем говорили Коновер, Меррит и Монтгомери. Еще больший вес и убедительность эти показания приобретали, поскольку были известны попытки южных агентов и их союзников «медноголовых» поднять восстание в Чикаго, организовать пожары в Нью-Йорке, распространять эпидемические болезни.

30 июня военный трибунал вынес приговор. Все подсудимые были признаны виновными. Э. Спейнджлер был приговорен к шести годам тюрьмы. М. О’Лафлин, С. Мадд, С. Б. Арнолд — к пожизненному заключению. Л. Пейн, Д. Этцеродт, Д. Геролд и М. Е. Саррет были присуждены к смерти через повешение. Настойчивые попытки добиться смягчения участи Мэри Саррет окончились неудачей (позднее президент Эндрю Джексон заверял, что ему не передали просьбу о помиловании; главный обвинитель Холт утверждал прямо противоположное).

7 июля 1865 года во дворе федеральной тюрьмы была воздвигнута виселица, которую окружили войска. На эшафот втащили находившуюся без сознания Мэри Саррет, стенающего Этцеродта, дрожащего, плачущего Геролда и сохранявшего свое угрюмое молчание Льюиса Пейна. Генерал Хартренфт зачитал приговор. Священники бормотали молитвы. Упали трапы, немногие мгновения — и четыре фигуры в черном одеянии со связанными руками и ногами и колпаками, надвинутыми на лица, задергались в предсмертных конвульсиях. Через несколько мгновений все было кончено… Белые повязки смерти, скрывавшие лица казненных, как бы символизировали печать молчания, наложенную на уста заговорщиков и на те тайны, которые они унесли с собой в могилу. А четверо других подсудимых были переведены в тюрьму, находящуюся на Драй Тортугас — выжженный солнцем островок в 100 милях от побережья Флориды. Форт Джефферсон, куда поместили заключенных, окружал широкий ров. Он был заполнен водой; во рву находился десяток рьяных стражей — акул, знакомых со вкусом человеческого мяса.

Почему был изменен первоначальный приказ президента Джонсона держать всех четверых арестантов в тюрьме города Олбени? Может быть, из-за соображений безопасности? Заключенные имели множество сочувствующих и на Юге и на Севере, а из форта Джефферсона бежать еще не удавалось никому. Но возможно и другое — стремление, чтобы ничего не просочилось от осужденных на волю.

Выдвигая эту последнюю гипотезу (а ее высказывали не раз различные американские авторы), надо помнить, что, кроме М. О’Лафлина, умершего от желтой лихорадки на острове, остальные трое были помилованы Джонсоном в феврале 1869 года, за месяц до окончания его президентства, и выпушены на свободу. Никто из них не сделал никаких разоблачений. Спейнджлер перед смертью в 1879 году и Мадд в 1882 году оставили сделанные ими под присягой заявления о своей невиновности — в противоречие с имеющимися вескими доказательствами их участия в заговоре…

Итак, правосудие свершилось, страна могла быть спокойна — чудовищное преступление не осталось без наказания. И однако какое-то смутное, тревожное чувство неудовлетворенности тем, что кара настигла лишь рядовых исполнителей заговора и что главные виновники остались на свободе, владело многими современниками. Его отражали сначала записи в дневниках, намеки в частной переписке. Вскоре эти сомнения прорвались на страницы печати, зазвучали с трибуны конгресса.

А между тем — чего же, казалось, больше — трибунал осудил обвиняемых за подготовку убийства Линкольна и других высоких должностных лиц в сговоре с рабовладельческим президентом Девисом и главарями южной секретной службы и даже другими «неизвестными лицами».

Неизвестные пока остались неизвестными. Напротив, известный всем Джефферсон Девис находился в руках федеральных властей в крепости Монро. Через полгода после окончания процесса над заговорщиками юридический комитет палаты представителей американского конгресса занялся рассмотрением доказательств, имевшихся против Джефферсона Девиса (а также одного из руководителей южной разведки Клемента Клея). Политическая обстановка в стране к этому времени заметно изменилась. Президент Эндрю Джонсон, взявший курс на примирение с плантаторами, восстановил против себя радикалов. Таким образом, занявшись расследованием роли Девиса, радикальные республиканцы метили прежде всего в Эндрю Джонсона.

Однако противники радикалов сумели нанести контрудар. Еще во время процесса были опубликованы в Канаде и перепечатаны в США письма и данные под присягой показания, опровергающие то, что утверждалось свидетелями обвинения. Судья Давидсон заявил, что Меррит не сообщал ему о планах некоего Харпера и его людей принять участие в заговоре против Линкольна. Сэндерс, который якобы в феврале рассказывал в Монреале о заговоре, находился очень далеко от этого канадского города. Было опубликовано письмо, которое Коновер под именем Джеймса Уотсона Уоллеса послал своему мнимому другу Джейкобу Томпсону. Письмо начиналось словами: «Хотя я не имею удовольствия быть знакомым с Вами…»

В ходе перекрестного допроса свидетелей обвинения в юридическом комитете вскрылись обстоятельства, подрывавшие доверие к показаниям этих лиц. Ричард Монтгомери, как выяснилось, был в прошлом вором-рецидивистом, хорошо известным нью-йоркской полиции, человеком, заведомо способным на лжесвидетельство. Генри фон Штейнекер (его настоящие имя и фамилия были Ганс фон Винкельштейн), оказывается, не только бежал из южной армии, но и успел дезертировать из войск северян, а также обвинялся в казнокрадстве! Доктор Джеймс Меррит, подвизавшийся среди значительной группы южан на юге Канады, показал, что он слышал на одном собрании в Монреале в феврале 1865 года, как агент Конфедерации Сэндерс рассказывал о заговоре, организованном Бутом и Сарретом, которые действуют с одобрения Джефферсона Девиса. В беседе с Мерритом другой южный разведчик, Клемент Клей, заявил о плане убийства Линкольна: «Цель оправдывает средства». В начале апреля Меррит встретил шпиона Харпера, который сообщил, что он во главе группы в пятнадцать — двадцать человек направляется в Вашингтон, чтобы действовать совместно с уже находящимися там заговорщиками. Меррит поспешил к местному судье Д. Давидсону, чтобы тот отдал приказ об аресте Харпера и его людей, но получил отказ, так как этот представитель канадской администрации счел все дело чистым вздором. Однако, как показало расследование, произведенное по приказу английского генерал-губернатора Канады, Меррит был знахарем, не брезговавшим самыми нечистоплотными махинациями.

По вопросу о связях подсудимых с южной разведкой и правительством Конфедерации главным свидетелем обвинения выступал Сэндфорд Коновер. Это была весьма колоритная личность, даже если ограничиться тем, что было известно о нем во время процесса (а известно было далеко не все). Будучи сотрудником военного министерства Конфедерации, он в конце 1863 года бежал на Север и напечатал в известной газете «Нью-Йорк трибюн» ряд статей о подготовлявшихся заговорах против Линкольна, которые получили широкую известность. Позднее, в октябре 1864 года, Коновер под псевдонимом Джеймса Уотсона Уоллеса отправился в Канаду, где быстро завоевал доверие южных разведчиков и диверсантов. Он утверждал, что один из руководителей южной разведки в Канаде, Джейкоб Томпсон, предложил ему участвовать в убийстве Линкольна, а также северных министров и генералов, которое подготовляется под руководством Бута. Согласно показаниям Коновера, он был в какой-то день между 6 и 9 апреля 1865 года в кабинете Томпсона, когда туда прибыл Джон Саррет, который привез из Ричмонда письма от Джефферсона Девиса и других важных лиц. Томпсон заметил при этом, что теперь все в порядке. Более того, по словам Коновера, он рассказал об этом эпизоде в своей корреспонденции в газету «Нью-Йорк трибюн», но она не была напечатана, возможно, потому, что газету упрекали за публикацию непроверенных сенсационных новостей. Сотрудники газеты разъяснили, что эта и две другие корреспонденции Коновера не были получены и что, по их данным, депеши были перехвачены южными агентами.

21 июля — через две недели после казни заговорщиков — кабинет решил обвинить бывшего президента Конфедерации не в соучастии в убийстве Линкольна, а в государственной измене, причем передать его дело на рассмотрение гражданского, а не военного суда. За это решение голосовал Стентон, тем самым выражая согласие с мнением ряда влиятельных лидеров республиканской партии, в том числе Т. Стивенса и Г. Грили, что Девис не участвовал в заговоре, приведшем к убийству Авраама Линкольна. Однако судить Девиса за измену, когда попавшие в руки властей южные солдаты рассматривались как военнопленные, явно противоречило бы закону. Кроме того, передать дело Девиса в гражданский суд значило судить его в штате Виргиния, где присяжные — его рьяные сторонники — наверняка вынесли бы оправдательный приговор. Клемент Клей сумел доказать, что его не было в Канаде в течение почти полугола, предшествовавшего убийству в театре Форда, поэтому не могло быть и его встреч со свидетелями обвинения, о чем они говорили на процессе, и его выпустили из тюрьмы в апреле 1866 года.

Собравшийся в декабре 1865 года конгресс потребовал от президента объяснений, почему не был предан суду Девис.

Членам конгресса не было известно, что против этого решения выступали не только президент Джонсон, но также Стентон и другие министры, считавшиеся радикальными республиканцами. Конгрессмены сочли, что отказ президента сообщить имеющиеся доказательства вины Девиса является частью его уже выявившейся политики потворствования побежденным плантаторам. «Дело Девиса» втягивалось в борьбу между конгрессом и президентом, тем более желанным союзником недовольных конгрессменов стал глава Бюро военной юстиции и руководитель трибунала, судившего заговорщиков, Джозеф Холт, по-прежнему убежденный в виновности Девиса. Это убеждение базировалось на новых доказательствах, представленных Коновером. После дискредитации других свидетелей его показания становились единственной основой обвинения против экс-президента южной Конфедерации.

Но Коновера уличили не только в даче ложных показаний, но и в попытке подбить к такому же поведению ряд лиц. Судя по всему, Коновер в отеле «Националь» создал своего рода «школу лжесвидетельства», инструктируя новичков, щедро раздавая им деньги, полученные ради этой цели от прокурора Джозефа Холта. Обвинение против бывшего президента рабовладельческой Конфедерации было сильно скомпрометировано разоблачением лживости показаний свидетелей, выставленных прокуратурой. Между тем Коновер писал Джозефу Холту, что знает людей, через которых правительство южан передавало деньги для заговорщиков, собиравшихся убить Линкольна, Джонсона и ряд министров. Холт и Стентон после некоторых колебаний решили дать возможность Коноверу представить его новые доказательства. Путешествуя по южным штатам, Коновер представил восемь свидетелей, которые, явившись в Бюро военной юстиции, возглавляемое Холтом, дали под присягой показания, подтверждающие связь властей Конфедерации с заговорщиками. Холт поверил этим показаниям, но Стентон и тем более президент Джонсон не были склонны принимать их за чистую монету. В апреле Холт представил эти показания юридическому комитету палаты представителей. Однако, когда комитет палаты послал за самими восьмерыми свидетелями, удалось найти только двоих. Один из них, Кэмпбел, признал, что его действительное имя Джозеф Хор. Он и второй свидетель, Снивел, разъяснили, что их показания были сфабрикованы Коновером. При очной ставке Коновер заявил, что Кэмпбел теперь лжет, поскольку, вероятно, подкуплен друзьями Девиса, и обещал разыскать остальных шестерых свидетелей. Посланный на их розыск Коновер исчез. Холту пришлось изъять показания восьмерых лжесвидетелей из материалов, которые он ранее представил юридическому комитету палаты представителей.

Через несколько месяцев, уже осенью 1866 года, Коновер был арестован, предан суду и осужден на 10 лет заключения по обвинению в лжесвидетельстве и подстрекательстве путем подкупа к даче ложных показаний. Его настоящие имя и фамилия были Чарлз Данхэм. Он признал, что заранее отрепетировал со лжесвидетелями их показания и объяснил свое поведение личной ненавистью к Девису, по приказу которого его в 1863 году бросили в тюрьму на Юге. Вместе с тем Коновер-Данхэм продолжал утверждать, что его показания на судебном процессе сообщников Бута в точности соответствуют действительности. Это давало возможность Холту и его единомышленникам настаивать на виновности Девиса. Президент и правительство решили иначе — в мае 1867 года Девиса освободили под залог впредь до вызова в суд, который так и не состоялся.

И — все же нет оснований сомневаться в ответственности Девиса — не в том смысле, что он лично давал указания об убийстве Линкольна, а в том, что Бут и другие заговорщики были агентами южной разведки и действовали по ее распоряжениям. Не удовлетворяясь этим, прокуратура пыталась найти доказательства того, что Девис сам персонально руководил заговорщиками. Даже если дело обстояло именно так, обнаружение подобных доказательств могло быть только делом счастливого случая. Такой случай не представился, и пришлось воспользоваться услугами лжесвидетелей. В своей заключительной речи прокурор Джон Бингем заявил: «Джефферсон Девис, как это безусловно доказано, столь же виновен в этом заговоре, как Джон Уилкс Бут». Однако официальная версия событий рухнула после того, как было подорвано доверие к тем свидетелям обвинения, на основе показаний которых считалась доказанной эта связь. Но вместе с тем рухнула и концепция, согласно которой действия Бута и его подручных были составной частью заговора, организованного президентом и министром южной Конфедерации.

Историк политических процессов постоянно сталкивается с положением, когда все приводившиеся доказательства виновности или невиновности оказываются несостоятельными (все равно, было ли это установлено уже современниками или последующими научными исследованиями). Однако ложность представленных свидетельств еще не означает, что вообще не было того, что они были призваны доказать. Просто власти не имели нужных доказательств (или имели, но по разным причинам не хотели их обнародовать) и вместо них фабриковали ложные свидетельства, а историки пока не смогли установить истину. Поэтому было бы опрометчивым утверждать, что Бут не имел связей с южной разведкой или даже правительственными кругами Конфедерации. Южный заговор, агентом которого был Бут, мог существовать, но тогда его концы спрятаны в воду. Подозрения на этот счет, вытекающие из самой логики вещей, остаются, но доказательств нет, и, разумеется, их нельзя заменять новыми фантазиями на сей счет.

Начиная с 70-х годов XIX в., утвердилась теория «малого заговора», сводящаяся к тому, что его участниками были лишь Бут и несколько его сообщников, имена которых были известны из материалов военного трибунала. В рамках этой теории могли идти споры, сумел ли Бут спастись при аресте и не был ли взамен него убит кто-то другой или насколько участвовала в заговоре Мэри Саррет (выдвигались утверждения, что ее казнь была «юридическим убийством»).

Пожалуй, единственным исключением были работы бывшего католика, перешедшего в протестантизм, Ч. Чиникая, особенно его книга, вышедшая в 1886 году, «Пятьдесят лет римской церкви», в которой на нее возлагалась вина за убийство Линкольна. Эту версию повторили Т. М. Гаррис в книге «Убийство Линкольна» (Бостон, 1882) и позднее Б. Маккарти в книге «Утаенная правда об убийстве Авраама Линкольна» (1924, переиздана в 1964 году). Эта версия совсем бездоказательна и попросту нелепа.

Долгое время в американской историографии воспроизводилась официальная версия убийства Линкольна. Однако в ее рамках существенно переставлялись акценты в связи с нараставшей с конца прошлого века тенденцией к апологии рабовладельческого Юга и ко все большему очернению его наиболее решительных противников — радикальных республиканцев. В этой связи возникло и стремление к преувеличению разногласий, действительно существовавших между Линкольном, место которого в национальном пантеоне славы осмеливались оспаривать лишь немногие авторы и которого стали представлять настроенным благожелательно и примиренчески в отношении сторонников Конфедерации, и руководителями радикального крыла республиканской партии, следовательно, между президентом и рядом членов его правительства, включая прежде всего военного министра Эдвина Стентона.

Открытие возникло неожиданно. Счастливая мысль пришла в голову сделавшего это открытие, когда он вел машину вдоль одного из бульваров Чикаго. Эта мысль настолько поразила его, что, как он рассказывает, «я невольно поставил ногу на педаль тормоза. Автомобиль сразу остановился, и шедшая вслед машина налетела на меня. Из нее вышел верзила шести футов ростом и с самой подлой физиономией в шести штатах. Он всунулся ко мне через открытое окно. „Послушай-ка, парень, — заорал он, — о чем ты думаешь?“ — „Я могу сообщить тебе, приятель, — ответил я. — Я думал о том, что впервые заподозрил, почему генерал Грант не сопровождал Линкольна в театр вечером 14 апреля 1865 года“.

Великан отшатнулся, как будто получил удар в подбородок, ринулся обратно к своей машине, впрыгнул в нее и умчался прочь со скоростью шестидесяти миль в час. Больше я его никогда не видел». (Рассказчик в автобиографии описывает такую же встречу, когда он занимался решением какой-то проблемы из области химии…)

Происшествие это — если оно имело место — случилось с Отто Эйзеншимлом, автором появившейся в 1937 году книги «Почему был убит Линкольн?», которая произвела сенсацию.

Эйзеншимл, родившийся в семье эмигранта из Австро-Венгрии, химик по образованию, крупный бизнесмен, президент компании по переработке нефти, увлекался (как любитель) изучением истории гражданской войны в США. Повествуя о том, как возникла его теория, Эйзеншимл рассказывает, что, поскольку покушение Бута могло быть осуществлено только потому, что генерал Грант отказался пойти в театр и поэтому у ложи президента не было военной охраны, он задал себе вопрос: «Как Грант мог нарушить свое обещание, не показавшись грубым или даже прямо не подчинившимся приказу… Мое любопытство усилилось, когда я обнаружил, что объяснения, данные самим Грантом в его автобиографии, были тривиальными, уклончивыми и в высшей степени неправдоподобными».

Единственный напрашивавшийся вывод — Грант мог это сделать только по указанию военного министра Эдвина Стентона. И вскоре же Эйзеншимл нашел свидетельства двух чиновников военного министерства Л. Бейтса и С. Бекуиза, весьма дружественно настроенных к Стентону, что министр дал прямой приказ Гранту не ходить в театр. Эти зародившиеся сомнения привели Эйзеншимла в архив Бюро военной юстиции и побудили разобрать покрытые пылью бумаги, которые тщательно собирал судья Джозеф Холт. Эйзеншимл, как уже говорилось, химик по образованию, решил, по его собственным словам, следовать методу Д. И. Менделеева, который составил свою знаменитую таблицу, оставив пустые клетки, заполненные позднее предсказанными им элементами. На протяжении ряда лет Эйзеншимл работал с группой помощников, пытавшихся найти нити, связывавшие Стентона с заговором, который привел к убийству Линкольна. Но в конце жизни, в 1963 году, Эйзеншимл признал, что не сумел заполнить часть пустых клеток… Книга О. Эйзеншимла стала, по словам одного из его противников, «библией, содержащей откровения и служащей источником вдохновения для целого поколения популяризаторов».

Концепция Эйзеншимла была отвергнута профессиональными историками фактически даже без обсуждения. Л. Хамилтон высмеял книгу «венского химика». Один из видных консервативных историков, А. Невинс, назвал концепцию Эйзеншимла и его приверженцев «экстравагантной гипотезой». И позднее большинство профессиональных историков, подобно Б. Томасу и Г. Хаймону, авторам биографии Стентона, считали работы Эйзеншимла и его последователей «неосновательными по методу и не заслуживающими доверия в своих выводах». А число сторонников «экстравагантной гипотезы» (кроме профессиональных историков) все возрастало. Ее влияние проявилось не только в том, что эта концепция воспроизводилась на протяжении нескольких десятилетий в целом ряде книг, получивших широкую известность. Ее воздействие этим не ограничилось — отдельные доводы Эйзеншимла повторялись и в работах, авторы которых отвергали его интерпретацию истории заговора в целом.

Версия Эйзеншимла оказала сильное влияние на Ф. Ван Лорен Стерна, автора вышедшей вскоре и также получившей широкую известность монографии «Человек, убивший Линкольна». Влияние Эйзеншимла явственно ощущается и в книге журналиста Д. Бишопа «Лень, когда был застрелен Линкольн», хотя в ней отвергается идея о «заговоре Стентона», а его непонятные действия объясняются убежденностью военного министра в том, что речь идет о разветвленной секретной организации южан, в которой Бут был лишь мелкой сошкой. В октябре 1963 года Бишоп обсуждал в Овальном кабинете Белого дома свою книгу с президентом Дж. Кеннеди. «Мое отношение к убийству такое же, как у Линкольна, — сказал Кеннеди. — Если кто-то захочет обменять свою жизнь на мою, он может это сделать».

Интерес к концепции Эйзеншимла резко возрос после убийства в 1963 году Джона Кеннеди, закулисная история которого так же полна загадок, как и трагедия 1865 года. «Мы ныне знаем столь же мало о подстрекательстве к убийству, как и те, кто присутствовал в театре Форда, когда Бут спустил курок», — утверждал в 1965 году один из последователей Эйзеншимла. Известные американские журналисты Д. Андерсон и Л. Уиттен писали в 1977 году: «Во многих отношениях убийство в 1865 году Линкольна продолжает вызывать еще большие споры, чем убийство в 1963 году президента Джона Ф. Кеннеди. Мрачные подозрения окутывают обе трагедии».

«Нетрадиционалистские» теории, возникшие в отношении убийства Линкольна и Кеннеди, имеют много общего. В обоих случаях убийца сам был застрелен до того, как он мог дать объяснение своему поступку. Все эти теории исходят из предположения, что подобное преступление, требующее тщательной подготовки, не могло быть делом рук фанатика-одиночки. Эти теории предполагают существование тайного заговора в самых верхних эшелонах власти (политической и экономической), использующего в качестве своего орудия человека, казалось бы, ничего общего не имеющего с ними. Ярый сторонник южных плантаторов, Джон Уилкс Бут выполнял роль агента контрразведки северян, в свою очередь находившейся на службе политиков и банкиров, а «левак» Ли Харви Освальд (убийца Кеннеди) — орудие ЦРУ и различных группировок ультрареакционеров.

Основу всех «нетрадиционалистских» концепций составляют, как уже отмечалось, доводы, выдвинутые в книге Эйзеншимла, к рассмотрению которых пришла пора приступить.

Обратимся прежде всего к той странной линии поведения властей в отношении человека, от которого в отличие от лжесвидетелей, выдвинутых обвинением на процессе соучастников Бута, можно было лучше всего узнать о тайных пружинах заговора. Речь идет о Джоне Саррете, наряду с Бутом являвшемся центральной фигурой среди заговорщиков. Не много достоверного известно о сыне миссис Саррет. Ревностный сторонник рабовладельцев, Джон Саррет, однако, без колебаний принес присягу верности федеральному правительству в Вашингтоне, требуемую при назначении на чиновничью должность в почтовом ведомстве. Вероятно, это было сделано по заданию южной разведки. Почтмейстер в небольшом городке был удобной фигурой для сбора и пересылки разведывательных донесений. Вскоре Саррет возбудил подозрение, был смешен со своей должности и стал профессиональным разведчиком. Он не раз доставлял донесения и инструкции, курсируя между Ричмондом, Вашингтоном и Монреалем в Канаде. В конце 1864 года Саррет познакомился с Бутом, который предложил ему участвовать в похищении Линкольна. Бут ли придумал этот план или ему он был подсказан извне — не имеет особого значения. Несомненно лишь, что Саррет не смог бы активно включиться в подготовку этого плана и последующего плана убийства, не получив на то согласия своего начальства в Ричмонде.

Вашингтонская полиция ворвалась в дом Саррета, но не нашла заговорщика на месте. Было объявлено о награде в 25 тыс. долларов тому, кто захватит Саррета. А он тем временем без труда перешел границу Канады. (Детективы, которым было дано задание преследовать заговорщика, по какой-то ошибке были снабжены приметами Этцеродта.) Начальник вашингтонской полиции А. Ч. Ричардс послал в Канаду своих агентов, в том числе человека, знавшего Саррета в лицо, но неожиданно получил за проявленную инициативу выговор от военного министерства. Это не помешало потом министерству утверждать, что погоня за Сарретом проводилась по приказу Э. Стентона.

Вряд ли можно сомневаться, что по каким-то причинам Стентон сознательно смотрел сквозь пальцы на побег Саррета. Вместо поисков Саррета в Канаде полковник Лафайет Бейкер — о нем ниже — занялся организацией погони за каким-то мнимым Сарретом в горах Пенсильвании. В сентябре 1865 года Саррет переехал из Канады в Ливерпуль. Американский вице-консул в этом английском порту 30 сентября, получив сведения о Саррете от судового врача, направил донесение в Вашингтон и просил полномочий на то, чтобы добиваться выдачи заговорщика. В ответ 13 октября заместитель государственного секретаря У. Хантер уведомил вице-консула, что после консультаций с военным министром и генеральным прокурором «было сочтено целесообразным в настоящее время не предпринимать никаких действий в отношении ареста предполагаемого Джона Саррета».

Судовой врач, все еще надеявшийся получить обещанную награду в 25 тыс. долларов, в конце октября посетил американского консула в Монреале и сообщил дополнительные подробности о планах Саррета, в частности о его намерении отправиться в Рим. Консул стал забрасывать телеграммами государственный департамент. Ответы приходили нескоро, иногда с интервалами в две недели. Из них следовало, что государственный департамент обсуждает вопрос о Саррете с военным министерством. В конечном счете Вашингтон так и не потребовал выдачи сообщника Бута. А поскольку энергичный судовой врач продолжал будоражить американскую дипломатию предложениями о поимке Саррета, в Вашингтоне наконец решили действовать, но совсем в неожиданном направлении. 24 ноября военный министр Стентон издал приказ № 164, в котором бралось назад обещание награды в 25 тыс. долларов за поимку Саррета. Впоследствии Стентон, давая объяснения дружески настроенной к нему комиссии конгресса по поводу этого приказа, разъяснял, что уже прошло много месяцев со времени объявления награды. Однако именно в то время шансы захватить Саррета резко возросли, и это объяснение по существу ничего не доказывало.

Пользуясь бездействием американских властей, Саррет уехал в Рим и под именем Джона Уотсона вступил в один из наемных полков, входивших в армию папы. Здесь беглец встретился со своим школьным товарищем Сент-Мэри, который, по-видимому, еще не зная об отмене награды, поспешил известить американского посла о нахождении Саррета в Риме. 23 апреля 1866 года посол направил сообщение обо всем этом в Вашингтон. Почти через месяц, 17 мая, Стентон, мнение которого было запрошено государственным департаментом, переадресовал запрос своему другу, генеральному прокурору, а тот, в свою очередь, потребовал от Сент-Мэри сообщить сведения о себе и переслать сделанное им под присягой заявление о Саррете. 28 мая Сьюард предложил Стентону послать специального агента в Рим, чтобы потребовать выдачи Саррета. Ответа со стороны военного министра не последовало. 20 июля прибыли затребованные из Рима бумаги. Кроме того, американский посол доносил, что при получении соответствующей просьбы из Вашингтона папские власти с готовностью выдадут преступника. 28 августа государственный департамент снова запросил военное министерство о его мнении по этому вопросу — и снова не получил ответа. В октябре Сьюард предложил удостовериться, действительно ли Саррет в Риме, и для этого переслать фотографию разыскиваемого шпиона в американское посольство при папском престоле.

Тем временем в ноябре 1866 года канцлер римского папы кардинал Антонелли, не дождавшись просьбы из Вашингтона, сам отдал распоряжение об аресте Саррета. Тот был арестован, но сумел бежать сначала в Неаполь, а оттуда пароходом в Египет. Только после его бегства в Рим пришла наконец фотография Саррета. Но на ней разведчик был так мало похож на себя, что она могла лишь повредить поискам, направляя полицию на ложный след. В Египте генеральный консул США сумел добиться ареста Саррета. В начале января 1867 года американский военный корабль доставил преступника в США. Власти приняли специальные меры, чтобы воспрепятствовать встречам заговорщика с «посторонними лицами». Однако незадолго до суда Саррета посетил конгрессмен из Огайо Эшли, близкий друг Стентона. Вероятно, этот визит был связан с попытками получить от заключенного какой-либо компрометирующий материал против президента Эндрю Джонсона, которого радикальные республиканцы решили предать суду сената.

В борьбе американские политики привыкли не брезговать никакими средствами. Атакуя слева Джонсона за его потворство южным плантаторам, некоторые из конгрессменов с готовностью подхватили обвинение южан, что Джонсон вопреки просьбам самих военных судей отказался помиловать миссис Саррет. Джонсон ответил обвинением, что конгрессмены лгут, что они сами не представили ему ходатайство судей. В свою очередь, противники президента утверждали, что Джонсон пытается отмыть со своих рук кровь казненной Саррет с целью сплотить вокруг себя южан и «медноголовых» на Севере. В такой обстановке процесс над Джоном Сарретом мог оказаться очень досадным делом для многих вашингтонских политиков — и врагов и друзей Эндрю Джонсона.

Саррету дали пять месяцев для подготовки к процессу, проходившему летом 1867 года в уголовном суде федерального округа Колумбия. Не менее восьми человек заявили, что видели Саррета в Вашингтоне 14 апреля 1865 года. Другие свидетели уверяли, что встречали Саррета на следующее утро, 15 апреля, в Нью-Йорке. При тогдашней быстроте сообщений и расписании поездов одно исключало другое. Голоса присяжных разделились. Осенью 1867 года Саррета отпустили под залог в 25 тыс. долларов. При возобновлении процесса выяснилось, что по закону обвинительный акт должен предъявляться не позднее чем через два года после преступления, инкриминируемого подсудимому. Исключение делалось лишь в том случае, когда в самом обвинительном акте отмечалось, что он не мог быть предъявлен ранее, так как преступник «скрывался от правосудия». Подобной оговорки не было сделано в обвинительном заключении по делу Саррета. Защита немедленно воспользовалась этой оплошностью, которая могла быть умышленной. Процесс был прекращен, Саррет выпущен на свободу. Он даже вскоре прочел публичную лекцию о заговоре, рассказывая о плане похищения Линкольна. При этом, однако, Саррет держался очень осторожно и не сообщил ничего существенно нового. Он прожил еще много десятилетий, скончавшись в 1916 году. Мало кто из жителей Балтимора знал, что пожилой чиновник пароходной компании был одним из главарей заговора, приведшего к убийству Линкольна. На протяжении всей своей долгой жизни Саррет упорно молчал, не выдав ни одной из тайн заговора, если таковые были ему известны.

В чем же были причины странного поведения военного министерства в деле Саррета? Почему его укрывали от правосудия, а потом явно дали уйти от наказания? Неужели боялись его разоблачений? Ответа на эти вопросы так и не последовало.

Возражая Эйзеншимлу, впервые осветившему историю розыска Саррета, надо заметить, что у властей могли быть совсем другие мотивы, чем страх разоблачения соучастия в заговоре влиятельных членов правительства. Когда Саррета обнаружили в Англии в сентябре 1865 года, правительство должно было учитывать, что судить его придется в гражданском суде и что на процессе могли всплыть многие неприятные для правительства обстоятельства (лжесвидетельства на суде над другими заговорщиками; некоторые подсудимые могли быть участниками конспирации с целью похищения Линкольна, ранее планировавшегося Бутом, а не заговора с целью убийства президента; необоснованность смертного приговора, вынесенного Мэри Саррет; отсрочка суда над Левисом и т. д.). Понятно, что государственный департамент предпочел не проявлять настойчивость в требовании о выдаче Саррета и дать возможность ему исчезнуть из поля зрения.

В отличие от Джона Саррета, бегство которого и последующий процесс привлекали самое широкое внимание, имя Джона Ф. Паркера оставалось совершенно в тени. А между тем он имел самое прямое отношение к убийству президента, хотя отнюдь не принадлежал к числу заговорщиков.

Необычная карьера полицейского Паркера

Охранять ложу президента в роковой вечер 14 апреля было поручено полицейскому Джону Паркеру. Настойчивые поиски Эйзеншимла в архивах позволили восстановить «послужной список» Паркера. Он не был безупречным служакой и никак не мог считаться украшением столичной полиции. Находясь на службе с 1861 года, Паркер успел заработать бесчисленные замечания и выговоры за нарушение дисциплины, недостойное поведение, бездельничанье, появление в нетрезвом виде, взяточничество. То Паркеру указывали на употребляемые им чрезмерно крепкие выражения, то укоряли за то, что обнаруживали спящим на посту или за дебош в публичном доме. Конечно, чины вашингтонской полиции были не ангелы и отнюдь не принадлежали к числу рыцарей без страха и упрека. Но и на их фоне «художества» Паркера не были все же обычной манерой поведения.

Паркер был дежурным полицейским у ложи. И его не оказалось на месте, когда в ложу проник убийца… Почему? По свидетельству кучера президента Френсиса Бэрнса, просто потому, что Паркер в это время отлучился, чтобы опрокинуть рюмку-другую в компании лакея президента. Они прихватили с собой и Бэрнса. Как бы ни расценивать поведение Джона Паркера, оно по меньшей мере являлось серьезным нарушением служебного долга — именно так характеризовал поступок Паркера начальник столичной полиции А. Ричардс. Паркера отдали под суд, но сохранившиеся документы архива вашингтонской полиции не указывают, был ли он в действительности судим. Во всяком случае обвинения, выдвинутые против Паркера в начале мая, через месяц были взяты назад. Почему Паркер не попал сразу же под военно-полевой суд, который присуждал к смерти за куда менее серьезные проступки? Более того, против Паркера не было принято никаких дисциплинарных мер, его даже не убрали из охраны Белого дома. Эта непонятная, труднообъяснимая мягкость властей не привлекла тогда внимания и осталась еще одной в числе многих загадок рокового 14 апреля.

Правда, все же можно найти одно объяснение поведению властей. Паркер был откомандирован в охрану Белого дома (и был даже для этой цели освобожден от зачисления в армию) по просьбе супруги президента Мэри Линкольн. Это произошло всего за декаду до трагического события в театре Форда и позволяет понять, почему человек с репутацией Паркера стал телохранителем Авраама Линкольна. Однако разъяснение одной загадки приводит нас немедленно к другой — чем руководствовалась Мэри Линкольн, кто замолвил перед ней слово за пьяницу в полицейском мундире? Можно только напомнить, что многие современники в своих воспоминаниях рисуют первую леди страны вспыльчивой, даже взбалмошной женщиной, которая не раз ставила в неловкое положение своего мужа. Она презрительно отзывалась об Эндрю Джонсоне, именовала Гранта «мясником», осуждала государственного секретаря Сьюарда. Ее неудовольствие распространялось при этом на министров и генералов, придерживавшихся прямо противоположных политических взглядов. В слухах, ходивших не только в кругах противников президента, Мэри Линкольн обвинялась даже в передаче разведывательной информации южанам через своих родственников, служивших офицерами в армии Конфедерации.

Однако покровительство миссис Линкольн Паркеру вряд ли объясняет благодушие властей после 14 апреля. После убийства мужа Мэри Линкольн считала Паркера участником заговора. Через несколько дней она прямо бросила в лицо это обвинение ему, когда он явился на свой пост, чтобы нести охрану опустевшего Белого дома. Быть может, когда Мэри Линкольн осыпала Паркера градом упреков, ее гнев и отчаяние усиливались от внутреннего сознания, что она сама способствовала планам заговорщиков. Значит ли это, что не жена Авраама Линкольна мешала правосудию призвать к ответственности Джона Паркера? Так склонны были думать некоторые исследователи. И тем не менее возможно допустить, что сподвижники покойного президента хотели избежать публичного обсуждения поступка Мэри Линкольн, поведение которой и так давало обильную пишу для злонамеренных толков. Друзья Линкольна, вероятно, хотели защитить от нового потрясения и без того убитую горем вдову, считали, что этого требует и память об Аврааме Линкольне. Опять задача допускает два решения! Но каковы бы ни были мотивы тех лиц, которые спасли от наказания Джона Паркера, они одновременно помешали узнать у него многое, что могло пролить свет на драму в театре Форда. У Паркера, судя по сохранившимся документам, вообще не были взяты показания, по крайней мере судебными властями. Значило ли это, что кому-то помешали бы его показания? Не был допрошен человек, который должен был охранять президента и которого не оказалось на месте как раз в момент совершения преступления. Паркера не упоминали в официальном описании убийства президента, его не вызывали свидетелем на процессе заговорщиков.

Последующая карьера Паркера не лишена интереса. В ноябре 1865 года он вновь получил замечание за неподобающее поведение — и опять без последствий. По-иному сложилось дело, когда 27 июля 1868 года его нашли спящим на посту — через две недели он уже был уволен из полиции за «грубое пренебрежение долгом». И как раз в данном случае Паркер был виновен куда меньше, чем ранее, — все свидетели единодушно показали, что он был болен в этот злополучный для него день 27 июля. Тем не менее наказание не заставило себя ждать. Означает ли это, что на сей раз не оказалось той спасительной руки, которая в прошлом поддерживала Паркера в куда более сложных ситуациях? Американский историк О. Эйзеншимл указывает, что за несколько недель до исключения Паркера из рядов полиции ушел в отставку военный министр Стентон. Но и, по признанию Эйзеншимла, не имеется данных, которые свидетельствовали бы о существовании связи между этими двумя столь несхожими событиями.

О дальнейшей судьбе Паркера после отставки просто ничего неизвестно — он с этого времени совершенно исчезает со страниц истории, нет никаких доказательств его участия в заговоре. Более того, вовлечение такого человека, как Паркер, в заговор не очень правдоподобно.

Этого нельзя сказать о ряде других лиц, действия которых были по крайней мере подозрительны и степень участия в заговоре, вероятно, не меньшей, чем у тех, кто был отдан под суд военного трибунала. Во время своего бегства из Вашингтона Бут делал остановки у своих знакомых. Эти люди (полковник С. Кокс, Т. Джоне и другие), дававшие приют убийце, перевозившие его через Потомак, явно были его сообщниками, во всяком случае участниками южного подполья. Однако их не предали суду. Трое офицеров армии конфедератов: капитан Джетт, лейтенант Раглс и лейтенант Бейнбридж, которым Бут открыл, кто он, помогли ему укрыться на ферме Гаррета. Более того, заметив приближение отряда, посланного для поимки Бута, Бейнбридж и Раглс поскакали на ферму, чтобы предупредить убийцу об опасности. Если бы Бут послушался их совета, ему, вероятно, удалось бы снова скрыться от погони. Все трое были арестованы, доставлены в Вашингтон, но никто из них не был привлечен к ответственности, а Джетту даже дали возможность выступить в качестве свидетеля обвинения. Все это были либо южане, либо сторонники южан. Все они были, несомненно, виновны, их вина могла быть с легкостью доказана, а самый суровый приговор был бы с удовлетворением встречен общественным мнением, требовавшим возмездия для сообщников и вдохновителей убийцы.

Были еще двое, которым также разрешили выступить в качестве свидетелей, хотя их участие в заговоре не вызывало сомнений и прокурору было бы нетрудно добиться обвинительного приговора в суде. К ним принадлежит, во-первых, Джон Ллойд, содержатель трактира в окрестностях столицы, который участвовал в заговоре Бута, ставящем целью похищение Линкольна, впоследствии скрывал оружие заговорщиков, наводил на ложный след полицию, преследовавшую убийцу. И, во-вторых, жилец в пансионате миссис Саппет, Луи Бейхман, по всей видимости, участвовавший в замыслах Бута куда больше, чем восемь обвиняемых на процессе. Правда, оба, и Ллойд и Вейхман, стали свидетелями обвинения, но почему им разрешили уйти от ответственности, так и осталось неясным.

Были также люди, которых по логике вещей должны были привлечь за помощь, оказанную Буту, — Гаррет и его семья, — ведь на их ферме укрылся убийца. В связи с убийством президента Экерт не принимал и не посылал никаких важных телеграмм. Короче говоря, у руководителя военного телеграфа не было никакой спешной работы в тот вечер. Экерт ушел со службы к ужину……….?

Когда разыгралась трагедия, Генри Рэтбоун мирно обретался дома, готовясь бриться… Стентон не только не отпустил Экерта, но и сам отказался идти вместе с Линкольном, опять-таки объяснив это спешной работой. Имеются доказательства, что в эти часы он не делал ничего серьезного. Работа была лишь предлогом.

Л. Бейтс, большой поклонник Стентона, мотивирует отказ поручить Экерту сопровождать президента тем, что военный министр был вообще против этой затеи с театром. Известно, что Стентон неоднократно предупреждал президента о грозившей опасности, почти насильно приставлял к нему военный эскорт. Может быть, он не хотел, догадывается Бейтс, «поощрять» посещение театра. Однако, зная об угрозе покушения, Стентон, казалось бы, должен был принять особые меры предосторожности, убедившись, что Линкольн все равно не пропустит спектакля, о посещении которого президентом было заранее объявлено в газетах.

Военный министр согласился отпустить майора Генри Рэтбоуна. Это молодой светский щеголь явился в ложу со своей невестой. Судя по всему, нежная пара была приглашена Линкольном еще до того, как он обратился с просьбой к Стентону об Экерте. Министр согласился отпустить майора Генри Рэтбоуна. Рэтбоун, по-видимому, явился в театр без оружия, явно менее всего предполагая, что в его обязанности входит охрана президента. Беспокоясь о безопасности Линкольна, военный министр мог расставить караулы вокруг театра Форда, часовых у ложи президента, прислать в зал сотрудников секретной службы Лафайета Бейкера, а не перепоручать все обязанности по охране пьянице Джону Паркеру.

Улис Грант

Между тем было обстоятельство, которое, казалось, требовало снова вернуться к вопросу об охране президента. Приглашенный президентом генерал Грант намеревался посетить театр Форда. Об этом было объявлено в газетах, и немало народа запасалось билетами в надежде взглянуть на победоносного полководца, только что принявшего капитуляцию главной армии врага. Однако за несколько дней до этого Мэри Линкольн в одном из своих припадков беспричинного раздражения устроила оскорбительную сцену жене Гранта. После этого трудно было ожидать, что миссис Грант будет сопровождать своего мужа на спектакль «Наш американский кузен». К тому же Грант узнал от жены, что Стентон и его супруга, также приглашенные Линкольном, не будут в театре.

Генерал, по-видимому, колебался, стоит ли ему идти одному или, рискуя оказаться невежливым, в последний момент изобрести благовидный предлог для отказа. Колебания Гранта кончились, когда, посетив военное министерство, он услышал из уст Стентона, что присутствие обоих — президента и главнокомандующего армией — усиливает вероятность покушения. После этого разговора Грант зашел к Линкольну и сообщил, что должен вечером покинуть Вашингтон. Предлогом была избрана необходимость повидаться с детьми. Президент был явно огорчен отказом Гранта, но заявил, что публика, надеявшаяся увидеть генерала, не должна быть окончательно разочарована. Он, Линкольн, непременно пойдет в театр.

Ни Стентону, ни Гранту, видимо, не пришло в голову, что неявка генерала устраняет опасность только для него, нисколько не уменьшая угрозы для жизни президента. Вряд ли убийц остановило бы то, что в ложе находилась одна, а не обе намеченные жертвы. Но присутствие Гранта сделало бы задачу заговорщиков много сложнее. Генерала сопровождала бы военная свита, у ложи, вероятно, были бы поставлены часовые, вряд ли посторонний человек сумел бы войти в нее и приблизиться к президенту прежде, чем он был бы задержан адъютантами Гранта. Но генерал уехал, а охрана ложи была возложена на Джона Паркера. Бут встретил карету Гранта, увозившую его к вокзалу. Быстро наведенные справки убедили Бута, что генерал вместе с женой действительно отбыл в штат Нью-Джерси. Неизвестно, был ли Бут заранее осведомлен об этом отъезде. Несомненно, после того как актер узнал об этом, он продолжал подготовку к покушению, может быть, даже утвердившись в намерении совершить его, когда отпало столь серьезное препятствие.

Бут пишет вице-президенту

Убийца Линкольна Джон Уилкс Бут родился в семье известного актера, вскоре совершенно спившегося. Он был девятым из десяти детей, любимчиком матери. Следуя примеру отца и старшего брата, Бут в 1856 году поступил актером в труппу театра в Балтиморе. Из него не получился по-настоящему талантливый артист, хотя Бут и завоевал шумную популярность, выступая в трагических ролях. В годы гражданской войны он уже был знаменитостью, звездой, получавшей баснословные по тому времени гонорары. Вместе с тем он занимался и какими-то коммерческими спекуляциями. Красивый, надменный, с хорошо отрепетированными аристократическими манерами, Бут стал кумиром женщин. Этому не мешало даже то, что этот кумир публики все больше становился настоящим пропойцей. Бут примкнул к южанам, хотя его старшие братья являлись сторонниками Севера, и стал сотрудником их разведки.

В его голове перемешались ходульная романтика мелодрамы с выспренней риторикой плантаторских ораторов, шлак дутых идолов и лживых идеалов, которыми южане старались прикрыть оголенный цинизм своей политической программы. С привычным лицемерием они, витийствуя, рисовали себя утонченной аристократической элитой, отстаивающей высшие духовные ценности от покушений тупого, невежественного плебса, своекорыстных торгашей и северных мужланов, драпировались в тогу древнеримских республиканцев, приносящих себя в жертву на алтарь свободы, а иной раз даже пытались принять обличье наследников Вашингтона и Джефферсона, защищающих Юг от завоевателей янки. Опьяненный театральной известностью и еще более одурманенный алкогольными парами, Бут уже видел себя героем античной трагедии, в ореоле всемирной славы — она, конечно, будет уготована благородному мстителю, который спасет Юг от деспота — «короля Эба», как злобно именовали Линкольна конфедераты и «медноголовые».

В течение всей осени 1864 года актер вел деятельную подготовку к похищению Линкольна, которое, по мнению Бута, нанесло бы смертельный удар по морали Севера и вдохнуло новые силы в уже отчаявшихся южан. Его намерения отнюдь не были просто бредом фанатика и безумца, а деловым планом, одобренным южной разведкой и систематически, почти с маниакальной настойчивостью, проводимым в жизнь.

Осуществление похищения было невозможно без помощи значительного числа лиц. Нужны были люди для нападения на детективов, обычно (хотя и не всегда) охранявших президента. Бут предусматривал разные варианты похищения Линкольна — на улице, при поездке или прогулке, а также во время нахождения в театре (намечалось погасить свет, запереть дверь в зрительный зал и, связав, увезти президента из ложи для почетных посетителей). Потребовалось организовать заставы, где похитителей должны были ожидать свежие смены лошадей, лодки для переправы через Потомак. Подручные Бута были хорошо отобраны. Джон Саррет считался знатоком лошадей и хорошо знал Южный Мэриленд, куда часто ездил в качестве курьера-агента разведки южан; Льюис Пейн должен был физически одолеть сильного от природы Линкольна при похищении; Геролд часто охотился к югу от Вашингтона и знал там верные укрытия, незнакомые даже Саррету; Этцеродт владел лодкой в Порт-Табако и был знаком с лицами, занятыми контрабандой в военное время; Арнолд и О’Лафлин были школьными товарищами Бута, которым он доверял, и ревностно служили в южной армии.

Нет сомнения, что подготовка велась со всей тщательностью. Бут заранее пытался снять в аренду подвал одного из столичных домов близ Потомака, который мог бы служить временной тюрьмой для похищенного президента. Джон Саррет вел переговоры с руководителями южных диверсантов в Мэриленде и Виргинии.

Наряду с планами Бута похитить президента такие же намерения были и у других групп, действовавших тайно друг от друга. Бут постоянно подозревал об их существовании. Джон Саррет утверждал в 1870 году, что какая-то группа помимо Бута имела аналогичные планы. Один из таких заговоров под руководством южного разведчика Т. Н. Конрада известен, а сколько осталось неизвестных?

Бут был в числе тех, кто слушал речь Линкольна, произнесенную им при вторичном вступлении на пост президента 4 марта 1865 года. Военные новости требовали быстрых действий — Конфедерация доживала последние недели. Бут спешно созвал свою команду — сохранилась телеграмма, которую он 13 марта направил М. О’Лафлину в Балтимору: «Не бойтесь, что забыли о вашем деле; лучше приезжайте немедленно».

В конечном счете не было сделано попытки осуществить ни один из планов похищения — помешали различные случайности. Даже верные подручные Бута стали выражать сомнение и желание выйти из игры. Дело дошло до перебранки и взаимных угроз. Новости с Юга делали бессмысленным план похищения — Линкольна было уже некуда увозить.

Друзья актера были готовы во всем винить алкоголь. Бут неумеренно пил «с горя» после того, как пришло известие о капитуляции 9 апреля армии генерала Ли. Правительственная версия была противоречивой. С одной стороны, власти стремились доказать, что Бут действовал по прямому указанию Джефферсона Девиса и других руководителей Конфедерации. Однако тогда возникал неудобный вопрос: каким образом северная секретная служба, военное министерство проморгали столь широко проводившуюся подготовку? Возникла вторая, резервная версия: нельзя, мол, было предусмотреть заранее действия человека, находившегося едва ли не в состоянии белой горячки. Когда Бут окончательно отказался от прежнего плана и принял решение убить Линкольна?

Имеются данные, свидетельствующие, что Бут не раз заговаривал уже в предшествовавшие месяцы об убийстве Линкольна. Актер, возможно, даже поручил Л. Пейну подкараулить президента, когда он выйдет на прогулку, и попытаться убить его тут же, у ворот Белого дома.

11 апреля, когда официально отмечалась победа армии Гранта над войсками Ли, восторженная толпа подошла к Белому дому. В речи, обращенной к собравшимся, Линкольн говорил о том, что после окончания войны негры должны получить право голоса. Бут и Пейн, стоявшие в толпе, с яростью слушали эти слова президента. Актер предложил своему подручному тут же застрелить из револьвера Линкольна. Пейн отказался — шансы на удачу были невелики. Уходя, Бут злобно прорычал: «Это последняя речь, которую он произносит!»

В первой половине рокового дня — пятница 14 апреля — Бут написал письмо на двух страницах, адресованное издателю вашингтонской газеты «Нейшнл интеллидженсер», в котором (как он объяснял позже, скрываясь от преследования) разъяснял мотивы своих действий. Около 3 часов дня, направляясь с письмом на почту, он встретил своего приятеля Джона Мэтьюза, который должен был быть занят в спектакле в театре Форда, и попросил его завтра утром передать письмо в редакцию газеты. Это было сделано с целью ускорить доставку письма; по почте оно достигло бы адресата лишь в понедельник, и страна два-три дня не знала бы о том, что побудило Бута убить президента. На деле же вечером, после покушения, Мэтьюз, опасаясь, что его сочтут соучастником убийцы, вскрыл конверт и, внимательно дважды прочитав письмо, сжег его. (В 1867 году Мэтьюз рассказал обо всем этом в своих показаниях юридическому комитету палаты представителей и попытался пересказать содержание письма.) Конечно, точность и сама достоверность этого пересказа могли быть поставлены — и, конечно, были поставлены — под сомнение, так же как и то, что Бут раскрывал в письме в газету мотивы своего преступления, а не собирался, напротив, получше замаскировать подлинные его причины. Правда, укрываясь от преследования, Бут записал в дневнике объяснение своих действий — ненависть к «тирану» Линкольну, но нельзя доказать, что эти оправдания соответствовали содержанию письма в «Нейшнл интеллидженсер». В 1976 году будто бы было обнаружено это письмо. Но об этом дальше.

В течение всего дня 14 апреля актер, по всей видимости, бесцельно шатался по Вашингтону — потом многие люди подробно расскажут о встрече с Бутом за немногие часы до убийства. Позднее следствие установит передвижения Бута, включая и тайное посещение им театра Форда — актер успел тщательно осмотреть правительственную ложу, просверлить дырку в двери, замок которой был испорчен. Он заранее оставил деревянную планку, которую можно было задвинуть в ручку двери, ведущей в коридор. Через него надо было пройти, чтобы попасть в правительственную ложу. Теперь Бут мог рассчитывать, что никого не будет в коридоре, когда, всматриваясь через просверленную дырку, он будет дожидаться удобного мгновения, чтобы войти в ложу и выстрелить в упор… Следствие установило действия Бута час за часом. В цепи показаний свидетелей есть лишь две лакуны — в результате Бут исчезает из поля зрения примерно на два часа. Вероятно, это были самые важные часы, может быть, Бут давал последние инструкции Пейну об убийстве Сьюарда и Этцеродту — о покушении на вице-президента Джонсона.

Впрочем, получил ли Этцеродт такое указание и было ли у него вообще намерение угрожать жизни Эндрю Джонсона? В 3 часа 30 минут после полудня Бут совершил свой самый необъяснимый поступок за весь день. Он явился в отель «Кирквуд» и спросил у портье, дома ли мистер Этцеродт. «Нет, его нет дома». Бут как будто собирался уйти, но потом возвратился и спросил, дома ли вице-президент Джонсон. Получив ответ, что Джонсон отсутствует, Бут попросил бумагу и набросал несколько слов: «Не желаю Вас тревожить. Дома ли Вы?» Оставив также записку Этцеродту, Бут быстро покинул отель.

Что скрывалось за этой таинственной запиской Эндрю Джонсону? Одни считали, что Бут предполагал убить вице-президента. Нелепое предположение, так как убийство Джонсона раскрыло бы весь заговор и помешало бы осуществить покушение на Линкольна. Другие были склонны думать, что Бут собирался обследовать место намечаемого убийства Джонсона, чтобы дать инструкции Этцеродту. Это опять-таки сомнительное объяснение: осмотр места, не возбуждая подозрений, мог легко произвести сам Этцеродт, поселившийся в отеле. Может быть, говорят третьи, Бут решил поручить убийство Джонсона не Этцеродту, а какому-либо другому лицу и поэтому решил сам оглядеть сцену намеченного покушения? Эта гипотеза, не подтвержденная никакими данными, малоубедительна. Высказывалось предположение, что смысл записки Бута — в надежде получить вежливый ответ, что, мол, Джонсон будет готов принять Бута. Подобная записка от вице-президента, найденная у убийцы Линкольна, несомненно, должна была вызвать сильнейшие подозрения против Джонсона, побудить его подать в отставку, увеличить смятение и хаос в правительственных верхах. Такой ход был вполне в духе заговоров во многих театральных трагедиях, хорошо знакомых Буту. Все это может быть и так, но тогда зачем Бут планировал убийство Джонсона? Была ли это лишь мистификация или записка являлась запасным вариантом на случай неудачи покушения? Вопросы, на которые не были получены ответы и которые становятся особенно важными, учитывая необъяснимое поведение самого Джонсона в вечер убийства Линкольна и в ночь с 14 на 15 апреля.

Репутация вице-президента была в это время очень подмочена. 4 марта 1865 года, в день вступления в должность, Джонсон сильно превысил обычную норму выпиваемого им бренди, и речь в сенате нового вице-президента очень походила на откровения захмелевшего человека. Этот и без того малопривлекательный эпизод был, конечно, во всех красках расписан «медноголовыми», ненавидевшими Джонсона — «белого бедняка» с Юга, которого тогда считали радикалом. Линкольн со своим обычным великодушием постарался замять неприятное происшествие, разъяснив, что это был просто срыв, что «Энди не пьяница».

Свою записку Джонсону Бут оставил портье отеля «Кирквуд» Р. Джонсу. Портье отдал ее секретарю вице-президента Браунингу. Осталось невыясненным, передал ли, в свою очередь, Браунинг записку Джонсону 14 апреля или забыл о ней, и она попала — если попала — в руки адресата лишь на следующий день. По какому-то недоразумению (еще одно недоразумение!) бумага, как утверждали впоследствии, оказалась в конце концов в почтовом ящике бывшего губернатора штата Висконсин Эдвардта Соломона, который жил рядом с Джонсоном. Неизвестно, видел ли вообще Джонсон записку Бута.

Вечером 14 апреля вице-президент принял у себя другого бывшего губернатора Висконсина, Леонарда Фарвелла, которому сказал, что очень устал и собирается рано отправиться спать. Джонсон действительно улегся в кровать необычно рано — примерно в 9 часов. Через два часа он был разбужен тем же Фарвеллом, принесшим известие о гибели Линкольна. К полуночи Джонсон, сопровождаемый охраной, прибыл в гостиницу Петерсена, где лежал Линкольн. Однако «Энди» недолго оставался у постели умирающего — каких-нибудь полчаса (а то и всего несколько минут, по другим сведениям) и поспешил обратно в отель «Кирквуд». Такие равнодушие и бесчувственность были уже явным политическим промахом, так как давали врагам Джонсона обильную пищу для нападок. Друзья могли объяснить его поступок только слишком нервным потрясением, тем, что он не мог вынести страшной картины приближавшейся смерти Линкольна. Другие утверждали, что он спешил обсудить со своим секретарем приготовления, необходимые для его предстоящего после смерти Линкольна вступления на пост президента.

Самое странное, что ночью Джонсон неожиданно покинул отель «Кирквуд» — ушел в дождливую тьму, кажется, не сопровождаемый ни одним человеком, и вернулся только на рассвете. В восемь часов утра 15 апреля к нему пришел сенатор от штата Невада У. Стюарт. Он утверждал позднее, что Джонсон находился в состоянии совершенного опьянения, костюм его был в полном беспорядке, растрепанные волосы запачканы грязью. Потребовались услуги доктора и парикмахера, чтобы быстро привести Джонсона в приличный вид перед последовавшей вскоре церемонией вступления на пост президента.

Цепь малообъяснимых поступков — если учесть, что Джонсон отнюдь не был ни глупцом, ни запойным пьяницей. Некоторые исследователи, учитывая, что современники не упоминали о присутствии жены Джонсона в Вашингтоне, склонны подозревать какую-то любовную интригу. Еще менее понятен отказ Джонсона давать какие-либо объяснения относительно записки Бута. А вопросы задавались настойчиво — единственной причиной могло быть, что Джонсон был действительно знаком с Бутом и боялся это прямо отрицать, чтобы не быть уличенным во лжи. Сыщики, пытавшиеся расследовать этот вопрос, уверяли, что Джонсон, когда он был губернатором штата Теннесси, познакомился с Бутом в Нэшвилле.

Смерть Линкольна, утверждали враги Джонсона, была единственным для него шансом стать президентом. После всего происшедшего во время его вступления на должность вице-президента Джонсону было трудно рассчитывать на выдвижение своей кандидатуры на следующих выборах.

На посту президента Джонсон круто изменил политический курс, ориентированный теперь на «прощение» южных плантаторов и на их возвращение к власти в южных штатах. Несомненно, он был, в частности, заинтересован в доказательстве того, что Джефферсон Девис не принимал участия в подготовке убийства Линкольна. Тем самым открывался путь для освобождения Девиса, которым если и не снималась полностью ответственность с южных лидеров, то фактически они амнистировались за их главное преступление против американского народа — организацию и ведение гражданской войны, повлекшей за собой огромные людские и материальные жертвы.

Характерна позиция южан при первых известиях о том, что агентов Конфедерации обвиняют в подготовке убийства Линкольна. Они не только отвергали эти обвинения, но и утверждали, что преступление в театре Форда было вредно для интересов Юга. Забыв о своих проникнутых исступленной ненавистью нападках на погибшего президента, которого изображали чудовищем и кровожадным тираном, южане, например один из руководителей южной разведки в Канаде, Биверли Такер, которого называли в числе подстрекателей Бута, печально вопрошали, какой смысл был для Юга менять милосердного и великодушного Линкольна на Джонсона, никак не проявлявшего чувств гуманности и прощения. Однако намеки на то, что лицом, которому более всего было выгодно убийство Линкольна, является Эндрю Джонсон, вскоре быстро исчезли, когда выяснилось, что новый президент повел линию на сохранение и восстановление политической власти плантаторов в южных штатах.

В первое время после вступления Джонсона на пост президента сторонники побежденной Конфедерации не скрывали своего презрения к «пьяному портному из Теннесси». Орган «медноголовых», упоминая древнеримского императора Калигулу, приказавшего сделать своего жеребца сенатором, писал, что Джонсон — «бесстыжий, пьяный скот. По сравнению с ним даже лошадь Калигулы выглядит вполне респектабельно». Но уже вскоре южане заговорили о Джонсоне как о «нашем президенте».

Действия Джонсона представляли собой столь очевидный разрыв с непримиримой позицией, которую он на словах занимал в годы войны, что радикальным республиканцам она стала казаться лишь прикрытием тайного сговора с южанами и средством пробраться к власти. Первым шагом должны были стать баллотировка в одном списке с Линкольном и занятие поста вице-президента; вторым — устранение президента и занятие поста главы государства для осуществления своих тайных замыслов свести на нет победу Севера в гражданской войне. Конгрессмен Л. Лоан заявлял: «Пуля убийцы, которую нацелила и послала рука мятежника, сделала Эндрю Джонсона президентом… Платой за это возвышение было предательство республиканцев и преданность партии измены и мятежа». Другой конгрессмен, Д. Эшли, говорил, что Джонсон «пришел на пост президента через врата убийства».

Таков был обычный ход мыслей, и ему-то попытался придать убедительность Л. Бейкер, когда в своих показаниях юридическому комитету палаты представителей заявлял, что якобы видел переписку Джонсона с лидерами Конфедерации.

Конечно, одного из заговорщиков, Этцеродта, казнили не столько из-за того, что он незадолго до покушения узнал о планах Бута, сколько потому, что он намеревался убить Эндрю Джонсона. Но, с другой стороны, почему все же Бут послал свою записку вице-президенту? Вдова убитого президента, упоминая об этой записке как о важной улике, выражала убеждение, что «ничтожный, спившийся Джонсон» был в каком-то сговоре с убийцами ее мужа. Что было правдой, а что ее маскировкой — поручение Этцеродту убить Джонсона или намерение Бута переговорить с ним незадолго до покушения на Линкольна? Вопросы, остававшиеся без ответа и накладывавшие свою тень на обострявшуюся конфронтацию президента и конгресса.

Утраченная нить

Но вернемся к событиям 14 апреля 1865 года. Убийство Линкольна вызвало смятение в столице. По Вашингтону ходили дикие слухи, что убиты все члены правительства, убит и генерал Грант, акт о капитуляции был отменен мятежниками и их войско окружило город. «Проклятие мятежникам, это их работа», — заявил морской министр. Это было общим мнением. Утром 15 апреля в письме американскому послу в Лондоне Адамсу Стентон писал, что убийство — «результат заговора, спланированного и осуществленного мятежниками».

Расследование дела было поручено бригадному генералу, главе военно-юридического бюро армии (в прошлом — военному министру) Джозефу Холту. Выходец из пограничного (между Севером и Югом) штата Кентукки, он слыл ожесточенным противником южан. Через 10 дней после выстрела Бута Стентон на основании представленной Холтом записки официально объявил: «Военное министерство располагает информацией, что убийство президента было организовано из Канады и одобрено в Ричмонде». На основе тех же материалов 5 мая после обсуждения вопроса кабинетом министров было решено, что президент издаст заявление о награде в 100 тыс. долларов за арест на территории США Джефферсона Девиса, по 25 тыс. — за арест южных резидентов в Канаде Клемента Клея, Томпсона, Джорджа Сэндерса и Биверли Такера и 10 тыс. — за арест Уильяма Клерли.

…Вечером 14 апреля крайняя тревога царила в правительственных сферах. Второе после президента лицо в государстве, Эндрю Джонсон, самоустранился от руководства действиями властей в ночь с 14 на 15 апреля. Следующий по рангу, государственный секретарь Сьюард лежал, тяжело (и, как думали, смертельно) раненный сообщником убийцы президента. Фактическим главой исполнительной власти в эти часы и дни оказался военный министр Стентон. Именно он начал отдавать приказы, находясь у постели умирающего Линкольна. Стентону подчинялись армия и разведка, тайная полиция и военная цензура. Он осуществлял контроль над телеграфной связью. Для поимки преступника решающее значение имело своевременное оповещение местных властей и населения о произошедшей трагедии. Всякое промедление могло оказаться решающим и позволить заговорщикам уйти от преследования, укрыться в надежных убежищах или бежать за границу.

О. Эйзеншимл и шедшие по проложенному им пути другие исследователи внимательно изучили все телеграммы, посланные военным министром в часы и дни после выстрела в театре Форда. Первая депеша была написана Стентоном не ранее 1.30 ночи, более чем через три часа после убийства, а отправлена из Вашингтона еще через три четверти часа, в 2.15 ночи. Это было очень существенное промедление, помешавшее новости попасть в утренние газеты, которые как раз примерно в два часа ночи начинали печататься в типографиях. Большинство газет не держали собственных корреспондентов в Вашингтоне, а те, которые имели, побоялись бы сообщить без официального подтверждения столь сенсационную новость, как смертельное ранение президента.

В посланной с таким запозданием телеграмме Стентона была опущена самая важная подробность — фамилия Бута, хотя убийцу опознали тут же, в театре Форда. Разумеется, знание фамилии преступника в любом случае облегчило бы его розыски, поскольку дело шло об известном актере. Бут был назван впервые только в депеше, посланной через два часа после первой. Между тем совершенно несомненно, что военный министр от самых различных лиц успел значительно раньше получить сведения о том, что убийца — Бут. Масса последующих телеграмм (за одним исключением), называвших фамилию Бута, не сообщала приметы убийцы, хотя они были отлично известны властям. Любопытно, что имя Бута не упоминал в своей телеграмме, посланной в 11 часов вечера, и корреспондент Ассошиэйтед Пресс Л. А. Гобрайт. Имя преступника не фигурировало и в более подробной телеграмме, отправленной им в 1.30 ночи. Более того, вскоре после первой телеграммы, переданной в 11 часов вечера, Гобрайт послал другую — совсем непонятную по смыслу. Эта телеграмма была напечатана в утреннем выпуске газеты «Нью-йоркская трибуна» 15 апреля 1865 года в следующем виде: «Наш вашингтонский представитель приказал „остановить“ депешу относительно президента. В ней ничего не сообщается о том, правдива или ложна эта депеша». В своих воспоминаниях, написанных в 1868 году и вышедших в следующем году, Гобрайт предпочел по каким-то причинам говорить о чем угодно, кроме этой непонятной «второй телеграммы». Может быть, потому, что люди, бывшие у власти в 1865 году, оставались на своих постах и в момент подготовки мемуаров.

Между прочим, вскоре после убийства полицейские ворвались в номер, который Бут снимал в отеле «Националь», и нашли среди его вещей неопровержимые доказательства того, что актер был южным разведчиком.

Еще больше необъясним случай с Геролдом. Один из детективов, Рош, уже к полуночи 14 апреля установил, что Геролд являлся сообщником Бута. А 20 апреля — через шесть дней после этого — военное министерство в своих телеграммах и официальных заявлениях называло его по-разному, но всегда неверно: «Гаролдом», «Гарролдом», «Геродом», «Гарродом» и «Герродом», крайне усложняя тем самым розыск.

В ночь с 14 на 15 апреля, поистине видевшую немало труднообъяснимых событий, произошло еще одно странное происшествие — на два часа из-за какой-то неисправности прекратил работу военный телеграф. В печати высказывали подозрение, что заговорщики перерезали провода. Если это так, то число участников заговора было значительно большим, чем это представлялось на суде. Странно, однако, что по прошествии двух часов злоумышленники сами взяли на себя труд снова соединить провода. Никакого официального извещения ни о причинах нарушения связи, ни о самом этом факте не было. Выступавший свидетелем перед юридической комиссией палаты представителей начальник телеграфа майор Экерт сослался на технические причины на передаточных станциях и утверждал, что прекратилась связь лишь по некоторым, но не по всем линиям. Надо добавить к тому же, что это нарушение связи имело место еще до того, как Стентон собрался послать в 1.30 ночи свою первую телеграмму об убийстве президента.

Власти проявили известную оперативность, блокировав к утру 15 апреля почти все шоссейные тракты, которые вели из Вашингтона в разных направлениях, а также все железные дороги — они также могли быть использованы убийцей и его сообщниками. Впрочем, эти меры все же запоздали. При принятии их исходили из предположения, что убийца находится в столице, тогда как на деле Бут и Геролд были уже в 30 милях от Вашингтона. К тому же в густом оцеплении, которое было постепенно создано военным командованием, имелся один просвет. Это была дорога, ведущая прямо из Вашингтона в селение Порт-Табако, находящееся в 36 милях от столицы, иначе говоря — основной путь в южные штаты, где Бут мог надеяться найти всяческую помощь и содействие. Неохраняемой до 7 часов 15 апреля оказалась как раз дорога, по которой двинулся и, главное, которую, скорее всего, должен был избрать Бут…

Непонятная оплошность! Ведь это была трасса, многократно использовавшаяся южными шпионами и контрабандистами. Вокруг лежала малозаселенная территория, покрытая большим количеством плохих сельских дорог и топей, в равной мере удобных, чтобы сбивать с толку преследователей. Недаром Бут смог оставаться в этом районе целую неделю, слабо тревожимый погоней. Надо лишь добавить, что в Вашингтоне было отлично известно и об этих особенностях южной части штата Мэриленд, и о том, что тамошнее население сочувствовало Югу, укрывало вражеских лазутчиков. По этому пути заговорщики первоначально намеревались увезти похищенного ими президента (об этом также власти были информированы благодаря показаниям Вейхмана и других лиц). Конечно, если бы Бут не повредил ногу и смог осуществить первоначальный план достигнуть к 4 часам утра 15 апреля Порт-Табако, то утром он уже находился бы на территории Виргинии, далеко опередив преследователей. В этом случае запоздавшее блокирование дороги к Порт-Табако не смогло бы ничего изменить.

Более того, начальник вашингтонской полиции Ричардс, узнав о заявлении конюха Флетчера и, очевидно, сопоставив его с другими имевшимися у него данными, решил, что убийцы бежали в южную часть Мэриленда. Сделав этот совершенно правильный вывод, Ричардс вскоре после полуночи 14 апреля обратился к генералу Огэру с просьбой снабдить полицию лошадьми, чтобы быстро сформировать отряд и послать его по свежему следу. Шеф полиции натолкнулся на категорический отказ, ему было рекомендовано не совать нос не в свое дело. Причины этого отказа понять трудно. Наиболее безобидным мотивом могло быть стремление военных властей сконцентрировать в своих руках всю организацию поиска и заслугу поимки преступника. Неизвестно, консультировался ли Огэр со Стентоном, когда не дал Ричардсу лошадей, но несомненно, что этот отказ лишил власти шанса до рассвета нагнать и захватить Бута и Геролда.

Еще более странный эпизод произошел через неделю с лишним в ночь на 22 апреля, когда майор О’Бирн случайно напал на след Бута и Геролда, покинувших дом доктора Мадда и перебиравшихся через реку Потомак из Мэриленда в штат Виргиния. Майор послал телеграмму в Вашингтон с просьбой позволить продолжать погоню на виргинской территории. Разрешения не последовало.

Причина на этот раз могла быть одна — очищалось поле для тех лиц, которым военный министр поручил розыск Бута. Главным из них был начальник контрразведки полковник Лафайет Бейкер, которого днем 15 апреля Стентон спешно вызвал в Вашингтон. Надо учитывать, что 20 апреля военным министерством была объявлена награда в 50 тыс. долларов за захват Бута и по 25 тыс. — за поимку Геролда и Джона Саррета. Так что дело шло и об устранении соперника, могущего перехватить столь крупный куш. Однако и здесь много непонятного. В книге, которую Бейкер написал впоследствии, уже находясь в отставке, он утверждал, что, когда он приехал в Вашингтон, ему лишь сообщили общеизвестный факт, что убийцей президента был актер Джон Уилкс Бут. Однако ведь к воскресенью 16 апреля военное министерство знало значительно больше, чем только имя убийцы. Оно имело в своем распоряжении вещи и бумаги Бута, захваченные в гостинице «Националы» (а также пожитки Этцеродта, обнаруженные в отеле «Кирквуд»), Оно получило показания Флетчера о бегстве двух всадников — явно Бута и Геролда — и знало, куда ведут их следы; отчет офицера Роша о Геролде; знало, что соучастником Бута являлся южный разведчик Джон Саррет, что крайне подозрительным является дом его матери, который, вероятно, служил конспиративной квартирой для шпионов Конфедерации, и многое другое. Почему все эти данные не были переданы Л. Бейкеру, трудно сказать, если только он сам, отнюдь не являясь ревностным правдолюбцем, не присочиняет и в данном случае, стремясь преувеличить свою роль в поимке убийцы и, следовательно, в праве на денежную награду. Бейкер уверяет, что генерал Огэр вообще отказал ему в помощи и передаче необходимой информации. Благодаря непонятной ошибке вместо портрета Джона Бута отрядам, преследовавшим преступника, были розданы фотографии его старшего брата — Эдвина. По крайней мере доктор Самуэль Мадд, лечивший Бута, сломавшего ногу, и впоследствии один из подсудимых на процессе заговорщиков, еще ранее, в апреле, заявил в ответ на вопросы офицеров, что был знаком с актером, но не может узнать его на показанной фотографии.

Вместе с тем любопытная история произошла с плакатом, опубликованным 20 апреля, в котором была обещана награда за поимку Бута. (Первый плакат такого рода был выпущен еще 17 апреля с описанием примет Бута и Пейна.) В нем наряду с портретом убийцы была помещена фотография Геролда, снятая, когда он еще ходил в школу, и неизвестного лица, якобы являвшегося Джоном Сарретом (быть может, на ней фигурировал его старший брат). Это более чем странная ошибка, если учесть, что Джона Саррета знало в лицо множество людей и можно было легко установить, действительно ли это его фотография. Немудрено, что такое объявление мало помогло розыскам. Но самое интересное другое — много позднее для публики, которая в огромном большинстве так и не видела плаката, была сфабрикована фальшивка. Она также датирована 20 апреля 1865 года и внешне напоминала подлинный плакат. Однако все снимки были заменены: новая, лучшая фотография Бута, снимок Геролда, сделанный уже после его поимки на ферме Гаррета, и, наконец, портрет Саррета, относящийся к значительно более позднему времени (вероятно, уже к 1867 году). И подлинный и фальшивый плакаты сохранились в архиве, и одного взгляда на них достаточно, чтобы убедиться в подлоге.

К тому времени, когда Л. Бейкер взялся за работу, один военный отряд чуть ли не столкнулся лицом к лицу с беглецами. Отрядом командовал лейтенант Д. Дана — брат заместителя военного министра, — которого явно не послали бы из Вашингтона без особо важного поручения. Действия Дана, в том числе и прямое нарушение письменного приказа о наблюдении за рядом возможных путей бегства Бута, до сих пор приводят в недоумение историков, считающих, что вряд ли он мог действовать так, не получив устного неофициального одобрения от своего начальника генерала Огэра. Только необъяснимые промахи лейтенанта Лана помогли преступникам ускользнуть и на этот раз.

Не будем рассказывать, как Бейкеру и его людям в конце концов посчастливилось напасть на след Бута, как актер и Геролд были настигнуты в ночь с 25 на 26 апреля на ферме Гаррета. Значительно интереснее другое. Сарай, запертый на висячий замок, где скрывались Бут и Геролд, был окружен военным отрядом под командованием лейтенанта Эдварда Догерти и разведчиков — подполковника Эвертона Конджера и лейтенанта Лютера Бейкера, двоюродного брата шефа секретной службы. Бут отказался сдаться, но Геролд поспешил выбраться из сарая и был немедленно схвачен солдатами. Актер все еще продолжал упорствовать, и сарай подожгли. Неожиданно раздался выстрел — Бут был смертельно ранен. Солдаты взломали дверь и вынесли его из горящего строения.

Выстрел и пропавшие страницы

Стентон официально приказал захватить Бута, если возможно, живым. Однако — странное дело — один из офицеров, руководивших розыском убийцы, напротив, приказал стрелять в преступника, как только он будет замечен. Этот приказ получили сыщики, напавшие на след актера. Вскоре после того, как тот покинул дом Мадда, они устроили там засаду в надежде, что убийца, преследуемый со всех сторон, снова попытается найти себе пристанище у знакомого доктора. Офицером, отдавшим приказ и находившимся вместе с детективами, был полковник Уильям П. Вуд, начальник тюрьмы Олд Кэпитл и, несомненно, креатура военного министра. Бут был застрелен без всякой видимой необходимости.

Кто произвел выстрел, смертельно ранивший Бута? Сержант Бостон Корбетт заявил, что он, но это не было по существу подтверждено ни одним свидетелем. Правда, через двадцать два года сын фермера Роберт Гаррет будет утверждать, что он видел Бостона Корбетта, стрелявшего в Бута. Но в 1865 году Роберту Гаррету было всего 12 лет, и в его показаниях было много способного породить недоуменные вопросы. А сам Корбетт был крайне неуравновешенным человеком, позднее и вовсе сошедшим с ума. Отдельные свидетели события склонны были считать, что Бут покончил самоубийством. Очень неясно, как Корбетт через стену амбара мог безошибочно попасть в Бута. Подполковник Конджер утверждал, что видел, как стрелял сержант Корбетт. Однако, судя по показаниям других лиц, с места, где стоял в момент выстрела Конджер, он никак не мог видеть Корбетта. Лейтенанту Бейкеру показалось, что выстрелил сам Конджер! Впоследствии он заявил в своих показаниях: «Я тогда предполагал, что Конджер застрелил его, и сказал: „Зачем вы его застрелили?“ Он ответил: „Я не стрелял в него“. Тогда мне пришла в голову мысль, что, если он и стрелял, лучше, чтобы об этом не знали». Стентон, когда ему доложили официальную версию, что Корбетт нарушил приказ и застрелил Бута, воскликнул: «Мятежник мертв — патриот жив, он спас нас от продолжающегося возбуждения, отсрочек и издержек. Патриота следует освободить!» Позднее был пущен слух, что у сарая помимо главной двери была еще запасная, через которую, возможно, скрылся преступник. Он мог бежать либо до того, как подоспели солдаты, либо даже после их прибытия, если они не заметили этот боковой выход.

Бут — или человек, которого считали Бутом, — жил еще некоторое время после выстрела и был в полном сознании. Однако никто из присутствующих не подумал задать ему вопрос, стрелял ли он в себя. В карманах Бута обнаружили некоторые мелочи: солдатский нож, трубку, карманный компас и т. п. Тут же находились какой-то канадский вексель, фотографии любовниц… И главное — небольшая красная тетрадь-дневник. Открытые наудачу подполковником Конджером страницы были заполнены разглагольствованиями, полными хвастливого самолюбования, повторением имен Брута, Вильгельма Телля или перефразированными высокопарными фразами из сыгранных Бутом когда-то ролей.

Забегая вперед, отметим, что подполковник Конджер в своих показаниях, подробно сообщая о различных вещах, обнаруженных у Бута, — пистолетах, компасе и разных мелочах, странным образом не обмолвился ни единым словом о наиболее важном — о дневнике актера. Сам факт существования этого документа всплыл уже после суда над заговорщиками. Лишь через год уволенный в феврале 1866 года в отставку Бейкер опубликовал «Историю секретной службы Соединенных Штатов», в которой сообщил о существовании дневника. Юридическая комиссия, проводившая расследование обстоятельств убийства Линкольна, попросила Бейкера под присягой повторить свое утверждение о дневнике. Бейкер не только сделал это, но и добавил, что с тех пор из дневника были вырваны некоторые страницы.

Давая под присягой показания на заседании юридического комитета палаты представителей, Л. Бейкер утверждал, что держал в руках тайную переписку Джонсона с лидерами Конфедерации в годы войны и что нынешний президент был южным шпионом. Но Бейкер не сумел ни продемонстрировать эти письма, ни привести какие-либо доказательства их существования. Именно тогда по его адресу членами комитета были сказаны получившие известность слова: «Сомнительно, что он когда-либо говорил правду, даже по чистой случайности». Однако одно заявление Бейкера произвело впечатление: в дневнике Бута, который был передан Стентону, не было вырванных страниц. Бейкер, разумеется, не мог доказать свое утверждение, но столь же голословными, уже по самой сути вещей, могли быть и последовавшие опровержения. Тем не менее вопрос о дневнике, о котором лишь мимоходом упомянула печать в апреле 1865 года, теперь привлек широкое внимание и был втянут в политическую борьбу. Кто вырвал страницы из дневника? Что означает запись в сохранившейся его части о том, что Бут почти уже решил вернуться в Вашингтон с целью оправдать себя и что он уверен в возможности добиться этого? Не путем ли разоблачения своих сообщников? На эти вопросы так и не удалось получить убедительного ответа. Почему, однако, правительство скрыло дневник Бута? Защищая поведение властей, Бингем, бывший прокурором на процессе заговорщиков, разъяснил в палате представителей, что записи в этом дневнике являются заявлениями убийцы после совершения им преступления и не могли иметь какую-либо юридическую силу. Поэтому, мол, их и не представили суду.

Заявление Л. Бейкера, что из дневника были изъяты восемнадцать страниц, которые он видел ранее, произвело настоящую сенсацию. Он утверждал даже, что с этих страниц сыщики Стентона сняли копии, но получили приказ передать их министру. Подполковник Конджер занял колеблющуюся позицию — по его словам, он не знает, находились ли при аресте Бута в дневнике недостающие листы. Стентон категорически отрицал, что в дневнике имелись исчезнувшие страницы.

Надо учесть, что к этому времени Бейкер был крайне обижен на Стентона, считал, что его обошли в наградах за верную службу. Генерал был обижен, что Стентон, вопреки якобы сделанному обещанию, не дал возможности ему включить текст дневника в книгу «История секретной службы Соединенных Штатов». Но как раз это заявление заставляет заподозрить, что на пропавших страницах не было ничего компрометирующего министра — иначе и речи не могло идти о таком обещании. Правда, там могли быть заметки, смысл которых мог ускользнуть от Бейкера, но которые осторожный Стентон все же решил уничтожить… Бейкер позднее признал, что не читал дневника, а лишь слышал о его содержании от других лиц, державших в руках этот документ. Отставной контрразведчик уверяет, что на пропавших страницах Бут описывает, как он спал, согреваясь на трупе только что убитой им лошади. Это не очень правдоподобно: пропавшие страницы содержали записи, сделанные до покушения, и непонятно, зачем Буту было заносить туда заметку о происшествии, случившемся уже во время бегства актера из столицы, тем более что в дневнике остались чистые листы.

Во время расследования особое внимание привлекла одна фраза в дневнике: «Я почти склонен вернуться в Вашингтон и… оправдаться, что, как мне кажется, я смогу сделать». Как мог оправдаться Бут — раскрыть имена своих высокопоставленных сообщников? Или просто громогласно объявить, что он убил президента из «патриотических» мотивов?

После сенсационного заявления Бейкера о дневнике генеральный прокурор армии Л. Холт в тот же день поспешил под присягой объявить, что дневник был сохранен в целости и неприкосновенности. Но Холт не мог знать, какой вид Первоначально имел дневник, так как получил его из рук своего начальства в военном министерстве. Позднее Холт, пытаясь отвести подозрения от Стентона, утверждал, что страницы, возможно, были вырваны самим Бутом, опасавшимся сообщить властям какие-то сведения о своих сообщниках. Стентон в своих показаниях поддержал эту последнюю версию.

Бейкер продолжал утверждать обратное, но он находился, как сказано, в ссоре с военным министерством и вообще, мягко выражаясь, отнюдь не являлся образчиком человека, сообщавшего только и единственно одну лишь правду. Скорее, ему приходилось говорить ее, правду, лишь от случая к случаю. Был ли это такой случай? При допросе конгрессменами Бейкер показал — и это подтвердил Конджер, — что Стентон принял дневник без всяких расспросов. Последующие показания лейтенанта Лютера Бейкера о том, что через несколько дней после захвата Бута он якобы нашел одну из исчезнувших страниц, разорванную на мелкие клочки (это было письмо к некоему доктору Стюарду с просьбой о предоставлении убежища), еще более запутали картину…

Через два дня после смерти Бута Конджер доставил новость Лафайету Бейкеру. Они стремглав ринулись к Стентону, которого застали отдыхающим на кушетке. «Мы захватили Бута!» — громко закричал Бейкер, врываясь в комнату. Военный министр закрыл глаза руками и несколько мгновений сохранял молчание. Потом Бейкер показал вещи, принадлежавшие убийце: два пистолета, нож, компас, трубку и дневник — маленькую тетрадь в красной кожаной обложке.

Тело Бута было доставлено на военный корабль. 27 апреля 1865 года в Вашингтоне труп предъявили нескольким лицам, знавшим преступника. В их числе был доктор Л. Ф. Мей, который за два года до этого делал актеру операцию по удалению опухоли на шее. След от операции служил дополнительным доказательством, что это был труп Бута. Впоследствии протокол об опознании тела многократно подвергался критическому разбору — находили в нем отдельные противоречия, сомнительные места вроде замечания Мея, что труп подвергся сильному изменению и что повреждена была правая нога (тогда как Бут 14 апреля сломал левую ногу). Идентификация трупа была проведена без специального следователя (коронера). Для опознания не привели почему-то посаженного в тюрьму старшего брата Бута Эдвина. Понятно, что симпатизировавшие Югу, да и просто любители сенсаций сразу распустили слух, будто убитый на ферме Гаррета не Бут, что подмена была проведена с целью получить обещанную награду, да и вывести правительство из неудобного положения, поскольку оно не смогло организовать успешный розыск убийцы.

Известная южная разведчица Лорета Веласкез, которая под именем лейтенанта Гарри Бафорда, в военном мундире, с приклеенными бакенбардами и усами, долго и успешно занималась шпионажем, в 1876 году опубликовала свои воспоминания («Женщины на войне»). В них она утверждает, что якобы уже в обычном женском платье она посетила Бейкера как раз в тот момент, когда пришло известие о поимке Бута. Бейкер заметил при этом: «Я собирался добыть его живым или мертвым или достаточно хорошую замену для него». Надо учитывать, что «американский Фуше» умер за несколько лет до публикации мемуаров Веласкез и ей нечего было опасаться опровержения со стороны бывшего шефа контрразведки.

Много позднее были высказаны подозрения, что, быть может, какие-то влиятельные люди сознательно дали Буту уйти от преследования.

В феврале 1869 года президент Джонсон разрешил родным преступника перезахоронить тело на кладбище в Балтиморе. Но и эту церемонию многие рассматривали как инсценировку, так как опять отсутствовал коронер. При новом погребении Эдвин Бут так и не взглянул на труп и, следовательно, не мог опознать его. Это сделали остальные участники похорон, в том числе другой брат Бута — Джозеф. Однако, если они и убедились, что хоронят тело чужого человека и что, следовательно, их брат жив, они, вероятно, промолчали бы об этом.

Не было недостатка в самозванцах. Наиболее известен из них Дэвид Джордж. Этот одинокий человек, который в январе 1903 года покончил с собой в городе Энид, в Оклахоме, был алкоголиком и наркоманом. Некая мисс Харпер поспешила заявить, будто Джордж еще в 1900 году признался, что он Джон Уилкс Бут. Нашелся адвокат из города Мемфиса Финис Бейтс, утверждавший, что он еще в 1870 году подружился в Техасе с покойным, носившим тогда фамилию Сен-Элен. Тот однажды тяжело заболел и, считая себя накануне смерти, сообщил Бейтсу, что он Бут, просил известить о его смерти брата Эдвина в Нью-Йорке. После выздоровления Сен-Элен рассказал Бейтсу, что он убил Линкольна, подстрекаемый вице-президентом Джонсоном, с которым он совещался днем 14 апреля. Джонсон якобы сказал ему, что Грант покинет Вашингтон и что Буту дадут возможность бежать из столицы.

Бейтс даже пытался истребовать награду, объявленную в 1865 году за поимку Бута, а когда это не удалось, опубликовал книгу о спасении убийцы Линкольна. Набальзамированные останки Джона Бейтс пытался запродать автомобильному магнату Форду за круглую сумму в 100 тыс. долларов, а когда и это дело не выгорело, уступил «мумию Бута» для показа на ярмарках. Так мумия начала странствия по Штатам, продолжавшиеся не один десяток лет.

В целом история, рассказанная Бейтсом, не имела и тени правдоподобия. Если бы он стремился узнать истину в 1903 году, это было несложно сделать: еще были живы участники заговора Сэм Арнолд и Джон Саррет, актеры, игравшие на сцене вместе с Бутом.

В середине 20-х годов всплыл рассказ племянницы Бута, что однажды к ней постучался таинственный посетитель, назвавшийся именем ее дяди. Обнаруживались время от времени и фальшивые «могилы» Бута, призванные доказать, что он успел скрыться с фермы Гаррета до того, как туда прибыли преследовавшие его солдаты.

В литературе имеется немало неподтвержденных свидетельств, якобы восходящих к участникам событий 1865 года. По уверению некоего Юнга, друга Роберта Тодда Линкольна, сына президента, тот перед своей смертью в 1926 году сжег много документов и признался, что они содержали доказательства измены одного из членов кабинета его отца.

31 марта 1922 года два бывших кавалериста, участвовавших в поимке Бута на ферме, Джозеф Циген и Уилсон Д. Кензи, показали под присягой, что раненый, которого вытащили из амбара, был одет в форму солдата южной армии, что на его ногах были пропыленные рыжие ботинки. Циген и Кензи заявили, что с них взяли клятву сохранять все это в глубокой тайне.

В 1937 году писательница Изола Лаура Форрестер, утверждавшая, что она является правнучкой Бута, уверяла, что тридцать лет назад она беседовала с генералом Джеймсом О’Бирном, тогда судьей в Нью-Йорке. О’Бирн, как мы знаем, был одним из организаторов поисков Бута. «Я сообщу вам то, чего вы никогда не найдете ни в каком отчете, — сказал он. — В те дни мы дали клятву соблюдать эту тайну. Вы не сможете ее использовать ныне, но слушайте. В сарае было три человека, и один из них бежал». О’Бирн, якобы сообщивший мисс Форрестер это, предложил ей самой отгадать фамилию скрывшегося человека.

Все эти «доказательства» ничего не доказывают, поскольку покоятся лишь на ничем не подкрепленных утверждениях о якобы имевших место разговорах с людьми — современниками событий, беседах, происходивших более чем через полвека после этих событий, а опубликованных еще через десятилетия. Эти свидетельства можно было бы еще учитывать, если бы они находились в связи с какими-то другими убедительными доказательствами…

«за» и «против»

истории убийства Линкольна есть много непонятного: и странная халатность властей, и препятствия, чинившиеся поимке убийцы, фабрикация признаний свидетелей, освобождение заведомых участников заговора, и многое другое, о чем в главных чертах рассказывалось выше. Но все эти факты в целом и почти каждый из них в отдельности допускают различные толкования. Многие «подозрительные» действия можно связать с перипетиями политической борьбы после смерти Линкольна, а вовсе не с опасениями, что вскроются какие-то тайны заговора. Наконец многое объясняет соперничество Бейкера и других лиц, участвовавших в преследовании заговорщиков, погоня за наградой.

И все же кое-что остается необъяснимым. Долгое время репутация Стентона как политического деятеля и как «неподкупного» военного министра стояла очень высоко. За последние десятилетия многие американские историки сделали немало, чтобы определить, насколько заслуженной была его слава. Раздававшаяся при этом критика нередко оказывалась «критикой справа», с позиций благожелательства в отношении плантаторов. В ходе нее было вскрыто немало фактов, характеризовавших Стентона как честолюбца, не брезговавшего никакими средствами, когда дело шло о собственном возвышении. Но это было характерно чуть ли не для всех американских буржуазных политиков, в том числе и для весьма неоднородного радикального крыла республиканской партии. В то же время раздаются и другие голоса, отвергающие критику и высоко оценивающие деятельность Стентона, в том числе и как провозвестника «современных концепций тотальной войны».

По мнению Эйзеншимла и его последователей, Стентон полагал, что Линкольн даст побежденным южным штатам право посылать своих представителей в конгресс, что там вновь может создаться большинство из «медноголовых» и южан, республиканская партия потеряет власть, гражданская война окажется напрасной. А без Линкольна, Стентон считал, он будет править руками Джонсона, который тогда еще был радикалом и — кто знает, — может быть, и соучастником заговора, направленного на устранение Линкольна. Как известно, события пошли по-иному: Эндрю Джонсон порвал с радикалами, но вплоть до 1868 года не осмеливался освободиться от Стентона, хотя тот был заведомым врагом политического курса нового президента. (Это принимается Эйзеншимлом за свидетельство, что Джонсон боялся разоблачений, которые мог сделать Стентон.)

Существовали ли какие-либо дополнительные мотивы для того, чтобы власти и после отставки Стентона упорно прятали концы в воду? Безусловно, да, отвечают сторонники Эйзеншимла. Ведь на президентском кресле долгие годы сменяли друг друга северные генералы, отличившиеся в гражданской войне (Грант, Хейс, Гарфилд), и поддержание престижа военного министерства имело особо большое значение для их политической карьеры. Выявление того факта, что военное ведомство спасло от возмездия главных виновников смерти президента, было бы для этих генералов непоправимым ударом.

Такова в целом гипотеза Эйзеншимла и его сторонников, она предстает в последние годы во все новых вариантах.

Поскольку во многих исторических трудах суд над соучастниками Бута давно уже превращен в суд над Эдвином Стентоном, попытаемся еще раз в суммарной форме рассмотреть и взвесить собранные против него улики. Во-первых, было ли что-либо в прошлом Стентона, подкреплявшее эти подозрения? Новейшие исследования развеяли, как уже сказано, многое из того, что было написано его панегиристами. Из этих исследований (впрочем, далеко не из всех) предстает вероломный, беспощадный, не брезговавший любыми средствами честолюбец, умевший ловко подставлять подножку сопернику, и вряд ли испытывавший привязанность к Линкольну, которую он внешне старался демонстрировать. Это была натура властная, не терпевшая возражений. Стентон не раз отказывался исполнять распоряжения Линкольна, говорили, будто он делает все, что хочет. Это неверно. В важных случаях Линкольн умел настаивать на своем и заставлять строптивого Стентона уступать.

Однако очень часто президент шел на компромисс и даже с присущим ему грубоватым юмором обращал весь спор в шутку. Линкольн чрезвычайно высоко ценил организаторский талант бывшего адвоката, развернувшийся на ответственном посту военного министра. Когда после переизбрания на второй срок президентом Линкольн узнал, что поговаривают о его намерении сместить Стентона, он решительно опроверг эти слухи. 9 апреля 1865 года — за пять дней до выстрела в театре Форда — Стентон подал письменное заявление об отставке, отлично зная, что она не будет принята. Действительно, Линкольн разорвал бумагу со словами: «Вам нельзя уходить в отставку… Вы — наша главная опора». Таким образом, ничто не угрожало политическому будущему Стентона, если не считать, что он стремился путем преступления добиться первого места в государстве и развязать руки для продолжения той политики в отношении южных штатов, которую он считал более целесообразной. Точно так же можно двояким образом истолковать каждую из собранных против него косвенных улик. Кроме того, ведь если отвергнуть предположение о его участии в заговоре, то можно думать, что он действовал в первые часы после убийства Линкольна в горячке, взволнованный ответственностью, ежеминутно ожидая пули, которая уже сразила президента и — как тогда думали — государственного секретаря. Не этим ли объясняются промахи Стентона, которым его противники придают столь зловещий смысл? Но, с другой стороны, далеко не все поступки Стентона укладываются в такую простую схему, которая выдвигается его защитниками.

Стентон заранее знал о подготовке заговора и о том, что конспираторы встречаются в доме вдовы Саррет. Такое убеждение основывается на том, что Л. Вейхман, жилец дома, донес об этом властям и, как явствует из документов, соответствующие сведения были пересланы в военное министерство. Мы, правда, не имеем доказательства того, что Стентон лично видел показания Вейхмана, но, с другой стороны, трудно предположить, что чиновники осмелились бы скрыть столь важную информацию от своего капризного, властного и во все самолично вникающего начальника. В условиях военного времени Стентон имел право арестовывать любых лиц на основании самых слабых подозрений и широко пользовался этим правом. Детективы, правда, впоследствии утверждали, что за домом Мэри Саррет было установлено наблюдение, — вряд ли это соответствует действительности. Сыщики не смогли представить никаких доказательств, что им было известно день за днем, час за часом передвижение обитателей дома. Все это серьезные аргументы, но и они допускают иное толкование. В конце концов различных сообщений о заговорах поступало властям более чем с избытком, и одно из них — свидетельство Вейхмана — могло не привлечь внимание военного министра, даже если попалось ему на глаза.

Правда, есть косвенное свидетельство, что Стентону было известно о показаниях Вейхмана. В 4 часа 44 минуты утра 15 апреля он послал телеграмму генерал-майору Диксу в Нью-Йорк. В ней указывалось: из письма, найденного в вещах Бута, явствует, что заговор был подготовлен еще до 4 марта. Однако в чемодане Бута нашли лишь письмо Арнолда от 27 марта, из которого никак нельзя сделать такого вывода. Об этом около 5 часов утра 15 апреля Стентон мог узнать только из показаний Вейхмана. Но все же остается сомнительным, узнал ли он о них до убийства или после совершившейся трагедии из уст своих подчиненных, поспешивших доложить о полученной ранее информации. Наконец Стентон мог вставить эту фразу и потому, что до него, несомненно, должны были дойти слухи о каких-то заговорах, осуществление которых приурочивалось к 4 марта.

Перейдем к следующей улике. Стентон посоветовал Гранту не ходить в театр Форда. Однако, во-первых, Грант действительно хотел уехать из Вашингтона пораньше, чтобы иметь больше времени для и так короткого свидания со своими детьми. Во-вторых, отношения между миссис Грант и миссис Линкольн по вине супруги президента оказались очень обостренными. Жена Гранта явно не хотела идти в театр, в ложу, где находилась взбалмошная первая леди, недавно устроившая ей бессмысленную сцену ревности. Наконец сам Грант явно не был любителем театров и светских приемов. Однажды, в марте 1864 года, он после назначения его главнокомандующим уже уклонился от такого же посещения театра совместно с президентом. Правда, дважды Стентон советовал Гранту не ходить в театр. Но и президенту он давал такие же советы много раз. Да и вообще этот по крайней мере внешне истовый пуританин, постоянно читавший свою Библию, очень не одобрял подобные очаги соблазна и греха.

Стентон по существу запретил майору Экерту сопровождать Линкольна. Но этот приказ мог быть вызван припадком раздражения (военный министр обладал весьма нелегким характером), очередной размолвкой, мог быть жестом, призванным продемонстрировать, что Стентон не одобряет намерение президента идти на спектакль и не желает иметь ничего общего с этим необдуманным посещением театра. Кроме того, Стентон часто требовал от Линкольна соблюдать осторожность, а тот почти всегда оставлял без внимания эти предупреждения. Стентону могло просто надоесть проявлять заботу о безопасности Линкольна, тем более что до сих пор все эти неосторожные поступки президента сходили ему с рук. А теперь ведь война по существу уже окончилась. Лаже самое подозрительное обстоятельство — что у Экерта вечером 14 апреля вопреки утверждениям Стентона не было никакой срочной работы — допускает двоякое толкование. Если бы осторожный Стентон действительно был организатором заговора, он, вероятно, на всякий случай нашел бы для Экерта какое-то занятие, оправдывающее отказ военного министра отпустить майора в театр. Между прочим, Экерт был приглашен в президентскую ложу как гость, а не как охранник, стоящий на страже у дверей, так что в любом случае Экерт не мог бы помешать Буту сзади выстрелить в упор в Линкольна. Максимум, что он мог, — это способствовать задержанию преступника.

Что касается Паркера, то вполне вероятно, что ему разрешил отлучиться с поста сам президент. Да и входило ли в обязанности Паркера нести постоянное дежурство? Незадолго до Бута в президентскую ложу заходил вызванный Линкольном издатель вашингтонской газеты «Нейшнл рипабликен» Саймон Хэнском. В своей газете он сообщил потом, что у входа в ложу он встретил Ч. Форбса, исполнявшего обязанности слуги и посыльного при президенте. По показаниям современника, Бут у входа предъявил свою визитную карточку стоявшему у двери посыльному… Вероятно, это был Форбс, который не имел основания остановить посетителя, так как знал, что Линкольн любил встречаться и беседовать с актерами. Форбс был в числе свидетелей при рассмотрении дела Паркера в начале мая 1865 года в управлении столичной полиции. Протокола заседания не сохранилось, известно лишь, что Паркер был оправдан. Возможно, сочли, что он не должен был дежурить у двери или не имел причин препятствовать Буту, предъявившему свою визитную карточку, войти в ложу президента.

Довод, что по приказу Стентона были перекрыты все пути, кроме дороги на Порт-Табако, которую использовали южные агенты и которую действительно избрал Бут, скрываясь от преследования, тоже требует объяснений. Ведь в этом районе не было телеграфных станций, через которые можно было передать приказы, и не было войск, чтобы их исполнить. Еще до полуночи Стентон передал распоряжение через телеграфную станцию, ближайшую к Порт-Табако, о принятии мер к задержанию преступников, если они будут замечены в этих местах. Что же еще мог сделать Стентон в тот момент? Но почему не был отдан приказ войскам, расквартированным в Вашингтоне? Возможно, потому, что актер, если бы он не сломал ногу, когда выпрыгнул из ложи, все равно настолько опередил бы любых преследователей, что к раннему утру 15 апреля был бы уже в штате Виргиния, где убийцу сочли бы героем и где он мог рассчитывать на надежное укрытие. Разве Стентон и его помощники не должны были догадаться, что Бут постарается бежать в Виргинию? Почему же тогда не были подняты по тревоге и не высланы навстречу преступнику федеральные воинские части, расположенные в столице этого штата — Ричмонде? Да потому, что путей, по которым Бут мог пересечь границы штата, было много и в любом случае только к некоторым из них могли поспеть воинские отряды, посланные из Ричмонда.

Большое число улик связано с телеграммами, отправленными Стентоном в первые часы после убийства. Однако именно здесь то, что кажется особенно подозрительным, могло быть следствием растерянности, которая усугублялась опасением Стентона за свою жизнь, а также убеждением, что выстрелы Бута и Пейна — это часть заговора конфедератов, собирающихся захватить столицу. Вместе с тем слухи об этом заговоре были даже выгодны Стентону, поскольку в результате именно он представал перед народом как человек, сумевший решительными мерами пресечь происки вражеской агентуры.

А как насчет фотографии Эдвина Бута, которую раздали офицерам, проводившим розыски его брата Джона? Сам этот факт нельзя считать доказанным. О. Эйзеншимл обнаружил в архивных фондах Бюро военной юстиции конверт с надписью, что он содержит «фотографию Бута». В конверте находилась фотография Эдвина Бута. Однако это еще не доказательство, что именно она находилась там в апреле 1865 года, ведь конверт наверняка побывал во многих руках и тогда, и позднее. С другой стороны, если бы подмена фотографии все же имела место и носила сознательный характер, то в конверт потом подложили бы портрет Джона Бута. Если некоторые офицеры были снабжены фотографией Эдвина, то другие имели фотографию самого преступника. Так, лейтенант Бейкер показал фотографию местному рыбаку, и тот признал, что на ней изображен хромающий человек, который за день до этого перебрался через реку. Лейтенант Бейкер, не встречавшийся с Бутом, в своих показаниях заявил, что он сразу же узнал преступника. На всех сохранившихся плакатах, обещающих награду за поимку заговорщиков, всюду фигурирует портрет Джона, а не Эдвина Бута.

Что же касается истории того, как отряду О’Бирна помешали поймать Бута, поскольку Стентон хотел, чтобы это было осуществлено его доверенными людьми, то эта претензия была отвергнута комитетом палаты представителей, расследовавшим данный вопрос. Помешала О’Бирну не телеграмма из военного министерства, копия которой в архиве военного министерства не обнаружена (что можно вслед за Эйзеншимлом считать подозрительным обстоятельством), ее не оказалось и у самого О’Бирна. Просто ему на основании полученных сведений показалось более вероятным (это следует из телеграммы, отправленной им утром 26 апреля в военное министерство), что Бут не перебрался в Виргинию, как это и было в действительности, а по-прежнему скрывается где-то неподалеку в штате Мэриленд.

По мнению противников Стентона, когда ему стало ясно, что раненому Буту не уйти от погони, он отдал приказ убить актера при аресте. Такое указание должны были получить доверенные лица: полковник Р. У. Вуд, устроивший засаду в доме доктора Мадда, и, вероятно, люди Лафайета Бейкера. Кто же произвел выстрел, смертельно ранивший Бута? Хотя ни один из стоявших рядом солдат не видел, что выстрелил Корбетт, никто никогда не утверждал и противоположного. Во всяком случае из показаний всех присутствовавших явствует, что кто бы ни произвел выстрел — неуравновешенный сержант Корбетт или подполковник Конджер — последний никак не мог так поступить с целью воспрепятствовать Буту сделать какие-то разоблачения. Все поведение офицеров вполне объясняется их надеждой получить максимальную часть обещанной крупной денежной награды. Конджер, кстати сказать, получил львиную долю награды — 15 тыс. долларов, а лейтенант Бейкер — только 3 тыс., что, однако, можно объяснить и разницей в чинах.

Никакого расследования обстоятельств смерти Бута на месте не было произведено, хотя это легко было сделать. Тайна, которой были окружены похороны Бута, дала пищу слухам, что был убит и похоронен не актер, а совсем другой человек. Это очень серьезная цепь косвенных улик, но и они могут получить различное истолкование. Все эти действия могли быть следствием неразберихи, поспешности, соперничества лиц, руководивших поимкой Бута, каждый из которых желал получить обещанную награду и держал в тайне добытые сведения, если не прямо вводил в заблуждение других участников погони. Секретность похорон легко объяснить желанием воспрепятствовать тому, чтобы могила Бута стала местом паломничества для конфедератов и их единомышленников на Севере. И традиционалист Л. С. Брайян, и О. Эйзеншимл согласны в том, что Буту не удалось бежать.

Считают за доказательство то, что Стентон принял известие о поимке Бута, еще не зная, что актера не захватили живым. Он закрыл лицо руками и некоторое время сохранял молчание — разве это не свидетельство страха или по крайней мере сильного волнения, тем более у обычно умевшего скрывать свои чувства министра? Однако чем было вызвано это волнение? Обязательно ли чувством страха? И наконец мы о самой этой сцене знаем только со слов Л. Бейкера, точнее, из его книги «История секретной службы Соединенных Штатов», которая была написана, уже когда полковник насмерть рассорился с военным министром. К тому же Л. Бейкер всегда был готов пожертвовать истиной хотя бы только для включения в свою книгу столь драматического эффекта, к которым он вообще питал слабость. А ведь у бывшего шефа контрразведки явно могли быть и другие, куда более веские мотивы, чтобы присочинить весь этот эпизод.

Вопрос об исчезнувших страницах дневника Бута также допускает двоякое решение. Возможно, их уничтожил Стентон, если они действительно содержали компрометирующий его материал. Но столь же вероятно, что их вырвал сам Бут, посылая, как это доказано, Геролда с записками к различным лицам, у которых надеялся найти убежище и помощь. Лейтенант Бейкер уверял, что отыскал один из пропавших листов во время поездки в Виргинию. Правда, остается загадочным факт, что о дневнике не упоминалось во время суда над заговорщиками. Но допустимо предположить, что это было сделано потому лишь, что дневник не содержал ничего, способного пролить дополнительный свет на роль, сыгранную подсудимыми в заговоре.

Стентона обвиняют в том, что он, никогда не грешивший излишним милосердием, не добился осуждения полицейского Паркера. Но у военного министра могли быть для этого различные мотивы, например нежелание сосредоточивать внимание общественности на столь очевидном промахе подчиненной ему службы безопасности, как прикомандирование пьяницы для охраны президента.

Стентон по какой-то неясной причине явно уклонялся от того, чтобы добиться ареста за границей Джона Саррета. Вполне допустимо, что из страха перед разоблачениями, которые мог сделать этот заговорщик. Но фактом остается то, что он их так и не сделал, несмотря на все старания противников Джонсона и его военного министра. Саррет продолжал молчать на протяжении всей своей долгой жизни, когда ему уже, конечно, нечего было опасаться мести со стороны кого-либо из оставшихся в тени заговорщиков. Если бы Стентон действительно так боялся показаний Саррета, он, скорее, попытался бы отделаться от неудобного свидетеля, а не позволять ему оставаться на свободе за границей, где его все же могли арестовать, а то и просто заговорщик мог рассказать обо всем иностранным журналистам. Можно найти и помимо страха перед разоблачениями Саррета мотивы, которые определяли позицию Стентона. У него были основания опасаться, что на процессе Саррета вскроются подлоги, к которым прибегли во время процесса над заговорщиками, или что снова всплывет недостаточность улик против матери Джона Саррета, которую враги правительства уже поспешили объявить невинной жертвой «юридического убийства».

Аналогично обстоят дела и с доводом, что Стентон не преследовал ряд лиц, оказавших Буту не меньшие услуги, чем некоторые из преданных суду заговорщиков. Еще Эйзеншимл, как мы помним, обращал внимание на то, что, поскольку эти лица явно не знали секретов Бута, они не представляли интереса для министра. Но столь же вероятно и другое предположение — Стентону явно не хотелось привлекать внимание к десяти дням, которые прошли с той минуты, когда Бут покинул дом доктора Мадда, до момента, когда актера захватили на ферме Гаррета. Об этом действительно почти ничего не говорили на процессе заговорщиков. Ведь рассказ о многочисленных ошибках, совершенных преследователями, совершенно разрушил бы картину хорошо налаженной машины, работающей с четкостью часового механизма, какой хотел изобразить Стентон военное министерство, чтобы выгодно представить свою роль в розысках убийцы президента. Что же касается двух лиц, очень близких к заговорщикам, — их сообщника, трактирщика Ллойда, и Вейхмана, то против них не было возбуждено дело по очевидной причине — оба они согласились и стали наиболее важными свидетелями обвинения на процессе. Попытки же фабриковать с помощью лжесвидетелей доказательства на процессе могли означать, что просто у Стентона не было на руках подлинных доказательств участия Д. Девиса и других лидеров Юга в заговоре, а не их непричастность к нему.

Одним из камней преткновения для сторонников концепции Эйзеншимла было необъяснимое, с их точки зрения, поведение обвиняемых на суде, где они послушно играли роли, отведенные им властями, и не пытались раскрыть «заговор Стентона», хотя молчание обрекало их на смерть. Эйзеншимл, пытаясь подыскать все же объяснение, в частности, молчания Мэри Саррет, писал: «Что же следует, если суммировать имеющиеся свидетельства? Миссис Саррет обещали помилование и обманывали до последнего момента. Ее казнь последовала в течение одного дня после вынесения приговора; ей не дали возможности публично заявить о своей невиновности. Сопровождавшего ее священника предостерегли, чтобы он не поднимал шума; ее адвокатам не разрешали разговаривать с ней наедине. Главный из них отказался от ведения дела и был за это вознагражден политически, двое других адвокатов, которые могли как-то проговориться, получили посты на государственной службе. Дальнейшие исторические исследования должны решить, были ли эти факты чем-то большим, чем рядом странных совпадений». Трое адвокатов, о которых говорилось выше, — это сенатор от Мэриленда Риверди Джонсон, весной 1868 года он был назначен своим однофамильцем президентом Э. Джонсоном на пост посла в Великобритании, одну из самых привлекательных тогда должностей. Другой, Д. Клемпит, в августе 1867 года получил выгодную федеральную должность в одном из штатов Юга, а третий адвокат, Ф. Эйкен, в мае был принят по предложению президента в министерство финансов. Назначения эти не прошли незамеченными современниками. «Оба адвоката миссис Саррет находятся ныне на государственной службе», — писала 15 августа 1867 года газета «Нью-Йорк таймс», сообщая о назначениях Клемпита и Эйкена.

Надо, однако, напомнить, что, помимо Мэри Саррет, остальные сообщники Бута допрашивались как военными, так и гражданскими властями, имели свидания с избранными адвокатами, с родственниками, священниками, исповедовавшими их накануне казни, так что возможностей сделать разоблачения было достаточно. Мэри Саррет по пути на эшафот громко заявляла о своей невиновности, но тоже не попыталась раскрыть какие-то тайны, которые затрагивали бы людей, осудивших ее на смерть. Позднее четверо осужденных имели возможность разговаривать со стражниками и другими заключенными. Трое из этой четверки были амнистированы и вернулись к себе домой. Спейнджлер умер через полтора года, но Мадд дожил до 1883 года, Арнолд — до 1906 года. Они имели полную возможность рассказать все известное о «тайнах» заговора, однако ничего не сообщили.

Наконец последний довод — письмо Бута вице-президенту Джонсону. Сторонники Эйзеншимла готовы видеть в этом макиавеллистический ход Стентона — убийство Линкольна и Сьюарда наряду с компрометацией Джонсона открыли бы ему дорогу к власти. Однако возможно и предположить попытку самого Бута с помощью этого хода вызвать дополнительное смятение в правительственных кругах, тем более что актер не очень верил в успех планировавшегося покушения Этцеродта на Джонсона. И еще одно — записка могла свидетельствовать о связях Джонсона с Бутом, к которым не обязательно должен был иметь какое-либо отношение Стентон.

Зашифрованное свидетельство

Итак, немалое число улик, допускающих разные толкования. Множество гипотез — и ни одного неоспоримого доказательства. Таков был обескураживающий результат предпринимавшихся в течение более чем девяноста лет попыток пролить дополнительный свет на преступление в театре Форда. И лишь незадолго до столетия со дня убийства Линкольна появились свежие аргументы. На этот раз не новые, еще более изощренные комбинации известных фактов и построенных на этой основе более или менее обоснованных домыслов, а самые настоящие доказательства «из первых рук», подлинность которых, правда, первоначально была поставлена под сомнение. Еще более удивительно, что открытие их было результатом чистой случайности.

…Однажды химик по специальности и историк-любитель Р. А. Нефф из Нью-Джерси зашел в букинистический магазин в Филадельфии и приобрел за полдоллара переплетенный томик — номера журнала «Colburn’s United Services Magazine» за вторую половину 1864 года.

Через несколько месяцев этот случайно купленный журнальный комплект послужил основанием для совершенно неожиданного доказательства, что Стентон был организатором убийства Линкольна, а Лафайет Бейкер был отравлен по приказу того же военного министра с целью сохранения тайны заговора.

Как же было сделано это открытие? Перелистывая как-то купленный томик, Нефф заметил значительное число цифр и букв, написанных карандашом слева на полях. С помощью специалиста по кодам Нефф сумел выяснить, что эти записи являются двумя зашифрованными посланиями. Шифр оказался довольно сложным и, главное, часто меняющимся от страницы к странице. Первое послание, находившееся на страницах 181, 183, 185–211 и датированное 2 мая 1868 года, гласит: «За мной постоянно следят. Они профессионалы. Мне не удастся их обмануть. В Новом Риме жили-были трое — Иуда, Брут и шпион. Каждый считал, что станет королем, когда Авраам умрет. Один не доверял другому, но (так) они приближались к тому дню, ожидая решающего момента, когда с пистолетом в руке один из сыновей Брута сможет проскользнуть за спину этого обреченного человека и всадить пулю ему в голову и отбросить его неуклюжее тело прочь. Когда павший лежал, умирая, прибыл Иуда со знаками почтения тому, кого он ненавидел; когда наконец он увидел его умирающим, он сказал: „Ныне он принадлежит истории, а нация ныне принадлежит мне“. Но, увы, судьба решила, что Иуда постепенно впал в немилость и вместе с ним Брут был низвергнут на подобающее ему место. Однако, если кто-либо захочет узнать, что произошло со шпионом, я могу уверенно сообщить Вам, что это был я». Это все подписано: «Лафайет К. Бейкер».

Второе послание, записанное на страницах 106–120, 126, 127 и 245, было зашифровано значительно проще первого — просто под нужными буквами печатного текста расставлены точки: «10 апреля шестьдесят пятого я впервые узнал, что план осуществляется. Экерт[3] устанавливает все связи, дело будет сделано четырнадцатого. Я не знаю имени убийцы, но мне была известна большая часть всего остального, когда я заговорил с Э. С. об этом. Он одновременно выразил удивление и недоверие. Потом он сказал: „Вы тоже участвуете в этом. Подождем и посмотрим, что выйдет из этого, и тогда мы будем лучше знать, как нам следует поступить в данном случае“. Я скоро обнаружил, что он подразумевает под тем, что я являюсь участником этого дела, когда на следующий день мне показали документ, который, я знал, являлся подделкой, но хорошей подделкой. Из него явствовало, что мне поручено руководство заговором с целью похищения президента с вице-президентом в качестве подстрекателя. Я превратился, таким образом, в участника дела, хотя и не имел такого намерения» (последнюю фразу можно расшифровать и по-иному: «Из него явствовало, что мне поручено руководство заговором с целью похищения президента. С вице-президентом в качестве подстрекателя я превратился, таким образом, в участника дела, хотя и не имел такого намерения». Это менее вероятная расшифровка, в ней меньше смысла).

Далее в послании указывалось: «Тринадцатого он узнал, что президент приказал, чтобы разрешили сессию законодательного собрания штата Виргиния для решения о прекращении действий войск штата против США. Он немедля возбужденно разразился безумной тирадой. Тогда впервые я осознал, насколько он неуравновешен психически и его безумную фанатическую ненависть к президенту. Немногие военные министры уважают президента или его стратегию, но мало кто из них отменит приказ, отданный президентом. Однако в такой момент безумия он послал генералу Вейтцелю телеграмму, в которой отменял приказ президента от двенадцатого числа. Потом он рассмеялся смехом, от которого мороз пробирает по коже, и сказал: „Если он пожелает узнать, кто аннулировал (в тексте recinded вместо правильного rescinded) его приказ, мы предоставим Люциферу сообщить ему об этом. Ступай, Том, и проследи за приготовлениями. Здесь нельзя допускать ошибок“. Тут я впервые узнал, что он был одним из ответственных за организацию заговора с целью убийства. Всегда ранее я думал, что либо он не доверяет мне, так как он на деле никому не доверяет, либо он покровительствует кому-то, пока ему не будет выгодно его предать. Но ныне я знаю правду, и это меня страшит бесконечно. Я боюсь, что могу каким-то образом стать козлом отпущения.

В заговор было вовлечено не менее одиннадцати членов конгресса, не менее двадцати армейских офицеров, три офицера флота и по меньшей мере 24 гражданских лица, из которых один был губернатором лояльного штата.[4] Пятеро были крупными банкирами, трое — журналистами, известными всей стране, и одиннадцать — влиятельными и богатыми промышленниками. Вероятно, были еще и оставшиеся мне неизвестными.

Имена этих известных заговорщиков указаны без комментариев или шифровки в первом томе этой серии. Указанные лица внесли восемьдесят пять тысяч долларов для дела. Только восемь лиц знали детали заговора и имена остальных.

Я опасаюсь за свою жизнь. Л. К. Б.».

Легко понять, что подобная сенсационная находка на первых порах была почти единодушно всеми принята за мистификацию. Подобное письмо легко мог составить любой шутник, обладающий известными познаниями в американской истории. Подозрения падали и на самого Неффа. Однако постепенно скептические голоса стали замолкать, особенно после публикации Неффом в журнале «Civil War Times» к столетию гражданской войны в апреле 1961 года некоторых результатов своих изысканий. Первым шагом для преодоления недоверия должно было стать доказательство, что купленный том старого журнала действительно принадлежал бывшему главе американской контрразведки. При обработке выцветших страниц различными химикалиями Неффу удалось проявить надпись «Л. К. Бейкер», написанную невидимыми чернилами того состава, которые употреблялись разведчиками в годы гражданской войны. Видный эксперт Стенли Смит в июне 1961 года официально признал эту подпись при сравнении ее с известными подписями Бейкера неоспоримо подлинной. Но это мало кого убедило, опыт научил подходить с осторожностью к подобного рода заключениям самых добросовестных и авторитетных специалистов.

Однако Неффу благодаря редкой удаче удалось найти новые документы, которые произвели впечатление даже на заядлых скептиков. Он занялся изучением последних лет жизни Бейкера. Как отмечалось, его уволили в отставку в феврале 1866 года, когда президент Джонсон обнаружил, что чрезмерно усердный и чрезмерно любопытный Бейкер установил тайное наблюдение за Белым домом. Покинув службу, Бейкер переехал в Филадельфию, где и скончался 3 июля 1868 года. Нефф решил начать поиски в огромном городском архиве Филадельфии в надежде найти ключ к разгадке. Ему посчастливилось разыскать завещание Л. Бейкера от 30 апреля 1866 года, в котором генерал назначал своими наследниками жену, трех братьев и трех сестер. Далее было обнаружено свидетельство о смерти Бейкера от менингита, между тем как газеты сообщали, что отставной шеф контрразведки скончался от брюшного тифа (эта разница в диагнозе была уже известна давно). Душеприказчиками Бейкера были назначены лейтенант Лютер Бейкер, отказавшийся от этой роли, и некий Джозеф Стидфол, который сообщил, что не обнаружил никакого имущества, принадлежащего покойному. Это уже было странным.

Не ограничившись первой находкой, Нефф проверил дела четвертых свидетелей, подтвердивших завещание Бейкера. В бумагах одного из них он обнаружил дополнение к завещанию Бейкера, передававшее все его книги, дневники и бумаги нефинансового характера некоей Лауре Лювал из Вашингтона. На этом дополнении была отметка, что данная статья завещания была отвергнута 6 января 1879 года. Значит, было формальное заседание суда, принявшего это решение. Начались новые поиски. Оказалось, что первое слушание этого дела состоялось еще 14 и 15 октября 1872 года. Нашелся и протокол. Во время этого заседания показаниями ряда свидетелей было установлено, что на генерала Бейкера незадолго до его смерти было совершено несколько покушений — в него стреляли, пытались поразить кинжалом, что он находился в здравом рассудке и не был склонен изобретать несуществующие опасности.

Интересно, что в зале присутствовал представитель военного министерства, некий мистер Смолвуд, стремившийся поставить под сомнение эти показания.

Дальше выяснилось, что врач, лечивший Бейкера, вовсе не был уверен, что генерал умер от менингита, не было исключено и отравление мышьяком, хотя свидетель считал, что все домочадцы бывшего главы секретной службы были вне подозрения. Один из свидетелей — Вильям Картер, в прошлом подчиненный генерала, за несколько дней до смерти Бейкера видел его заносившим шифрованные записи в какую-то книгу. Генерал заявил, что он пишет мемуары. Свидетель, знакомый с кодами, не смог разобрать шифр, каким Бейкер сделал свои записи, о чем и сообщил. Картер потом взглянул на книгу, в которой была сделана запись, — это был английский военный журнал. С разрешения Бейкера Картер взял книгу с шифром почитать домой. Этот журнал так и остался у Картера. Несколько раз он пытался разгадать шифр, но безуспешно. Дальше было установлено, что бумаги, книги и другие вещи Бейкера перешли к свидетельнице Мэри Бейкер, жене кузена генерала, жившей по соседству. Она уже скончалась ко времени рассмотрения дела.

Представитель военного министерства Смолвуд снова вмешался, потребовав от имени правительства, чтобы ему была передана часть бумаг, которые в Вашингтоне предпочитали бы сохранять в секрете. Позднее Смолвуд по рекомендации суда взял назад эту просьбу.

Выявленное имущество генерала было в 1879 году распределено между лицами, упомянутыми в завещании, и наследниками Мэри Бейкер. Судьба бумаг так и осталась неизвестной. Возможно, они находятся среди массы других документов городского архива Филадельфии, а может быть, мистер Смолвуд сумел окольным путем добиться цели. Сохранился перечень книг Д. Бейкера, оставшихся после его смерти. В нем фигурируют и переплетенные комплекты «Colburn’s United Services Magazine» с 1860 по 1865 год. Отсутствует лишь том за первую половину 1864 года — как раз тот, где, если верить шифрованному посланию, Бейкер перечислил имена заговорщиков и который он дал почитать Картеру. Возможно, что комплект за вторую половину 1864 года был кем-то похищен и таким образом почти через столетие попал в букинистический магазин. Попытки найти том, оставшийся у Картера, успехом не увенчались.

Нефф пытался разыскать могилу Бейкера, чтобы произвести химический анализ трупа и выяснить, был ли генерал отравлен. Это оказалось невозможным: часть кладбища, где покоился его прах, в 1922 году передали под другие цели, в связи с чем было произведено перезахоронение трупов, и найти точное место могилы Бейкера не представляется возможным.

Протокол, открытый Неффом, содержал немало загадок. Одной из них был установленный в 1872 году факт, что личное состояние генерала достигало 250 тыс. долларов. Малопонятно, каким путем Бейкер скопил столь крупную для того времени сумму денег.

Что ж, допустим, преодолевая естественные сомнения, что зашифрованные послания действительно были написаны Лафайетом Бейкером. Не вызывает особых вопросов и их содержание. Иуда — это явно Эдвард Стентон, недаром в послании воспроизводятся знаменитые слова министра у постели умершего президента: «Теперь он принадлежит истории». Брут — это, несомненно, Бут, ну а шпион — это, как уже прямо разъяснено в самом тексте, Бейкер. Упомянутый инцидент с отменой приказа Линкольна относительно созыва законодательного собрания штата Виргиния имел место 6, а не 12 апреля. Приказ был отменен самим Линкольном, правда, по настоянию Стентона и его единомышленников, не желавших даже косвенного признания законными конгрессов мятежных штатов. К тому же 13 апреля Бейкера не было в Вашингтоне, и он не мог беседовать со Стентоном.

Все это, однако, не опровергает полностью возможности того, что в шифрованных записях Бейкера нашли отражение подлинные факты. Но можно допустить и мистификацию, только не со стороны какого-либо любителя шуток, а самого Бейкера, все равно, просто ли он забавлялся (на эту мысль как будто наводят внутренние рифмы, которые он явно сознательно ввел в свое первое послание) или начинал какую-то интригу с целью запугать Стентона, против которого генерал уже выступал публично во время расследования конгрессом обстоятельств убийства Линкольна. Наконец, даже если Бейкер был отравлен, преступление могли совершить многие люди по самым различным мотивам. У «американского Фуше» не было недостатка во врагах.

Таким образом, и после исследований Неффа доказанными остаются лишь грубые упущения Стентона в организации охраны президента, промахи в преследовании преступников, подтасовка фактов при осведомлении публики. Однако все это может быть объяснено и попытками Стентона извлечь максимальные политические выгоды из уже совершенного убийства Линкольна, без того чтобы военный министр организовывал или сознательно потворствовал этому преступлению.

Паутина заговора

После изложения открытий Неффа, первоначально появившегося в журнале «Civil War Times», статьи о них были напечатаны сотнями газет и другими органами американской печати. Вслед за этим к Неффу пошел поток всякого рода материалов из частных коллекций. Что из них было подлинным, сказать трудно, тем более что Нефф предоставлял различным историкам только копии имеющихся у него документов.

В 1959 году была издана книга Т. Роско «Паутина заговора», автор которой наряду с полным повторением в деталях всей концепции Эйзеншимла приводит многие извлеченные из национального архива документы, которые, однако, не добавляют убедительности ни одному из доводов сторонников теории заговора, возглавлявшегося Стентоном.

Английский историк Д. Котрел в книге «Анатомия убийства» (1966 год) также некритически воспроизвел концепцию «школы Эйзеншимла», включая и документы, представленные Р. П. Неффом.

Число подобных книг быстро возрастало, выдвигались все новые гипотезы. Вот немногие примеры.

Существовали и совершенно бездоказательные попытки возложить вину за подготовку покушения не на Стентона, а на одного из лидеров радикальных республиканцев, Т. Стивенса, или еще на кого-то из его единомышленников. Фигурирует и нелепая версия, будто убийство Линкольна было организовано группой международных банкиров во главе с Ротшильдом, недовольных таможенным протекционизмом американского правительства и надеявшихся (неясно, каким образом) после устранения президента подчинить себе экономику США. Разумеется, авторы этой фантазии не обременяют себя какими-либо доказательствами. Так, в одной из книг по истории политических убийств утверждается, что, с точки зрения Стентона, знавшего о планах Бута, заговор потерпел неудачу, поскольку Этцеродт не совершил покушения на Эндрю Джонсона, и тот, заняв место Линкольна в Белом доме, порвал с радикальными республиканцами. Автор другой книги по истории политических убийств в США также считает заговор результатом стремления Стентона стать преемником Линкольна на посту президента США, фактическим диктатором, полностью подчинить Юг. Это лишь отдельные примеры из целого ряда подобных книг.

Очередной попыткой раскрыть тайну явилась книга В. Шелтона «Маска измены. Процесс участников убийства Линкольна» (1965 год), которую автор посвятил памяти О. Эйзеншимла, хотя и претендовал на то, чтобы изложить существенно новую версию заговора.

Шелтон справедливо отмечает, что за сто лет со времени убийства Линкольна были предприняты огромные усилия, чтобы полностью раскрыть причины и имена всех участников преступления. Однако все эти усилия дали совсем ничтожные результаты, и мы до сих пор столь же мало знаем о его инициаторах и руководителях, как публика в театре Форда в момент, когда Бут нажал на курок пистолета. Найдены сотни слабостей, противоречий, сознательных умолчаний и искажений, подрывающих доверие к официальной версии, но тайна от этого стала еще более непроницаемой; мы оказались еще дальше, чем прежде, от решения загадки.

Суд над участниками заговора, приведшего к убийству Линкольна, продолжает Шелтон, проводился с нарушением традиционных норм правосудия; судьи были заинтересованы в том, чтобы осудить, а не в установлении истины. Они утвердили своим авторитетом картину преступления, нарисованную на основе весьма недостаточных данных. Следует поэтому снова просмотреть все имеющиеся документы, строго контролируя всякий раз, что мог знать тот или иной свидетель и какова, следовательно, ценность его показаний.

На самом процессе убийц Линкольна неопровержимо была доказана вина лишь одного из подсудимых — Льюиса Пейна, того самого, в изображении обвинительного заключения жаждущего крови полупомешанного великана, совершившего ряд отвратительных злодеяний в доме государственного секретаря Сьюарда и потом вечером 14 апреля 1865 года постучавшего в дом вдовы Саррет, где был схвачен детективами Бейкера. По теории Шелтона, Пейн — наименее виновный из всех обвиняемых, точнее, вовсе не виновный и лишь в результате несчастного стечения обстоятельств попавший на скамью подсудимых, а потом на виселицу. Он был случайной жертвой того заговора, который привел к убийству Линкольна и который пытались скрыть власти, подменяя его совсем другим, вымышленным заговором.

По мнению Шелтона, Эйзеншимл совершенно правильно нащупал факт существования другого заговора, совсем не того, о котором говорилось на суде, и установил, что в этом заговоре участвовал Стентон. Однако Эйзеншимл не распутал все нити этого сложного преступного предприятия, не выявил его пружины и главных действующих лиц. Все это Шелтон считает возможным сделать, анализируя роль Пейна, которая казалась всем наиболее ясной и поэтому не привлекала особого внимания. По мнению Шелтона, суждение о том, что настоящее имя Пейна — Пауэлл, совершенно ошибочно, что это два разных человека. Шелтон пытается доказать, что существовали похожие друг на друга двоюродные братья Льюис Пейн и Льюис Пауэлл, солдат южной армии из Флориды, что первый был посажен на скамью подсудимых за действия, совершенные вторым.

Присоединяясь к Эйзеншимлу, Шелтон считает, что Стентон был заинтересован в убийстве Линкольна, что он надеялся в обстановке растерянности, которая должна была последовать за устранением президента (его преемника тогда всерьез еще не принимали в расчет), приобрести фактически диктаторские полномочия и потом тем или иным путем добиться их формального закрепления на длительный срок. Этим планам должен был сочувствовать Л. Бейкер, который мог стать в этом случае главой тайной полиции при новом диктаторе. Вероятно, он даже подталкивал к действиям нерешительного Стентона, бывшего оппортунистом по природе. В своем зашифрованном послании (которое было открыто Р. А. Неффом) Бейкер лживо пытался переложить всю вину на Стентона.

Какое же все это, однако, имеет отношение к «молчаливому великану», точнее, к «двойникам» Пейну и Пауэллу? По мнению Шелтона, самое непосредственное.

Стентон посетил дом Сьюарда вскоре после тяжелого ранения государственного секретаря неизвестным преступником. Очевидно, военный министр хотя бы бегло опросил лиц, которые видели этого преступника. Тем не менее из первых телеграмм Стентона следует, что он считал покушение на Сьюарда делом рук Бута. Но ведь актер был среднего роста (примерно 170 см), его черные, обрамляющие рот усы являлись характерной приметой. Искали также низкорослого худого юношу с козлиной бородкой. Все это мало напоминает великана Пейна, который не носил ни бороды, ни усов. Но можно ли в таком случае доверять показаниям свидетелей — домочадцев Сьюарда, впоследствии утверждавших, что они хорошо разглядели преступника и опознали его в подсудимом Пейне? Тем более что, по свидетельству тех же лиц, газовые фонари, освещавшие прихожую в доме государственного секретаря, оставляли ее погруженной в полумрак. Описание внешности Пейна появляется только в первом плакате, объявляющем о награде за поимку убийцы президента и его соучастников, который был напечатан по приказу Бейкера. На основе анализа ряда косвенных данных, в том числе мемуаров Бейкера, Шелтон склонен полагать, что этот плакат был вывешен лишь во вторник, 18 апреля, а не днем раньше, как это было принято считать в литературе. Разница эта очень существенна. 17 апреля, незадолго до полуночи, был арестован Л. Пейн, и, если плакат появился на следующий день, вполне возможно допустить, что описание внешности Пейна Бейкер взял не из показаний родственников и слуг государственного секретаря, а привел внешние данные человека, которого арестовали в доме вдовы Саррет (Шелтон пытается отвести показания детективов, задержавших Пейна, что они видели плакат о награде до начала обыска у миссис Саррет). Но если это предположение верно, действительно ли Пейн нанес тяжелые ранения Сьюарду и другим обитателям его дома?

Автор книги «Маска измены» прилагает много стараний, чтобы убедить читателя в противоречивости показаний трех свидетелей, видевших Пейна, хотя остается неясным, какие мотивы могли побудить по крайней мере одного из них — майора Сьюарда — возводить вину за тяжелое ранение своего отца на невинного человека и выгораживать настоящего преступника.

Каковы же другие аргументы, подтверждающие, что человеком, ворвавшимся в дом Сьюарда, был не Пейн? В окрестностях северо-восточнее Вашингтона нашли серое пальто с пятнами крови. В кармане находились накладные усы и перчатки. Это была важная улика, которую почему-то не представили суду. Не потому ли, догадывается Шелтон, что у великана Пейна были маленькие руки и перчатки ему явно не подходили? В пальто была также найдена визитная карточка некоей Мэри Гарденер, но следствие явно не пожелало найти эту женщину. Очевидно, она могла сообщить суду что-то не соответствующее официальной версии.

Пейна все время отождествляли на процессе с неким Вудом, не раз посещавшим дом Саррет и встречавшимся с Бутом. Однако имеются (не представленные суду) показания, что во время некоторых из этих встреч Вуда и актера Пейн находился в Балтиморе. Миссис Саррет категорически отрицала знакомство с Пейном. Власти делали вид, будто очень опасаются, как бы Пейн не покончил с собой в тюрьме, и в то же время позволяли ему держать в кармане большой складной нож. Впрочем, Пейн и так не выдал своей тайны. Имеются данные, что в первые несколько часов после ареста он давал какие-то показания, но вскоре замолк, может быть, понял бесполезность попыток убедить власти в своей невиновности или принял решение умереть. Пейн отказывался предоставить адвокату какой-либо материал в свою защиту — позиция, необычная для закоренелого убийцы, каким он предстал на процессе.

Шелтон пытается доказать, что Пейну было многое известно из биографии его двойника Льюиса Пауэлла. Но кое-что Пейн не знал, путал, обнаруживая, что он не тот, за кого себя выдает. Этот факт был известен некоторым свидетелям, например Маргарет Брензон и ее сестре Мэри (последнюю даже не вызывали в суд и само ее существование скрыли от адвоката, защищавшего Пейна). Показания сестер, данные на предварительном следствии, непонятно куда исчезли, а свидетельство Маргарет на суде — это уже результат нажима, шантажа со стороны властей. Шелтон думает, что ему удалось обнаружить, хотя и неясные, следы Пауэлла, его поездок, встреч с различными людьми в то время, как Пейн уже сидел в тюрьме, впоследствии — бегства в Канаду и долгой жизни под фальшивыми именами во Флориде. В книге Шелтона приводятся даже параллельные биографии Пейна и Пауэлла.

Шелтон считает Пауэлла главным агентом высокопоставленных заговорщиков, решивших убить Линкольна. Именно Пауэлл подстрекал тщеславного актера Бута (между прочим, в конце 1864 и самом начале 1865 года не обнаруживавшего симпатий к Югу) совершить покушение на президента. Не ему ли принадлежит и демонстративный визит в отель «Кирквуд», с письмом Бута к Джонсону? Ведь то, что туда явился самолично Бут, — лишь недоказанное предположение. По мнению Шелтона, аптекарский ученик Геролд получил от Пауэлла указание отравить Бута сразу после убийства Линкольна, чтобы убрать опасного свидетеля. Геролд, воспользовавшись страстью актера к виски, подсыпал в спиртное яд. Он выполнил поручение, но не очень удачно, недаром по дороге актер почувствовал себя больным и добрался до дома доктора Мадда уже в состоянии почти полной прострации. Он шесть дней провалялся на ферме полковника Кокса, несмотря на громадный риск, связанный с такой задержкой. Бута, конечно, смертельно ранили при поимке далеко не случайно — опасно было брать актера живым. Хотя в него стрелял сержант Корбетт, вероятно, не получивший тайных указаний, если бы он не совершил это, выстрел раздался бы из другого ружья. Во всяком случае Бута не привезли бы живым в Вашингтон.

Шелтон отвергает знакомую нам версию о спасении Бута. Секретность похорон убийцы президента, которую власти объяснили желанием воспрепятствовать превращению могилы актера в место паломничества, а сторонники версии о спасении — тем, что в землю было зарыто тело не Бута, а другого человека, Шелтон объясняет по-своему. Просто на теле убитого были ясно видны следы отравления, отсюда и изумление присутствовавших при опознании по поводу «сильного изменения» трупа.

Почему же, однако, Геролд молчал о своей роли на суде, даже после оглашения смертного приговора? Почему молчала миссис Саррет, эта (по мнению Шелтона) соучастница Геролда? Возможно, они не хотели признаваться на суде в убийстве Бута, предпочитая изображать из себя невинные жертвы? Л. Бейкер мог их до последней минуты успокаивать обещаниями помилования, угрожать расправой с близкими, даже использовать наркотики — это в манере «американского Фуше». Геролд и миссис Саррет поняли, что их обманули, только когда, окруженные плотным кольцом сыщиков, полицейских и солдат, они подошли к эшафоту. Но было уже поздно…

Активным участником заговора Шелтон считает Джона Саррета, который, по его мнению, был шпионом-двойником, обслуживая и Бейкера, и южан. Для подкрепления этой версии Шелтон ввел в научный оборот интересный документ — датированное 19 марта 1865 года письмо из Нью-Йорка от некоего Р. Д. Уотсона Джону Саррету с просьбой о свидании. На основании графологического анализа Шелтон утверждает, что это письмо было написано Лафайетом Бейкером (к этому письму нам еще придется вернуться ниже).

Шелтон считает организатором заговора наряду со Стентоном, спровоцировавшим Линкольна на посещение театра Форда, также майора Т. Экерта. Участником заговора, вероятно, был и вице-президент Джонсон.

Такова теория Шелтона, в основном декларированная, а не доказанная, в его книге. Ф. Ван Дорен Стерн, сам испытавший, как уже говорилось, влияние Эйзеншимла, иронически отозвался о развитии его концепции Шелтоном. Стерн особенно подчеркнул ту «обязательность», с которой Пейн молчаливо дал себя повесить вместо другого лица, и причислил книгу Шелтона к детективным романам. Другие рецензенты также отмечали неправдоподобность концепции Шелтона, явный «перебор» в приводимых им доводах.

Но загадка убийства Линкольна продолжала привлекать внимание историков-любителей. Немало энтузиастов продолжало изучать в Вашингтонском национальном архиве большое собрание документов, озаглавленное «Подозреваемые в убийстве Линкольна», стараясь отыскать давно запрятанный ключ к трагедии.

Новые сенсации

Время от времени на американского читателя обрушиваются новые сенсационные сведения об убийстве Линкольна. В августе 1977 года пресса сообщила, что обнаружены исчезнувшие страницы из дневника Бута. Они отыскались в доме, принадлежавшем «наследникам Стентона», и раскрывают главных участников заговора против президента. Источником всех этих сведений был некий Джозеф Линч, торговец антиквариатом. По его словам, документы были найдены в запертом сундуке на чердаке. Хозяева никогда не открывали его, они даже не имели ключа от этого сундука. Ринувшимся к нему журналистам Линч словоохотливо разъяснил: «Меня можно назвать торговцем-коллекционером. В общем, я знаю множество вещей по американской истории. Это был мой любимый предмет в школе. Я не либерал по политическим взглядам. Никто еще не обвинял меня в том, будто бы я коммунист. Скорее я консерватор. Я признаю, что я полностью любитель. Мое образование ограничивается школой и занятием делами, как это понимают».

Переходя к рассказу о своем открытии, Линч поведал, что примерно три с половиной года назад (т. е. в начале 1974 года) он рассматривал документы, находившиеся в распоряжении потомков Э. Стентона, и, по своему обыкновению, диктовал в диктофон содержание различных писем и других бумаг, среди которых, как стало очевидно, находились и страницы дневника Бута. Он рассказал о своей находке одному из коллег, тот — другому, и слух об этой находке пошел гулять по свету. Линч оценивал стоимость этих «потерянных страниц» между 250 тыс. и 1 млн. долларов. Но изложенную на бумаге магнитофонную запись содержания Линч оценил много дешевле — от 5 до 10 тыс. Объясняя нежелание «наследников Стентона» раскрыть свое инкогнито и выставить на продажу открытые документы, Линч ссылался на то, что владельцы бумаг «не хотят запятнать репутацию своего предка».

Можно понять автора статьи о находках Линча X. Д. Хайпа, писавшего, что «никто не видел этих вновь открытых страниц. Никто не встречался с наследниками Стентона. Никто, за исключением Линча, не знает, кто они такие и где они живут». Со своей стороны, хранитель музея в театре Форда Майк Харман заявил: «Будучи осторожным историком, я должен сказать следующее: бремя приведения исторических доказательств лежит на Линче».

Справедливости ради следует добавить, что по крайней мере одно из утверждений Линча нашло подтверждение, несколько увеличив доверие к его словам. Большинство специалистов считали, что бумага в дневнике Бута была нелинованной. Линч, напротив, уверял, что «потерянные страницы» оказались линованными. Более тщательное рассмотрение с помощью современной техники дневника, хранящегося в музее, доказало, что его страницы все же были линованы, но настолько бледны, что линейки невозможно разглядеть невооруженным глазом. Майк Харман сообщил, что он, встретившись с Линчем и другими лицами (о них ниже), разрешил им фотографирование хранящегося в музее дневника Бута. Министерство внутренних дел, которому подчинен музей, попросило ФБР произвести исследование дневника на предмет установления его подлинности, в чем тоже выражалось сомнение, а также проверки ходивших чуть ли не целое столетие слухов, будто в дневнике имеются записи, сделанные невидимыми чернилами. Проверка подтвердила подлинность дневника и отсутствие в нем «невидимых» записей. Текст не подвергался изменениям, как подозревали некоторые. Вместе с тем, видимо, остался нерешенным вопрос, все ли записи были сделаны рукой Бута.

В 1979 году директор ФБР У. Уэбстер в речи, посвященной технике расследования умерщвления американских президентов в прошлом и в настоящее время, заметил, что сейчас не оспаривается лишь факт убийства Линкольна и личность убийцы — Бута. Все остальное подвергается сомнению, порождает различные теории. У. Уэбстер подтвердил, со ссылкой на экспертов, подлинность дневника Бута, в котором не обнаружено следов тайнописи, но отсутствуют страницы.

Одновременно с Линчем некий Лоренс Муни из Александрии в штате Виргиния представил некоторые «потерянные письма Бута» и другие документы, якобы свидетельствующие, что актеру удалось ускользнуть и что вместо него был подложен труп другого человека.

Пожалуй, самой сенсационной из многих работ, развивавших концепцию О. Эйзеншимла, была книга Л. Белсайджера и Ч. Е. Селиера «Линкольновский заговор», вышедшая, если верить издателям, тиражом в миллион экземпляров и широко рекламировавшаяся в прессе и телепередачах. Книга эта, за которую ее авторы получили ученые степени, послужила основой для фильма, также привлекшего широкое общественное внимание. Внешне она представляет гибрид детективного романа и научного исследования. Труд Белсайджера и Селиера снабжен большим количеством ссылок на печатные материалы и в особенности на неопубликованные документы, которые, несомненно, являлись главными источниками при написании «Линкольновского заговора». Более того, авторы указывали, что академические историки, ограничиваясь в основном материалами, исходившими от правительства, или компилируя прежние работы, не проявили настойчивости в розыске источников, освещающих подлинную подоплеку заговора. Говоря о мотивах недоверия к официальной версии событий 1865 года, Белсайджер и Селиер подкрепляют свое сомнение ссылкой на то, «что стало известно о расследовании комиссией Уоррена убийства Кеннеди и сокрытии правды об Уотергейте».

Путь, которым решили пойти авторы этой книги, — поиск документов, способных пролить новый свет на обстоятельства, связанные с убийством Линкольна. А искать следовало неопубликованные документы в местных архивах, бумаги, которые могли сохраниться у потомков ряда лиц, так или иначе причастных к событиям 1865 года, и попытаться объединить усилия с теми, кто ведет такой же поиск. При этом использовался весь набор средств, применяемых полицией, включая помощь бюро по розыску пропавших людей, частных сыскных агентов, генеалогические списки, токсикологические тексты, химический анализ документов, текст которых мог быть изменен, фотографические снимки в инфракрасных и ультрафиолетовых лучах.

«Массированные усилия государственных властей по сокрытию от американской публики подлинной правды об убийстве привели к утаиванию показаний, которые, как предполагалось, были унесены в могилу теми, кто был связан с заговором, ставящим целью убийство. Ныне эти свидетельства подняты на поверхность и отвечают на многие из загадок, которые все еще окружают трагическую драму 1860-х годов». «В своей книге авторы ничего не изменили в первоисточниках, не скрыли никакой исторически полезной информации, — уверяют Белсайджер и Селиер. — То, что вам предстоит прочесть, представляет собой раскрытие самого чудовищного политического убийства в американской истории. Оно настолько чудовищно, что авторы просят конгресс создать объединенный комитет сената и палаты представителей, чтобы подвергнуть новому анализу факты, исследовать сохранившиеся секретные обличающие документы и вынести конечное заключение». Впредь же до создания такого комитета читателям предлагается на основе этих документов самим «вынести суждение».

Что же это за вновь обнаруженные источники? Речь идет, по словам авторов, об «удивительной коллекции недавно открытых, неопубликованных исторических документов». И далее разъясняется: «Новые документы, использованные для реконструкции секретных служб, дневники конгрессменов, старые письма, рукописные книги, признания, сделанные на смертном одре, зашифрованные послания, редкие фотографии, сознательно утерянные страницы дневника Джона Уилкса Бута и его переписка, тайно перехватывавшаяся военным министром Эдвином Стентоном».

О чем же поведали документы, о находке которых, казалось, трудно было даже мечтать исследователям истории преступления в театре Форда? Здесь нет возможности сколько-нибудь подробно пересказать то, что удалось извлечь из источников, для этого пришлось бы изложить от начала до конца всю книгу Белсайджера и Селиера. Ведь в некоторых из этих источников чуть ли не в виде подробной стенографической записи сообщалось о секретных разговорах, которые вели между собой главные участники заговора. Строго говоря, не одного, а целых четырех переплетавшихся между собой заговоров. Во-первых, заговор крупных дельцов — банкиров, судовладельцев, биржевых маклеров, спекулянтов хлопком (филадельфийский банкир Джеймс Кук, вашингтонский банкир Генри Кук, спекулянты хлопком Д. В. Бэрнс и Роберт Уотсон и другие), которые считали, что политика Линкольна мешает продолжать тайную торговлю с Югом, приносящую миллионные прибыли. Во-вторых, заговор лидеров радикальных республиканцев во главе с председателем сенатского комитета по ведению войны сенатором Бенджаменом Уэйдом, председателем комитета по торговле сенатором Захария Чендлером, сенатором Джоном Коннесом и другими. В-третьих, заговор южных разведчиков, действовавших из Канады, и наконец заговор плантаторов штата Мэриленд, пограничного с округом Колумбия, на территории которого расположен Вашингтон.

Стентон через Бейкера был отлично осведомлен о всех этих заговорах. После неудачной попытки Бута похитить президента главным исполнителем планов заговорщиков стал офицер-южанин Джеймс Уильям Бойд, выпущенный для этой цели в феврале из тюрьмы. Между тем Бут по собственной инициативе застрелил Линкольна и бежал еще с одним своим сообщником по пути, подготовленному для Бойда. Бойд и Геролд были посланы Бейкером по следу Бута, но они боялись, что будут «козлами отпущения», и поэтому укрылись на ферме Гаррета. Бойд был убит, Геролд сдался в плен. Бойд, судя по донесениям детективов, внешне очень напоминал Бута и имел с ним одинаковые инициалы. Его спутали с Бутом, о поимке которого и объявил во всеуслышание Стентон. Когда ошибка выяснилась, Стентон приказал считать Бойда за Бута, за самим же актером продолжали охотиться детективы Бейкера вплоть до конца 1865 года, когда Стентон приказал прекратить розыск. По слухам, Бут находился в Канаде, потом в Англии, совершил путешествие в Индию, где, вероятно, и окончил свои дни.

Что же касается дневника Бута, то заговорщик попросту забыл его где-то по дороге, люди Бейкера нашли эту важную улику, и она попала таким образом в руки Стентона.

Однако пора более подробно ознакомиться с теми документами, на основе которых были сделаны все эти ошеломляющие открытия. Белсайджер и Селиер перечисляют главные из впервые вводимых ими в научный оборот источников:

«1. Бумаги полковника Лафайета Бейкера. Дневники и зашифрованные рукописи главы национальной сыскной полиции, выявляющие подробности заговора и его сокрытия от публики.

2. Бумаги детектива Эндрю Поттера. Документы и секретные отчеты, тайно изъятые из архивных фондов национальной сыскной полиции, повествующие о таинственном убийстве на ферме Гаррета.

3. Бумаги члена палаты представителей Джорджа Джюлиена. Запись в дневнике этого конгрессмена, удостоверяющая, что в дневнике Джона Уилкса Бута, когда он был передан военному министру Стентону, не было вырванных страниц.

4. Бумаги военного министра Эдвина Стентона. Письма из коллекции, насчитывающей около 6000 единиц хранения, включая утерянные страницы из дневника Бута, а также 161 письмо, адресованное Стентону или перехваченное для него, в которых описываются подробности убийства, усилия по сокрытию заговора и подтасовка сообщников Бута на судебном процессе 1865 года.

5. Письмо Бута, которое он предполагал направить в газету „Нейшнл интеллидженсер“ и в котором объясняется, почему он решил убить президента.

6. 18 утерянных страниц из дневника Бута».

И это не считая других бумаг, включая некоторые документы из государственных архивов (последние, правда, имели лишь небольшое значение). Этот перечень документов в целом действительно способен внести изменения не только в традиционные представления о заговоре, приведшем к убийству Линкольна, но и в расстановку политических сил в США в конце гражданской войны. Наконец, всплыли на свет свидетельства, которые тщетно искали десятилетиями. Удача — исключительная, находки — столь счастливые, что они, особенно взятые вместе, кажутся почти невероятными. Особенно пропавшие страницы из дневника Бута — стоимость этих 18 страниц оценивали до 1 млн. долларов. Правда, здесь начинаются «но». Белсайджер и Селиер признают, что они не держали в руках эти драгоценные для историка страницы, а имели дело лишь с точной и полной копией, причем она была предоставлена им уже знакомым читателю торговцем антиквариатом Джозефом Линчем. Переговоры относительно возможности познакомиться с самими оригиналами окончились неудачей из-за желания потомков Стентона сохранить абсолютное инкогнито, из-за разногласий в отношении оплаты за такое ознакомление, чрезвычайных ограничений в использовании этих документов.

Более того, возникал вопрос, является ли анонимный владелец этих документов их законным собственником или пропавшие страницы юридически принадлежат американскому правительству. Короче говоря, за 6,5 тыс. долларов авторы получили лишь копии этих страниц, и оставалось найти доказательства, что они копии листов, действительно написанных Бутом. При этом были применены все новейшие методы и аппаратура, используемые различными научными дисциплинами — от психологии до криминалистики, а также техника, применяемая Центральным разведывательным управлением. Читатель вправе, конечно, сохранять скептическое отношение к эффективности всех этих приемов в отношении событий, отделенных от нас более чем столетним промежутком времени, или тем более каких-то «многочисленных интервью», на которые ссылаются авторы и которые способны пролить некоторый дополнительный свет, если они велись с Джозефом Линчем — единственным связующим звеном с безымянными «наследниками» Стентона (о них, между прочим, ничего не было известно единственному несомненному потомку военного министра Эрнесту Ли Дженку). Тем не менее авторы «Линкольновского заговора» считают свою копию воспроизведением страниц, действительно написанных Бутом. По их мнению, в ней не больше противоречий с историческими фактами, чем в подлинном дневнике Бута, который экспонируется в здании театра Форда, превращенного в государственный исторический музей.

Как же обстоит дело с другими документами? Выясняется, что бумаги Бейкера, Поттера и другие главные источники находятся в частной коллекции уже известного читателям Р. А. Неффа, ставшего профессором университета в штате Индиана. Подлинность их опять-таки удостоверяется владельцем этого необыкновенного собрания, где каким-то чудом соединились неизвестные до сих пор документы, призванные обосновать концепцию Эйзеншимла. В коллекции Неффа имеется один документ, призванный как бы подтвердить подлинность остальных бумаг. Речь идет о копии дневника члена палаты представителей от штата Индиана Джорджа Джюлиена, который, будучи радикальным республиканцем (если верить авторам «Линкольновского заговора»), стремился к смещению президента, но не участвовал в заговорах против него. 24 апреля 1865 года его пригласили в военное министерство. Там ему и еще нескольким конгрессменам-республиканцам Стентон показал дневник Бута. Министр сказал, что отметил массу вещей в этом дневнике, и спросил, желает ли Джюлиен прочесть этот дневник. Конгрессмен ответил, что, поскольку там нет ничего касающегося его лично, он предпочитает не знакомиться с дневником автора. Стентон ответил, что это касается их всех, поскольку они, чтобы устоять, должны держаться вместе. Но Джюлиен тем не менее все же не пожелал прочесть дневник.

Оригинал дневника Джюлиена, как известно, был в 1926 году передан его дочерью Грейс Кларк К. Д. Бауэрсу, который использовал его в своем исследовании о гражданской войне («Трагическая эра», 1929 год). Бауэрс затем вернул дневник его владелице, которая в соответствии с известным ей желанием отца сожгла страницы, относящиеся к гражданской войне, а оставшуюся часть передала библиотеке штата Индиана. Однако еще до возвращения дневника миссис Кларк Бауэрс, как утверждают, сделал его копию, о которой шла речь. Но этой копии не оказалось среди бумаг Бауэрса, хранящихся в университете штата Индиана, а находилась она в уже известной нам коллекции Р. А. Неффа (напомним — профессора этого самого университета!). Между прочим, Бауэрс был настроен враждебно в отношении радикальных республиканцев, и трудно представить себе, чтобы он не отметил в своем труде факт, бросающий тень подозрения на Стентона как возможного участника заговора против Линкольна. И вот неожиданно удалось найти свидетельство самого Джюлиена. Страницы его дневника в годы гражданской войны были опубликованы в 1915 году в «Indiana Magazine of History», и запись за 24 апреля 1865 года не содержит никакого упоминания ни о встрече со Стентоном, ни о дневнике Бута! Автору подложной копии просто не было известно об этой публикации…

Теперь о бумагах детектива Эндрю Поттера. Именно из них мы узнаем о роли, которую якобы сыграл в заговоре пленный офицер-южанин Джеймс Уильям Бойд. В этих бумагах содержится описание внешности Бойда, который будто бы был похож на Бута (хотя Бойду в это время было уже за 40, а актеру — 27 лет). Это был человек выше среднего роста, с волнистыми рыжеватыми волосами и жидкими усиками. (В книге «Линкольновский заговор» приведена фотография, выдаваемая за снимок Бойда, которого при некоторой фантазии можно счесть в чем-то похожим на Бута.)

Из бумаг Эндрю Поттера явствует, что Стентон в феврале 1865 года распорядился освободить из тюрьмы офицера-южанина Джеймса Уильяма Бойда, поручив ему осуществить планы заговорщиков. Бойд был намерен захватить Линкольна, Э. Джонсона и государственного секретаря Сьюарда, отвезти их на одном из кораблей компании «Чеффи и К°» на остров в Чесапикском заливе. Бойд уже собирался осуществить этот план, но президент был убит Бутом, действовавшим вместе с неким Эдвардом Хенсоном независимо от других заговорщиков.

Однако при ближайшем рассмотрении вся конструкция рассыпается, как карточный домик. Искажено даже имя Бойда — его звали не Джеймс Уильям, а Джеймс Уорд. Сохранилось в государственном архиве описание примет Бойда, где отмечается, что он был седым. Человек, изображенный в книге Белсайджера и Селиера, одет почему-то в мундир рядового армии северян. А главное, на основе документов семьи Бойда и заметки в одной газете штата Теннесси доказывается, что этот офицер-южанин умер 1 января 1866 года и, значит, не мог быть убит на ферме Гаррета за восемь месяцев до этого. Пока эти факты не будут опровергнуты или пока не будет представлено других объяснений, почему бумаги Поттера содержат явно ложные сведения, остается лишь одно объяснение: эти бумаги — фальшивка.

Вместе с тем такой вывод лишает доверия и другие материалы из коллекции Р. А. Неффа. В отношении еще одной группы документов из того же архива Неффа также можно привести доводы, доказывающие, что и они являются плодом мистификации. Речь идет о бумагах канадской судовладельческой компании «Чеффи», контора которой располагалась, судя по этим бумагам, на Уотер-стрит в Нью-Йорке. Согласно этим бумагам, Л. Бейкер на протяжении целой четверти века (с 1840 года) был агентом «Чеффи и К°» и в 1864 году получил от нее свыше 148 тыс. долларов — колоссальную сумму по масштабам того времени. А другим агентом той же компании был Джон Уилкс Бут, которому с августа по октябрь 1864 года был выплачен аванс «за службу» в размере 10 тыс. долларов и 4,5 тыс. было положено в банк на его имя. С этой компанией был связан и Д. Саррет (между прочим, эти и другие подобные «документы» использовал В. Шелтон в книге «Маска измены»).

Однако в городских справочниках за 1844–1865 годы отсутствует фирма с таким названием. Газета «Нью-Йорк таймс» ежедневно сообщала о судах, прибывающих и покидающих городской порт, — и опять ни одного упоминания о кораблях, которые, судя по документам, «Чеффи и К°» регулярно отправляла из Нью-Йорка в годы гражданской войны.

И наконец, нечто совсем поразительное. Читатель не забыл исходившие от Р. А. Неффа документы, которые как будто заставляли думать, что Л. Бейкер был отравлен. Среди этих документов наибольшее впечатление произвел протокол судебного разбирательства спора, связанного с завещанием бывшего шефа национальной сыскной полиции, на котором неожиданно появился представитель министерства. Казалось бы, это серьезный документ, подлинность которого была засвидетельствована его нахождением в городском архиве Филадельфии, где его в 1961 году держал в руках издатель известного журнала по истории гражданской войны «Civil War Times». Однако проверка показала, что этот документ… исчез. По всей вероятности, его «внедрили» в архив, чтобы показать издателю известного журнала, и изъяли после того, как проделка удалась. Публикация документа была произведена с машинописной копии, соответствие которой с оригиналом было удостоверено тем же Р. А. Неффом. Видимо, требуется все же дополнительное подтверждение, чтобы окончательно признать протокол слушания по поводу завещания Л. Бейкера прямым подлогом.

«Как заявили несколько ученых — специалистов по Линкольну и гражданской войне, все это было мистификацией. Средства массовой информации игнорировали их заявления — зачем популяризировать скучную правду, когда имеется сенсация? „Пропавшие“ страницы дневника, разумеется, никогда не были показаны и, несомненно, не существуют в действительности (их на деле было тридцать шесть, а не восемнадцать, как утверждали). Не появилось никаких вновь найденных документов, уличающих Стентона или раскрывающих какой-либо заговор, кроме заговора самого Бута, потому что таких документов не существует», — говорится в одном исследовании.

Поскольку документы из «коллекции Неффа» и бумаги, «найденные» Линчем, известны только в копиях, невозможно ни доказать, ни опровергнуть подлинность большинства их. Однако доказательства, что часть бумаг является подделкой, бросают густую тень подозрений и на остальные. Подозрения лишь усугубляются отказом представить оригиналы и недостаточной убедительностью объяснений, каким образом неожиданно открытая масса документов попала в руки их нынешних владельцев. Поэтому единственной возможностью остается не принимать во внимание информацию, содержащуюся в этих бумагах, при вынесении суждения о характере и масштабе заговора, приведшего к убийству Линкольна.

Пародийным доведением до абсурда концепции «нетрадиционалистов» стал опубликованный в 1983 году роман Уильяма Виганда «Заговор Честера Артура», в котором повествуется о том, как «спасшийся» Бут, являясь агентом заговорщиков-политиканов, под чужим именем в 1881 году стал хозяином Белого дома (Честер Артур занимал пост президента США с 1881 по 1885 год). «Конечно, этот роман — мистификация, но он немногим менее правдоподобен, чем некоторые выдвигаемые всерьез концепции» — читаем мы в специальном журнале по истории гражданской войны.

По данным опросов общественного мнения, произведенных Институтом Гэллапа в 1977 году, через 112 лет после убийства Линкольна, 56 процентов американцев считали, что правительство еще не сообщило народу все факты, касающиеся этого убийства. Последователи Эйзеншимла пишут в своих работах об огромном размахе усилий властей по утаиванию от американского народа истинной подоплеки заговора с целью убийства Линкольна. Напротив, критик концепции Эйзеншимла утверждал, что в результате стараний авторов этих сенсационных сочинений, вероятно, «нет другого события в истории американского народа, в отношении которого он был бы столь потрясающе неправильно информирован».

Остающиеся улики

После публикации книги Белсайджера и Селиера пути академической историографии и сторонников «нетрадиционной» концепции, и ранее слабо соприкасавшихся друг с другом, окончательно разошлись. И прежде лишь немногие из профессиональных историков склонны были рассматривать концепцию Эйзеншимла и его последователей всерьез. Теперь же — уже в 80-е годы — появился целый ряд статей и книг, объявлявших эту концепцию находящейся вне науки и основанной либо на заведомо ложных умозаключениях, либо на прямых подлогах.

Среди них главное место занимает вышедшая в 1983 году книга У. Хенчета «Заговоры с целью убийства Линкольна». Автор назвал «нетрадиционалистов» людьми, «желающими произвести сенсацию, шарлатанами, сумасшедшими». С выводами Хенчета полностью солидаризировались ученые, рецензирующие его работу в ведущих исторических журналах. «Нетрадиционалистская» концепция оценивалась как дело ловкости рук «непрофессионалов и спекулянтов (финансовых или исторических) и честных параноиков». Вследствие этого за рубежом «возникает несимпатичный образ глубоко вовлеченной в заговоры Америки. Это ослабляет всюду демократию».

Часть «нетрадиционалистов» относится настороженно к новым документам, которые, причем только в копиях, стали во все большем количестве использоваться некоторыми приверженцами концепции Эйзеншимла.

Тем большее значение приобретали доводы Эйзеншимла, не связанные с этими сомнительными документами. Они устояли (или казалось, что устояли) против критических нападок.

Ф. Ван Лорен Стерн в уже упоминавшейся книге «Человек, убивший Линкольна» привлек внимание к заявлению, которое в конце 30-х годов сделал Э. Хертц, издатель части архива Линкольна (кстати, отвергавший версию Эйзеншимла). Хертц рассказал о свидетельстве одного из друзей Роберта Тодда Линкольна, сына президента, что в 1923 году приятели однажды застали его сжигающим в камине какие-то бумаги. При этом Р. Т. Линкольн сказал им, что бумаги содержат доказательство предательства одного из министров, входивших в кабинет министров во время президентства его отца. Ф. Ван Лорен Стерн возлагал надежды на то, что в 1947 году будут открыты для исследователей бумаги Авраама Линкольна, переданные его сыном в библиотеку конгресса за несколько лет до смерти с условием, что доступ к ним будет разрешен через 21 год после его кончины. Однако во втором издании своей книги, вышедшей в 1955 году, Стерн должен был признать, что эти бумаги не содержат ничего дополняющего уже известные сведения.

Тем не менее Стерн высказал предположение, что бумаги подверглись «чистке» до передачи их на хранение в библиотеку конгресса. Это предположение ни на чем не основано, поскольку бумаги, которые находятся в упомянутой библиотеке, были переданы туда Р. Т. Линкольном еще в 1919 году. Между прочим, личные секретари покойного президента Николей и Хей, еще задолго до 1923 года знакомившиеся с бумагами Авраама Линкольна и написавшие на их основе его биографию, давали весьма высокую оценку Стентону. Лица, знавшие сына президента, считают неправдоподобной его попытку утаивать предательство Стентоном Авраама Линкольна. В усадьбе Р. Т. Линкольна висел в роскошной раме большой портрет Стентона. Вряд ли это было бы возможно, если бы Р. Т. Линкольн считал Стентона соучастником Бута.

Среди сомнительных материалов, вызывающих законное подозрение в их аутентичности, один из документов, использованных последователями Эйзеншимла, является, несомненно, подлинным. Документ этот фигурировал уже на процессе 1865 года, но только Шелтон в своей книге «Маска измены» обратил внимание на его значение (другой вопрос — действительное или мнимое). Речь идет о письме, адресованном Джону Саррету неким Р. Д. Уотсоном и датированном 19 марта 1865 года. Вот его текст:

«Дорогой сэр,

Мне хотелось бы повидать Вас по важному делу, и, если у Вас будет время приехать в Нью-Йорк, пожалуйста, немедленно телеграфируйте мне о получении этого письма и о том, сумеете ли Вы приехать». (В письме был указан и обратный адрес.) На процессе заговорщиков главный судья Джозеф Холт показал письмо свидетелю обвинения Луису Вейхману и спросил, не написано ли это письмо Бутом. Вейхман ответил, что, по его мнению, это почерк не Бута. После этого суд перешел к выяснению других вопросов, и эпизод этот прошел почти незамеченным.

В протоколах, опубликованных в Филадельфии Т. Б. Петерсоном (а также еще одним нью-йоркским издателем — П. Пуэ), вопрос Холта и ответ Вейхмана были воспроизведены, однако они отсутствовали в официальной публикации протоколов, изданных военным министерством. В чем причина этого пропуска, задал вопрос Шелтон и для ответа запросил фотокопию письма из государственного архива, которую передал для экспертизы графологу в Калифорнии. Эксперт дал описание характера и приметы автора письма, которые будто бы следовали из анализа его почерка. Они очень подходили, по мнению Шелтона, к Лафайету Бейкеру. Однако в письме Саррету Бейкер стремился изменить свой почерк. Редакция журнала «Civil War Illustrated» передала фотокопию письма на новую экспертизу. Полученное заключение гласило: нет достаточного сходства между почерком автора письма «Уотсона» и бумагами, несомненно вышедшими из-под пера Бейкера. Одним словом, вопрос о письме «Уотсона» остается нерешенным, по крайней мере вплоть до проведения абсолютно авторитетной экспертизы, если таковая вообще возможна в данном случае. Если же признать, что письмо действительно написано Л. Бейкером, то подозрения против него впервые получили бы серьезное основание.

Одним из сохраняющих свою силу доказательств, приводимых Эйзеншимлом, является ссылка на то, что руководство военного министерства, уведомленное о подготовке покушения и о том, что резиденцией заговорщиков является дом Мэри Саррет, не приняло никаких мер предосторожности для охраны президента. Об этом важном обстоятельстве говорится во многих книгах, принадлежащих не только сторонникам, но и противникам концепции Эйзеншимла. Конечно, само по себе непринятие таких мер еще не служит доказательством существования «большого заговора» во главе со Стентоном. Слишком много тогда ходило слухов о готовившихся покушениях, и военный министр, убедившись в беспочвенности некоторых из них, мог не принимать всерьез нового предупреждения. И тем не менее, если считать фактом, что ему было известно об этом предупреждении, появляется серьезное основание подозревать, что он знал о заговоре Бута больше, чем может показаться на первый взгляд, и своим бездействием фактически способствовал убийце осуществить свое преступное намерение. До недавнего времени получение Стентоном предупреждения не оспаривалось в исторической литературе. Попытку доказать, что оно не было сделано до совершения покушения, предпринял У. Хенчет.

Утверждение, что военное министерство еще до 4 марта было осведомлено о заговоре Бута, базируется на воспоминаниях Глизона, чиновника военного министерства, бывшего до этого офицером армии северян, опубликованных в 1911 году. Но был ли мемуарист точным, воспроизводя события полувековой давности? Для ответа на этот вопрос нужно сравнить то, что рассказано в мемуарах, с показаниями, данными под присягой Глизоном 18 апреля 1865 года, через четыре дня после убийства Линкольна. Глизон заявил тогда, что в конце февраля или начале марта Вейхман рассказал ему о молодых людях, занимавшихся контрабандой ради денег и из любви к приключениям. Сейчас же эти молодые люди, не являвшиеся сторонниками Юга, занялись каким-то еще более подозрительным делом. Позднее Вейхман сказал Глизону, что они оставили свое предприятие. После убийства Линкольна, добавлял Глизон, «я сообщил об этом властям». Итак, в апреле 1865 года в отличие от того, что он писал в 1911 году, Глизон утверждал, что он сообщил сведения, полученные от Вейхмана, после гибели Линкольна. В 1975 году впервые были, как уже отмечалось, опубликованы мемуары Вейхмана, написанные им в 1901 году, за год до его смерти. В них Вейхман приводит письмо, полученное им от Глизона в ноябре 1865 года, в котором сообщается, что он в первое время после убийства Линкольна был несправедлив к Вейхману, но поведение того на суде, где он рассказал все известное ему о заговоре, рассеяло необоснованные подозрения.

Таким образом, в 1865 году Глизон утверждал нечто иное, чем в 1911 году, и из его показаний, данных вскоре после убийства, явствует, что власти не получали от него сообщения о готовившемся похищении. В своих показаниях на процессе заговорщиков Вейхман заявил, что Глизон не принял всерьез его рассказ об обстановке в гостинице Мэри Саррет и высмеял мысль о том, что подготовляется похищение президента.

Что же побудило Глизона заметно изменить в своих мемуарах прежний рассказ о своей роли в событиях 1865 года? По мнению У. Хенчета, аргументацию которого мы воспроизвели выше, это было связано с книгой О. Г. Олдройда «Убийство Авраама Линкольна», опубликованной в 1901 году и приобретшей широкую известность. Эта книга во многом основывалась на использовании ее автором материалов, полученных от Вейхмана. Заслуга Хенчета состоит в том, что он обратил внимание на противоречия в свидетельствах Глизона от 1911 и 1865 годов, тем самым сделав невозможным простое повторение в исторической литературе тезиса о том, что власти были предупреждены о заговоре.

В 1865 году Стентон и его судьи хотели объявить ответственной за убийство южную разведку. А через каких-нибудь несколько месяцев президент Э. Джонсон стал намекать на виновность своих врагов — радикальных республиканцев. В речи, произнесенной в феврале 1866 года со ступенек Белого дома, он говорил: «Разве тем, кто стремится уничтожить наши общественные учреждения и изменить характер правления, мало уже пролитой крови? Разве им мало одного мученика?» Таким образом, Джонсон за целых 70 лет до Эйзеншимла выдвинул его теорию. Но сам Эйзеншимл энергично пытался найти достаточно убедительные свидетельства того, что уже современники события намекали на соучастие Стентона в заговоре; отсутствие у них таких подозрений серьезно подрывало веру в «нетрадиционалистскую» концепцию.

Однако оказывается, что Эйзеншимл был не первым, высказывавшим свои подозрения о виновности Стентона. У него был предшественник и, что особенно важно, современник гражданской войны. В 1948 году Эйзеншимлу передали экземпляр еженедельной газеты «Пиплс уикли» за 2 мая 1868 года, десятилетия пролежавший в щели за зеркалом. В этом номере была напечатана статья «Подлинные вдохновители убийства Линкольна», к которым причислялись Э. Стентон, Д. Холт и Л. Бейкер. (Номер за 9 мая, где было напечатано окончание этой статьи, не удалось обнаружить даже Эйзеншимлу и его вездесущим помощникам.) Издатель «Пиплс уикли» Бенджамин Эдвардс Грин был ярым сторонником Юга. Поселившись в Вашингтоне в 1868 году, он, используя конфликт между Э. Джонсоном и радикальными республиканцами, естественно, пытался представить его противников также заклятыми врагами Линкольна, чтобы использовать имя убитого великого президента в партийной борьбе. Его статья, содержащая множество явно фантастических сведений, была орудием политической пропаганды и ставила целью с помощью заведомых фантазий представить Линкольна поборником линии на примирение с побежденными плантаторами и противником «фанатиков и аболиционистов».

Поскольку теория «северного заговора», в котором участвовали Стентон и другие влиятельные лица в Вашингтоне и Нью-Йорке, не получила пока убедительного документального подтверждения и породила к тому же различные мистификации, внимание снова переключилось на гипотезу о южном заговоре, казалось бы, дискредитированной еще в прошлом веке. Бывшие руководители Юга, включая Д. Девиса, были кровно заинтересованы в том, чтобы доказать свою личную и правительства Конфедерации непричастность к убийству Линкольна, совершенного одиночкой-маньяком Бутом, чьи связи с южными властями северное правительство обосновывало лишь показаниями подкупленных лжесвидетелей. Эти утверждения было тем труднее опровергнуть, что большинство действий южных агентов вообще никогда не фиксировалось на бумаге, а большая часть из все же имевшихся документов была уничтожена после разгрома Конфедерации. Тем не менее многое удалось установить историкам в последние годы. В 1988 году был опубликован фундаментальный труд кадровых сотрудников американской разведки А. Тайдуэла и Д. У. Гэдди, написанный в сотрудничестве со специалистом по истории Д. О. Холлом, «Возмездие. Разведка Конфедерации и убийство Линкольна». Они прямо указывают, что их версия заговора совпадает с той, которая была выдвинута еще в 1865 году федеральными властями, не имевшими, однако, достаточно доказательств в ее пользу. Собранный авторами большой и ранее остававшийся неизвестным архивный материал свидетельствует о крайней активизации секретной службы Конфедерации зимой и весной 1865 года. Выявленные факты позволяют с большой долей вероятности считать, что Бут все это время выполнял прямые указания южной разведки. Он неоднократно встречался с южными эмиссарами в США и Канаде, были выделены специальные южные воинские части, которые должны были участвовать в похищении Линкольна и доставить его на территорию Конфедерации. Убийство Линкольна после капитуляции армии генерала Ли вовсе не было актом безумца, а вытекало из обстановки, сложившейся в первой половине апреля. Ведь сдалась только одна, хотя и главная, армия Конфедерации. Паника и хаос, которые должны были возникнуть после убийства президента в Вашингтоне, могли спасти южан от полного поражения. Авторы «Возмездия» ничего не говорят о возможных связях южной разведки с влиятельными кругами на севере, но это еще не значит, что таких связей вообще не существовало.

В конце 1992 года, рецензируя в «Книжном обозрении Нью-Йорк Таймса» книгу Д. Смита о семействе Бута «Американская готика», М. Питерс писала: «Ужасающее пересечение судьбы президента, питавшего роковую страсть к театру, и актера, питавшего роковую ненависть к президенту, является одной из величайших драм Америки. Убийство Д. Ф. Кеннеди, поразившее сознание нашего поколения, бледнеет при сравнении с ней. Несмотря на все обаяние Кеннеди и его жены, он все же не был человеком такого масштаба, как Линкольн, а по сравнению с дьявольски красивым и талантливым Джоном Уилксом Бутом Ли Харви Освальд просто ничтожество». Наука пока не располагает данными, кто был закулисным режиссером драмы в театре Форда, лишившей американский народ его великого президента.

Первый импичмент

Когда вице-президент Эндрю Джонсон после убийства Авраама Линкольна занял его место в Белом доме, многим новый глава государства казался гарантией того, что политика полного подавления сопротивления разгромленных плантаторов окончательно восторжествует. «Белый бедняк», решительный противник сецессии, он вызывал ненависть и насмешки со стороны плантаторской аристократии и крупнобуржуазных кругов Севера.

Но скоро мнение плантаторов и их единомышленников на Севере о «пьяном портном из Теннесси» круто изменилось. Джонсон выступил за прекращение военного режима на Юге, за возвращение побежденным рабовладельческим штатам — после чисто формального осуждения ими недавнего мятежа — права выбора собственных органов управления и посылки своих депутатов в федеральный конгресс в Вашингтоне. На практике это было равнозначно тому, чтобы вернуть Юг под контроль рабовладельцев. Там, где подобные меры стали проводиться в жизнь, законодательные собрания штатов под диктовку плантаторов приняли пресловутые «черные кодексы», по сути дела восстанавливавшие невольничество. По всему Югу прокатилась волна расправ с неграми и белыми, сотрудничавшими с федеральными властями. Особенно жестоким был погром в Новом Орлеане в июле 1866 года. Южане-полицейские убили около 200 негров и белых — сторонников расового равноправия. Федеральные войска, парализованные приказами из Белого дома, не препятствовали разгулу кровавого насилия.

Гражданская война, поглотившая сотни тысяч жертв, закончилась всего за год до этого. Раны еще не зажили. Весь Север охватила волна негодования, когда выявилась попытка зачеркнуть результаты дорого доставшейся победы американского народа над рабовладельцами. Конгресс принял законы о реконструкции Юга, установившие военный контроль над территорией бывшей Конфедерации. Законодательные собрания южных штатов, состоявшие главным образом из недавних мятежников, были распущены, негры в ряде мест получили — причем на бумаге — равные с белыми политические права.

Все эти законодательные меры неизменно сопровождались президентским вето. Только благодаря тому, что республиканская партия имела подавляющее большинство в обеих палатах федерального конгресса, она смогла в соответствии с конституцией провести эти законы, несмотря на возражения Джонсона. Однако он, не ограничиваясь использованием права вето, продолжал упорный саботаж уже принятых законов, мешая их претворению в жизнь. Президент делал это с демагогическими ссылками на «незаконность» лишения штатов бывшей Конфедерации тех прав, которыми их наделила конституция. Согласно казуистической «южной» логике Джонсона, участие в мятеже нисколько не лишало штаты прав и, наоборот, не наделяло федеральные власти правом вмешиваться во «внутренние» дела плантаторов. Реакции было особенно выгодно, что Джонсон старался вдобавок делать вид, будто он в первую очередь озабочен защитой интересов «белых бедняков» на Юге. Они, мол, могли быть ущемлены такой «федеральной узурпацией». Нечего и говорить, что дело обстояло совершенно иначе: «белые бедняки» были жизненно заинтересованы в проведении мер, которые ликвидировали бы плантаторское засилье.

Радикальные республиканцы — часть правящей партии, которая выражала настроения промышленной буржуазии, не желавшей восстановления господства на Юге бывших рабовладельцев, и которая опиралась в те годы на поддержку народных масс, — резко осуждала политику Джонсона. Однако сами радикальные республиканцы были далеко не единодушны. Среди их лидеров наряду с искренними революционными демократами имелись в немалом числе буржуазные карьеристы и политиканы. Некоторые из них собирались нажиться, заняв высокие посты в аппарате управления, созданном для реконструкции Юга (и, надо добавить, весьма преуспели в этом намерении).

…Отношения между президентом, которого стала активно поддерживать оппозиционная демократическая партия, и конгрессом стали все более осложняться. Именно в это время со стороны радикальных республиканцев высказывались уже известные нам подозрения, не причастен ли Джонсон к убийству Линкольна. И одновременно (в борьбе все средства хороши) противники Джонсона обличали его (а позже вставшего на сторону президента председателя военного трибунала Бингема, судившего соучастников Бута) в том, что он не помиловал Мэри Саррет. Один из лидеров радикальных республиканцев, генерал Бен Батлер заявил, например, что была осуждена «невиновная женщина», что Бингем знал о существовании дневника Бута, в котором раскрывались планы заговорщиков, и даже позволил, чтобы из этого дневника были вырваны важные страницы.

В палате представителей и в сенате был поставлен вопрос о том, не следует ли воспользоваться тем единственным средством, которое предоставляла конституция для смещения президента.

Для этого требовалось предать президента по решению палаты представителей суду сената и добиться одобрения выдвинутых обвинений двумя третями голосов. Первоначально такое крайнее предложение нашло не много сторонников. Взамен были приняты законы, ставившие целью ограничить возможность президента вести политику, противоположную желаниям законодательной власти. Был утвержден Акт о занятии государственных должностей, запрещавший не только назначение, но и смещение президентом лиц без согласия сената. Джонсон в ответ на это снял с должности военного министра Стентона, который руководил всей административной машиной, осуществлявшей реконструкцию Юга. Стентон отказался подчиниться приказу президента и уступить место временно назначенному на пост министра генералу Д. Томасу. Этот инцидент окончательно переполнил чашу терпения республиканского большинства в конгрессе.

В обстановке крайнего возбуждения палата представителей утром в субботу, 22 февраля 1868 года — в день рождения Джорджа Вашингтона, — приступила к обсуждению вопроса об импичменте, т. е. обвинении президента, которое предавало бы его суду сената за совершение должностных преступлений. Комиссия по реконструкции южных штатов палаты представителей подготовила доклад, торжественно зачитанный Т. Стивенсом. В докладе содержалось предложение «обвинить Эндрю Джонсона в тяжких преступлениях и проступках». Меньшинство — депутаты от демократической партии — потребовало дебатов и отсрочки заседаний. Дискуссия была перенесена на понедельник, но по постановлению палаты эти прения в протоколы должны были быть занесены под датой 22 февраля. Именно в этот день рождения первого президента США, ставший национальным праздником, было решено осудить недостойного преемника Джорджа Вашингтона.

В воскресенье столицу заполнили тревожные слухи. Распространялись известия, будто сторонники Джонсона в штате Мэриленд, одетые в форму солдат Конфедерации, движутся к столице, чтобы силой заставить конгресс подчиниться президенту. Утром в понедельник возобновились прения, после которых с заключительным словом выступил Стивенс. Только огромным напряжением воли этот источенный недугом, уже смертельно больной человек сумел заставить себя произнести первую часть своей блестящей речи. На середине ее он, совершенно обессиленный, опустился в кресло, предоставив клерку дочитать конец выступления. После речи Стивенса началось голосование. 126 республиканцев высказались за импичмент, 47 — против. Назавтра Стивенс, опираясь на плечо одного из своих коллег, явился в сенат, где заявил, что «народ Соединенных Штатов» осудил Эндрю Джонсона за совершенные на посту президента тяжкие преступления. Далее последовали юридические формальности — назначение сенатской комиссии, которая должна была подготовить правила процедуры и вести переговоры с председателем Верховного суда Чейзом, явно не разделявшим в это время взглядов радикальных республиканцев. Немногочисленные случаи применения импичмента, которые можно было бы рассматривать как прецеденты, относились только к обвинению второстепенных чиновников и слабо подходили для суда над президентом. В соответствии с рекомендациями своей юридической комиссии сенат голосами республиканского большинства одобрил 25 процедурных правил, регулировавших все ситуации, которые могли возникнуть в ходе процесса. Здесь, однако, вмешался Чейз, направивший письмо сенату, где утверждалось, что тот не имеет права заседать как судебная инстанция, пока не будет получен обвинительный акт — подготовляемый палатой представителей «Статьи импичмента». А не будучи судебным органом, сенат не полномочен решать и процедурные вопросы, относящиеся к ведению процесса. Это была далеко не последняя попытка затормозить начало суда над Джонсоном.

Тем временем палата представителей обсуждала «Статьи импичмента». Первые проекты подверглись резкой критике. Спор шел о том, сужать ли круг обвинений, ограничиваясь лишь наиболее доказуемыми с чисто юридической точки зрения (в основном незаконное смещение Стентона); или, наоборот, расширить этот круг за счет осуждения других деяний Джонсона, явно направленных против интересов народа, хотя их труднее было формально квалифицировать как должностное преступление, то есть прямое нарушение долга и обязанностей президента. Однако и среди более широко сформулированных обвинений не находилось места для главного — обличения циничного предательства хозяином Белого дома тех идеалов, за которые сражались народные массы в гражданской войне, готовность Джонсона вернуть плантаторам утерянный ими контроль над южными штатами, сохранить полурабское положение негров, снять все преграды для ку-клукс-клановского террора. Все это никак не вмещалось в узкие юридические рамки «Статей импичмента» и находило в них лишь слабое отражение. Джонсона, оказывается, можно было обвинять только в нарушении тех или иных положений закона о замещении государственных должностей, а не в потворстве бесчинствам «прощеных» конфедератов, кровавым погромам негров. Вопрос, касавшийся судеб миллионов людей, низводился до уровня спора о толковании отдельных административных правил, что настежь открывало дверь для софистики защитников Джонсона. Попытка вести «по-конституционному» войну против южных плантаторов едва не лишила Север победы. Попытка «по-конституционному» решить вопрос о попрании президентом воли народа, невыполнении тех обещаний, благодаря которым он вместе с Авраамом Линкольном получил вотум доверия избирателей, с самого начала ослабляла позиции радикальных республиканцев. Они побоялись апеллировать к народным массам. К тому же правое крыло радикальных республиканцев явно поддалось нажиму со стороны консервативных кругов, демократов и группы сторонников Джонсона, демагогически требовавших, чтобы суд над президентом не носил характера «политического преследования».

Стивенс и некоторые другие лидеры радикальных республиканцев понимали, какую угрозу представляло такое сужение границ обвинения, и пытались расширить эти рамки двояким путем. Во-первых, добавлением к уже разработанным десяти более «узким» по содержанию статьям одиннадцатой, повторяющей их в более общей, суммарной форме. Дополнительный параграф придавал большую значимость всему импичменту и вместе с тем мог привлечь голоса колеблющихся, которые рассматривали суд над Джонсоном как чисто юридическую процедуру и считали недостаточно доказанными те или иные конкретные нарушения закона, о чем говорилось в других статьях обвинительного акта. Вторым путем было подчеркивание политического смысла процесса в речах, обосновывавших различные статьи обвинения. Однако эта тактика нисколько не помешала адвокатам президента свести все дело к действительной или мнимой недоказанности тех или иных технических нарушений Джонсоном прав конгресса и превышения им своих полномочий, что и составляло основное содержание импичмента. Между тем смысл как раз заключался в преступном, противоречащем народным интересам использовании Джонсоном полномочий президента. А это главное оставалось за пределами импичмента и фигурировало только в речах отдельных депутатов (их было семь, включая Стивенса), которым палата представителей поручила поддерживать обвинение в сенате.

Вся палата во главе со спикером Колфексом прибыла в сенат, чтобы присутствовать при зачтении ее уполномоченными «Статей импичмента», выдвинутого против президента.

7 марта сенат, преобразованный в судебный орган, уведомил Белый дом, что через неделю президент должен будет дать ответ на эти обвинения. 13 марта перед сенатом вместо самого президента предстали его адвокаты (включая министра юстиции, предварительно подавшего в отставку, дабы избежать упрека в том, что защита Джонсона ведется лицами, получающими государственное жалованье). Адвокаты прежде всего потребовали 40 дней для подготовки к защите. После жарких прений этот срок был сокращен сенатом до 10 дней.

23 марта адвокаты представили ответ на обвинения. Уже на следующий день уполномоченные палаты представителей, избравшие председателем Стивенса, передали свою «реплику» по поводу ответа. 30 марта они начали предъявлять доказательства виновности Джонсона. С большой речью выступил один из уполномоченных, генерал Батлер. Он стремился убедить сенат, что действия, явно идущие вразрез с интересами народа, одним этим уже являются нарушением конституции и обязанностей президента. Даже если Джонсон не нарушил бы буквы закона, подобное использование исполнительной власти, которое «диктуется ложными мотивами и преследует ложные цели», является преступлением. Стараясь повлиять на сенаторов, рассматривающих импичмент только в юридическом плане, Батлер говорил: «Вы сами являетесь законом, связанные лишь естественными принципами равенства и справедливости. Безопасность народа является высшим законом». Вместе с тем Батлер подверг подробному разбору те нарушения закона, которые инкриминировались Джонсону. Он отверг уловку адвокатов президента, ссылавшихся на «антиконституционность» этих законов. Ведь долг президента — исполнять все законы, кроме тех, которые будут объявлены Верховным судом противоречащими конституции. Представленная уполномоченным масса документов должна была подтвердить факт нарушения президентом законов, принятых конгрессом.

Ответ адвокатов был целиком основан на стремлении свести весь вопрос к его юридическому аспекту и с помощью крючкотворства представить законными действия Джонсона. Например, один из адвокатов, Кэртис, так обосновал смещение Стентона. Военный министр был назначен президентом Линкольном в 1862 году. При вторичном вступлении Линкольна на должность президента весной 1865 года Стентон не был еще раз утвержден в качестве министра ни главой государства, ни сенатом, а просто продолжал отправлять свои обязанности. Следовательно, полномочия Стентона юридически истекли одновременно с окончанием первого президентства Линкольна, и поэтому военный министр не подпадал под действие позднее принятого Акта о занятии государственных должностей. Кроме того, Стентон не был фактически уволен: он ведь отказался подчиниться приказу президента и не покинул здания военного министерства. Иначе говоря, имело место не смещение, а только попытка смещения, за которую закон не предусматривает никакого наказания. К тому же, чтобы сделать действия Джонсона наказуемыми, надо еще доказать наличие у него сознательного намерения не подчиняться требованиям Акта о занятии государственных должностей, а это доказать невозможно. Напротив, имеются свидетельства в пользу того, что Джонсон действовал на основании рекомендации своих министров и советников по конституционным вопросам. А они считали, что смещение Стентона является вполне легальной мерой.

Подобные же доводы и увертки содержались и в тех разделах выступлений адвокатов, которые были призваны опровергнуть остальные статьи импичмента. День за днем проходили в обсуждении бесконечных юридических тонкостей, далеких от существа дела. Защита стремилась выиграть время, используя как предлог даже болезнь адвоката Стенбери. Батлер тогда напомнил, что на карту поставлены ценности, за которые погибли 300 тыс. солдат северной армии, что от окончания процесса зависит безопасность противников рабства на Юге, как негров так и белых. В ответ последовало наглое замечание адвоката У. Эварта, что, мол, защиту обвиняют в затягивании процесса, а суду пришлось 20 минут выслушивать болтовню достопочтенных уполномоченных о ку-клукс-клане. (Джонсон, узнав об этом выпаде, считал, что Эварт употребил еще недостаточно «сильные выражения»!)

Уполномоченные палаты представителей в своих заявлениях настаивали на осуждении. Речь Стивенса была последним публичным выступлением этого верного поборника гражданских прав угнетенных негров. Его пришлось внести на носилках в зал заседания, и он смог произнести только несколько слов; текст речи был зачитан Беном Батлером. Стивенс требовал, чтобы Джонсон — это «порождение убийства» — не избегнул кары закона. Адвокаты в своих заключительных речах снова двинули в бой всю тяжелую артиллерию своего «конституционного» крючкотворства, запугивая опасностью, которую будет представлять такой прецедент, как смешение президента. Весь арсенал этих «аргументов» был рассчитан на колеблющихся членов сената, на «болото», изображавшее из себя наиболее беспристрастных и неподкупных стражей конституции.

Сенат состоял из 54 человек. Девять из них были членами демократической партии, трое — сторонниками Джонсона. Эти 12 сенаторов в любом случае проголосовали бы за оправдание. Оставалось 42 республиканца. Для осуждения президента требовалось собрать не менее двух третей голосов, иначе говоря, его должны были поддержать минимум 36 сенаторов, т. е. значительно меньше, чем было республиканцев в верхней палате конгресса. Но республиканское большинство было расколото. Только 30 сенаторов заранее решили ответить «да» на вопрос о виновности президента. Как проголосуют 12 «умеренных» республиканцев, оставалось неизвестным. Достаточно было немногим более половины из них отвергнуть обвинение, чтобы оно не собрало необходимого большинства. Обе стороны не жалели сил, чтобы перетянуть голоса «болота», пуская в ход лесть, угрозы и обещания.

26 мая 1868 года при решающем голосовании с осознанным или неосознанным фарисейством часть колеблющихся сенаторов сыграли роль «защитников конституции». За осуждение высказались 35 сенаторов, против — 19, до двух третей недоставало одного голоса…

Джонсон еще на целый год остался в Белом доме. Его сменил там весной 1869 года кандидат радикальных республиканцев генерал Уилис Грант, переизбранный в 1872 году на второй срок. В правление Гранта происходила быстрая дезинтеграция радикальных республиканцев, которые прогрессивную роль уже сыграли. Многие из их лидеров превратились даже в участников темных финансовых афер.

У этих дельцов ничего не осталось от благородного огня, которым некогда горел Тадеуш Стивенс, похороненный, по его желанию, на скромном негритянском кладбище (даже собственную смерть он хотел превратить в демонстрацию против расовой дискриминации, борьбе с которой он отдал свою жизнь). Шли годы. У северной буржуазии было все меньше причин и охоты ссориться с южными плантаторами. Когда в 1877 году Гранта сменил в Белом доме республиканец Хейс, с реконструкцией Юга было покончено. Негры были преданы республиканской партией, в южных штатах воцарилась система жесточайшего расового гнета. Таков был эпилог единственного в истории США суда над президентом.

Законы и коррупция

Маленький великий человек

Рабочие Марселя, следуя примеру Парижа, 28 марта 1871 года захватили власть в главном портовом городе южной Франции. Революционеры овладели почтой и телеграфом, установили контроль над отправляемой корреспонденцией.

Глава версальского правительства Тьер поручил восстановление буржуазного «порядка» в Марселе генералу Эспивану де ла Вильбоа. Это был тупой монархист и клерикал, сделавший карьеру угодливостью в гостиных знатных дам и выказавший полную неспособность в войне против Пруссии. Теперь этот чванливый и жестокий палач, обрадованный приказом кровавого карлика из Версаля, собирался взять реванш в сражении с коммунарами, не имевшими ни патронов, ни продовольствия. И тут генералу предложил свои услуги другой карлик — франтовато одетый маленький, толстый человечек на непомерно коротких кривых ножках и с огромной уродливой головой. Жирное лицо карлика, окаймленное «солидными» баками, украшали рачьи глаза и оттопыренная нижняя губа. Его жена, разъяснил он, сдавала в своем доме квартиру Восточной телеграфной компании, которая имела свой собственный кабель до города Оран в Алжире. Компания разрешила присоединить этот кабель к кабелю, идущему к Версалю. Так была установлена связь с правительством Тьера, и генерал Вильбоа получил окончательные инструкции о расправе с инсургентами.

Марсельская коммуна была потоплена в крови. А супруг домовладелицы за свои шпионские заслуги был уполномочен лично сообщить об этом в Версаль.

Карлик на кривых ногах звался Генрих Георг Стефан де Бловиц. Он родился в 1825 году в Чехии, в немецкой дворянской семье. Однако мы знаем историю ранних лет жизни Бловица только из его собственных «мемуаров», а они скорее напоминают не воспоминания, а плутовской роман, правда, очень подпорченный непомерным тщеславием автора и главного героя этого повествования. Если верить Бловицу, когда ему было 16 лет, цыганка в глухой деревне на хорватской границе предсказала его дальнейшую судьбу.

«Когда колдунья подошла ко мне, — рассказывает Бловиц, — она внезапно оживилась, и ее тусклые глаза засверкали.

— Никогда еще не видела я такую руку, как у тебя, — сказала она. — Тебя ждет завидная судьба.

— Что именно? — спросил я.

— Ты будешь сидеть рядом с королями и обедать вместе с принцами».

И действительно, воспоминания Бловица до краев заполнены рассказами о его непрерывных успехах в высшем свете, о благосклонности монархов, дружбе с министрами и встречах с другими титулованными особами рангом, конечно, не ниже графов и князей. Нет недостатка, разумеется, и в галантных приключениях, в которых Черномор с дипломатическими бачками нередко предстает в амплуа первого любовника. Как-то раз, повествует он, Бисмарк и германская разведка подослали к нему прекрасную и коварную красавицу княгиню Кральта разузнать одну важную тайну. Находясь вечером в салоне княгини, Бловиц был настолько покорен ее красотой и несравненным обаянием, что готов был проболтаться. Но тут он обратил внимание на одну необычную вещь: «Я заметил, что пламя свечи в канделябре, стоявшем у зеркала, отклонилось и стало вдруг мерцать. Меня это удивило, так как двери и окна были заперты. Я не мог определить, откуда идет ток воздуха, отклонявший пламя свечи. Подойдя к канделябру, я почувствовал, что дует от зеркала. Тут я сразу понял, что попал в ловушку. Внимательно исследовав зеркало, я заметил, что оно состоит из двух створок, между которыми теперь был слабый промежуток. Очевидно, там стоял кто-то и подслушивал. Я указал княгине на мерцающую свечу и на скважину в зеркале и сказал возможно более спокойно:

— Сударыня, ваши хитрости бесполезны. Я понял все.

Княгиня взглянула на меня и нажала пуговку электрического звонка. Явился лакей. Не глядя на меня, она указала мне на дверь».

Однако далеко не во всех случаях нашему галантному рыцарю указывали на дверь. Часто он подвизался и в роли благородного спасителя таинственных молодых красавиц (тоже, конечно, сплошь принцесс и герцогинь), при этом угрожая их преследователям — все больше владетельным князьям — чуть ли не военными действиями со стороны концерна великих держав.

На деле влияние Бловицу обеспечила сила, которую называли шестой великой европейской державой, — английская газета «Таймс». Настоящая карьера Бловица началась в кровавые майские дни 1871 года, когда опьяневшие от крови версальцы творили чудовищную расправу с пленными коммунарами под восторженное улюлюканье злорадствующей толпы буржуазных дам. Кровавая оргия в Париже вызвала некоторое смущение даже у вполне респектабельных консервативных газет за рубежом. Тьеру хотелось, чтобы отчеты о массовых зверствах печатались бы с оговорками и умолчаниями, способными как-то смягчить общую картину. Поэтому он был очень доволен, когда узнал, что давно уже знакомый ему Бловиц, бывший ранее второстепенным журналистом, получил временно должность помощника парижского корреспондента «Таймс».

Оба карлика хитрили: Тьер хотел превратить Бловица в орудие для осуществления своих целей, а Бловиц — Тьера. Используя свое знакомство с главой французского правительства, Бловиц добывал первоклассную информацию, которую не получали другие корреспонденты. Однажды Бловиц заметил издалека, что Тьер говорит с одним иностранным (очевидно, немецким) послом. Когда Бловиц подошел к Тьеру, беседа уже закончилась. Глава правительства, имевший несколько смущенный вид, разъяснил временному корреспонденту «Таймс», что посол сообщил ему о своем удовлетворении некоторыми шагами, предпринятыми министерством Тьера. Но Бловиц был не меньшим шулером, чем его собеседник, и по виду премьера понял, что тот лжет. Бловиц воздержался от посылки в «Таймс» сведений, полученных от Тьера, а путем расспросов ряда знакомых лиц сумел установить истинное содержание разговора: посол заявлял резкий протест против действий французского правительства. Когда в «Таймс» появилось сообщение о встрече изворотливого премьера с послом, все соперники Тьера пришли в восторг, а тот, конечно, был в совершенной ярости: «Я никому не говорил о беседе с послом, — кричал он Бловицу. — Вы подслушивали нас, Вы не смели писать об этом!» Но Бловица словами было не пронять, а ссориться даже с временным корреспондентом «Таймс» — не расчет. Карлики вскоре снова нашли общий язык.

В 1874 году Бловиц сумел наконец получить место постоянного парижского корреспондента «Таймс», занять которое стремилось немало влиятельных лиц. Помог ему на этот раз монархический переворот в Испании. Почуяв сенсацию, Бловиц помчался в испанское посольство, пытаясь получить подтверждение известия о захвате власти в Мадриде генералом Кампосом. Посол республиканского правительства старался уверить Бловица и других корреспондентов, что в Мадриде была лишь совершена неудачная и легко подавленная попытка поднять восстание. Бловиц, однако, сделал вывод противоположного характера, наблюдая за положением дел в самом посольстве. Его глава направлял курьера за курьером на телеграф, но из Мадрида не приходило никаких известий. Когда правительство побеждает, размышлял Бловиц, посольство никогда не испытывает недостатка в победных реляциях, когда же, напротив, правительство свергают, наступает очередь послов тщетно бомбардировать начальство телеграммами с просьбой об информации. Словом, Бловиц послу не поверил, но и сообщать о перевороте как о свершившемся факте не решился. Рванулся Бловиц было к находившемуся в Париже претенденту на престол принцу Астурийскому (впоследствии король Альфонс XII), но там никого не пускали дальше ворот, охранявшихся полицией, а около них стояла толпа любопытных и дежурили другие корреспонденты. Все же Бловиц сумел обойти соперников. Он разыскал старого знакомого, графа Бануэлоса, приближенного принца Астурийского, и тот повез его в своей карете к претенденту. Бловиц забился в самый темный угол экипажа. Карету пропустили. В последний момент раздался вопль одураченных конкурентов: «Бловиц в карете!» Посыпались брань и проклятия, но было уже поздно. На другой день «Таймс» — единственная из всех английских газет — напечатала подробности о перевороте, а еще через три недели Бловиц стал ее постоянным корреспондентом в Париже.

Генрих Георг Стефан де Бловиц

В 1875 году «маленькому великому человеку», как стали звать Бловица, удалось заранее сообщить о намерении Германии начать новую «превентивную» войну против быстро оправлявшейся от разгрома Франции, и это не могло снискать ему благосклонность Бисмарка. А между тем в 1878 году в Берлине собрался международный конгресс, который должен был в очередной раз разрешать «восточный вопрос» — вопрос о судьбах народов и территорий, расположенных в европейской части турецкой империи, или, иначе говоря, судьбу Балкан и режим проливов Дарданеллы и Босфор.

От Бисмарка ждать информации было, конечно, нечего. «Уполномоченный Франции, — вспоминал потом Бловиц, — был робок, английские дипломаты из принципа ничего не сообщают журналистам, русские дипломаты не доверяли представителю английской газеты, австрийцы, страшась Германии и России, молчали, как немые. Что же касается турецких дипломатов, то они трепетали даже от собственной тени». Учитывая все это, Бловиц создал свою частную разведку. Он послал вперед нанятого им авантюриста, который под видом богатого молодого человека из почтенной семьи должен был втереться в доверие к одному из дипломатов.

Авантюрист вскоре был принят этим сановником на службу в качестве секретаря без жалованья, обучающегося сложной дипломатической профессии. За всеми канцеляристами очень следили, поэтому Бловиц и его агент делали вид, что не знакомы друг с другом. Они лишь обедали в одном и том же ресторане, который посещали многие дипломаты и журналисты, и… носили одинаковые цилиндры. Легко догадаться, что при уходе Бловиц надевал цилиндр своего агента, под шелковой подкладкой которого находились краткие протоколы заседаний конгресса и переговоров между отдельными державами. Но и эти протоколы именно из-за их краткости были недостаточны для того, чтобы заполнить ими содержание длинных корреспонденций в Лондон. Отталкиваясь от того немногого, что успевал записывать его агент, Бловиц начинал обход знакомых дипломатов и по крохам восполнял все звенья, которых недоставало для полного рассказа об очередном заседании конгресса.

Пронырливость, мертвая хватка в разговорах и чутье ищейки не раз помогали корреспонденту «Таймс». Газета напечатала подробное изложение речи русского канцлера Горчакова. Бловицу удалось заранее узнать, что после долгих столкновений английские и русские делегаты пришли наконец к соглашению по основным вопросам, и отъезд в Лондон, которым угрожал британский премьер Дизраэли (был даже демонстративно заказан специальный поезд), так и не состоится. Телеграммы Бловица предотвратили панику на бирже, знавшей, что отъезд премьера — это почти наверняка война с Россией…

Бисмарк

Тем временем агент, доставлявший информацию Бловицу, стал возбуждать подозрение. Бловицу пришлось, щедро снабдив деньгами, отправить его в качестве эмигранта в Австралию, а до этого тот нашел себе заместителя. Конгресс шел к концу, и новый агент обещал заранее раздобыть точную копию трактата, который будет подписан на заключительном заседании. «Теперь мне нужно было преодолеть два препятствия, — рассказывал впоследствии в своих мемуарах Бловиц. — Во-первых, конгресс закрывался 13 июля, в субботу. Трактат был мне необходим 12-го, чтобы появился в газете 13-го, так как по воскресеньям газеты не выходят. В понедельник было бы уже поздно. Во-вторых, мало было достать трактат. Для меня было также важно, чтобы другие журналисты не имели его. Немецкие газеты были сердиты на Бисмарка за то, что он не принял их представителей. Я рассчитывал, что канцлер даст им трактат, чтобы успокоить их. Если документ появится в немецких газетах в субботу, то я потерплю поражение. Я был в отчаянии. Как помешать Бисмарку? Как протелеграфировать трактат в Лондон? Из Берлина было невозможно. Из Парижа было бы поздно. Остановился я на Брюсселе».

Бловицу удалось обвести вокруг пальца бельгийского посланника в Лондоне и получить от него разрешение в любое время дня и ночи передать длинную телеграмму. С помощью сложных маневров Бловиц помешал своим коллегам получить драгоценный документ. А в пятницу агент Бловица выкрал еще не подписанный трактат. Получив его, Бловиц с крайне удрученным видом отправился на вокзал, сообщая всем желающим, что он окончательно потерял надежду получить текст договора. На брюссельском телеграфе вначале было отказались передавать телеграмму, когда убедились, что она содержит важное дипломатическое соглашение, но записка от посланника уладила дело.

Когда делегаты конгресса еще только подписывали трактат, машины уже отпечатали субботний номер «Таймс» с полным текстом договора. Бисмарк был в ярости, а Штибера едва не хватил апоплексический удар. Современники уверяют, что Бисмарк, заходя в свой служебный кабинет, сразу же заглядывал под стол — нет ли там Бловица. Но дипломатический корреспондент «Таймс», как и все английские дипломаты, предпочитал воевать чужими руками.

«Панама»

В конце 70-х годов XIX в. Республика во Франции (третья по счету) упрочилась: выявилось бессилие всех фракций — монархистов-легитимистов, орлеанистов и бонапартистов — добиться реставрации на престоле одной из династий, прежде правивших страной. Через десятилетие новая угроза республиканскому строю, парламентаризму носила название «буланжизм». Оно было производным от имени генерала и одно время военного министра Буланже — безответственного демагога, заигрывавшего с массами, демонстрировавшего свой антимонархизм и республиканизм, разжигавшего шовинистические страсти и манившего толпу обещанием победоносной войны-реванша против Германии. Эти призывы бездарного карьериста в генеральском мундире грозили втянуть Францию одну, без союзников, в войну против мощной Германской империи, которая, со своей стороны, только ждала удобного случая, чтобы нанести сокрушительный удар по сопернице. Широкая, хотя неглубокая и эфемерная популярность самодовольного и неумного претендента в «демократические» диктаторы, его показной, наигранный якобинизм (за который Буланже прозвали Робеспьериком), его опасный курс на немедленную войну против более сильного противника встревожили влиятельные слои буржуазии, и особенно политиков из числа руководителей главных буржуазных партий — оппортунистов и радикалов.

27 января 1889 года Буланже был избран депутатом от Парижа подавляющим большинством голосов — это была высшая точка движения, после чего начался быстрый спад. Глава правительства Флоке, намекая на то, что тщеславный генерал, примерявший наполеоновскую треуголку, пока не продемонстрировал других талантов, кроме страсти к лошадям и наркотикам, иронически бросил:

— В ваши годы, господин генерал Буланже, Наполеон был уже мертв!

Ловкий интриган, министр внутренних дел Констан распустил слух о предстоящем аресте Буланже. Опасаясь попасть за решетку и переживая разлуку с уехавшей за границу любовницей Маргаритой де Боннеман, Буланже 1 апреля 1889 года бежал в Брюссель. Там Маргарита де Боннеман вскоре умерла, а безутешный любовник покончил с собой на ее могиле. «Цезарь оказался гарнизонным Ромео!» — с облегчением констатировали в правительственных кругах Парижа. Однако буланжистская партия и после смерти генерала пыталась продолжать подкоп под основы республиканского строя. «Панама» оказалась находкой для всех монархически настроенных врагов Республики.

…В 1879 году во Франции была создана компания для прорытия межокеанского канала через Панамский перешеек, окончательно оформленная в 1881 году, с капиталом в 900 млн. франков. Во главе компании стоял Ф. Лессепс, руководивший работами по прорытию Суэцкого канала. На сей раз проект был составлен неудовлетворительно, смета расходов чрезвычайно занижена. С 1881 по 1884 год было вынуто лишь 7 млн. куб. м. грунта из 120 млн., а уже истрачено более половины подписанного капитала и больше, чем было вообще получено наличными. Компания, залезшая в долги и оказавшаяся в отчаянном финансовом положении, решила поправить дела выпуском облигаций выигрышного займа, фактически лотереи. На это, однако, требовалось разрешение правительства, а оно было враждебно настроено к такой затее. Тогда заправилы компании организовали широкий подкуп печати, которая стала нападать на правительство за отсутствие доброй воли в отношении столь важного и перспективного предприятия. Вырвать взятку у компании под видом «платы за объявления» тогда не составляло особого труда. Один из юристов, которому впоследствии была поручена ликвидация дел Панамской компании, заявил: «Я считаю, что в определенное время было достаточно явиться в помещение компании с визитной карточкой редактора газеты или создать впечатление, что имеешь влияние на какую-либо газету, чтобы получить деньги». На это ушли несчетные миллионы.

От газетчиков старались не отставать парламентарии и члены правительства. Министр общественных работ Баиго запросил за свою помощь в проведении закона, разрешающего лотерею, ни много ни мало миллион франков. Получив в виде задатка 375 тыс., министр дал благоприятное заключение; еще раньше такое же заключение было получено от парламентской комиссии, основывавшей свои выводы исключительно на материалах, которые предоставлялись ей компанией. Тем не менее первый штурм не удался, так же как и два повторных — в ноябре 1887-го и январе 1888 года.

По мере того как дела компании шли все хуже, размеры подкупа печати — деньги получали буржуазные газеты всех политических направлений — все возрастали. Золотой дождь полился и на депутатов и министров — было подкуплено, по одним данным, несколько более 100, по другим — свыше 150 «народных избранников». Все это сопровождалось вакханалией воровства, взаимного вымогательства, подлогов и мошенничеств всякого рода. В марте комиссия палаты депутатов занялась обсуждением вопроса о лотерее. Из 11 членов комиссии шестеро высказались «против», пятеро — «за». Для создания нужного большинства был перекуплен за 200 тыс. франков один из шестерки — депутат Сан-Леруа. Комиссия представила благоприятный доклад, и 28 апреля палата депутатов 281 голосом против 120 одобрила законопроект о выигрышном займе. 4 июня он был утвержден 158 сенаторами (50 голосовали против). Мелкие вкладчики, привлеченные невиданной рекламой, внесли более 300 млн. франков. Но это не спасло компанию от крушения, уже 11 декабря она приостановила платежи. Выяснилось, что из собранных 1 млрд. 434 млн. франков на сами работы было истрачено 579 млн., да и то большая часть их попала в карманы подрядчиков. Остальная гигантская сумма — более 850 млн. — исчезла неизвестно куда.

Вопли сотен тысяч обманутых акционеров нисколько не смутили взяточников всех рангов. Однако политики, не замешанные (или просто меньше других замешанные) в «панамской» грязи, сразу же попытались нажить политический капитал на своей критике.

Три влиятельные группы, имевшие во многом противоположные интересы, пытались воздействовать на ход расследования причин панамской аферы. Во-первых, руководители Панамской компании во главе с Фердинандом Лессепсом, главной целью которых было доказать полную законность своих действий и объяснить некоторые «сомнительные» поступки желанием во что бы то ни стало спасти от крушения мероприятие, столь важное не только для сотен тысяч акционеров, но и для национальных интересов страны. Отсюда, объясняли они, и вынужденные компромиссы: приходилось больше, чем обычно, тратить на рекламу в печати и даже удовлетворять денежные аппетиты отдельных политиков; без их содействия нельзя было дальше продолжать строительство канала. Таким образом, бескорыстные директора Панамской компании если где-то и преступили границу, то это было следствием высокого сознания своего долга перед держателями акций и перед Францией. Так, или примерно так, оправдывались Лессепс и его коллеги, которых называли «финансовой Панамой», подразумевая, что их хозяйничанье привело к банкротству компании.

Вторая группа — руководители и видные деятели двух буржуазно-республиканских партий, оппортунистов и радикалов, получатели взяток и их друзья, опасавшиеся политических последствий того, что всплывут на поверхность факты вопиющей парламентской коррупции. Целью этой «политической Панамы» было воспрепятствовать расследованию фактов взяточничества и направить гнев акционеров и недовольство в стране против «финансовой Панамы» как центра темных биржевых спекуляций, подлогов и обманов. Наконец, третья группа — различные правые оппозиционные партии, включая монархистов всех толков и буланжистов. Находясь не у власти, лидеры этих групп воспользовались в несколько меньшей степени щедрыми подачками компании. Впрочем, насчет «меньшей меры» — это еще надлежит доказать. Во всяком случае манна небесная взяток щедро излилась и на многих политиков, сидевших на скамьях оппозиции. Известно, что Лессепс и ряд других героев «финансовой Панамы» поддерживали отношения с генералом Буланже. Во время сенсационных выборов в Париже, принесших успех генералу, сторонники компании распространяли лозунг: «Он голосовал за вас, проголосуем за него». Это нисколько не помешало оппозиции попытаться использовать панамскую аферу в своих целях.

Оппортунисты и радикалы всячески старались притушить панамский скандал, скрыть его связь с основами буржуазного строя. Монархисты и буланжисты, столь же усердно умалчивая об этом, вместе с тем использовали Панаму как предлог для критики справа республиканского строя. Претендент на французский престол граф Парижский объявил: «Учреждения развращают людей». Князь Виктор уверял: «Империя создала Суэц, а Республика — Панаму» (о другом «создании» империи — Седане — можно было и промолчать!). Буланжист Мильвуа кричал, что «парламентский режим целиком осужден». Подлинная оценка Панамы была дана лишь в социалистической печати и выступлениях депутатов-социалистов, которых с равным рвением пытались не замечать как правительство, так и монархическая оппозиция.

После краха Панамской компании в течение более чем двух лет происходила ликвидация ее дел под контролем лиц, назначенных правительством. В парламенте не раз раздавались требования стремившихся приобрести популярность депутатов о привлечении к ответственности директоров компании, виновных в разорении сотен тысяч вкладчиков. Все это крайне раздражало директоров, и один из них (следующий по значению за отцом и сыном Лессепсами), некий барон Коттю, в отместку передал министру внутренних дел Констану, совершенно бессовестному политическому карьеристу, список подкупленных парламентариев. Констан поспешил снять с важного документа фотографические копии. А когда при очередном правительственном кризисе Констан из-за враждебности президента Карно не попал в состав кабинета, он предъявил новому премьер-министру Лубе список взяточников, в большинстве своем принадлежавших к партии главы правительства. Лубе, скрепя сердце, передал реестр министру юстиции Рикару. Этот толстый напыщенный юрист из Руана, с седыми бакенбардами, известный под именем Прекрасная Фатьма (он был прозван так за сходство с танцовщицей, исполнявшей «танец живота» на Колониальной выставке), был воплощенной посредственностью. Рикар не проявил умения ни в попытках притушить дело, ни в стремлении изобразить бескомпромиссного борца за правду. Просочившиеся в прессу разоблачения заставили Рикара в начале ноября 1892 года согласиться на то, чтобы допросить банкира барона Рейнака.

Барон Жак де Рейнак являлся руководителем синдиката, ведавшего выпуском акций компании, а позднее облигаций выигрышного займа. Это был известный банкир, капиталы которого были вложены в самые различные предприятия не только во Франции, но и в самых отдаленных странах. Рейнак состоял, например, пайщиком железнодорожных компаний в Венесуэле и Общества по эксплуатации богатства Малайи. Его племянник Жозеф Рейнак возглавлял канцелярию известного политического деятеля Гамбетты (когда тот занимал пост премьер-министра), избирался депутатом и был главным редактором влиятельной газеты «La Republique Française» и своим человеком среди лидеров республиканцев-оппортунистов. Прочные связи обоих Рейнаков в финансовых и политических кругах способствовали тому, что они попали в число самых влиятельных денежных тузов французской столицы. Правда, ко времени, когда банкир Рейнак занялся делами Панамской компании, его состояние оказалось очень сильно расстроенным. Банкиру стало изменять ранее почти безошибочное чутье, столь помогавшее в различных финансовых спекуляциях. Рейнак как будто утратил умение пускать в ход мертвую хватку опытного биржевого волка, начал проявлять легкомыслие не только в пустяках, но и в серьезных вопросах. Боле того, он сам стал жертвой систематического шантажа со стороны другого, очень во многом на него похожего прожженного дельца, также сыгравшего большую роль в панамском скандале.

Ныне даже во Франции имя Корнелиуса Герца мало кому известно, кроме профессиональных историков. А между тем в конце прошлого века об этом низеньком, коренастом человеке с мясистым носом, хитрыми глазами, вкрадчивой речью прирожденного актера писала вся французская и иностранная печать. Каждое его действие подвергалось самым немыслимым истолкованиям, от связи с ним зависела политическая карьера наиболее влиятельных руководителей буржуазных партий, парламентариев и министров. Сколько было попыток представить его — этого типичного беззастенчивого хищника, точного слепка породившего его общества наживы — за некое исчадие ада, этаким демоном зла, которого будто бы отделяла пропасть от обычного добропорядочного буржуа!

Родившийся в 1845 году в эмигрантской семье в Безансоне, Герц в пятилетнем возрасте был увезен родителями в США, где получил какие-то начатки медицинского образования. Уже американским гражданином он вернулся на родину, участвовал в качестве полкового врача в войне против Пруссии, был награжден орденом Почетного легиона. После войны Герц возвратился в США, закончил медицинский институт в Чикаго (или просто купил диплом врача — такая торговля была тогда обычным способом пополнять институтскую кассу), женился на дочери фабриканта. Занявшись медицинской практикой, Герц, однако, вскоре проявил себя совсем в другой области — мошенничестве. Избегая расплаты за эти «художества», а еще в большей мере расплаты с многочисленными кредиторами, он исчез из поля зрения, вынырнув через некоторое время в Париже. Дебют американского врача без особых средств в роли изобретателя и предпринимателя оказался малоудачным, хотя он угадал выгоднейшие сферы приложения капитала: эксплуатацию только что сделанных тогда важнейших изобретений — телефона и электрического освещения. Первые неудачи не охладили пыла Герца, настойчиво пробивавшего себе путь к большим деньгам. Одной из причин невезения было отсутствие достаточных политических связей, которые обеспечили бы помощь администрации, чем поспешили воспользоваться конкуренты.

Наученный горьким опытом, Герц обзаводится влиятельными друзьями; в их числе лидер радикалов Жорж Клемансо. В финансировании его газеты «La Justice» («Справедливость») Герц принимает деятельное участие как близкий человек и единомышленник; это ведь куда лучше, чем грубая взятка, которую отверг бы Клемансо. Да и самого Герца — этого будто сошедшего со страниц бальзаковского романа героя наживы — было бы упрощением считать просто преуспевшим биржевым пройдохой. Нет, это был проходимец другого калибра, авантюрист с размахом, созданный из того же материала, из которого делаются крупные воротилы банков и биржи. Алчность, беспощадность дельца совмещались у него временами с политическим честолюбием и умением заставить других поверить в серьезность своих радикальных убеждений. Герцу была очень присуща страсть позабавиться, поиздеваться над своими достойными сподвижниками по походу против карманов вкладчиков, над грабителями-финансистами и продажными политиканами. Герц умел вкрасться в доверие. Одно время ему искренне верили даже Клемансо (его было совсем не просто провести) и Поль Дерулед, позднее обвинявший Клемансо в связи с Герцем. Он умел инсценировать и принципиальность, например, отказался участвовать в политической кампании буланжистов, чем заслужил глухую ненависть некоторых из них.

Во второй половине 80-х годов Герца уже знает «весь Париж» политиков и парламентариев. Его, как родного, принимают у президента Греви, зять которого торговал орденами. По рассказам одного современника, Герц подкупал депутатов, чтобы заставить военного министра Фрейсине под угрозами неблагоприятного вотума в палате депутатов передать новоиспеченному миллионеру контракты на выгодные поставки для армии. Понятно, что такому человеку было нетрудно добиваться все более высоких званий в списках Почетного легиона. Когда в 1886 году дело дошло до получения там высших чинов, заокеанские газеты ехидно напомнили о мошеннических операциях Герца в США. Однако писания американской прессы получили весьма слабый отзвук в Париже; да и вряд ли янки стоило поднимать большой шум — разве в их недавней истории не было случаев, когда лица, уличенные в самых грязных аферах, сохраняли свои вице-президентские или министерские кресла, не говоря уже о других менее видных постах?

Постепенно Герц все расширял сферу своего влияния. Он взял за правило поддерживать контакты с лидерами различных враждующих партий; так, генерал Буланже в бытность свою военным министром написал письмо, горячо поздравляя Герца как близкого друга с продвижением по лестнице славы в Почетном легионе. (Это письмо было потом бельмом на глазу у буланжистов и их союзников, пытавшихся свалить всю вину за парижские «успехи» Герца на оппортунистов и радикалов.) Дорогие подарки женам министров и депутатов (драгоценности или изысканная обстановка для новой квартиры) были обычным методом, применявшимся Герцем для завязывания и развития добрых отношений с нужными людьми. Старые связи использовались для установления новых. Во многих случаях Герц пускал в ход самые фантастические предложения, призванные, видимо, поразить воображение человека, которого никак не удавалось «приручить» другим способом. Анри Рошфор, известный в прошлом левый журналист, в эти годы уже круто повернувший в сторону реакции, уверяет, будто этот развязный делец пытался убедить его в том, что он в состоянии разрушить тройственный союз противников Франции — Германии, Австро-Венгрии и Италии и что он стремится к роли «благодетеля человечества». У Рошфора Герц не преуспел. Но это было исключением из правила.

Жорж Клемансо

Финансовые дела будущего «благодетеля человечества», знавшего «весь Париж», процветали, а это, в свою очередь, расширяло круг «друзей» Корнелиуса Герца. Политическая интрига шествовала под руку с финансовыми спекуляциями. И уже, наверное, даже и самому Герцу было не всегда ясно, что было для него средством, а что — целью, когда он стремился к округлению капитала, а когда — к удовлетворению не оставлявшей его страсти к политической игре, к рекламе, к возможности дать выход тем действительным чувствам, что вызывали у него все эти закупленные им на корню «сильные мира сего».

Особняком стоят отношения между доктором Герцем и банкиром Рейнаком. Последнего считали тем змием-искусителем, который соблазнил невинные души в столь многих министерских кабинетах, на парламентских скамьях и в креслах редакторов главных французских газет. Первые совместные действия Жака де Рейнака и Корнелиуса Герца относятся примерно к 1879 и 1880 годам. Несколько позднее для распространение акций компании Рейнак стал получать от нее крупные суммы денег; они шли на оплату рекламы в печати, на взятки и на вознаграждение трудов самого барона. В общем и целом эти суммы превысили 7,5 млн. франков.

Корнелиус Герц, со своей стороны, также выразил живейший интерес к тому, чтобы послужить Панамской компании. Когда в 1885 году правительство Бриссона отказало компании в просьбе выпустить облигации выигрышного займа, Герц предложил Шарлю де Лессепсу (сыну главы компании) добиться изменения этого решения правительства и благоприятного голосования в парламенте. При этом «всего» за 10 млн. франков. Предложение носило характер явной авантюры или просто мошенничества. Тем не менее Шарль де Лессепс выразил согласие заплатить эти деньги в случае, если Герц действительно добьется всего им обещанного. Причина могла быть и была только одна — за Герца поручился барон Рейнак.

Ничего не имея против подкупа парламентариев, Герц, видимо, решил, что на первых порах следует хорошенько выпотрошить денежные мешки компании в свою личную пользу. За 1885 год он достиг одного — ассигнования ему двумя порциями 600 тыс. франков, взамен которых компания просто ничего не получила. Изменения же правительственного решения и вотума парламента добился Рейнак, а вовсе не Герц. Возникал вопрос: зачем было такому опытному и по тогдашним меркам «добропорядочному» банкиру, как Рейнак, прикрывать своей гарантией заведомую аферу? Ответ несложен: только вследствие огромного влияния, какое оказывал Герц на Рейнака. В чем же тогда были причины этого влияния, которые столь усердно пытались разгадать полицейские и судьи, журналисты и историки.

Из сохранившихся обрывков корреспонденции Герца и Рейнака, относящейся к 1886 и 1887 годам, очевидно, что доктор имел основание говорить с бароном в угрожающих тонах. Например, в августе 1887 года Герц писал: «Или Вы выполните Ваши обязательства в отношении меня, или поставите меня в печальную необходимость так же пожертвовать Вами и Вашими родными, как Вы сами были безжалостны ко мне и моим родным». Герц то и дело грозил, что барон у него «запрыгает», и неизменно требовал денег, включая и миллионы за проведение через парламент закона о выпуске облигаций выигрышного займа, в «проталкивании» которого он не участвовал, будучи вдобавок ко всему в это время за границей. И тем не менее Герц не встречал отказа; он продолжал свое вымогательство в устной форме, когда был в Париже, и с помощью шифрованных или нешифрованных писем и телеграмм, когда доктор пребывал в своих заграничных поездках. В бумагах Рейнака после его смерти был обнаружен счет, озаглавленный «шантаж Герца». Из него явствует, что доктор изъял у банкира громадную сумму — 9 382 175 франков и настаивал на выплате все новых денег. Интересно отметить, что Клемансо и премьер-министр Флоке в 1888 году упрашивали Лессепса побудить Рейнака, чтобы он удовлетворил требования Корнелиуса Герца.

В ходе шантажа Рейнак тщетно пытался убедить Герца, что он не располагает больше никакими средствами, переданными компанией Панамского канала для подкупа парламентариев и министров. А для большей убедительности, в марте или апреле 1889 года барон переслал вымогателю список лиц, получивших взятки, и сумму, доставшуюся на долю каждого из достойных законодателей. Рейнак не мог не понимать, какое оружие он вкладывает в руки Герца, и тем не менее пошел на этот отчаянный ход. И снова вопрос: зачем?

Известно, что банкир сделал попытку избавиться от шантажиста с помощью наемного убийцы. Рейнак предложил некоему Амьелю, бывшему полицейскому агенту, изгнанному со службы, за крупное вознаграждение отравить Герца. Амьель предпочел, возможно, получив аванс, уехать в Бразилию, а оттуда послать Герцу предостережение относительно угрожавшей ему опасности. Герц с помощью своего адвоката Андрие предложил Амьелю уступить за определенную сумму письмо от его нанимателя. Сделка состоялась, и доктор получил письмо Рейнака к Амьелю. По совершенно необъяснимому легкомыслию барон даже не потрудился изменить свою подпись. Судя по показаниям, которые впоследствии давал Андрие, Герц объявил Рейнаку, что письма к Амьелю у него в руках. Рейнак пытался сначала обратить все дело в шутку, потом сказал, что хотел только заставить доктора уехать из Парижа, а кончил предложением прекратить распри, забыв старое, и даже просил руку дочери Герца для своего сына. Примерно через полгода после «примирения», видимо, недешево обошедшегося барону, Амьель неожиданно скончался. По одним намекам, он стал искупительной жертвой этого «примирения», по другим сведениям, причиной смерти был приступ астмы. Однако ясно, что Рейнак обратился к услугам Амьеля, когда был выведен из себя все новыми требованиями Герца.

Современники терялись в догадках относительно секрета Рейнака, которым владел Герц. Может быть, убийство Рейнаком какого-то банковского служащего, как это впоследствии уверял Герц? Совершение деяний, равносильных государственной измене, например занятие шпионажем в пользу одной из иностранных держав? Участие в каком-то тайном государственном деле исключительного значения? Во всяком случае спасение Рейнака от непрекращавшегося шантажа действительно стало рассматриваться правительством как дело государственной важности.

Герц не оставил своих вымогательств и после краха Панамской компании, когда Рейнаку вменялось соучастие в преступных действиях администрации, которой инкриминировалось мошенничество и нарушение доверия. Подобное обвинение не мешало Рейнаку продолжать свои дела.

Однако в ноябре 1892 года в воздухе уже стало ощущаться приближение какого-то нового скандала, связанного с Панамой. Велось строго секретное расследование (о нем ниже). Когда 8 ноября один из следователей явился в особняк барона на улицу Мюрилло, дом 20, ему сообщили, что хозяин дома путешествует по южным курортам. В конце второй декады слухи о предстоящих разоблачениях просочились в печать. Стали называть имя Рейнака. Самое интересное, что барон сам снабдил некоторые из газет сенсационной информацией при условии, что они лично его оставят в покое. Барон пытался с помощью взяток помешать выступлениям с разоблачениями в парламенте. 18 ноября буланжистская газета «Кокарда» обвинила председателя палаты депутатов Флоке в том, что он в 1888 году получил от Панамской компании 300 тыс. франков для покрытия расходов своих сторонников во время избирательной кампании. На следующий день началось обсуждение этого обвинения в палате депутатов…

Рано утром 19 ноября встревоженный Рейнак приехал на квартиру министра финансов Рувье. Банкир выглядел очень взволнованным и заявил, что для него вопрос жизни или смерти — добиться прекращения газетной кампании и что это вполне может сделать Корнелиус Герц. Рувье ответил, что он готов принять Герца и, следовательно, просить его оказать помощь барону. Рейнак ринулся за Герцем, но вскоре вернулся: доктор сказался больным. (Все это могло происходить только до 11 часов утра, когда началось заседание совета министров, в котором принял участие Рувье.) Позже по настоянию Рейнака Рувье согласился сопровождать банкира к Герцу, как разъяснил позднее министр финансов, исключительно из соображений человеколюбия. Рувье, однако, оговорил в качестве условия этого филантропического похода, чтобы при встрече присутствовал еще один свидетель. Сошлись на кандидатуре Клемансо. Лидера радикалов нашли в парламентском здании; он также согласился отправиться к Герцу.

После заседания палаты депутатов Рейнак вместе с Рувье поехали на улицу Анри Мартен, где жил Герц. Прибывший незадолго до этого Клемансо еще снимал пальто в прихожей, когда они вошли. Так по крайней мере позднее утверждал сам Клемансо, но, может быть, он уже успел переговорить с Герцем? Рейнак, находившийся в крайне нервном возбуждении, попросил Герца содействовать прекращению нападок печати. Герц отказал: теперь слишком поздно, надо было бы его ранее поставить в известность. Повторные настойчивые просьбы снова натолкнулись на отказ. Покинув Герца, Рейнак упросил Клемансо съездить с ним к бывшему министру внутренних дел Констану, которому открыто высказал свои подозрения, что тот инспирировал всю кампанию в печати.

Констан негодующе отрицал свою причастность к этим газетным статьям и заявил, что не может ничем помочь. Прощаясь с Клемансо после этого визита, Рейнак заявил:

— Я погиб!

Здесь необходимо остановиться и сделать оговорку: весь этот эпизод — визит к Герцу и Констану — нам известен только со слов Клемансо и Рувье. Заслуживают ли доверия их свидетельства? По мнению французского историка Дансета (результаты его исследований использовались нами во всем изложении «Панамы»), не заслуживают. О роли самих Рувье и Клемансо в их версии сказано столь мало, сколь возможно было сказать, не нарушая правдоподобия всей истории. Прежде всего, разумеется, «человеколюбие», о котором шла речь, было проявлено и Рувье и Клемансо, чтобы обезопасить самих себя: в интересах обоих было не допустить усиления скандала, причем как из политических, так и из сугубо личных мотивов. (Даже если считать, подобно некоторым биографам Клемансо, что и в этом случае лидер радикалов был озабочен только тем, чтобы предотвратить скандал.) Лишь это и могло побудить совсем не склонных к сентиментальности политиков пренебречь риском, который представляло их совместное путешествие с находившимся под следствием Рейнаком к Герцу, а потом поездка Клемансо к Констану, очень опасному и коварному политикану.

…На следующее утро около 7 часов слуга банкира, как обычно, постучался в дверь комнаты Рейнака. Находившийся там один из членов семьи сказал камердинеру, что его услуги не понадобятся, так как барон скончался. Племянник банкира поспешил направиться с известием об этой неожиданной смерти к председателю совета министров Лубе, одновременно поставив обо всем в известность А. Эбрара, главного редактора газеты «Тан», и Корнелиуса Герца. По некоторым сведениям, Герц в тот же день уехал в Лондон (по другим — доктор еще неделю оставался в Париже). Причиной кончины Рейнака, как было заявлено, явилось кровоизлияние в мозг. Бумаги покойного опечатали только через три дня. При этом обнаружилось отсутствие копий целого ряда писем, которые должны были находиться в личном архиве банкира.

Неуязвимость «шекаров»

Уже несколько дней ползли слухи, что предстоят новые сенсационные разоблачения. 21 ноября 1892 года в палате депутатов разразился такой скандал, какого давно не видели ко многому привыкшие парламентарии. Самые высокопоставленные лица вроде председателя палаты Флоке, в прошлом премьер-министра, с хорошо разыгранным негодованием заранее отвергали инсинуации об их причастности к панамской афере.

И вот на трибуне буланжист Жюль Деляйе — наглый горлопан, способный на любые выходки, буян и дебошир, с которым из-за его буйства опасались здороваться даже политические единомышленники и которого шесть или семь раз осуждали за клевету. Однако на сей раз Деляйе имел возможность устроить дебош по всем правилам игры, бесчинствовать с полным сознанием, что все козыри у него в руках. Постоянные возгласы с мест только подзадоривали демагога с луженой глоткой, подробно пересказывавшего все этапы панамской аферы и каждый раз повторявшего, что совместно с мошенниками из администрации действовали подкупленные ими депутаты. «Имена, назовите имена!» — неслись в ответ неистовые вопли со всех сторон. Но Деляйе и не думал называть имена, он повторял лишь вновь и вновь, что сообщит их только в одном случае — если палата назначит комиссию для расследования, что совсем не улыбалось ни министерству, ни правительственному большинству. А Деляйе опять перечислял случаи подкупа депутатов, министров, редакторов газет, сообщал суммы полученных ими взяток и снова, несмотря на истошные крики с требованием назвать имена, отвечал одно и то же:

— Назначьте комиссию для расследования!

Деляйе мог быть доволен. Скандал удался на славу — палата депутатов нехотя согласилась на создание комиссии в составе 33 человек. По желчному утверждению крайне правого националиста Барреса, 13 из них должны были подумать, как самим выйти сухими из воды, остальные были нерешительными людьми или просто невеждами. Во главе комиссии поставили отличавшегося суровым характером радикала, бывшего премьер-министра Анри Бриссона. («Парадная одежда и пустота внутри», — говорил о нем Гамбетта.) Через несколько дней разразился очередной министерский кризис. Германский посол в Париже граф Мюнстер писал своему начальству: «Правительство Лубе — Рибо, утонувшее в Панамском канале, немедленно воскресло в форме правительства Рибо — Лубе». Лубе занял пост министра внутренних дел. Рикар, скомпрометированный упорным отказом разрешить вскрытие тела Рейнака, не вошел в состав нового правительства. Новый министр юстиции Леон Буржуа приказал провести судебно-медицинское исследование трупа банкира. Результат был неопределенным — нельзя было ни признать, ни отвергнуть предположение, что смерть последовала от отравления.

12 декабря 1892 года в газете «Фигаро» появился отчет о предсмертном визите Рейнака к Герцу. Клемансо вынужден был давать неприятные объяснения, а министр финансов Рувье утверждал, будто понятия не имел, что Рейнак скомпрометирован. Все же Рувье вынужден был подать в отставку, что вызвало волнение на бирже.

Банкир Тьере, к которому перешло заведование банком Рейнака, сначала отрицал, а потом признал, что имеет корешок чековой книжки, где обозначены имена парламентариев, получивших взятки. Возможно, что это признание Тьере сделал под нажимом Констана, разъяренного тем, что не ему было поручено формирование правительства и на его долю не досталось министерского поста. 20 декабря палата депутатов постановила лишить парламентской неприкосновенности пятерых депутатов, в том числе двух бывших министров — Жюля Роша и Рувье. В свою защиту Рувье заявил, что когда в 1887 году он занял пост премьер-министра, то обнаружил полное опустошение секретного фонда, так что его пришлось пополнять займами у частных лиц — знакомых главы правительства (все это, разумеется, для защиты Республики!). Рувье с гордостью заявил также, что в то время, когда он управлял министерством финансов, его личное состояние не росло «ненормально» быстрыми темпами. Он велеречиво говорил о своей кристальной чистоте, обращаясь поочередно к палате, представителям прессы и своим друзьям, обещал, что «победоносно преодолеет мучительные волнения этой минуты», и добавлял, говоря о своих избирателях: «Они меня знают, и я их знаю, этого достаточно». («Волнения этой минуты» действительно не помешали Рувье, правда, через десяток лет, снова оказаться сначала на посту министра, а потом и главы правительства.)

Что касается одного из депутатов, Арена, оказавшегося в числе пятерки, то он с юмором закоренелого циника громко заметил: «Впервые я оказался в министерском списке». А когда Рувье, ища сочувствия, пожаловался ему: «Какое чудовищное положение, ведь я только что женился и имею шестимесячного сына!», злоязычный Арена только пожал плечами: «Бедный ребенок… не говорите ему об этом». На трибуне же Арена вопрошал депутатов, с каких это пор запись на корешке чека является юридическим доказательством. Еще один из пятерых, министр Рош, проходя мимо правительственной скамьи, где заседали его недавние коллеги, рявкнул: «Все вы канальи!». Одним словом, «шекары», как стали называть получателей чеков от барона Рейнака, за словом в карман не лезли и отнюдь не отчаивались насчет собственного будущего.

В то же время верхняя палата лишила парламентской неприкосновенности пятерых «шекаров», включая бывшего министра юстиции Дэве, входившего в состав трех кабинетов. Но и это был еще не конец насыщенного событиями дня. В палате депутатов после речей «шекаров» выступил от правых Дерулед, формально с требованием вычеркнуть Корнелиуса Герца из списков членов Почетного легиона, а в действительности обрушившись с яростными демагогическими нападками на Клемансо. Дерулед уверял, что Герц — шпион, а Клемансо как радикал по наущении из-за границы пытается погубить Францию. Клемансо обозвал Деруледа — с полным основанием — лжецом, но все же лидеру радикалов пришлось давать объяснения насчет своих отношений с Герцем. Вскоре за словесным поединком последовала настоящая дуэль Клемансо с Деруледом, окончившаяся безрезультатно. В течение последующих месяцев крайне правая печать обвиняла Герца, что он шпион то ли Германии, то ли Италии. Сошлись на Англии и объявили, что Клемансо «продался англичанам».

23 декабря буланжистский депутат Мильвуа попытался устроить шум, подняв вопрос о вынужденном признании двух бывших премьер-министров — Рувье в самой палате и Флоке (ранее патетически все отрицавшего) на заседании парламентской комиссии, что они получали деньги от Панамской компании. Рувье и Флоке отвечали ссылками на «интересы Республики».

Характеризуя по свежим следам событий, в конце 1892 года, политический кризис во Франции, Энгельс писал: «Панамская история с каждым днем становится все великолепнее. Дело это протекает, как это часто бывает во Франции, в резко драматической форме. Каждую минуту кажется, будто старания замять это дело вот-вот увенчаются успехом, но вдруг оно снова прорывается в самом неожиданном месте и сильнее, чем когда-либо, и теперь положение таково, что никакие затушевывания более уже не помогают. Сначала рассчитывали замять дело при помощи суда, но тут новые разоблачения вынудили создать следственную комиссию; потом попытались парализовать эту комиссию, но эта попытка удалась только наполовину, и лишь благодаря тому, что начато было новое, более серьезное судебное разбирательство».

7 января 1893 года начался суд по обвинению в обмане доверия над директорами Панамской компании — двумя Лессепсами, бароном Коттю и М. Фонтаном. Известный адвокат Барбу, прославляя планы компании как крестовый поход во имя цивилизации, разъяснял, что раздача взяток парламентариям при таком предприятии столь же неизбежна, как дань, которую принуждены были купцы в средние века платить пиратам и разбойникам с большой дороги. Барбу часто тревожил и тени великих людей прошлого, цитируя то Катона, то Вольтера, то Гумбольдта и Гете. Казалось, что они чуть ли не лично благословляли финансовые махинации подсудимых. (Вместе с тем адвокат позднее доказывал, будто нет данных, что Рейнак раздавал взятки по поручению дирекции Панамской компании…) 9 февраля Лессепсы были приговорены к пяти годам заключения, Коттю и Фонтан — к двум годам и штрафу в 3 тыс. франков каждый. Еще один обвиняемый, инженер Эйфель, строитель известной башни, был осужден на два года заключения и 20 тыс. франков штрафа. Все подсудимые подали кассационные жалобы. 15 июня кассационный суд отменил приговор и предписал освободить арестованных.

Процесс директоров Панамской кампании

Скамья подсудимых

8 марта 1893 года начался суд над «политической Панамой» — обвиняемыми в коррупции. В их числе снова фигурировали Шарль Лессепс, Фонтан, а также бывший министр общественных работ Баиго, бывший депутат Сан-Леруа и еще несколько человек (большая часть виновных сумела выйти сухими из воды еще на стадии предварительного следствия). Как мы помним, Баиго вымогал у компании миллион за помощь в проведении через парламент закона, разрешавшего выпуск облигаций выигрышного займа, и получил 375 тыс. франков. Признавшийся во всем этом Баиго защищался ссылками на какое-то временное помутнение рассудка, на «момент безумия», заставивший его забыть свой долг и не принять во внимание, что он не просто инженер, вольный требовать любой оплаты за свои услуги, а министр общественных работ. Если у Баиго и было помрачение рассудка, то только в «момент безумия», когда он решил изображать искреннее раскаяние. Вся влиятельная свора «шекаров» не скрывала чувства облегчения: наконец нашелся столь нужный им козел отпущения. Другой уличенный взяточник, Сан-Леруа, нагло заявил, что изменение его позиции по вопросу о выпуске лотереи не было вызвано подкупом, а неожиданно поступившие тогда на его счет 200 тыс. франков были получены за продажу имущества, доставшегося ему как приданое его жены, и т. п. Сан-Леруа при этом угрожающе намекал, что невозможно его осудить, оставляя безнаказанными других лиц, что нельзя верить протоколам парламентской комиссии. Хотя всем было очевидно, что Сан-Леруа лжет, его оправдали, как и всех остальных обвиненных парламентариев, кроме Баиго. Бывшего министра приговорили к пяти годам тюрьмы и штрафу в 375 тыс. франков, Шарля Лессепса — к году, а некоего Блондена, через которого подкупили Баиго, — к двум годам тюрьмы. На них также возложили ответственность за выплату Баиго причитавшегося с него штрафа. Фердинанд Лессепс, которому было 88 лет во время этих процессов, вскоре скончался. Шарль Лессепс, одно время скрывавшийся в Англии, в конечном счете выплатил часть штрафа за Баиго. Вернувшись во Францию, он снова стал одним из заправил компании Суэцкого канала.

Во время процессов монархисты и буланжисты продолжали попытки использовать Панаму в своих политических целях. 22 июня 1893 года буланжист Мильвуа, действуя вместе с Деруледом, зачитал письма, якобы направленные английским министерством иностранных дел своему посольству в Париже, из которых явствовало, будто Лондон подкупил ряд ведущих французских газет, а также журналистов, в частности Клемансо, за 20 тыс. ф. ст. Министр иностранных дел Девель, которому еще раньше показали эти бумаги и который нарочно хранил молчание, теперь разъяснил, что «документы» — явная фальшивка (они были сфабрикованы бандой мошенников в составе неких Дюкре и Нортона). В результате Мильвуа и Дерулед должны были отказаться от своих депутатских мандатов.

Полицейская оперетта

Рейнак умер, Герц отбыл в Англию. Естественно, что общее внимание было обращено на главного агента скончавшегося банкира — на маклера Артона, через которого велась большая часть черновой работы по подкупу парламентариев. Пресса была полна сведениями, что он скрывается то у брата своей любовницы, то в каком-то своем владении, его видели одновременно то в Париже, то в доброй полудюжине провинциальных городов. В действительности Артон тоже находился в бегах за границей, но за ним числилось обвинение в чисто уголовных махинациях. Запродав от имени «Общества по производству динамита» все той же Панамской компании большую партию испорченного пороха (всего на 259 тыс. франков) ниже обычной цены, Артон получил горячую благодарность своих хозяев и высокое жалованье в 12 тыс. франков в год.

Однако позднее выявилось, что этот образцовый служащий стащил кругленькую сумму в 4 млн. 600 тыс. франков, принадлежавшую «Обществу по производству динамита». Поэтому можно было без труда добиться ареста Артона в любой стране, с которой Франция была связана соглашениями о выдаче уголовных преступников. Но Артон был не такой простак, чтобы попасться в столь несложную ловушку. Как профессиональный биржевой жулик, он отличался достаточно быстрой сообразительностью и понял, как не хотят его поимки многие влиятельные лица. Он усилил это их столь похвальное желание, распустив слух, что имеет бумаги, которые компрометируют парламентариев, принадлежащих к разным партиям. Буланжисты предложили Артону продать им весь товар оптом. Но это было бы не по-купечески: мало того, что сильно прогадаешь в цене и лишишься дополнительных прибылей от розничной торговли, можно еще вдобавок поставить самого себя под удар. «Назавтра после того, как я передал бы бумаги, — разъяснял Артон, — я попал бы в опасное положение».

Вместе с тем Артон дал понять заинтересованным лицам, что готов рассмотреть все действительно деловые предложения. После этого к нанятому им адвокату Руаеру обратился некий господин Лемуан. По-видимому, Артон держал на службе квалифицированных людей — как бы то ни было, Руаер сразу определил, что под именем Лемуана скрывается Дюпа — секретарь шефа сыскной полиции Суанури, о чем и поспешил сообщить своему клиенту. В связи с этим Артон решил представить свой отказ продать компрометирующие бумаги буланжистам в виде некоего подвига, а самого себя чуть ли не в виде спасителя Республики. Маклер так и инструктировал Руаера в письме от 6 декабря 1892 года: разъяснить правительству, что, мол, он отказался принимать участие в маневрах, направленных против республиканского строя.

Несколько позднее, 24 декабря, бывший поверенный барона Рейнака писал, что никто не получал от него списка «шекаров», все разоблачения основываются лишь на слухах, болтовне и неосторожных признаниях, что обвинители поистине не лучше обвиняемых и что настоящие документы можно найти только у него, Артона. Жулик снисходительно согласился также на встречу с представителем правительства. Как раз в эти дни глава кабинета министров Рибо заявил, что достоинство Республики требует полного выявления виновных, а 26 декабря 1892 года Лубе, занимавший пост министра внутренних дел, провозгласил с трибуны палаты депутатов, что правительству нечего утаивать и оно не собирается оправдывать никого из виновных. В тот же день, находясь у себя в министерстве, Лубе отдал распоряжение Дюпа вести переговоры с Артоном. Во исполнение этого приказа Дюпа совместно с Руаером отбыл в Венецию. Там достойная троица не тратила времени даром, то развлекаясь в театре, где ставили «Дочь мадам Анго», то посещая средневековые тюрьмы бывшей Республики Святого Марка, к которым, впрочем, Артон проявлял не более чем обычное туристское любопытство. Все трое даже вместе снялись — фотография запечатлела их беззаботно кормящими голубей на одной из венецианских площадей. Дюпа телеграфировал своему непосредственному начальнику Суанури, что дела постепенно продвигаются. 3 января 1893 года он получил очередную ответную депешу из Парижа: «Наши друзья с нетерпением ожидают подробных сведений о молодой девушке». Однако Артон запросил за сведения о девице (иначе говоря, за список буланжистов, получавших взятки) немало. Во-первых, он соглашался передать этот перечень только президенту Республики, во-вторых, требовал гарантии от судебного преследования при поездке в Париж и, в-третьих, просил помочь ему занять деньги, которые он должен был выплатить «Обществу по производству динамита», чтобы избавиться от уголовной ответственности.

Дело было даже не только в деньгах: подобное соглашение с Артоном отдавало бы правительство целиком на милость этого проходимца. Дюпа вынужден был с пустыми руками вернуться в Париж. Ясно, что министерство внутренних дел с самого начала обещало не преследовать Артона за границей. Более того, не оставшиеся в тайне свидания Артона с Дюпа показали иностранным государствам, что вялые просьбы Парижа о поимке и выдаче преступника не следует принимать всерьез. Ведь Дюпа, как это было точно установлено последующими показаниями ряда лиц, не имел при себе ордера на арест Артона, который, конечно, должен был бы быть у секретаря шефа сыскной полиции, если бы Лубе действительно желал задержать бывшего доверенного агента барона Рейнака.

Однако 12 января 1893 года Лубе сменил на посту министра внутренних дел премьер-министр Рибо. Он отдал приказ начать преследование Артона. Означало ли это желание действительно поймать проходимца или было очередным тактическим шагом, вызванным отчасти опасением, что станет известно о встречах Артона с Дюпа?

18 января Дюпа и еще один полицейский агент, Судэ, отбыли в Будапешт, куда Артон вернулся после своей венецианской поездки. Он выдавал себя за английского инженера и даже вел переговоры с венгерским правительством о получении концессии на строительство железной дороги. Отбытие полицейских агентов не было тайной для Артона, ведь еще за пять дней до этого он получил шифрованную телеграмму от заботливого Руаера, осведомлявшую его об угрожавшей опасности. Из Будапешта Артон переехал в Бухарест, где, однако, узнал — на этот раз из сообщения агентства Рейтер, — что полицейские отправились по его следам в столицу Румынии. Артон тогда перебрался из шумного Бухареста в провинциальный город Яссы, а накануне прибытия туда Дюпа и Судэ, ехавших, разумеется, под вымышленными фамилиями, отправился без излишней спешки в Нюрнберг. Там повторилась та же сцена: за день до прибытия в этот южногерманский город агентов парижской полиции Артон уехал в Прагу. Прибыв вслед за ним туда, они узнали, что Артон недавно направился в Магдебург, потом в Ганновер, в Кельн, а далее прямым путем в Лондон, которого достиг вечером 4 февраля. Надо сказать, что печать подробно сообщала о каждом шаге полицейских, и Артону не представляло труда избирать безопасный маршрут. Конечно, это был фарс, но возникший отнюдь не из-за какой-то особой тупости детективов, а просто вследствие полученного ими письменного приказа Суанури ни в коем случае нечаянно не поймать Артона. Нужно было только делать вид, что Артона ищут, и подольше не возвращаться в Париж, чтобы публика все еще сохраняла надежду на поимку авантюриста. Рибо понимал, что само существование его кабинета зависит от того, чтобы не разразился новый скандал — на этот раз в связи с «поисками» Артона. В Лондон поэтому была для вида послана новая экспедиция. Французские полицейские не спускали глаз с конторы некоего Зальберга, агента Артона, который совершал с ним турне по Европе, когда тот «скрывался» от погони. Полицейским ищейкам почему-то не пришла в голову не очень замысловатая мысль: поинтересоваться, кто проживает в доме Зальберга, где остановился Артон.

Зато суд, происходивший в отсутствие обвиняемого, был самый нелицеприятный. 23 мая 1893 года Артона приговорили к 20 годам каторги за мошеннические операции с бумагами «Общества по производству динамита»; еще пять лет тюрьмы и 400 тыс. франков штрафа, не говоря уже о лишении гражданских прав, за подкуп депутата Сен-Леруа, который, как мы помним, был признан невиновным в получении взятки! Это, впрочем, были уже отдельные шероховатости в работе сложной машины французской буржуазной юстиции.

Самое любопытное было, однако, впереди. Почти через три года после приезда Артона в Лондон его все-таки арестовали в результате доноса одного из бывших клерков Зальберга. Кабинет Леона Буржуа, находившийся тогда у власти, поспешил приписать себе в заслугу этот арест. Артон был выдан английскими властями при условии, что его привлекут к ответственности только за чисто уголовные дела (взятки парламентариям не входили в эту категорию). Артон имел право не давать показания о панамской афере. В конечном счете его судили суды различных инстанций. Окончательный приговор, вынесенный в ноябре 1896 года, осуждал мошенника к 8 годам тюрьмы. Легко представить себе благородное возмущение Артона, считавшего, видимо, этот приговор неслыханным попранием всех норм порядочности. Разгневанный жулик решил отомстить и объявил, что добровольно отказывается от права не отвечать за свои действия в панамском деле. В политических кругах с тоской подумали: все началось сначала.

Артон стал сообщать новые подробности того, сколько было денег у Рейнака, сколько ушло на взятки, а сколько он получил в качестве комиссионных. Свою роль мошенник представлял в самом благородном свете: он никого не подкупал, а просто раздавал подарки дружески настроенным лицам и просил их пропагандировать важность и полезность строительства Панамского канала. Он даже создал для этой цели своего рода консультативный комитет депутатов в составе Ле Гюаи (кстати сказать, уже осужденного, как Артон, за махинации с бумагами «Общества по производству динамита») и других парламентариев. Свои утверждения Артон подкрепил рядом документов.

В марте 1897 года палате депутатов и сенату пришлось лишить парламентской неприкосновенности новую группу членов парламента, привлекли к ответственности и пятерых бывших депутатов. Впрочем, из 26 парламентариев, о которых говорил Артон, были отданы под суд лишь шестеро, все они в декабре 1897 года были признаны невиновными (по этому обвинению на всякий случай оправдали и Артона). Одним словом, торжество буржуазного правосудия слишком напоминало торжище. Была создана новая парламентская комиссия по расследованию. Главой ее назначили депутата Валле, который, еще будучи членом комиссии в 1892 году, заявил в своем докладе, что обвинения в парламентской коррупции «слабо обоснованы».

Поселившийся в 1892 году в Англии доктор Герц еще раньше твердо заявил, что он тяжело болен — страдает от сахарного диабета, сердечной недостаточности, последствий простуды и еще ряда заболеваний. Это подтвердили как французские, так и английские медики. В результате просьба о выдаче мошенника, переданная французским правительством, не могла быть даже рассмотрена английским судом, заседавшим в Лондоне, поскольку К. Герц поселился в Борнемуте и по состоянию здоровья считался неспособным доехать до английской столицы. В конечном счете пришлось под давлением новых французских демаршей изменить соответствующий закон и разрешить слушание дела вне Лондона. На это, разумеется, ушли годы, и результаты рассмотрения дела оказались самыми благоприятными для доктора. Суд счел доказанным лишь, что Рейнак признал себя в одном из своих писем должником Герца: речь, следовательно, должна идти не о выдаче доктора, а об уплате причитающейся ему суммы… В результате все прежние решения французского суда о признании Герца виновным в шантаже столь же мало его трогали, как и исключение из списков Почетного легиона. Более того, доктор сумел еще вволю поиздеваться над высшими французскими властями. В 1897 году Герц, узнав о назначении новой парламентской комиссии, предложил ей, если она хочет узнать истину, прибыть в Борнемут.

Желая вначале удостовериться, что письмо действительно исходит от Герца, комиссия направила к нему делегацию в составе двух депутатов. Авантюрист милостиво соизволил принять их, при этом иронически заметив, что нетрудно было проверить подлинность его подписи, не выезжая из Парижа: ее легко мог удостоверить министр иностранных дел или президент Республики… Герц уверял, что он знает много не вскрытых еще чудовищных вещей и намерен теперь рассказать все. Возбуждение в комиссии достигло предела, она спешно телеграфировала Герцу, что готова 22 июля прибыть в Борнемут и выслушать его показания. Ответ Герца, датированный 20 июля, был совсем иного рода: доктор откладывал свои разоблачения, просил доставить протоколы всех судебных процессов, где он затрагивался, и разъяснял, что долгом комиссии, после того как она выслушает его, Герца, будет громко признать его невиновность и мученичество, которое пришлось претерпеть… Это было уже открытым глумлением, возможно, что вся игра Герца была очередным шантажом в отношении правительства, где по-прежнему заседали «панамисты». Ходили слухи, что правительство сумело договориться с доктором в промежуток между посещением Герца членами парламентской комиссии и издевательским письмом от 20 июля…

Герц не прекращал наполовину клоунаду, наполовину шантаж и в последующие месяцы. Например, он потребовал от французского правительства возмещения убытков в 5 млн. долл. за то, что одно время по просьбе Парижа за ним было установлено полицейское наблюдение в Борнемуте. Все это продолжалось вплоть до смерти авантюриста в июле 1898 года. Это было как бы концом Панамы. Изъять же украденные сотни миллионов из пасти опытных хищников было столь же безнадежным делом, как искать их на дне котлована, который все же успели вырыть на Панамском перешейке.

Когда Флеке и Рувье уверяли в палате депутатов, что брали взятки не для себя, а для своих сторонников, для оплаты их избирательных расходов, бывшие премьер-министры невольно раскрывали секреты того, насколько политическая коррупция была неразрывно связана с самими основами буржуазного государства. Очень показательно, что в то же самое время, что и французская Панама, в конце 1892 года, прогремела Панама итальянская, в которой тоже оказались замешанными три сменявших друг друга премьер-министра — Криспи, Рудини и Джолитти. «Совсем как во Франции, — писал тогда Ф. Энгельс. — Там тоже Рувье, Флоке, Фрейсине и К^0 принесли в жертву тех самых Лессепса и Фонтана, которым они и их пособники так часто, по выражению Шарля Лессепса, „приставляли нож к горлу“, чтобы выжать из Панамы средства на политические цели. Точно так же Джолитти и Гримальди пожертвовали своим закадычным другом Танлонго, у которого прежде они и их предшественники вымогали банковские деньги на свои избирательные цели и на свою прессу… Джолитти может крикнуть своим 150 депутатам лишь то, что крикнул Рувье своим 104: „Если бы мы не брали этих денег, вы бы здесь не заседали!“»

Во Франции «Панама» еще долго служила удобным средством пропаганды монархистов против Республики в мелкобуржуазных кругах. Почти через полвека ту же тактику пытались применить французские фашисты. Воспользовавшись в качестве предлога разоблачением аферы Ставиского, в которую оказались замешанными высокопоставленные судебные и полицейские чины, реакционеры 6 февраля 1934 года сделали попытку захвата власти. Фашистский мятеж провалился, натолкнувшись на мощный отпор народных масс.

Но вернемся к последним годам прошлого столетия.

Подкупленная Фемида

1888 году в Лондоне за короткий срок было совершено несколько чудовищных по жестокости убийств молодых женщин; их садистски изуродованные, истерзанные, расчлененные на части трупы находили то в одном, то в другом районе столицы. «Почерк» преступника был всюду один и тот же. Это дало основание считать, что все убийства были совершены одним и тем же лицом. Молва уже тогда нарекла его кличкой Джек-потрошитель, ставшей нарицательным именем на многих языках. Полиция оказалась бессильной обнаружить преступника. С той поры опубликовано множество книг, авторы которых строили догадки насчет того, кто был убийцей и каким образом ему удалось скрыться от преследования детективов Скотленд-Ярда, брошенных по его следу.

Прошло более восьми десятилетий. Злодеяния Джека-потрошителя стали уже далекой историей. И вот в ноябре 1970 года в английском юридическом журнале «Криминоледжист» появилась статья известного медика Т. Стоуэла, в которой утверждается, что Скотленд-Ярду было отлично известно имя убийцы и его местонахождение. Стоуэл в молодости был учеником другого крупного представителя британской медицины, сэра Уильяма Гэлла, личного врача королевы Виктории, царствовавшей с 1837 по 1901 год. Пациентом Гэлла, по уверению Стоуэла, был и Джек-потрошитель. В статье не называется фамилия преступника. Он всюду обозначается буквой «С». Стоуэл, однако, сообщает достаточно сведений, которые позволяют людям, знакомым с английской историей конца XIX в., установить, кто имеется в виду.

По словам Стоуэла, «С» еще подростком погряз во всех мыслимых пороках, позднее он стал явно невменяемым и был помещен в сумасшедший дом. Оттуда «С» сбежал и совершил очередное, самое жуткое убийство некоей Джен Келли. Своему зловещему «искусству» преступник, по-видимому, обучился в одном из шотландских поместьев, где внимательно наблюдал за тем, как потрошили и разделывали туши оленей — трофеи великосветской охоты. Несколько оправившись от психического заболевания, «С» уехал на пять месяцев за границу. Возвратившись в Англию, он умер в доме своего отца от воспаления легких. Полиция отлично знала «С», но укрывала убийцу. Глава Скотленд-Ярда сэр Чарльз Уоррен, прибыв на место одного преступления, совершенного «потрошителем», приказал стереть сделанную на стене мелом надпись, возможно, оставленную полубезумным убийцей…

Как уже отмечалось, Стоуэл прямо не называет имени «С». Это, однако, сразу же бесцеремонно сделал американский журнал «Тайм», разъяснив, что речь идет об Альберте, герцоге Кларенсе, внуке королевы Виктории, старшем сыне ее сына Эдуарда (будущего короля Эдуарда VII). Альберт был, следовательно, наследником английского престола. Он умер в возрасте 28 лет от гриппа, который вызвал воспаление легких. (После этого наследником престола стал младший брат Альберта, впоследствии король Георг V, правивший с 1910 по 1935 год.) Таким образом, для укрывательства преступника Скотленд-Ярдом были веские политические причины. После появления статьи в «Тайм», конечно, посыпались опровержения. Газета «Таймс» напечатала письмо Стоуэла, где он осторожно замечал, что имел в виду лишь некоего «отпрыска одного знатного рода». В довершение сенсации это письмо было опубликовано на следующий день после скоропостижной кончины его автора. Учитывая преклонный возраст Стоуэла, известие о его смерти не могло быть совершенно неожиданным. Зато пишу для кривотолков дало заявление Э. Стоуэла — сына скончавшегося врача. Он поспешил сообщить, что уничтожил досье с материалами о деле Джека-потрошителя, найденное среди бумаг покойного. При этом Э. Стоуэл, с одной стороны, уверял, что не знакомился с этими документами, а с другой — добавил: «Я прочел достаточно, чтобы убедиться в отсутствии среди них чего-либо важного. Семья решила, что их следует уничтожить. Я не считаю нужным обсуждать мотивы, побудившие нас к такому шагу». Совершен ли этот поступок в обмен на какие-то посулы или под влиянием чьих-то угроз? Круг молчания пока — неизвестно, надолго ли, — был снова замкнут.

Как бы то ни было, сокрытие высокопоставленных преступников, становившееся вопросом большой политики, — нередкое явление в практике буржуазной юстиции. Политическая подоплека немалого числа нерасследованных, замятых уголовных дел и пристрастно проведенных уголовных процессов, несомненно, принадлежит к числу еще не прочитанных страниц истории буржуазного суда. Многие процессы были связаны с продажностью, принимавшей такие масштабы, что это приобретало политическое значение.

Фальшивки генерала Мерсье

C начала необычно жаркого августа 1899 года город Ренн — тихий, сонный центр Бретани — как будто на время уподобился шумному Парижу. Целые армии журналистов, съехавшиеся со всех концов мира, штурмом захватывали немногочисленные отели. Повсюду слышалась иностранная речь, то там, то здесь мелькали хорошо знакомые всем представители французского политического, журналистского, литературного мира, прибыло много знаменитостей из-за рубежа. Газета «Тан» немного позднее, 6 сентября, писала: «Ренн стал центром мира». 7 августа в Ренне открылись заседания военного трибунала. Они были гласными, но только с помощью сложных формальностей можно было попасть в число избранных — сотен корреспондентов ведущих газет многих стран и просто влиятельных лиц, — тех, кого пропускали в здание местного лицея, ставшее местом проведения суда.

А ведь это был не первый процесс над обвиняемым. Перед судом уже успели предстать как его сторонники, так и противники. Но это только увеличивало жгучий интерес к «делу», которое превратилось в острую проблему, разделившую всю Францию на два лагеря, до предела накалив политические страсти, что могло стать поводом для глубоких социальных потрясений.

Речь идет, конечно, о знаменитом «деле Дрейфуса». Начало ему было положено еще пять лет назад.

«Дело Дрейфуса» имело совершенно очевидный смысл — попытки монархической и клерикальной реакции «свалить» Республику, предотвратить либеральные политические преобразования в стране. Добавим, что первоначально реакция, казалось, добилась своего. Шовинистические толпы на улицах провозглашали лозунги, в которых прославлялась армия, и были готовы линчевать каждого, кто отвечал: «Да здравствует Республика!». Были и поползновения совершить государственный переворот…

«Дело» началось в сентябре 1894 года с обвинения артиллерийского капитана Альфреда Дрейфуса, еврея по национальности, в шпионаже в пользу Германии. Сын богатого фабриканта из Эльзаса — французской провинции, после 1871 года присоединенной к Германской империи, — Дрейфус по своим взглядам и настроениям ничем не выделялся из окружавшей его военной элиты. Лишь его происхождение, позволившее разжечь националистическую кампанию и обвинить Республику в том, что этот «чужак» проник в святая святых монархического офицерства — генеральный штаб, заставило выбрать совсем не примечательного и бесцветного капитана, превратив его в объект заранее обдуманной крупной политической провокации. Французский историк А. Гийемен убедительно доказывает, что военный министр Мерсье и заправилы генерального штаба с самого начала знали о невиновности Дрейфуса и сознательно скрывали документы, которые свидетельствовали об этом. Так, во французском министерстве иностранных дел расшифровали телеграмму итальянского военного атташе Паниццарди (работавшего в тесном контакте со своим немецким коллегой Шварцкоппеном). Из телеграммы, посланной 2 ноября, явствовало, что итальянец никак не был связан с арестованным капитаном Дрейфусом. Об этом, безусловно, было точно известно Мерсье и руководителям генерального штаба (хотя впоследствии они, путаясь в собственной лжи, и доказывали, что первоначальная расшифровка телеграммы Паниццарди якобы имела другой оттенок и они не знали о том, что исправленный вариант был правильным). Генералы вполне сознательно скрыли содержание телеграммы Паниццарди от членов военного трибунала.

Генерал Мерсье был явно инициатором всего дела. Этот человек с морщинистым лицом и маленькими черными глазами под тяжелыми, свинцовыми веками очень напоминал, по свидетельству современника, старую пантеру, притворяющуюся спящей, но в действительности не спускающую глаз с добычи. Опытный интриган с иезуитскими манерами умело притворялся добродушным старым солдатом, целиком озабоченным только интересами страны, ловко скрывал свои честолюбивые планы. Ярый реакционер и клерикал, он сделал карьеру в качестве чуть ли не «республиканского» генерала, «не ходящего к мессе». В конце 1894 года у Мерсье были серьезные личные причины, чтобы инсценировать «дело Дрейфуса». Военный министр так хорошо носил маску республиканца, что вызвал даже недовольство в монархических и католических кругах (вдобавок жена Мерсье была протестанткой!). Все это за какие-нибудь две недели декабря 1984 года исчезло, как по мановению волшебной палочки, после известия об аресте Дрейфуса; националистические газеты стали прославлять еще за несколько дней до этого оплевываемого ими Мерсье как «спасителя отечества».

Предыстория этой заранее обдуманной провокации такова. 20 июля 1894 года некий майор Эстергази — к нему мы еще вернемся — явился к немецкому военному атташе в Париже полковнику Шварцкоппену и предложил свои услуги в качестве платного разведчика. Сообщив об этом предложении в Берлин, полковник получил 26 июля приказ продолжать переговоры. Уже 13 августа Эстергази вручили его первое жалованье на новом месте — 1000 франков за доставленные ценные документы…

Непосредственно провокация зародилась в недрах контрразведывательного отдела «секции статистики» (так называлась военная разведка) французского генерального штаба. Главой этого отдела был тогда майор Анри — грубый, малообразованный офицер, но зато исполнительный и небрезгливый служака, бывший полицейский. Начальником «секции статистики» являлся подполковник Сандерр, который подчинялся заместителю начальника генерального штаба генералу Гонзу.

Французская разведка подкупила некую мадам Бастиан, служившую горничной супруги германского посла в Париже.

За солидную мзду Бастиан тайно доставляла из посольства обрывки служебных бумаг, выбрасывавшихся в мусорную корзину. В конце сентября 1894 года «секция статистики» получила или, точнее, утверждала, что получила (таким путем) документ, впоследствии названный «бордеро», — сопроводительное письмо с описью разведывательных донесений, которые автор этого (недатированного и неподписанного) перечня пересылал полковнику Шварцкоппену. В конце «бордеро» сообщалось, что написавшее его лицо должно вскоре отправиться на маневры.

Наименее загадочным в «бордеро» было отсутствие подписи: шпионы не любят оставлять свою визитную карточку. Но надо добавить, что столь же мало принято у них составлять подобные описи (тем более от руки, а не на пишущей машинке!), а у руководителей шпионажа — небрежно бросать в корзину для бумаг столь секретные документы. А такой опытный человек, как полковник Шварцкоппен, даже не дал себе труда хорошенько разорвать «бордеро» на мелкие куски — оно, лишь слегка поврежденное, попало в «секцию статистики». Подобное непонятное легкомыслие Шварцкоппена было тем более необъяснимо, что «бордеро» появилось после так называемого дела Милькамп. Некая Милькамп (ее настоящее имя было Мари Форе), любовница французского разведчика Брюкера, который был связан «по работе» с мадам Бастиан, в конце 1893 года повздорила со своим возлюбленным и решила отомстить. Она сообщила французским властям, что он не заслуживает доверия, а в германское посольство — что Брюкер участвует в секретном наблюдении за немецкими дипломатами. В результате Милькамп была арестована и в январе 1894 года приговорена к пяти годам тюрьмы. Следовательно, Шварцкоппен еще за год до получения «бордеро» был вполне осведомлен, что за ним установлена слежка, и не мог не быть настороже. В этих условиях позднейшие утверждения Шварцкоппена в его мемуарах, что он никогда не видел «бордеро» и не бросал его в корзину для мусора, ряд историков считают несомненной правдой.

Разжалование капитана Дрейфуса

Полковник Пикар дает показания

Дрейфус во время суда в Руане

Однако другие, возражая этим исследователям, приводят материалы, похищенные французскими агентами у немецкого полковника и ныне хранящиеся в Национальном архиве, что свидетельствует о явной беспечности атташе в отношении служебных бумаг. Существует даже теория, что «бордеро» было написано самим Шварцкоппеном, чтобы одурачить французскую контрразведку. Сам же генеральный штаб распускал слух, что Брюкер, пытавшийся поправить свою репутацию после «дела Милькамп», изъял «бордеро» у мадам Бастиан еще до того, как документ попал к полковнику Шварцкоппену. Итак, побывало ли «бордеро» в немецком посольстве или для верности только подброшено туда и сразу же получено обратно через мадам Бастиан? Этот вопрос стали задавать уже на первых стадиях «дела Дрейфуса». Как бы то ни было, здесь заключалась загадка, на которую первоначально не обращали внимания, но которая имела очень важное значение, бросая странный свет на все «дело».

Вскоре после того как «бордеро» попало в руки руководителей французской армии, один из видных генштабистов, подполковник д’Абовиль, заявил, что почерк ему знаком. Письмо написано капитаном Дрейфусом, проходящим стажировку в генеральном штабе. Сначала, 9 октября, обратились к лучшему эксперту — сотруднику Французского банка Роберу с просьбой сличить «бордеро» с бумагами, написанными Дрейфусом. Как позднее, на процессе в Ренне, сообщил Гобер, принявшие его генерал Гонз, Сандерр, Анри и другие были заранее убеждены в виновности Дрейфуса. 13 октября 1894 года Гобер заявил, что, как ему кажется, письмо Шварцкоппену составлено другим лицом. Гобер еще изучал фотокопию «бордеро», а генеральный штаб, предчувствуя отрицательный ответ, нашел для перестраховки более сговорчивого эксперта — сотрудника парижской полиции Бертийона, которого до сих пор никто не считал серьезным специалистом, но на покладистость его вполне можно было рассчитывать. Тот в несколько часов представил нужный ответ: «бордеро», вне всякий сомнений, написано Дрейфусом. Впоследствии, когда все эти факта всплыли наружу, генералы пытались оправдать свой трюк нелепыми ссылками на то, что, мол, Гобер мог узнать почерк Дрейфуса, являвшегося одним из клиентов Французского банка, и проявить пристрастие — неясно, из каких мотивов. Зато Бертийон вполне устраивал генералов. Недаром в романе А. Франса «Остров пингвинов» Мерсье, изображенный под именем Гретока, заявляет: «В качестве доказательства поддельные бумаги вообще ценней подлинных, прежде всего потому, что они специально изготовлены для нужд данного дела — так сказать, на заказ и по мерке».

Генералам так не терпелось приступить к делу (в буквальном и переносном смысле этого слова), что, не дождавшись заключения экспертов, 12 октября вечером начальник генерального штаба генерал Буадефр вызвал майора дю Пати де Клам и сообщил ему, что военный министр генерал Мерсье принял решение об аресте Дрейфуса и ему, дю Пати, поручается вести следствие.

Мерсье приказал вызвать Дрейфуса утром 15 октября к генералу Буадефру и там арестовать. При этом один из офицеров предложил провести опыт — заставить ничего не подозревавшего капитана написать под диктовку текст «бордеро». Если Дрейфус выкажет волнение, это будет свидетельством его виновности. Не возражая против такого предложения, Мерсье тем не менее приказал вне зависимости от результатов испытания посадить капитана в тюрьму.

Утром 15 октября Дрейфуса вызвали в канцелярию начальника генерального штаба, где дю Пати, сославшись, что у него порезан палец, попросил написать несколько строк — заранее заготовленный «диктант». Пати потом неоднократно рассказывал, что, первоначально спокойный, изменник, узнав текст, забеспокоился, что отразилось и на его почерке.

— Что с Вами? — спросил Пати де Клам. — Вы дрожите?

— У меня мерзнут руки, — якобы ответил капитан. Однако имеется фотокопия «диктанта», содержащая полный текст «бордеро». В ней, как подчеркивают некоторые историки, нет никаких следов, что рука, писавшая этот текст, дрожала. Неизвестно, была ли вышеописанная сцена изобретением Пати де Клама и двух его коллег, присутствовавших при испытании, или она действительно разыгралась на деле. Фактом остается, что Дрейфус своим поведением не подал для этого никакого повода. Как неосторожно признал потом в Ренне Пати де Клам, была предусмотрена и вторая возможность, если Дрейфус не обнаружит никаких признаков волнения, — это будет просто считаться доказательством, что его предупредили об опасности. По какой-то причине из двух вариантов выбрали первый, хотя Дрейфус при аресте сохранил полное самообладание. Он с жаром отрицал свою вину, по мнению офицеров, с театральными жестами человека, давно уже считавшегося с возможностью ареста и отрепетировавшего свое поведение. Куда более очевидной была «отрепетированность» действий и показаний лиц, производивших арест!

Еще через несколько лет, в 1906 году, Пати де Клам рассказал, что Дрейфуса ненадолго оставили одного в комнате, указав на заряженный револьвер. Расчет Мерсье и генералов был прост — мертвый не станет возражать. Дрейфус отказался покончить самоубийством, которое было бы так на руку его врагам.

Пришлось спешно готовить судебный процесс, разумеется (поскольку дело шло об офицере), военный трибунал, заседающий за закрытыми дверями. Была проведена новая экспертиза «бордеро» специалистами, подобранными военным министерством. Но и здесь вышла осечка: лишь двое из них признали руку Дрейфуса, третий отрицал. Вдобавок не удалось найти буквально никаких мотивов для преступления: Дрейфус был богатым человеком и не нуждался в денежных подачках. Капитан не имел долгов, не вел крупной карточной игры, в его поведении не было ничего предосудительного с точки зрения норм, принятых в буржуазных кругах и в офицерском корпусе. (Что это было действительно так, подтвердили все последующие неуклюжие попытки противников Дрейфуса найти доказательства того, будто он враждебно отзывался о Франции, восторгался Германией, кайзером, и тому подобные очевидные злонамеренные выдумки и лжесвидетельства, которые никто всерьез и не пытался принимать.) Немудрено, что обескураженный Пати де Клам 29 октября известил начальство о крайней шаткости доказательств, что может привести к оправданию подсудимого, и предложил отказаться от судебного преследования. Новое следствие в ноябре не прибавило ничего, кроме досужих вымыслов, ничем не подкрепленных догадок, и даже вскрыло неприятное обстоятельство — маловероятно, чтобы Дрейфусу были известны по крайней мере некоторые сведения, упомянутые в «бордеро». Выяснились и другие несообразности, которые возникали, если считать Дрейфуса автором «описи».

Однако Мерсье и другие генералы не собирались отказываться от столь удачно начатого «дела», уже поместив в реакционной печати сведения об аресте «предателя». Вопреки всем правилам Мерсье в интервью, напечатанном 28 ноября в газете «Фигаро», объявил, что он имеет бесспорные доказательства измены Дрейфуса: это трудно было расценить иначе как фактический приказ офицерам — членам военного суда — не колебаться в вынесении обвинительного приговора.

С 19 по 22 декабря проходили закрытые заседания военного трибунала. Не было никаких доказательств. Вызванный в качестве свидетеля майор Анри, несмотря на секретность заседаний военного суда, объявил, что в голове офицера разведки имеются сведения, которые должны оставаться неизвестными даже его фуражке. Мерсье почувствовал, что и на военных судей в таких условиях нельзя полностью положиться. Поэтому 22 декабря, в последний день заседаний трибунала, его членам были неожиданно переданы три документа: два — написанные полковником Шварцкоппеном, третий — итальянским военным атташе Паниццарди (Италия была тогда союзницей Германии). В одном донесении немецкого полковника, точнее, отрывке из него, упоминалось в связи со шпионажем о каком-то «каналье D.» (се canaille de D), в другой депеше — об «одном французском офицере»; в письме Паниццарди Шварцкоппену — о «вашем друге». Все это бездоказательно объявлялось относящимся к Дрейфусу. Грубо нарушая законы, Мерсье приказал, чтобы документы были доведены только до сведения судей. Ни обвиняемый, ни его адвокат не были поставлены в известность об этих дополнительных материалах.

22 декабря военный суд признал Дрейфуса виновным и приговорил к пожизненной каторге. 5 января состоялась публичная сцена разжалования Дрейфуса, во время которой он срывающимся голосом не раз выкрикивал: «Я невиновен! Да здравствует Франция!»

В тот же день (по позднейшим утверждениям реакционной печати) осужденный будто бы сделал неожиданное признание жандармскому капитану Лебрену-Рено, что он передавал маловажные материалы немцам, чтобы выудить у них более ценные сведения. Долгие годы националистические газеты козыряли этим мнимым признанием, хотя от него за версту несло подлогом. Трудно было представить себе что-либо менее правдоподобное, чем такое покаяние, сделанное сразу же после публичного заявления о невиновности! Капитана Лебрена-Рено вызвали к президенту Республики Казимиру Перье. Когда через несколько лет бывшего главу государства спросили об этом свидании, Казимир Перье резко ответил: «Он лгал». Возможно, дело обстояло иначе. Судя по всему, Лебрен-Рено не просто лгал, а исказил (или неправильно понял) слова Дрейфуса, рассказывавшего о предложении, сделанном ему от имени Мерсье Пати де Кламом и имевшем целью добиться признания осужденным своей вины. Свидетельство Сандерра об этом было опубликовано в газете «Фигаро» 31 июля 1899 года, но даже ныне реакционные авторы повторяют выдумки Лебрена-Рено (и подкрепляют их заявлениями других лиц, которых уже не было в живых, когда всплыли на свет «их» показания).

18 февраля Дрейфус был отправлен на Чертов остров, около берегов Кайенны, где нездоровый климат и тяжелые условия каторги должны были, по расчетам Мерсье и его коллег, в более или менее скором будущем избавить военное министерство от нежелательного человека. Некоторое время казалось, что генеральный штаб одержал в «деле Дрейфуса» полную победу.

16 января 1895 года произошел очередной министерский кризис. Вместе с правительством Дюпюи, в котором Мерсье занимал пост военного министра, неожиданно подал в отставку и президент Республики Казимир Перье. Мерсье надеялся быть избранным на пост президента. Но эти надежды не оправдались. Палата депутатов и сенат проголосовали за Феликса Фора. Военным министром стал генерал Зурлинден. Ни он, ни его преемники ничего не изменили в позиции, которую заняло при Мерсье военное министерство в «деле Дрейфуса».

Брат осужденного Альфреда Дрейфуса Матье, пытавшийся отыскать пути для пересмотра приговора, начал по собственной инициативе осторожные поиски действительного автора «бордеро». Действия семьи Дрейфуса вызвали недовольство и подозрение генерального штаба. За Матье была установлена слежка, его пытались, видимо, с провокационными целями, втянуть в переговоры с какой-то мадам Бернард, предлагавшей продать нужные ему документы. Таким путем стремились уличить Матье в собирании шпионской информации. Он не попался в западню, предложив мадам Бернард оплатить документы, если она предоставит их в распоряжение любого нотариуса по ее выбору. После этого мадам Бернард исчезла из поля зрения. Но попытки опознать автора «бордеро» оказались безуспешными: в полном отчаянии даже трезво смотревший на вещи Матье обратился за советами к гадалке.

…В июле 1895 года Сандерр оставил пост начальника «секции статистики». Его сменил майор (с апреля 1896 года — подполковник) Пикар. Впоследствии не было недостатка в утверждениях, что Пикар был чуть ли не с самого начала водворен в разведывательное бюро стараниями покровителей Дрейфуса, что он, как и осужденный, был выходцем из Эльзаса и поэтому имел с ним каких-то общих знакомых, что Пикара хорошо встречали немецкие офицеры, участвовавшие в маневрах в Эльзасе, и т. п. (Знакомый нам набор лжесвидетельств, уже использованных против Дрейфуса!) Но все это произошло потом, а пока Пикар ничем не отличался от других офицеров генерального штаба. Впрочем, было одно отличие — Пикар был честным человеком и, как показали обстоятельства, не захотел пойти на сделку с совестью — операцию, которую без особых затруднений осуществляли его сослуживцы.

Главой контрразведывательного отдела остался майор Анри. В марте 1896 года он получил от мадам Бастиан очередную порцию депеш, извлеченных из корзин для бумаг в германском посольстве. Занятый семейными делами, Анри совершил непоправимую для него ошибку — бегло просмотрев полученные материал (майор торопился в отпуск), передал их своему заместителю капитану Доту. Добыча включала и несколько мелких кусков грубоватой бумаги, на которой было принято в Париже печатать почтово-телеграфные бланки. Составленное из клочков письмо снова склеили. Оно было написано рукой одного из друзей Шварцкоппена, которому германский атташе поручал писать письма, способные скомпрометировать самого полковника. Его почерк был отлично известен французской разведке благодаря стараниям мадам Бастиан. Письмо гласило: «Париж, улица Биенфезанс, дом 27, майору Эстергази. Милостивый государь! Прежде всего я надеюсь получить от Вас более подробную информацию, чем недавно переданную Вами мне, по вопросу, о котором шла речь. Поэтому я прошу Вас сообщить мне ее письменно, чтобы у меня была возможность судить, смогу ли я впредь поддерживать связи с фирмой Р. к…т».

Письма-телеграммы обычно посылались без конверта. Но на этом письме не было почтового штемпеля: видимо, Шварцкоппен раздумал отправлять его адресату и, разорвав на мелкие части, бросил в мусорную корзину, откуда оно и перекочевало во французскую контрразведку. Сколько чернил израсходовали французские реакционеры, чтобы отрицать подлинность этого письма; они и поныне не отказываются от этой задачи, хотя аутентичность документа была засвидетельствована самим германским атташе в его опубликованных посмертно мемуарах!

Пикар заинтересовался личностью Эстергази. Выяснилось, что он выходец из Венгрии, сам присвоил себе графский титул, служил во французском иностранном легионе, потом в других армейских частях, одно время был прикомандирован к генеральному штабу. Эстергази, несомненно, работал на французскую разведку, выполняя и контрразведывательные функции — наблюдал за другими офицерами. Вместе с тем в числе его знакомых были лица, которых подозревали в шпионаже в пользу Германии и ее союзников.

Эстергази, светский прожигатель жизни, бросивший жену и двоих детей, не привык стесняться в средствах при добывании денег: он вымогал их у своих любовниц, случайных знакомых, мог то угрожать разоблачениями, то предлагать свои услуги барону Ротшильду, играть на бирже, сотрудничать в реакционных изданиях, извлекать доходы из содержания фешенебельного публичного дома близ Гар-Лазар… Когда всего этого оказалось недостаточно, граф стал продавать военные секреты. Как рассказывает в своих воспоминаниях Шварцкоппен, аристократический проходимец состоял у него на службе с середины июля 1894 года по октябрь 1897 года, получая ежемесячное жалованье в 2 тыс. марок. Конечно, этого последнего факта Пикар не мог знать, но он насторожился, когда получил сведения из Берлина от одного агента-немца, что французские военные секреты выдает какой-то офицер, последние 15 лет командовавший батальоном.

Данные слишком подходили к Эстергази, чтобы не броситься в глаза Пикару, хотя ему было известно лишь немногое из второй, скрытой стороны жизни блестящего майора. В частности, до сведения Пикара дошло, что Эстергази обременен массой долгов, но начальник разведывательного управления не знал, что в одном случае этот мот выступал и в роли кредитора. У него, как оказалось, давно уже занял 6 тыс. франков майор Анри, еще не удосужившийся вернуть такой немалый долг. Анри немедленно осведомил своего великодушного друга, что на него пали подозрения Пикара. Эстергази, делая вид, что ему неизвестно о начатом расследовании, поспешил замести следы. Его видели в немецком посольстве — он сообщил, что ездил туда якобы только с целью получения визы для жены командира своего полка. Более того, в конце июля Эстергази имел наглость требовать, чтобы его перевели на работу в министерство, желательно в разведку.

Пикар достал образцы почерка Эстергази. В августе 1896 года, ознакомившись с «делом Дрейфуса», подполковник был поражен полным отсутствием доказательств его виновности. Еще большим сюрпризом была схожесть почерка Эстергази с почерком автора «бордеро». Пикар показал письмо Эстергази (не указывая, кому оно принадлежит) Бертийону, который так безапелляционно уверял в 1894 году всех в виновности Дрейфуса.

— Это почерк «бордеро»! — воскликнул удивленный эксперт. Он не подозревал, какую медвежью услугу оказывает этим заявлением своим клиентам из военного министерства.

До начала августа Пикар вел расследование на свой страх и риск: это было служебное упущение, которое, впрочем, только и могло обеспечить успех следствия. 1 сентября подполковник подал начальнику генерального штаба Буадефру докладную записку, фактически не оставлявшую места сомнению в том, что Эстергази обслуживает немецкую разведку и что это он написал «бордеро» в 1894 году (в рапорте Пикар остерегается поднимать вопрос о процессе Дрейфуса, само упоминание о котором считалось недопустимой вольностью). Ошеломленный докладом Пикара, генерал Буадефр отправил чрезмерно усердного офицера к своему заместителю Гонзу. Тот скрепя сердце разрешил Пикару продолжать расследование поступков майора Эстергази, однако без всякой связи с «делом Дрейфуса».

Сей любопытный приказ был отдан Гонзом 3 сентября 1896 года. В тот же день стала известной сенсационная новость: «Дрейфус бежал с Чертова острова!» Об этом оповестила своих читателей лондонская газета «Дейли кроникл». Ее сообщение было немедленно перепечатано парижской прессой. Известие было ложным: публикация заметки в английской газете была результатом стараний Матье Дрейфуса, не жалевшего ни денег, ни сил, чтобы снова привлечь общественное внимание к судьбе своего несправедливо осужденного брата.

Уловка удалась. Хотя сообщение о бегстве было уже на следующий день официально опровергнуто, «дело Дрейфуса» снова заполнило первые страницы французских газет.

Пикар тщетно пытался убедить Гонза, что лучше самому генеральному штабу признать допущенную ошибку и представить доказательства виновности Эстергази, чем ждать, пока дело перейдет в другие руки. Но Гонз в отличие от Пикара отлично понимал, для чего генералам понадобилось «дело Дрейфуса», и менее всего был склонен устанавливать истину. К «делу Дрейфуса» нельзя возвращаться: в этом заинтересованы генерал Мерсье и военный губернатор Парижа генерал Сосье. Экспертов по почеркам нельзя пригласить: это приведет к разглашению тайны. И чтобы еще больше убедить недогадливого Паркера, Гонз бросает ему:

— Если Вы никому ни о чем не расскажете, никто об этом и не узнает.

— Это гнусно, мой генерал! — восклицает потрясенный офицер. — Я не желаю уносить эту тайну в могилу.

Так во всяком случае передает сам Пикар этот разговор.

Возможно, что беседа на деле была менее драматичной: внешне у подполковника сохранились хорошие отношения с Гонзой.

Конечно, то, что стало известно Пикару, вовсе не было равнозначно полному доказательству измены Эстергази. Но все же заговорщики сильно встревожились. Требуя молчания от Пикара, сами генералы, напротив, сочли все средства дозволенными для распространения ложных сведений о процессе Дрейфуса. Однако в этом они допустили оплошность. 10 и 15 сентября 1896 года в газете «L’Eclair», тесно связанной с военными кругами, появились две статьи под названием «Изменник». В них утверждалось, что имеются неопровержимые доказательства виновности Дрейфуса. При этом приводился текст письма, якобы посланного Шварцкоппеном Паниццарди, где прямо указывалось: «Решительно эта скотина Дрейфус становится слишком требовательным». Воспроизводя эту фальшивку, явно полученную от военного министерства, газета добавляла для большей убедительности: письмо было столь секретным, что его довели до сведения судей военного трибунала уже в совещательной комнате, в отсутствие адвоката. Газета, точнее, ее информаторы не ведали, что творили. Ведь судьям была предъявлена не эта подделка, а подлинные документы (в которых, как мы знаем, не упоминался Дрейфус и которые не имели к нему никакого отношения). Все-таки анонимные поставщики материалов для статьи «Изменник» проговорились о грубом нарушении закона, допущенном по приказу Мерсье при ведении процесса Дрейфуса. 18 сентября на этом основании жена Дрейфуса возбудила ходатайство о пересмотре дела.

Встревоженный генеральский муравейник стал проявлять следы лихорадочной активности.

…На парижской почте случайно было задержано письмо на имя бывшего капитана Дрейфуса с самым невинным содержанием. Однако между строк симпатическими чернилами был написан совсем другой текст: «Невозможно расшифровать последнее сообщение. Возобновите старый способ для ответа. Укажите точно, где находятся представляющие интерес документы и проекты, связанные с вооружениями. Актер готов действовать немедленно». Подделка была топорной, «невидимые» чернила были различимы еще до того, как бумагу подержали в тепле, чтобы буквы проявились. Но ведь никто и не предполагал, что новый «документ», свидетельствовавший не только о виновности Дрейфуса, а и о том, что у него имелся сообщник («актер»), попадет к ненадежным людям. Но и это еще не все. В конце октября 1896 года один правый депутат палаты сделал запрос, что предпринимает правительство, чтобы пресечь «преступную» кампанию в пользу Дрейфуса. Воспользовавшись этим, майор Анри, сфабриковавший первую бумагу, подделал письмо от 31 октября, якобы отправленное Паниццарди Шварцкоппену и подписанное псевдонимом Александрина. В нем итальянский военный атташе подчеркивал, что он будет отрицать всякую связь с Дрейфусом, и просил, чтобы его немецкий коллега занял аналогичную позицию. Расчет Анри основывался на том, что французская разведка имела перехваченные подлинные письма Паниццарди Шварцкоппену от 29 октября и 7 ноября. Фальшивка — письмо от 31 октября — была так отредактирована, чтобы создалось впечатление, будто оно продолжает предшествовавшее ему и предваряет последующее. Поэтому прямое упоминание в тексте имени Дрейфуса и явная презумпция, что он был германским шпионом, не столь явно бросались в глаза.

Утром 1 ноября Анри поспешил с этим «документом», призванным покончить с любыми сомнениями, к генералу Гонзу и попросил не показывать новую бумагу подполковнику Пикару. Этот прозрачный намек был совершенно излишним. Фальшивка была сфотографирована. Копию, аутентичность которой заверили Гонз и сотрудники контрразведывательного отделения Анри, Дет и архивист Грибелен, отправили военному министру Бийо. А еще через несколько дней уже Бийо, опять не показывая ни фальшивку, ни фотокопию, заявил Пикару, что имеется документ, вне всякого сомнения устанавливающий вину Дрейфуса!

Буадефр и Гонз к этому времени решили, что слишком опасно дальше оставлять Пикара на его посту. Начали спешно изыскивать мотивы для смещения подполковника, ссылались на большие расходы на разведывательную службу, не окупающиеся получаемой информацией. В предлогах никогда не было недостатка. А тут подвернулся очень удобный повод, хотя, с точки зрения генералов, уж лучше бы его не было совсем.

10 ноября 1896 года газета «Матэн» опубликовала фотографический снимок «бордеро», полученный от одного из участников экспертизы 1894 года. Генералы, с согласия военного министра Бийо, приписали Пикару разглашение секретных служебных материалов. Однако из осторожности ему не сообщили об этом обвинении, а просто отправили в важную и спешную командировку. 16 ноября Пикар покидает Париж, откуда его бомбардируют все новыми и новыми поручениями. Он еще объезжал армии, расположенные в разных частях Франции, когда его 26 декабря в Марселе нагоняет новый приказ — немедля отправиться в Алжир и Тунис для организации разведывательной службы.

Прибыв в Алжир, Пикар получил назначение заместителя командира полка, который вел бои с арабскими партизанами. В Париже надеются, что пуля противника (или убийцы, действующего из-за угла) покончит с неудобным свидетелем. А пока подполковник Пикар жив, он очень опасен, даже находясь за тысячи километров от французской столицы. Поэтому, чтобы усыпить растущее подозрение Пикара, его засыпают письмами высокопоставленные «друзья», включая самого Гонза. В то время когда Пикар находился вдали, его заместитель майор Анри не оставался без дела, фабрикуя анонимные письма, будто бы исходившие от его начальника и призванные доказать, что он, подкупленный дрейфусарами, разбалтывает военные тайны.

В марте 1897 года, вырвавшись на неделю в Париж, Пикар наконец ясно понимает, что против него давно ведется кампания. В апреле он составляет завещание, где излагает свое убеждение в невиновности Дрейфуса и измене Эстергази. В случае смерти Пикара завещание должно быть направлено президенту Республики. Он пишет Анри, с которым у него формально сохраняются дружеские отношения, и просит сообщить, отстранен ли он от руководства «секцией статистики», упоминает о преследующих его «лжи и тайнах». В ответном письме, датированном 31 мая, но отправленном по почте 3 или 4 июня (видимо, оно согласовывалось с начальством), майор извещает Пикара, что ведется расследование «тайн», связанных с ним, а вот о «лжи» ему, Анри, ничего не известно. Письмо содержало слабо замаскированную угрозу, совершенно необычную для переписки подчиненного со своим начальником. И это окончательно открыло Пикару глаза на нависшую опасность.

Казалось, военная клика опять победила. Дрейфус — на Чертовом острове, Пикар — в далеком Алжире, досье обоих неудобных лиц заполнены добротно сработанными фальшивками. Но это была пиррова победа.

20 июня 1897 года Пикар снова приезжает в Париж и на следующий день показывает своему другу адвокату Леблуа переписку с генералом Гонзом относительно Дрейфуса и Эстергази. Леблуа передает ее 13 июля вице-президенту сената Шереру-Кестнеру, и ранее выражавшему сомнение в виновности Дрейфуса. На следующий день, 14 июля 1897 года, Шерер-Кестнер открыто заявил ряду своих коллег, что он убедился в невиновности Дрейфуса и будет решительно бороться за пересмотр его дела.

Слухи о невиновности Дрейфуса широко распространились, сомнения в обоснованности приговора выражали многие лица. Пока еще публично не названы имена ни Пикара, ни Эстергази, но дрейфусары уже знают имя действительного автора «бордеро». Оно им стало известно не из расследований Пикара, а в результате того, что, увидев снимок этого письма в «Матэн», банкир Кастро сразу же узнал хорошо известный почерк майора.

Генералы предпринимают лихорадочные усилия, чтобы заставить замолчать Шерера-Кестнера. Военный министр Бийо (его и самого генштабисты считают не очень надежным) обращается к сенатору, как «старому другу», с просьбой не предпринимать ничего без консультации с ним. К «старому другу» министр подсылает человека с приказом выведать, что тому известно; пускаются в ход и прозрачные угрозы: если Шерер-Кестнер не прекратит своей кампании, он «может стать жертвой страшных инсинуаций». В военном министерстве создан секретный штаб в составе Гонза, Анри, Пати де Клама, Дота для борьбы с дрейфусарами. 18 октября Пати де Клам известил Эстергази в письме, подписанном «Эсперанс», о туче, нависшей над ним в результате разоблачений Пикара, а также о том, что дрейфусары собрали многочисленные образцы почерка майора. «Не показывайте никому это письмо, — говорилось в заключительной фразе. — Оно предназначено только для Вас и чтобы спасти Вас от угрожающих Вам опасностей».

Эстергази, вначале потерявший голову от страха, помчался в германское посольство и потребовал от Шварцкоппена: «Лайте мне письменное заявление, что Вы имели связи с Дрейфусом. Я вам буду взамен доставлять важные и всегда точные сведения». Это было фантастическое требование — признаться публично в том, что немецкое посольство занимается шпионажем! К тому же полковник отнюдь не собирался способствовать затуханию разгорающегося во Франции политического скандала.

— Вы наглый негодяй! — восклицает в ответ разгневанный полковник.

Эстергази настаивает, пытается шантажировать немца — он отлично знает любовницу Шварцкоппена, потом выхватывает револьвер и грозит застрелить сначала атташе, а потом самого себя. Но Шварцкоппен уже знает, чего стоит трусливый авантюрист, и просто выставляет его пинком за дверь…

Дама под вуалью

Покровители не оставили майора в беде. Из посольства Эстергази спешит в парк Монсури, где закутанный в нелепо широкое пальто, с нацепленной фальшивой бородой Пати де Клам и еще один генштабист, Грибелен, в темных очках делают все, чтобы приободрить совсем приунывшего международного шпиона и предателя Франции. Воспрянувший духом мошенник даже отправляется на всякий случай испросить извинения у Шварцкоппена. Потом, подстрекаемый своими патронами, майор начинает требовать аудиенции у военного министра, забрасывает письмами его и президента Республики Феликса Фора, явного антидрейфусара, требуя восстановления «попранной справедливости».

Объяснения Эстергази сводились к тому, что Дрейфус, вероятно, через своих друзей-банкиров, у которых были расписки майора, получил образчики его почерка и подделал соответствующим образом «бордеро». Оставалось непонятным, если такова была цель Дрейфуса, почему он на процессе не сделал ни малейшей попытки свалить вину на безупречного офицера? Остальные объяснения Эстергази были не лучше, например, что он ездил к Шварцкоппену, поскольку, мол, германский атташе был знаком с его отцом (в действительности умершим за сорок лет до написания письма!), и т. п. Все эти нелепости с полным сочувствием воспринимались в военном министерстве и президентском дворце. Однако даже Фор не рискнул отвечать на письмо явного проходимца.

Пока Эстергази действовал, его вдохновители тоже не дремали. Главной уликой было письмо Шварцкоппена майору, которое послужило толчком к расследованию всего дела. Теперь уже подполковник Анри, набивший руку на фабрикации поддельных писем, занялся фальсификацией подлинного письма. На крайний случай, если следствие перейдет в руки людей, не подчиняющихся генеральской клике, этому документу придается другой вид. Теперь видно, что имя адресата — майора Эстергази — явно написано взамен другого лица, что искажен и номер дома; отныне можно будет твердо уверять, что Пикар злоумышленно переделал какое-то, к тому же совсем невинное, письмо, чтобы обвинить Эстергази. Анри и его коллеги и здесь не избежали промахов, упустив из виду, что Пикар с самого начала приказал снять фотокопии с письма. Не ограничиваясь этими подлогами, Анри совершает еще одну «операцию» — на этот раз с письмом Паниццарди Шварцкоппену, написанным в марте 1894 года. В нем, между прочим, шла речь о некоем «Р», который «доставляет много очень интересных сведений». Анри подтер букву «Р» резинкой и потом подрисовал еще черту. «Р» превратилось в «D». К этому добавили и уже известное нам лжесвидетельство Лебрена-Рено. Если раньше подбрасывали фальшивки газетам, теперь ими было заполнено досье «изменника».

Наконец в первой половине ноября 1897 года Анри в дополнение к уже сфабрикованным материалам против Пикара смастерил еще две телеграммы, якобы отправленные на имя подполковника, которые можно было бы инкриминировать ему, предав суду за преступное разглашение государственных секретов. Из этих депеш следовало также, что письмо Шварцкоппена Эстергази было подделано самим Пикаром.

11 ноября военный министр Бийо поручил Гонзу секретное расследование дела подполковника четвертого стрелкового полка Пикара.

Несколько позднее Анри совершил еще один подлог. Он имел письмо Паниццарди, сообщавшее, что итальянец получил сведения об организации французских железных дорог, которыми мог располагать Дрейфус. Отличное доказательство. Но вот беда: на письме стояла дата 28 марта 1895 года. Анри оторвал вверху слева кусок бумаги, где была обозначена дата, а внизу поставил красными чернилами: «апрель 1894».

…Лихорадочная возня в военном министерстве происходила неспроста. Генералам было известно, что сенатор Шерер-Кестнер обещал 30 октября своему мнимому «другу» Бийо подождать еще две недели. Шерер-Кестнер обладал уже достаточными данными, чтобы выступить в печати, не используя материалов Пикара и не называя его имени. Вечером 14 ноября в газете «Le Temps» (вышедшей с датой 15 ноября) было напечатано открытое письмо сенатора, где говорилось, что «бордеро» написано рукой не Дрейфуса, а другого лица и что он, Шерер-Кестнер, предостерегал военного министра против доверия к всплывшим новым «доказательствам», которые вполне могли быть сфабрикованы действительным виновником. Как мы видим, Шерер-Кестнер был очень недалек от истины. 15 ноября в прессе появилось письмо М. Дрейфуса на имя военного министра. В нем прямо говорилось, что «бордеро» написал Эстергази, и содержалось требование пересмотра приговора 1894 года.

В ответ Бийо, потребовав представления М. Дрейфусом доказательств, поручил довести до сведения националистической прессы, что военное министерство располагает документами, которые содержат неопровержимые факты, уличающие Дрейфуса в занятии шпионажем. В «частных» беседах, «просочившихся» в печать, генералы и контрразведчики передавали, что имеют и еще более убийственные материалы. Анри в ноябре 1897 года уверял, что в их руках находится письмо самого Вильгельма II графу Мюнстеру, удостоверяющее связь кайзера с Дрейфусом. Постоянной присказкой было, что наиболее важные документы нельзя упомянуть без риска вызвать войну. Реакционные журналисты лгали доверчивым читателям, будто сами видели письма германского императора, которые им показывал Буадефр и другие генералы. 15 декабря правая газета «l’Intransigeant», издававшаяся Анри Рошфором — некогда передовым журналистом, а теперь ярым реакционером-антидрейфусаром, — опубликовала статью «Дрейфус и Вильгельм II». В ней утверждалось, что Дрейфус как выходец из Эльзаса, находившегося с 1871 года в составе рейха, решил принять немецкое подданство и по личному распоряжению кайзера был зачислен в германский генеральный штаб и т. д. Эти абсурдные вымыслы были рассчитаны лишь на отсталого, тупого обывателя. Попытки рьяных антидрейфусаров излагать подобные сказки на рабочих митингах вызывали лишь насмешки.

Снова обнаглевший Эстергази давал направо и налево интервью, с негодованием отвергая возведенный на него «поклеп». Патентованный шпион и шантажист превратился в обласканного любимца парижских салонов, церкви и реакционных газет, рьяно защищавших эту невинную жертву коварного заговора.

17 ноября генерал Сосье поручил военному коменданту Парижа генералу Пелье провести расследование «дела Эстергази». Действуя с редкой оперативностью, Пелье уже через три дня доложил, что, конечно, майор Эстергази, вне всякого сомнения, невиновен. Совсем иначе отнеслись к Пикару, который также оказался под следствием. По приказу генерала Пелье в квартире Пикара произвели обыск, были вызваны на допрос видные дрейфусары. Военный следователь майор Ривари счел, однако, излишним осмотр апартаментов Эстергази. Там майор принял таинственную «даму под вуалью». Вопреки французской пословице «Cherchez la femme!» («Ищите женщину!») замаскированная особа при ближайшем рассмотрении оказалась подполковником дю Пати де Кламом, который руководил действиями Эстергази. (Этот эпизод попал в печать и стал излюбленной темой карикатуристов.) 28 ноября в погоне за сенсацией бульварная газета «Фигаро» опубликовала старые письма Эстергази к одной из его многочисленных любовниц. Генеральный штаб не смог воспрепятствовать этому, хотя Эстергази и угрожал (через Анри), если ему не помогут в этом деле, удрать за границу и рассказать все о «деле Дрейфуса». В письмах будущий герой националистов и клерикалов поносил французский народ и французскую армию, писал, с каким восторгом, находясь во главе немецких уланов, он убил бы сто тысяч французов и предал на разграбление Париж.

Эстергази снова в панике ринулся к генералу Сосье, прося о защите и объявляя письма подложными. Тогда «Фигаро» 30 ноября опубликовало фотокопию «уланского» письма и рядом снимок «бордеро» — разительное сходство почерков еще раз выявило автора «описи». (Это, разумеется, не помешало той же газете, после того как на нее оказали давление, «забыть» о сделанном разоблачении.) Майор Ривари счел вообще ниже своего достоинства обращать внимание на «уланские» письма. 30 декабря следователь представил отчет, в котором вместо обвинительного заключения против Эстергази содержался панегирик этой невинно оклеветанной добродетели и намеки на виновность Пикара. Поощряемый Пелье, Эстергази сам требовал суда, чтобы очиститься от обвинений. Это вполне устраивало генералов, решивших путем оправдания Эстергази создать основание для преследования Пикара, вызванного теперь в Париж, и наиболее активных сторонников пересмотра «дела Дрейфуса».

10 января 1898 года начался суд над Эстергази. Он получил точные инструкции, как себя держать. Столь же тщательно отрепетированы были показания свидетелей — генералов и офицеров, которых заслушивали при закрытых дверях. Что же касается свидетелей-дрейфусаров, то председатель суда их грубо обрывал, даже когда дело касалось сенатора Шерера-Кестнера. Хорошо прирученные эксперты, конечно, никак не могли разглядеть в «бордеро» руку обвиняемого. Их заключение гласило, что письмо не могло быть написано майором. На другой день, 11 января, судьям потребовалось всего три минуты, чтобы побыть в совещательной комнате, а затем единодушно вынести оправдательный приговор. Он был встречен восторженными воплями собравшейся толпы. Еще один день — и 13 января на всю Францию, на весь мир прогремела знаменитая статья Золя «Я обвиняю», опубликованная в радикальной газете «L'Aurore». Он писал, что за осуждением Дрейфуса маячила тень реакции, клерикализма и оголтелой военщины. Великий писатель прямо обвинял военного министра Бийо, генерала Буадефра, его заместителя Гонза в организации темных махинаций, приведших к осуждению ни в чем не повинного человека и выгораживанию виновного.

В обстановке общего возбуждения, разнузданной кампании националистических газет против дрейфусаров беспринципные политики начинают подумывать, как извлечь пользу из этого для собственных честолюбивых планов. В палате депутатов бывший военный министр Кавеньяк — вскоре он снова займет этот пост — потребовал от правительства, чтобы оно представило скрываемые от публики безусловные доказательства вины Дрейфуса. Обвиняя правительство Мелина в нерешительности, Кавеньяк рассчитывал на то, чтобы при обострении политического кризиса заменить Феликса Фора на посту президента.

После некоторых колебаний генералы, взбешенные статьей Золя, решают с согласия правительства привлечь писателя к ответственности и больше всего опасаются, как бы в судебном зале не были с еще большей очевидностью выявлены допущенные беззакония. Поэтому боязливо, как преступник, обходящий место преступления, военщина, чтобы не допустить обсуждения вопроса о процессе Дрейфуса, добивается обвинения Золя лишь за несколько слов в его обширной статье. Придираются к фразе, что судьи (в процессе Эстергази) действовали «по приказу». Ведь письменного-то приказа никто, конечно, не отдавал, доказать здесь ничего нельзя, и писатель наверняка будет осужден за «клевету».

Политический кризис в стране продолжал нарастать, националистическая пресса разжигала страсти, призывала к погромам и расправам, именовала дрейфусаров гнусными изменниками родины, наемниками ее заклятых врагов. Анти-дрейфусары писали о «еврейском синдикате», располагающем миллионами. На деле, как свидетельствует, в частности, Л. Блюм, крупная и средняя еврейская буржуазия из-за своих эгоистических целей выступала против пересмотра «дела Дрейфуса». А Ротшильдов прямо уличили в финансировании антисемитской печати. Политический смысл заключался совсем в другом.

Монархисты и другие реакционеры объединились в злобном хоре, пытаясь перекричать и заглушить любой разумный голос. Указывалось даже на то, что в числе предков Золя были итальянцы, и выдающегося писателя газета «La Libre Parole» обозвала «венецианским поставщиком порнографии». Реакционную прессу активно поддерживали Ватикан, иезуитский орден. К антидрейфусарам примыкала большая часть правых республиканцев и республиканского центра. На стороне дрейфусаров были часть либеральных республиканцев, большинство радикалов во главе с Клемансо и социалисты во главе с Жаном Жоресом. Другая часть социалистов пошла за Ж. Гедом; осуждая оппортунистические ошибки остальных социалистических групп, она заняла сектантскую позицию: объявила о своем нейтралитете, поскольку, мол, рабочему классу нет дела до судьбы «буржуа» Дрейфуса. Как будто бы дело шло только о Дрейфусе! Эта позиция Геда мешала социалистам использовать политический кризис, вызванный «делом», для усиления рабочего движения.

Заговорщики-генералы продолжали идти напролом. В течение более чем двух недель, с 7 по 23 февраля, происходил суд над Золя. Организаторы процесса делали все возможное, чтобы не допустить обсуждения вопроса о «деле Дрейфуса». Это, однако, оказалось невозможным. Ведь речь шла об «оскорблении» генерального штаба как раз в связи с «делом». Лабори, адвокат Золя, заявил: «Военный министр ограничил судебное следствие, сузив пределы обвинения: на это он имел полное право. Мы, со своей стороны, вправе спросить, почему он так действовал, и я надеюсь, что ему не удастся уклониться от ответа». Сам Золя, обращаясь к присяжным, говорил: «Из моего письма взяли одну лишь строчку для того, чтобы на ней построить мое осуждение. Такой прием представляется не чем иным, как юридически хитросплетенным маневром, который, я снова повторяю, недостоин истинного правосудия».

На процессе Золя впервые давал публичные показания Пикар; ряд независимых экспертов выявили, что «бордеро» написано Эстергази.

Лабори ставил один за другим «неприятные» вопросы. Правда, генералы Мерсье, Буадефр и Гонз, как только почувствовали, что почва колеблется у них под ногами, немедленно отступили под защиту спасительной формулы «это военная тайна». Все они, их подчиненные, а также услужливый эксперт Бертийон голословно утверждали, что нет никаких сомнений в виновности Дрейфуса. Анри, а вслед за ним генерал Пелье клятвенно заверяли, будто секретное досье, содержащее материалы об измене Дрейфуса, было 15 или 16 декабря положено в сейф и поэтому не могло быть тайно (и следовательно, в нарушение закона) показано судьям на процессе «предателя». Пелье добавил, что военное министерство имеет документ, безусловно устанавливающий виновность Дрейфуса в занятии шпионажем. Возражая Жану Жоресу, говорившему о нарушении закона при осуждении Дрейфуса и о скандальном «суде» над Эстергази, Пелье принялся разжигать шовинистические чувства: «Жорес в чудной — я это допускаю — речи объяснил, что генеральный штаб готовит стране новые поражения. Моя душа солдата не может дольше выносить подобных речей! Я заявляю, что отнимать у армии доверие к ее начальникам — вещь преступная! Что после этого остается солдатам делать в предстоящей войне? Ваши сыновья, господа присяжные заседатели, без доверия к своим вождям пойдут на войну, словно на бойню. Эмиль Золя выиграет новое сражение, напишет новый „Разгром“ и покажет свои победы Европе, из которой Франция уже будет исключена».

Отвечая на демагогию генералов, адвокат Лабори в своей речи предостерегающе заявил: «Ведь все чувствуют, что этот человек — честь Франции… Золя пораженный — это Франция, поражающая сама себя!»

Правда, все красноречие Лабори не могло повлиять на исход процесса. Золя был приговорен к максимальному наказанию — 3000 франков штрафа и трем годам тюрьмы. (Чтобы не попасть за решетку, писатель должен был уехать в Англию, продолжая оттуда вести борьбу.) Итак, гражданский суд подтвердил по существу решения военного суда. Вскоре Пикар был изгнан из рядов армии, Шерер-Кестнер еще в январе 1898 года не был переизбран сенатом на пост вице-председателя верхней палаты, адвокат Леблуа (друг Пикара) поплатился потерей места, которое он занимал в парижском муниципалитете.

На парламентских выборах в мае 1898 года антидрейфусары, плывшие на мутной волне шовинизма, добились крупных успехов. Г. Кавеньяк, честолюбивый военный министр в новом, созданном 28 июня, кабинете Бриссона, счел необходимым положить конец «делу Дрейфуса», уже столько месяцев будоражившему страну. Демонстрируя беспристрастие, Кавеньяк намеревался под этим предлогом отделаться и от становившегося все более и более неудобным союзника — Эстергази, поскольку «художества» майора были всем видны. Однако Кавеньяк решил уволить изменника только за недостойные поступки и нарушения дисциплины (письма к президенту), которые он приказал немедля расследовать. Эстергази, требуя от генералов зашиты, угрожал самоубийством и, главное, опубликованием секретных бумаг, спрятанных им в надежном месте, а также разоблачением того факта, что инкриминируемые ему письма были составлены под диктовку Пати де Клама. Мошенника еще раз удалось припугнуть, и он поспешно принес Пелье письменные извинения.

Генералам очень не хотелось извлекать свои «неопровержимые доказательства» на свет Божий. Но здесь нашла коса на камень. Именно с помощью этих документов Кавеньяк хотел разом покончить с «делом Дрейфуса» и в качестве «спасителя отечества» обеспечить свою последующую политическую карьеру.

7 июля 1898 года перед членами палаты депутатов предстал тощий, нескладный субъект, с впалой чахоточной грудью, в узком мешковатом сюртуке, жесты и воспаленный взгляд которого выдавали человека, одержимого тщеславием; радикал, стремящийся попасть в тон монархической реакции, озлобленный циничный маньяк, изображающий из себя совесть Франции, мечтающий о роли добродетельного диктатора… Это — военный министр Кавеньяк, решивший поразить и покорить палату своим анализом «дела Дрейфуса».

Не называя по фамилии Шварцкоппена и Паниццарди (они фигурировали лишь как «лица, с успехом занимавшиеся шпионажем»), военный министр привел документы, по его утверждению, безусловно устанавливающие виновность Дрейфуса. Что это были за документы? Во-первых, записка, где говорилось, что некий «Р» сообщает много интересных данных (мы помним, что Анри переделал «Р» на «D»); во-вторых, записка, показанная в 1894 году судьям, в которой упоминался «этот каналья D.»; в-третьих, Кавеньяк прочел на высоких патетических нотах «письмо» Шварцкоппена Паниццарди от 31 октября 1896 года, подделанное Анри, где прямо назывался Дрейфус, и, наконец, показания Лебрена-Рено, которые, как это было известно если не Кавеньяку, то другим членам правительства, например Барту и Пуанкаре, бывших министрами в 1895 году, были ложью и таковой признаны вскоре после осуждения Дрейфуса. Одновременно Кавеньяк объявил, что, хотя он против того, чтобы Дрейфуса «заменил» Эстергази, последний будет наказан за свои дисциплинарные проступки. Палата встретила бурными аплодисментами выступление Кавеньяка и постановила разослать текст речи и содержащиеся в ней документы во все провинции. 574 депутата поддержали правительство, 20 (почти исключительно социалисты) воздержались, никто не голосовал против.

Знал ли Кавеньяк, что он оперирует фальшивками? Во всяком случае это отлично понял бывший начальник разведывательного управления Пикар, объявивший 9 июля в открытом письме к председателю совета министров Бриссону о подложности представленных парламенту материалов. Кавеньяк в ответ потребовал от министерства юстиции возбудить против Пикара обвинение в разглашении государственной тайны. Генерал Гонз, полковник Анри и их сообщники поспешили дать показания, свидетельствовавшие о передаче Пикаром секретных бумаг Леблуа. Однако вместе с тем, желая покончить с «делом Дрейфуса», Кавеньяк решил вопреки советам встревоженных генералов пожертвовать Эстергази. Националистическая печать даже заподозрила военного министра в стремлении отделаться от всех лиц, так или иначе замешанных в «деле Дрейфуса».

Анри поспешил сообщить под секретом начальнику канцелярии военного министра, что Эстергази знает слишком много, что с ним часто по приказанию начальства встречался Пати де Клам. 25 июля Пикар публично обвинил Пати де Клама в сообщничестве с Эстергази. Характерно, что в тот же день, 25 июля, Гонз, сославшись на состояние здоровья, ушел со своего поста, Буадефр сказался больным и не появлялся в генеральном штабе.

У Кавеньяка были в это время далеко идущие планы.

11 августа он предложил арестовать по обвинению в заговоре видных дрейфусаров — Матье Дрейфуса, Шерера-Кестнера, Золя, Деманже, Лабори, бывшего министра Трарье.

Еще в апреле 1898 года Анри было поручено составить досье, включающее все документы, относящиеся к «делу». Одним из его помощников стал капитан Кюинье, как и все генштабисты, высказывавший твердую уверенность в виновности Дрейфуса. Осталось невыясненным, по каким мотивам Кюинье все же не счел нужным покрывать фальсификации Анри. Вечером 13 августа, рассматривая под лампой оригинал письма Паниццарди, где Дрейфус был назван по имени, капитан разглядел, что оно склеено из трех кусков бумаги разных цветов. Отрывок, содержащий строки, где был назван Дрейфус, оказался написанным на бумаге другого цвета. Иначе говоря, Анри разрезал это письмо и вклеил в середину нужный ему текст. Фальсификатор, видимо, не обратил внимания на несовпадение цвета бумаги или, вернее, рассчитывал, что фальшивка никогда не попадет в руки человека, готового разоблачить подлог. (То обстоятельство, что никто не заметил подлога до Кюинье — или, вернее, до того, как это понадобилось Кавеньяку, — было настолько подозрительным, что капитану пришлось давать длинные объяснения: разный цвет бумаги, мол, возможно разглядеть, только если смотреть на документ в затемненной комнате при электрическом свете.)

Кюинье через генерала Роже, связанного с министром, поспешил доложить о сделанном открытии. Кавеньяк приказал Роже и Кюинье пока ничего не говорить об этом. Молчание, которого требовал Кавеньяк, легко объяснимо: в эти дни шел процесс Пикара, как раз указавшего, что документы, которые были зачитаны Кавеньяком в парламенте, являются подделкой. Кроме того, было важно тайно сговориться обо всем с Мерсье и другими генералами, распределить роли в новом акте драмы.

Годфруа Кавеньяк

После обвинительного приговора, вынесенного 20 августа Пикару, военный министр начал действовать. Вызванный им 30 августа полковник Анри пытался вначале обвинить в подделке Пикара, но потом сознался, был арестован и отправлен в крепость Мон-Валерьен (а не в военную тюрьму, как этого требовали правила). Нам известно о сцене допроса только со слов Кавеньяка и генералов. Нет сомнения, что министр прибавил кое-что для пущего драматического эффекта. Но, может быть, он утаил что-то, дававшее нить к последующим событиям.

По дороге в тюрьму Анри сказал сопровождавшему его полковнику Фери: «Какое несчастье, что я должен был действовать вместе с такими жалкими людьми. Они — причина моей беды». Кто же были эти «жалкие люди»? Бывший военный министр генерал Зурлинден потом разъяснял, что речь, видимо, шла о Пикаре и Леблуа, а генерал Роже считал, что Анри имел в виду Пикара, Пати де Клама и Эстергази. Это очень натянутые объяснения, особенно если их сопоставить с написанным Анри уже в тюремной камере письмом к жене. В нем говорилось: «Я вижу, что все, кроме тебя, отреклись от меня, и вместе с тем ты знаешь, в чьих интересах я действовал». Не в интересах ли некоторых «жалких людей»? Это выглядит куда правдоподобнее, чем уверения (к ним присоединилась и мадам Анри, певшая явно с чужого голоса), что полковник имел в виду «национальные интересы».

Самого Анри уже нельзя было спросить ни о чем: его нашли на другой день мертвым, с перерезанным бритвой горлом. Наложил ли он на себя руки или от автора фальшивок, как опасного свидетеля, решили отделаться с помощью фальшивого самоубийства? Известно, что помимо письма жене (где Анри, между прочим, уверял, что подделка — «копия» какого-то подлинного документа) арестованный написал еще раньше в присутствии свидетелей письмо генералу Гонзу с просьбой навестить его в тюрьме. Наконец, 31 августа, незадолго до самоубийства, Анри набросал второе письмо жене. Это были несколько фраз, написанных человеком, находившимся в крайнем возбуждении. Показаниям администрации отнюдь нельзя безусловно доверять. Не исключено, что из писем Анри сохранили лишь те, которыми подтверждалась версия о самоубийстве.

Поступок капитана Кюинье, до конца остававшегося в лагере крайних реакционеров и антидрейфусаров, объяснили его честностью. Так ли это? Материалы его личного архива, во всяком случае в той мере, в какой их использовала дочь Кавеньяка, не дают ответа.

Тем не менее можно представить себе и другое объяснение. Дело шло об изменении тактики, ставшем необходимым в условиях нараставшего возбуждения в стране. Решили пожертвовать Анри, так же как Эстергази, вскоре уволенным из армии Пати де Кламом и впоследствии Кюинье, которого «вытолкнули» в отставку. Наиболее скомпрометированные генералы — сначала Гонз, затем Буадефр, Пелье — отошли в тень. Раньше генералы требовали, чтобы им верили на слово (соблюдая «государственные интересы», они не могут сообщить содержание секретных документов, доказывающих вину Дрейфуса). Отныне главным их доводом стали уверения, что нельзя сомневаться в виновности Дрейфуса, если в этом убеждены они, разоблачившие фальшивки. Иначе говоря, подделки, которые с минуты на минуту могли быть обнаружены и без участия генерального штаба, были превращены в свидетельство, что военные власти имеют какие-то другие, действительно сверхсекретные и неопровержимые доказательства справедливости приговора 1894 года. Разоблачая этот маневр, Жан Жорес восклицал с негодованием: «И эти бандиты, которые в одном только деле Дрейфуса имеют на своем счету восемь признанных, бесспорных фальшивок, имеют дерзость требовать от нас доверия!»

К такой перемене тактики военщину могли побуждать многие обстоятельства. Слухи о темных делах Эстергази множились. Генерал Галиффе позднее, 5 декабря 1898 года, выступая свидетелем в кассационном суде, показал, что его старый знакомый английский генерал Тэлбот, шесть лет занимавший должность военного атташе во Франции, заявил ему (в мае 1898 года): «Генерал, я не знаю ничего о деле Дрейфуса. В течение всего времени, когда я находился во Франции, я не был с ним знаком. Но я удивлен, вида на свободе майора Эстергази, потому что все мы, военные атташе во Франции, знали, что за один или два тысячефранковых билета майор Эстергази мог доставить нам сведения, которые невозможно было получить в министерстве».

До сих пор официальные немецкие опровержения, что Дрейфус никогда и ни с кем из германских представителей не состоял в связи, носили слишком формальный характер, чтобы быть убедительными. Это не случайно, так как в германских правящих кругах считали выгодным продолжение «дела», явно ослаблявшего международный престиж Франции. Германское правительство было заинтересовано в поддержании равновесия сил между столкнувшимися группировками. В сентябре 1898 года государственный секретарь Бюлов выражал надежду, что «дело еще более усложнится, армия развалится и Европа будет шокирована». Правда, канцлер Гогенлое склонялся к мысли о желательности разоблачения игры антидрейфусаров. Германская пресса, например «Vossische Zeitung», 2 сентября 1898 года прямо писала, что Кавеньяк вскрыл фальшивку Анри явно из опасения, что подлог будет неопровержимо установлен в случае заявления немецкого правительства. В этом была, несомненно, большая доля правды, если не вся правда. Ведь Шварцкоппен и Паниццарди, если бы их правительства сочли это выгодным, в любую минуту могли раскрыть игру французских «патриотов». Именно опасаясь таких разоблачений, антидрейфусары пытались безрезультатно шантажировать Паниццарди и Шварцкоппена вплоть до их отъезда из Парижа. В отношении Шварцкоппена этим занялся еще осенью 1897 года аферист Лемерсье-Пикард. Он помогал Анри подделывать документы и по его поручению постоянно угрожал немецкому полковнику опубликованием разного рода фальшивок, а также писем Шварцкоппена к его любовнице (3 марта 1898 года Лемерсье-Пикарда нашли повесившимся в своей комнате; осталось неизвестным, было ли это убийством или самоубийством).

О том, что генералы оперируют фальшивками, прямо заявил Пикар, а его не удалось заставить замолчать. Можно было опасаться, и с полным основанием, любых неожиданностей со стороны Эстергази. К тому же майора привлекли еще раз к суду, на этот раз гражданскому. Героя националистов обвиняли теперь просто в воровстве большой суммы денег, которые его племянник попросил положить в банк. Майор сообразил, что Анри избран козлом отпущения и что следующей будет очередь его, Эстергази. «А я по своей природе питаю непреодолимое отвращение к роли жертвы, — писал немного позднее многоопытный жулик. — Мой отъезд был решен». Почувствовав, что дела плохи, Эстергази не стал медлить. Налегке, как бы отправляясь на прогулку, он сел на дачный поезд, потом пересел на другой, пересек бельгийскую границу, а вскоре очутился в Лондоне. Это произошло 1 сентября, через сутки после того, как Анри нашли мертвым в его камере.

В первые дни после разоблачения фальшивки Анри реакционную прессу поразил столбняк. Но она вскоре с новым рвением развернула кампанию против пересмотра «дела Дрейфуса». Идеолог монархистов Шарль Моррас, обращаясь к тени Анри, писал в «La Gazette de Franke» 7 сентября 1898 года: «Ваша злополучная фальшивка будет считаться в числе Ваших самых славных военных подвигов». Моррас обещал, что благодарная нация воздвигнет полковнику памятники по всей стране, и, разумеется, обрушивался на «палачей» своего героя, «членов синдиката измены». Правые газеты уверяли, что эта фальшивка — единственная среди подлинных документов, что она представляет собой запись «устных разведывательных данных» или выданную за оригинал копию действительного письма Панницарди. Наконец, что эта фальшивка была сфабрикована после вынесения приговора Дрейфусу и, следовательно, не может бросить тень на решение военного суда. На помощь реакционерам поспешили Ватикан и иезуиты. Самый опасный для генералов свидетель Пикар, быть может, спас себе жизнь, заявив, что если его найдут подобно Анри в камере с перерезанным горлом, пусть не считают это самоубийством.

Немало хлопот доставлял реакционному лагерю и его прежний любимец Эстергази. Очутившись в Лондоне, майор решил подороже продать газетам свои признания — секретную историю «дела Дрейфуса». С этой целью Эстергази предпочел сбывать свои секреты частями, каждый раз подбрасывая новый пикантный материалец к уже известным фактам. Демонстрируя мертвую хватку, он начал с горделивых утверждений: «Я не намерен торговать государственными секретами, я предоставляю это Дрейфусу и Пикару». Это означало, что подобно одному бальзаковскому герою Эстергази не собирался обменивать бессмертную душу за какую-то мелочь. Он хотел получить настоящую цену. Поэтому первоначально нужно было сбыть еще не «государственные секреты», а залежалый товар — пересказ в своей интерпретации, пока без дополнительных разоблачений, истории «дела». В этом жизнеописании Эстергази досталось многим — от племянника, у которого автор мемуаров украл деньги, до Кавеньяка, решившего отделаться от майора, когда этот проходимец стал явным бременем для антидрейфусаров.

После того как первый урожай гонораров был снят, в ход пошли более серьезные вещи. Еще в интервью английской газете «Обсервер» Эстергази заявил, что он написал «бордеро» по указанию полковника Сандерра; об этом знал и Анри, но, к сожалению, оба эти лица мертвы и не могут подтвердить его слова. «Бордеро» было составлено, чтобы скомпрометировать Дрейфуса. Против него у генерального штаба не было вещественных доказательств, хотя было известно от французских разведчиков, что Берлин получает сведения, которые лишь Дрейфус мог сообщить, поэтому они и были перечислены в «бордеро».

Это явная ложь, причем шитая белыми нитками. Только в расчете на полную неосведомленность своих читателей Эстергази доказывал заведомую нелепость, что сведения, якобы полученные германскими властями, могли быть представлены «только» капитаном Дрейфусом, проходившим стажировку в генеральном штабе. Войдя во вкус разоблачений, авантюрист не щадил крепких эпитетов для своих бывших патронов, именуя их не иначе как ослами, кретинами, лицемерами (употреблялись и более сильные выражения). Эстергази уверял (на этот раз он говорил правду), что генералы с самого начала знали о невиновности Дрейфуса, а отнюдь не являлись жертвами обмана со стороны недобросовестных подчиненных.

Французские националистические газеты, обливая помоями своего вчерашнего кумира, в свою очередь доказывали, что «негодяй Эстергази» подкуплен дрейфусарами (об этом до сих пор бездоказательно пишут реакционные историки). Следует лишь добавить, что и дрейфусары, в большинстве своем буржуазные либералы, обличая отдельных представителей военщины, не очень стремились к тому, чтобы вскрыть корни провокации, затеянной генеральным штабом в 1894 году. Они по существу подыгрывали своим противникам, вопившим, что нельзя верить Эстергази, когда тот из Лондона время от времени дорого продавал газетам сведения о подлинных вдохновителях «дела». Дрейфусары, тысячу раз повторяя истории мошенника Эстергази, автора фальшивок Анри, карикатурной «дамы под вуалью» Пати де Клама, по сути дела способствовали затушевыванию роли главных организаторов провокации.

В этой обстановке капитан Кюинье под маской правдивости и откровенности мог осуществлять новый план генералов. Он доказывал, будто Анри сфабриковал фальшивку, чтобы ослабить «влияние» Пикара на генерала Гонза, что Пати де Клам без ведома начальства совершал свои махинации с Эстергази. Анри не мог уже ничего сказать, а Пати де Клам, как это было отлично известно Кюинье, получал все приказы устно (да и вообще держал язык за зубами, опасаясь мести генералов).

Кавеньяк, спекулируя на том, что именно он разоблачил фальшивку Анри, надеялся, что ему удастся воспрепятствовать пересмотру дела Дрейфуса. Однако надежды его не оправдались. Кавеньяк подал в отставку. Просьба о пересмотре, посланная женой Дрейфуса, была удовлетворена головной палатой кассационного суда Франции. В свою очередь генеральный штаб начал новую сложную игру. Было назначено дополнительное расследование роли Пикара, в результате которого выдвинуто требование предать его военному суду за… мнимую «подделку» письма Шварцкоппена к Эстергази. С другой стороны, капитан Кюинье, действуя с санкции генерала Роже, разъяснял, что Пати де Клам был не только «дамой под вуалью», о чем рассказывал в Лондоне Эстергази, но и подстрекал покойного Анри к фабрикации фальшивок. Под аккомпанемент этих «разоблачений» Кюинье и его начальник майор Роллен, сменивший Анри на посту шефа контрразведки, выдвинули новое — и, как позднее выяснилось, ложное — доказательство виновности Дрейфуса.

Среди бумаг, конфискованных у Дрейфуса в 1894 году, имелся экземпляр секретного курса, прочитанного в военной академии. В этой копии отсутствовали несколько страниц. Именно эти страницы, оказывается, были найдены в документах, похищенных одним французским агентом у первого секретаря германского посольства. Эту линию Кюинье, ответственный за досье по делу Дрейфуса, вел и на заседании уголовной палаты. Отбросив явные фальшивки, признав, что письмо с фразой «эта каналья D.», возможно, не относится к Дрейфусу, капитан особенно подчеркивал суть сделанного им открытия, пытался истолковать в пользу своей версии ряд других документов. Лебрен-Рено повторил свое лжесвидетельство и уверял, что дрейфусары предлагали ему 600 тыс. франков за отказ от показаний. Нашлись и новые лица вроде бригадира Депера, уверявшие, что им было известно о признании Дрейфуса (но о котором они почему-то упорно молчали целых пять лет).

Тем не менее становилось все более очевидным, особенно после того, как были заслушаны показания Пикара, что уголовная палата кассационного суда вынесет решение о пересмотре дела. Реакционная печать неистовствовала, проклиная «продажных судей». В попытке помешать принятию решения антидрейфусары провели через палату депутатов и сенат резолюцию, по которой рассмотрение дела было изъято из ведения уголовной палаты и передано объединению всех палат кассационного суда.

3 июня 1899 года в Лондоне Эстергази дал интервью корреспонденту «Матен». Он снова подтвердил, что является автором «бордеро» и что Сандерр, Бийо, Буадефр и Гонз знали об этом с самого начала. В тот же день, 3 июня 1899 года, кассационный суд единодушно постановил, несмотря на наличие в его составе членов, считавших Дрейфуса виновным, учитывая вскрывшиеся факты, аннулировать приговор 1894 года и — уступка националистам — передать дело на новое рассмотрение военного трибунала. В постановлении кассационного суда содержалось по существу осуждение незаконных действий Мерсье и Буадефра в 1894 году. Нерешительные попытки части дрейфусаров провести в парламенте резолюцию о привлечении к ответственности этих генералов не увенчались успехом. Однако итоги голосования (277 — «против», 228 — «за») говорили о многом. Несмотря на лихорадочную агитацию, манифестации, погромы «изменников», положение антидрейфусаров стало очень непрочным. Первоначально во всех партиях усилились крайние, экстремистские элементы, но потом даже многие правые деятели типа Пуанкаре и Барту сообразили, что дальнейшая безоговорочная защита махинаций скомпрометировавших себя главарей военщины может повредить их политическому будущему, и в своих выступлениях резко изменили тон.

В церковных кругах, в частности среди иезуитов, тоже стали опасаться, как бы «дело Дрейфуса» не превратилось в бумеранг, который ударит по клерикализму, и пытались поэтому нащупать почву для соглашения с дрейфусарами.

Начались всевозможные передвижки и тайные сделки среди различных группировок дрейфусаров и антидрейфусаров, многие из них по беспринципности и карьеризму вполне стоили друг друга. 25 июня 1899 года был образован кабинет Вальдека-Руссо, именовавший себя правительством «защиты Республики». В него наряду с военным министром Галиффе — одним из палачей Парижской коммуны — впервые вошел реформистски настроенный социалист Мильеран. «Казус Мильерана», как хорошо известно, вызвал острую дискуссию не только во французском, но и в международном социалистическом движении.

Суд и «дело»

И вот наконец 7 августа 1899 года открылись заседания военного суда в Ренне, куда Дрейфуса доставили с Чертова острова. «Он выглядит стариком, стариком в 39 лет», — писал корреспондент «Таймс».

Накануне процесса националистическая пресса при содействии Мерсье продолжала распространять ложь, что у генерального штаба имеются неопровержимые улики против Дрейфуса, но их нельзя предъявить без риска вызвать европейскую войну, что «бордеро», написанное Дрейфусом, имело пометки Вильгельма II и поэтому его пришлось вернуть немецкому послу, сделав фотоснимок документа, а потом — вероятно, с помощью Эстергази — снять еще копию с этой бумаги и предъявить суду в 1894 году. (Сам Мерсье позднее, не осмеливаясь прямо повторять эту исходившую от него нелепость, не отрицал возможность такой «гипотезы».) Старая система доказательств рассыпалась — постепенно создавалась новая, также основанная на подлогах и фальшивках.

Процесс велся с откровенным пристрастием. Генералы и офицеры, выступавшие свидетелями, ежедневно держали совет, распределяя задания. Другие офицеры — члены военного трибунала — прилагали немалые усилия для претворения этих планов в жизнь. Суд ставил всяческие рогатки защите. Чуть ли не третируемые генералами, семеро судей являли собой жалкое зрелище. Один русский наблюдатель написал с процесса: «Меня лишь поразила эта банальность военных фигур в противоположность исключительной ответственности, которая выпала на их долю в этом деле. Как в тумане мелькают среди до смешного грозного аппарата военного суда — всех этих касок, штыков и шпаг, возгласов: „На плечо-о-о!“ и „На к-краул!“ — курьезная голова прокурора, напоминавшего большого индюка, страшные седые усы председателя суда…» Прокурор майор Карьер выглядел просто ординарцем «свидетеля» — генерала Мерсье.

«— Карьер! — раздавался вдруг грозный генеральский окрик.

— Мой генерал…

— Почему вы разрешаете защите так себя вести?

— Но я не могу вмешиваться…

— Надо всегда вмешиваться!»

Ряд свидетелей-офицеров теперь, в Ренне, повинуясь дирижерской палочке генералитета, показывали прямо противоположное тому, что говорили ранее. Военные пытались бросить тень на все действия Пикара, обвиняя его в подлогах, которые столь обильно фабриковал генеральный штаб. Генерал Роже, холеный шестидесятилетний жуир, сидевший по правую руку Мерсье, то пытался запугать, сбить с толку свидетелей зашиты, то сам старался сплести новую сеть лжи, куда был бы затянут обвиняемый. Или еще один генерал, Делуа, нескладный, худощавый, на коротких ножках, с плешивой головой в форме редьки, старавшийся, панибратствуя с судьями, убедить их в том, что выдать секреты «бордеро» мог только артиллерист Дрейфус.

Еще до открытия процесса Мерсье громогласно объявил, что он на этот раз скажет абсолютно все. Это «все» на деле оказалось более чем легковесным. Генерал не смог изобрести ничего более остроумного, чем объявить поддельными все документы, сличение которых с «бордеро» выявило, что его автором был Эстергази. Письмо с фразой «эта каналья D.», конечно, относится к Дрейфусу. Бывший военный министр пустился на такой подлог, на который не рискнул никто из его коллег. Он объявил, что в 1894 году окончательно убедился в виновности Дрейфуса после прочтения документа, касающегося железных дорог. Ложь была особенно грубой, так как эта бумага написана в марте 1895 года, когда Дрейфус уже был на Чертовом острове, и лишь благодаря фальсификации, совершенной Анри, отнесена к весне 1894 года. Мерсье уверял, будто из-за захваченных тайных документов, уличавших Дрейфуса в шпионаже, в начале 1895 года Германия грозила войной (Казимир Перье, бывший в 1895 году президентом, опроверг это и уличил генерала во лжи). Даже крайне правая газета «Autorite» 15 августа писала с горечью: «Если нет другой амуниции, не стоит инсценировать такие процессы».

Не лучшей фигурой был генерал Буадефр, ссылавшийся на показания Лебрена-Рено.

Обжегшись на письменных фальшивках, генералы сделали другой ход в надежде, что его труднее будет разоблачить. Был подготовлен целый парад сознательных или бессознательных лжесвидетелей. Одни уверяли, что Дрейфус подозрительно долго засиживался на работе — разве это не доказательство, что он снимал копии с секретных документов для Шварцкоппена? Оставались неясными мотивы, побудившие богатого капитана торговать военными секретами. Отыскали свидетелей, которые видели Дрейфуса игравшим в карты (потом было доказано, что его спутали с однофамильцем). Конечно, это не опровергало, что он в 1894 году по-прежнему владел крупным состоянием, но все же… Были разысканы лица, уверявшие, что Дрейфус проявлял «антинациональные» чувства, говорил, что эльзасцам лучше под германским управлением, чем под французским. Собранные с таким трудом «показания» свидетельствовали, скорее, о невиновности Дрейфуса. Ведь будь капитан действительно германским шпионом, он, конечно, поостерегся бы открыто выражать свои антифранцузские настроения. (Даже Эстергази совершил такую оплошность лишь однажды, да и то задолго до поступления на службу к Шварцкоппену.) Дрейфуса якобы видели в обществе немецких офицеров не то в Брюсселе, не то в Эльзасе, не то и здесь и там. Много усилий было приложено, в частности, теми же Мерсье и Кавеньяком, чтобы доказать, будто Дрейфус обладал сведениями, перечисленными в «бордеро», а Эстергази, не будучи офицером генерального штаба, не мог их знать. Эти доводы не доказывали ничего, если учесть связи Эстергази среди генштабистов и то, что он мог действовать с чьей-то помощью (как он сам это и признавал). Эксперты по-прежнему расходились во мнениях, кем было написано «бордеро».

Зашита сумела эффективно разбить аргументы обвинения. Так, сведения, полученные от некоего дружественного иностранного дипломата (Валь Карлоса), о том, что во французском генеральном штабе подвизается германский шпион, оказались мало заслуживающими доверия, когда выяснилось, что этот дипломат был сам шпионом, правда, французским. Утверждение, что «бордеро» могло быть написано только артиллеристом, тоже опровергнуто в результате показаний военных — свидетелей защиты. (В ответ антидрейфусары всячески пытались опорочить этих офицеров, заявляя, что один из них — изобретатель-неудачник, другой — приятель дрейфусара Ж. Клемансо и т. д.)

Труднее было опровергнуть сенсационное заявление свидетеля обвинения, бывшего артиллерийского офицера Чернуского. Он уверял, будто, еще находясь на службе, узнал от своего друга — высокопоставленного военного, что Дрейфус был наиболее важным агентом во Франции. Чернуский даже сообщил, что ему показывали информацию, полученную от Дрейфуса. Тогда, в Ренне, нельзя было уличить Чернуского во лжи. Однако возникло серьезное подозрение, что его показания были оплачены «секцией статистики» генерального штаба. Последующая проверка — уже в 1904 году — выяснила, что были действительно произведены затраты на неизвестные цели. В мае 1904 года был арестован архивист Дотриш, но доказать, что деньги были израсходованы на подкуп свидетелей, не удалось, и дело прекратили. А в Ренне голословные утверждения Чернуского составили главный козырь в небогатом наборе доводов обвинения.

Начальник контрразведки майор Роллен ко времени начала суда уже понял, что новая улика против Дрейфуса, открытая Кюинье, тоже подделка. Оказалось, во-первых, что экземпляр секретного курса, изъятый у Дрейфуса, содержал все листы в целости, а во-вторых, что это экземпляр курса, читавшегося в 1890–1892 годах, тогда как в бумагах первого секретаря германского посольства находились страницы, вырванные из курса, который читался в 1892–1894 годах. Однако Роллен уклонился от того, чтобы сообщить об этом факте военному суду…

Выступление прокурора Карьера свелось в основном к утверждению, что улики против Эстергази не являются якобы абсолютно убедительными, что эксперты расходятся в оценке почерков, а также подлинности или подделки различных документов. Отсюда делался неожиданный вывод: в результате всего этого следует подтвердить приговор Дрейфусу, вынесенный в 1894 году.

Дрейфуса защищали два адвоката, оба великолепные ораторы, Деманже и Лабори, выступавший и на процессе Золя. Деманже пытался вести дело так, как будто речь шла об обыкновенном уголовном процессе. Точным анализом несостоятельности улик он надеялся добиться понимания его позиции со стороны военных судей (как будто перед ним находились беспристрастные судьи!) и оправдательного приговора. Лабори своим блестящим ведением судебного следствия вызывал яростную ненависть клерикалов и военщины. В него даже стреляли, и он из-за раны десять дней не мог принимать участия в заседаниях. Генералы безуспешно пытались и шантажировать слишком язвительного, остроумного и красноречивого адвоката. Суд ему всячески ставил палки в Колеса. «Я констатирую, — говорил с горечью Лабори, — что меня лишают слова всякий раз, как я увлекаю противника на почву, на которой он бессилен оказывать мне сопротивление». В отличие от своего коллеги Лабори не был склонен затушевывать политическую сторону дела. Однако он не являлся тем «гигантом», непримиримым противником Мерсье, каким рисовался многим современникам (и, кажется, самому себе).

За несколько дней до открытия заседаний военного трибунала католическая газета «Круа» провокационно утверждала: «Уже не спрашивают, виновен или невиновен Дрейфус. Спрашивают, кто им овладеет — враги или друзья армии». Генерал Мерсье накануне процесса бросил наглый вызов.

3 августа 1899 гола в газете «L’lntransigeant» появилось его заявление: «В этом деле, несомненно, кто-то является виновным, и этот кто-то либо он, либо я. Если не я, значит, Дрейфус». Было известно, что еще 5 июня министр юстиции Лебре предлагал привлечь к ответственности Мерсье. Но адвокаты в Ренне по существу не приняли генеральского вызова. Леманже даже заявил, что нет нужды представлять, будто речь идет о выборе между Мерсье и Дрейфусом. А Мерсье настаивал на своем.

Защита ставила вопрос о чести французского правосудия, о восстановлении попранной справедливости (а газеты дрейфусаров — об угрозе Республике, о несостоятельности позиции генералов, для которых порой не жалели крепких слов). Ж. Клемансо незадолго до процесса писал: «Я надеюсь, что все республиканцы без различия оттенков в конце концов убедятся в связи между „делом Дрейфуса“ и идеями, на которых основывается сама Республика». Но ведь и в этом случае затушевывался факт, что «дело» было задумано как политическая провокация крупного масштаба. Лабори тоже уклонился от такого напрашивавшегося заключения. Он, как и другие дрейфусары, был готов считать осуждение Дрейфуса результатом ошибки. Иначе надо было обвинять в циничном подлоге весь «цвет» французского генералитета. Начальник генерального штаба, его заместитель — подделыватели документов, лжесвидетели, соучастники уголовных преступлений? Невозможно!

Перед необходимостью громко заявить и доказать это Лабори отступил. Фактически и он вел лишь к тому, чтобы добиться оправдания своего подзащитного, не поднимая вопроса об ответственности генералов и касаясь только виновности Эстергази, Анри и Пати де Клама. Этим определялся и отбор свидетелей защиты. А сколько раз Лабори пропускал случаи выявить роль «свидетеля обвинения» Мерсье как главного преступника, хотя свое отступление адвокат скрывал под фейерверком острых, как бритва, замечаний и остроумных полемических выпадов. Получалось, что блестящие адвокаты Дрейфуса объективно неплохо защищали, выводили из-под огня и действительных преступников, организаторов судебного фарса 1894 года.

Защитительную речь произнес лишь Деманже. Матье Дрейфус, Жорес и ряд других лип убедили Лабори отказаться от своего выступления, чтобы не раздразнить судей в военных мундирах. Оно, впрочем, вряд ли могло изменить решение суда. Судьи в частных разговорах разъясняли, что, хотя официальный обвинительный материал и не содержит доказательств измены Дрейфуса, имеются другие данные, создающие уверенность в его виновности. Члены трибунала (большинством в пять голосов против двух) объявили Дрейфуса виновным, но со смягчающими вину обстоятельствами и приговорили к десяти годам тюрьмы… По существу и правительство Вальдека-Руссо хотело именно смягчения, а не отмены прежнего приговора, чтобы иметь повод помиловать вторично осужденного капитана. Такой компромисс куда более устраивал кабинет, чем реабилитация, которая могла выдвинуть на первый план неприятный вопрос об ответственности генералов. Военный министр Галиффе явно решил защищать Мерсье, а это привело бы к новому министерскому кризису. Правительство уверяло лидеров дрейфусаров, что можно рассчитывать на оправдательный приговор, и тем самым разоружило защиту. Вальдек-Руссо и военный министр Галиффе пытались добиться примирения враждующих лагерей внутри правящего класса.

Еще в феврале 1899 года, за несколько месяцев до вторичного разбора дела Дрейфуса, скоропостижно умер президент Фор. Его нашли мертвым в объятиях особы не очень строгих нравов. Как сообщал русский посол Урусов в Петербург, утром Фор вел заседание совета министров, а вечером около 10 часов скончался «на руках у очаровательной мадам Стэнлейн». (В день его похорон главарь «Лиги патриотов» Дерулед сделал неудачную попытку произвести государственный переворот.) Шовинисты кричали на всех перекрестках, что президент Фор пал жертвой темного заговора сторонников пересмотра «дела Дрейфуса», но доказать это было довольно затруднительно… Лидер радикалов Клемансо, напротив, на другой день заявил вполне категорически в своей газете: «Во Франции даже не стало одним мужчиной меньше… Я высказываюсь за Дубе».

Новый президент был опытным политиканом. В прошлом он оказался замешанным в Панамском скандале. На улицах президента приветствовали ироническими возгласами: «Да здравствует Панама! Да здравствует Артон!» Мастер улаживать дела на основе компромисса, Лубе помиловал осужденного, освободив от отбывания оставшегося ему срока наказания. Еще ранее был выпушен из тюрьмы Пикар. Умеренные буржуазные политики, составлявшие большую часть лагеря дрейфусаров, с облегчением поспешили объявить об окончании «дела» и восстановлении подорванного «национального единства». Но «дело» оказалось еще далеко не законченным. Недаром правые кричали, что происходит «дрейфуссовская революция».

Отдельные буржуазные политики сообразили, что остервенелые выпады католических, монархических и шовинистических газет против дрейфусаров вовсе не приводят к уменьшению их политического влияния, скорее, даже наоборот. Урок был усвоен и учтен при проведении антиклерикальных законов. Премьер-министр радикал Э. Комб, вспоминая о яростных нападках церковников, которым он подвергался за проведение этих законов, не без удовольствия замечает в своих «Мемуарах», что о нем писали как о самом свирепом гонителе христианской религии, как о «Нероне, Диоклетиане, Юлиане Отступнике. Они видели во мне, — добавлял Комб, — более чем прислужника ада, более чем самого Сатану. Я был антихристом».

Дискредитация тех сил, которые инспирировали «дело Дрейфуса», в частности клерикалов, позволила буржуазным радикалам провести ряд важных мероприятий, подрывавших влияние церкви, особенно в области образования. Парламентские выборы в 1902 и особенно в 1906 году кончились тяжелым поражением правых партий.

В апреле 1903 года Жан Жорес потребовал в палате депутатов нового пересмотра дела помилованного, но не реабилитированного Дрейфуса. Министерство Комба высказалось за пересмотр. Военный министр генерал Андре приказал провести новое изучение «досье» Дрейфуса. Были выяснены ранее оставшиеся неизвестными подделки Анри: исправление буквы «Р» на «D» во фразе «эта каналья D.» (была найдена машинописная копия письма, где стояла буква «Р»); изменение даты с марта 1895 года на апрель 1894 года в письме, которое касалось железных дорог (это теперь пытался опровергнуть не кто иной, как Кюинье), а также не подтвердилась версия о вырванных страницах в экземпляре секретного курса. Замыкая линию генералов-лжесвидетелей, еще пытавшихся помешать реабилитации Дрейфуса, выступила шпионка мадам Бастиан, уверявшая, будто видела бывшего капитана в германском посольстве. Однако на этот раз появились и подлинная экспертиза, и показания ранее молчавших политиков, дополнительно прояснившие картину.

В марте 1904 года уголовная палата кассационного суда приняла решение о принятии к рассмотрению вопроса о пересмотре дела. Он был решен на объединенной сессии всех палат кассационного суда, аннулировавшего приговор военного трибунала в Ренне.

Дрейфус был по решению парламента снова принят в армию, снова прикомандирован в чине майора к генеральному штабу и награжден орденом Почетного легиона, но немедленно подал в отставку. Пикар был возвращен в армию в чине бригадного генерала. Еще один герой «дела», Эмиль Золя, к этому времени уже умер. В июне 1908 года его прах перенесли в Пантеон.

«Дело», длившееся 12 лет, на этот раз было закончено, хотя и теперь только формально. Французская буржуазия сочла выгодным для себя передать временно власть в руки радикалов и левого центра. Это был маневр, во многом связанный с поиском новых, более эффективных мер против рабочего движения. Но как раз в борьбе против социализма буржуазные политики всех толков быстро находили общий язык. Организаторы «дела Дрейфуса» остались безнаказанными. А разве не характерна судьба одного из главных лидеров дрейфусаров, радикала Жоржа Клемансо? «Тигр» Клемансо, свергатель правых кабинетов, именовавший Мерсье «главой бандитов», а военное министерство — «разбойничьим притоном», через несколько лет в качестве министра внутренних дел и потом премьер-министра беспощадно подавлял рабочие забастовки. А военным министром в кабинете Клемансо стал Пикар. Во время первой мировой войны 1914–1918 годов радикал Клемансо превратился в живое олицетворение французского империализма.

В истории «дела» нет никаких неясностей в отношении самого Дрейфуса. В последующие годы своей жизни он проявил себя тем, кем был всегда, — добросовестным, заурядным офицером, вполне разделявшим предрассудки своей касты, человеком с кругозором среднего буржуа. Рассказывают о его резком отказе поднять голос в защиту революционеров Сакко и Ванцетти, приговоренных американским судом к смертной казни на основе заведомо сфабрикованного обвинения. Как-то незадолго до своей кончины, последовавшей в 1935 году, Дрейфус играл в карты. Его партнер сообщил мимоходом об аресте какого-то лица по обвинению в шпионаже и тут же, поняв бестактность сделанного им замечания, поспешил добавить, что, по его мнению, задержанный вряд ли виновен. Хладнокровно делая очередной ход, Дрейфус ответил:

— О, не знаю. Все же не бывает дыма без огня…

Политическая суть самого «дела» тоже совершенно ясна. Тем не менее в его истории сохранилось достаточно «белых пятен». Жан Жорес до конца жизни выражал убеждение, что осталось немало невыясненного и непонятного. И еще один пример: вдова полковника Анри заметила бравшему у нее интервью журналисту, что историкам не добраться до истины из-за отсутствия необходимых документов.

Действительно, следовавшие друг за другом неоднократные процессы самого Дрейфуса, Эмиля Золя, Эстергази, ряда офицеров разведки не внесли ясности в важные детали, не раскрыли взаимосвязь многих событий. Напрашивавшиеся вопросы почему-то не были заданы, стороны в самые ответственные моменты проявляли непонятное отсутствие здравого смысла. Даже продолжающиеся поиски во французских архивах приводят лишь к новым недоумениям. Так, чья-то заботливая рука стерла в бумагах, написанных генералом Гонзом и другими главными участниками драмы, отдельные слова, а то и целые фразы. А следов некоторых документов, значащихся в архивных описях, вообще нельзя обнаружить.

Некоторые западные историки пишут, что два лагеря — антидрейфусары и дрейфусары — во многом предвосхищают Францию вишистов, сотрудничавших с Гитлером в годы фашистской оккупации, и Францию движения Сопротивления. Как всякие сравнения, и это условно. Все же борьба вокруг «дела Дрейфуса», никогда не прекращавшаяся, ныне вспыхнула в исторической литературе с новой силой. Консервативные историки спекулируют на том, что дрейфусары побоялись довести дело до конца, не вскрыли всех пружин его, не показали, что генералы являлись не жертвами «обмана» со стороны Анри и Эстергази, а организаторами политической провокации. Осталось неясным также, откуда Эстергази черпал сведения, поставлявшиеся им Шварцкоппену (это была самая уязвимая часть в аргументации сторонников Дрейфуса), почему полковник открыто написал имя своего агента, когда собирался отправить ему по почте знаменитое письмо на голубоватой бумаге.

В 1955 году были изданы ранее не публиковавшиеся части дневника известного дипломата Мориса Палеолога. В нем утверждается, что Эстергази был лишь агентом «X» одного высокопоставленного военного, который в момент, когда делалась запись в дневнике (в 1899 году) еще командовал войсками. Ухватившись за свидетельство Палеолога, консервативные авторы попытались обелить французский генералитет. Характерным примером может служить книга А. Жискар д’Эстена «От Эстергази к Дрейфусу». Путем сложных сопоставлений автор уверяет, что «X» — это Мерсье, что Эстергази был агентом-двойником, дурачившим по его приказанию немцев, что Анри и капитан Лот также были посвящены в «игру», что Дрейфусом пришлось пожертвовать во имя действительно патриотических целей и что вдобавок все генералы, кроме военного министра, не знали правды и были искренне убеждены в виновности Дрейфуса. Никаких документальных подтверждений в пользу этой версии нет, а тезис о неосведомленности генералов прямо опровергается фактами. В 1964 году опубликовала объемистую книгу дочь Кавеньяка, пытавшаяся на основе личных архивов своего отца и майора Кюинье доказать старые тезисы реакционных газет, вроде того, что Пикар был агентом-провокатором, засланным «синдикатом» дрейфусаров в генеральный штаб, и т. п. Это лишь немногие из возможных примеров.

Появилось и немало ценных исследований, восстанавливающих действительную картину событий. Откуда получал Эстергази сведения, передававшиеся Шварцкоппену? Одни историки считают эти сведения маловажными, подслушанными в одном из тех мест, где радушно принимали майора. Другие это отрицают. А. Гийемен в книге «Тайна Эстергази» полагает, что майор получал информацию от генерала Сосье, любовница которого была немецкой шпионкой или женой немецкого шпиона Вейля. Шварцкоппен утверждал, что никогда не видел «бордеро». Полковника и не было с 24 сентября по 9 октября 1894 года в Париже, когда мадам Бастиан украла этот документ. Действительно ли, однако, он был доставлен Эстергази в немецкое посольство, а оттуда мадам Бастиан — во французскую разведку? Или это еще одна легенда фальсификаторов. А если «бордеро» «для верности» и побывало в стенах посольства, то, может быть, не для того, чтобы дурачить Берлин, а создать с помощью шпиона-двойника Эстергази «дело Дрейфуса»?

Хотя в «деле Дрейфуса» остается еще немало загадок, общий его политический смысл, ясный уже современникам, вполне подтверждается всеми серьезными новейшими исследованиями. «Дело Дрейфуса» наложило заметный отпечаток на всю политическую жизнь Франции вплоть до начала войны 1914–1918 годов.

Женщины в истории шпионажа

Луиза Беттиньи и Габриела Пети

В тайной войне полностью проявились волчьи законы борьбы империалистических хищников. Не существовало степени лицемерия и подлости, меры жестокости или пределов злодеяний, перед которыми отступили бы руководители буржуазных разведок. Ложно понятый патриотизм или тупая алчность обывателя, усталость от ненависти кровавой бойни и лихорадочная страсть к авантюрам, материнская любовь и умелая аккуратность профессионального убийцы — все, что попадало в широко расставленные щупальца руководителей «тайной войны», учитывалось, приспосабливалось и хладнокровно пускалось в ход, — в конечном счете для выгоды того глубоко антинародного дела, которому служили все без исключения империалистические разведки.

Как уже отмечалось, секретная служба воюющих стран умело использовала то обстоятельство, что первая мировая война, империалистическая по своему характеру, включала и национальный момент. Конечно, Сербия или Бельгия были лишь пешками в предвоенной борьбе крупных империалистических держав, а сербское и бельгийское правительства даже сами были впутаны в эту борьбу и активно участвовали в ней, хотя и на подчиненных ролях. Однако, когда разразилась война и неприятельские армии оккупировали территорию таких малых стран, население, выступая против оккупантов, верило, что защищает свою страну, свой домашний очаг. Пусть в этом убеждении не было понимания действительного характера войны, пусть совершенно неправильным было представление, будто империалистические страны — враги оккупирующей державы — являются подлинными друзьями подвергшейся нападению малой страны. Такое убеждение было распространено, и на нем-то и стремились играть империалистические разведки.

Особенно широко применяли эту тактику английская, французская и позднее американская разведка в Бельгии, захваченной в начале войны германскими войсками. Об этом, например, рассказывает в своих мемуарах Марта Кнокаерт, которая по поручению английской секретной службы взялась содержать небольшое кафе, где собирались немецкие военные, работала в качестве медицинской сестры в германском военном госпитале и выполняла также другие поручения с целью сбора разведывательных данных.

Одной из наиболее важных союзных разведчик была Луиза Беттиньи. Родившись в аристократической, но обедневшей семье во Франции, она получила образование в Оксфордском университете, а потом служила гувернанткой в богатых немецких и бельгийских семействах. Луиза безупречно говорила на нескольких языках. Во время наступления германской армии в Бельгии в августе 1914 года Луиза Беттиньи бежала в Англию, и здесь ее быстро убедили поступить на службу в союзную разведку. Получив фальшивые документы на имя Алисы Дюбуа, кружевницы, Луиза вернулась на бельгийскую территорию, занятую немецкими войсками. «Кружева» ее работы не могли понравиться немцам. В созданную Луизой разведывательную организацию вступили химик де Жейтер, изготовлявший чернила для тайнописи, картограф Поль Бернар, оказавшийся способным шифровальщиком, и другие лица. Вскоре число членов новой организации превысило три десятка. Ближайшей помощницей Луизы Беттиньи стала Мария-Леони Ванутт («Шарлотта») из города Рубэ. Им удавалось доставлять донесения в Голландию английскому разведчику майору Камерону. Луиза постоянно меняла систему передачи информации — сегодня донесение находилось в плитке шоколада, завтра его засовывали в протез старого инвалида, чтобы послезавтра спрятать прозрачную бумагу с микроскопическими знаками шифра под глянцевитой поверхностью фотографии, наклеенной на паспорт «Алисы Дюбуа».

Самообладание не покидало Луизу Беттиньи при частых арестах. Однажды Луиза и Мария-Леони находились в поезде, всех пассажиров которого тщательно проверяла немецкая контрразведка. Обе девушки проползли под составом до вагона, в котором уже была закончена проверка, и счастливо избежали опасности. В другом случае Луизу допрашивала немецкая полицейская, которая не только заставила арестованную раздеться догола, но смазала ее кожу особым составом, надеясь проявить тайнопись. Однако донесение было запрятано у Луизы в небольшом шарике, который она держала под языком. Чувствуя, что при дальнейшем обыске не удастся сохранить донесение, разведчица поспешно проглотила шарик, но немка заметила глоток. Она потребовала, под видом заботы об арестованной, чтобы та выпила стакан молока, в котором было растворено рвотное. Луиза инсценировала припадок кашля… и выронила переданный ей стакан. За время, пока подготовили бы новый стакан с рвотным, шарик все равно уже успел бы раствориться. Уничтожив единственную улику, Луиза Беттиньи вырвалась на свободу.

Много раз ее предупреждали об опасности, и она избегала арестов. Сначала провокатор выдал Марию-Леони. Луиза была в Голландии, но предупреждение, посланное ей, чтобы она не возвращалась в Бельгию, запоздало. Некоторое время немецкая контрразведка наблюдала за разведчицей, пытаясь выявить ее связи, а потом арестовала. Луиза Беттиньи и Мария-Леони Ванутт были приговорены к смертной казни, которая потом была заменена многолетним тюремным заключением. Луиза Беттиньи умерла в немецкой тюрьме задолго до окончания войны. Мария-Леони была освобождена после поражения Германии.

Не менее известной разведчицей была… но перенесемся мысленно в захваченный немцами Брюссель. Там в доме № 68 по Театральной улице квартировал в то время молодой немецкий лейтенант Хеннинг. Он снимал две комнаты — одну для себя, другую для своей любовницы. Комната лейтенанта всем своим видом демонстрировала, что здесь проживает военный — повсюду валялись топографические карты, а на столе стояли в рамках фотографии наиболее известных генералов и фельдмаршалов германской армии. Лишь одна фотография резко контрастировала с фотографиями грузных стариков в пышных мундирах, усыпанных орденами. Это была фотография хорошенькой возлюбленной Хеннинга. Кое-кто из жителей бельгийской столицы мог бы сказать, что молодую красавицу, изображенную на фотографии, зовут Габриела Пети. Однако вряд ли даже кто-либо из них догадался, что Габриела играла разом две роли — и возлюбленной немецкого офицера, и… самого лейтенанта Хеннинга!

Габриела Пети родилась в Турне в 1893 году, так что к началу войны ей был 21 год. Она рано лишилась матери и воспитывалась в монастыре, где научилась бегло говорить по-немецки. Впоследствии она переехала к тетке в Брюссель и служила продавщицей в одном из модных универсальных магазинов столицы. Война нарушила планы Габриелы, собиравшейся вскоре выйти замуж. Жених Габриелы вместе с ней перешел голландскую границу и вступил в бельгийскую армию во Франции. Но Габриела вернулась в Бельгию.

Еще раньше девушка вошла в организацию, взявшую на себя переправку в нейтральную Голландию французских и английских военнопленных, а также бельгийцев, желавших вступить в бельгийскую армию, которая сражалась во Франции против немцев. Одним из руководителей этой организации была английская медицинская сестра Эдит Кавелл, позднее казненная немцами по обвинению в шпионаже. Вскоре Габриеле удалось использовать свои актерские способности. Она постригла коротко волосы и стала часто переодеваться в мужское платье, в том числе и в мундиры немецких офицеров. Есть сведения, что в военном мундире она пробиралась даже на фронт. Считают, что именно Габриела была тем таинственным лейтенантом в Аррасе, который был замечен в подаче сигналов английским и французским войскам, но сумел скрыться.

Габриела Пети работала в тесной связи с Алисой Дюбуа. Вместе с другими участниками бельгийских тайных организаций Габриела была связана с английской разведкой. Несколько раз она тайно переходила границу и ездила в Англию. Целая армия немецких сыщиков стала охотиться за ней после того, как германская контрразведка получила сведения о деятельности Габриелы. Не раз ее спасал счастливый случай. Так, когда она впервые после длительной тренировки перед зеркалом поехала в офицерском мундире на поезде из Лилля в Гент, ее сразу же заподозрил сидевший в том же купе германский капитан. В отель Габриела прибыла в сопровождении своего нового знакомого — капитана. Вскоре она скрылась через боковую дверь, оставив на вешалке шинель. Вернувшись на свою квартиру, она обнаружила слежку и спешно уничтожила все компрометирующие вещи, включая военное обмундирование. Ей удалось ускользнуть от агентов и даже вернуться в отель уже в качестве продавщицы газет. Она слышала, как капитан и представитель тайной полиции спрашивали, не вернулся ли лейтенант за своей шинелью.

Немецкая контрразведка тем временем собрала немало сведений о Габриеле. Однако она была неуловима. Вновь и вновь под самым носом у немецкой охраны она переходила границу с важными поручениями. С ее помощью из Голландии было передано известие об одном бельгийце, предавшем ряд своих земляков немецкой полиции. Изменник был убит.

Одним из главных занятий Габриелы была по-прежнему переправка союзных военнопленных, а также разведчиков, находившихся в Бельгии, через бельгийско-голландскую границу. Как-то раз она сопровождала очередную группу из четырех человек — двух бельгийских офицеров, одного английского солдата и британского разведчика, возвращавшегося в Голландию. У всех были фальшивые документы, однако они мало помогли бы при тщательной проверке. В частности, английский солдат, знавший лишь свой родной язык, имел бумаги на имя какого-то голландца.

Первая часть пути из Брюсселя прошла сравнительно спокойно, но когда небольшая группа вступила в пограничную полосу, опасности стали подстерегать на каждом шагу. Габриела вела все переговоры с патрулями, и ей удавалось отлично дурачить германских солдат. Долго тянулась процедура контроля на пограничной заставе, но в конце концов и она сошла благополучно. Габриела и ее спутники двинулись по дороге, ведущей к самой границе. Неожиданно из небольшого леса вышел немецкий полицейский и заявил Габриеле, не скрывая своего торжества:

— Вот уже месяцы, мадемуазель, как я Вас дожидаюсь!

Он потребовал, чтобы вся группа пошла с ним и быстрым движением поднес к губам свисток, желая вызвать охрану. Но бельгийский офицер одним прыжком подскочил к немцу и вонзил ему нож в грудь. Габриела первая пришла в себя после общего замешательства. Она направилась навстречу медленно приближавшимся двум немецким часовым, а остальные беглецы оттащили труп в канаву, забросали его кустарником и посыпали песком следы крови на земле. Габриеле удалось «заговорить» и этот очередной патруль. У самой границы немецкий офицер задал Габриеле несколько вопросов и, по-видимому, был в нерешительности.

— Вы не встретили ли по дороге немецкого полицейского офицера? — наконец спросил он.

Габриела ответила, что да, встретила, и тут же описала приметы убитого.

— Он мне говорил о подозрительной девушке и сообщил по телефону, что тут имеется в виду молодая француженка, — продолжал немец.

У Габриелы был готов ответ: ведь она и ее спутники встретили этого полицейского офицера и тот сам убедился в беспочвенности своих подозрений! Вскоре Габриела и другие участники ее группы были уже на голландской территории.

В другой раз на пути в Голландию Габриела приехала в гостиницу близ границы. Гостиница была набита немецкими солдатами. Габриела быстро удалилась в свою комнату, куда к ней вскоре пришел встревоженный хозяин, один из участников тайной организации.

В гостинице, заявил он, появилась явно подозрительная супружеская пара. Суш по паспортам, это были некие Анри Дюрье и его жена, однако мужчина, хотя и был в штатском, очень походил на германского военного. Из окна своей комнаты Габриела узнала в «мадам Дюрье» некую Флору, особу легкого поведения, давно уже поступившую на службу в немецкую полицию. Ее сопровождал, как впоследствии выяснилось, немецкий унтер-офицер, до войны работавший в Бельгии в качестве директора филиала одной немецкой фабрики роялей. Как человека, знакомого со страной, немецкая полиция и послала его по следу разведчицы, причинявшей столько хлопот германскому командованию. Однако немец не знал ее в лицо, поэтому к нему и приставили в качестве спутницы Флору, не раз видевшую Габриелу. Впрочем, «супруги Дюрье» мало подходили друг другу. Он едва скрывал брезгливость, которую испытывал к своей неожиданно обретенной половине, а Флора и вовсе не скрывала чувства облегчения, когда ее угрюмый супруг на время удалялся и она могла выпить не один стакан крепкого вина со своими поклонниками из числа немецких солдат, особенно с рослым услужливым ландштурмистом (он оказался, как выяснилось, агентом тайной полиции, посланным проследить за «супругами Дюрье»). Вернувшись к своим начальникам, этот агент мог лишь доложить, что он в сопровождении другого солдата доставил и уложил мертвецки пьяную мадам Дюрье в комнате одного из местных жителей. Мнимому супругу удалось добудиться ее только к вечеру, и лишь на следующий день достойная пара отбыла в Голландию.

Габриела перешла границу вместе с несколькими бельгийцами в ту же ночь, когда она увидела Флору.

Разумеется, в Голландии супругам Дюрье никак не удавалось напасть на след Габриелы и определить, какими путями она переходит границу. Зато сама супружеская пара находилась под наблюдением антантовских разведчиков. Не отыскав Габриелу, Флора пыталась добиться каких-то успехов, которые оправдали бы ее в глазах начальства. Она встретила одного из известных участников бельгийского подполья, Жана Бордена, который не знал о службе Флоры в немецкой полиции. С его помощью она надеялась получить сведения о Габриеле и о других союзных разведчиках. Но Борден был вскоре же предупрежден той же Габриелой и ее товарищами. Флора привезла немцам фальшивые сведения. Немцы, впрочем, не вдались в обман, быстро сообразив, что их пытаются надуть. Флоре перестали давать заграничные задания, а ее «супруга» перевели в другую часть.

А Габриела тем временем продолжала свою смертельную игру с немецкой контрразведкой. Левушка снова вернулась в Бельгию и едва сразу же не была задержана при обыске на тайной квартире, находившейся вблизи границы. Габриела издалека увидела приближавшихся полицейских. Она и хозяйка квартиры успели уничтожить все опасные бумаги. Обыск не дал никаких результатов, и производившие его неопытные полицейские поверили Габриеле, что она случайно оказалась на этой квартире в поисках ночлега. Однако это был последний счастливый случай… Габриела была арестована на улице поджидавшим ее немецким полицейским патрулем. При ней нашли уличающие ее бумаги. Левушка отказалась купить жизнь ценой выдачи всего известного ей о бельгийских организациях, которые вели тайную войну против немецких оккупантов. Военный суд приговорил Габриелу к расстрелу. Ее казнили 1 апреля 1916 года.

Марта Рише и капитан Ладу

Одним из наиболее удачливых французских шпионов-двойников была Марта Рише — красивая 20-летняя женщина, муж которой погиб на фронте в первый год войны и которая тщетно пыталась поступить в военную авиацию. С нею познакомился начальник французской военной контрразведки капитан Ладу и убедил пойти к нему на службу. Кажется, впрочем, вначале Ладу не очень доверял своей новой подчиненной: в обстановке шпиономании, царившей тогда во Франции, Марта возбудила подозрения одного из своих друзей. Он знал о ее знакомстве с журналистами, за которыми было установлено наблюдение.

Первое выступление Рише в роли разведчицы окончилось полной неудачей. Ее послали в Швецию в надежде, что там она сможет завербоваться на немецкую службу, однако германская разведка сразу же заподозрила в молодой француженке агента Второго бюро, и Марте пришлось (после ряда опасных приключений) спешно покинуть Швецию и вернуться в Париж.

Капитана Ладу не смутила первая неудача. Летом 1916 года Марта Рише направилась на модный испанский курорт Сан-Себастьян, где богатые туристы из воевавших стран весело прожигали жизнь. Она приняла свою девичью, по-немецки звучащую фамилию Бетенфельд. В Испании находился в то время крупный немецкий разведывательный центр, который возглавлялся, помимо посла, военным атташе фон Калле и военно-морским атташе фон Кроном.

Немцы установили строгую иерархию среди своих тайных агентов. Вслед за руководителями центра шли сплошь немцы, как штатские, так и офицеры армии и флота действительной службы или запаса, которых война застала в Испании. Следующим звеном являлись агенты-вербовщики («секретари»). Главную массу агентов составляли осведомители, состоявшие, как правило, из испанцев. Немцы им не доверяли и даже, более того, считали, что значительная часть осведомителей работала на обе стороны. Кроме этой иерархии агентов, были шпионы, не включенные в нее и получавшие время от времени специальные задания. Следует добавить, что по мере ухудшения военного положения Германии информация осведомителей становилась все более тенденциозной — они представляли события в угодном для их нанимателей духе. В одном сообщении о результатах воздушного налета на Париж весной 1918 года говорилось, что в городе насчитывалось 600 убитых и миллион (!) раненых. Помимо шпионажа, немецкий разведывательный центр был занят организацией различных диверсий, в частности, поскольку дело шло о Франции, отравлением съестных припасов, заражением скота, разрушением гидростанций, взрывом военных заводов.

С германским разведывательным центром вела упорную борьбу английская агентура. Английские прогулочные яхты часто являлись наблюдательными пунктами, с которых британские разведчики следили за прибытием немецких подводных лодок в Испанию для пополнения запасов горючего. Англичане подкупили главаря контрабандистов в Южной Испании, чтобы его люди также наблюдали за прибытием и отплытием подводных лодок. Немцы попытались переманить нужного человека. Для этой цели была даже откомандирована одна смазливая девица из Гамбурга. Английский полковник Тортон очень нервничал, наблюдая за быстрым развитием романа между контрабандистом и немецкой обольстительницей. В конечном счете все окончилось благополучно — для англичан. Девица спутала все карты немецких властей. Ей показались недостаточными 10 тысяч песет, подаренных ей влюбленным контрабандистом. Испанец вернулся из Мадрида с царапинами на носу и ярым англофилом…

Марта Рише

Все же англичанам не удалось проникнуть в немецкий разведывательный центр. Эта задача была поставлена перед Мартой Рише.

В казино города Сан-Себастьян за Мартой стал ухаживать немец, который при случайной встрече познакомил ее с германским морским офицером, назвавшимся Стефаном. Узнав, что француженка испытывает нужду в деньгах, Стефан при следующей встрече предложил ей работать на немцев. Марта согласилась, дав ясно понять, что она ожидает хорошей оплаты, и потребовала свидания с начальником Стефана.

Встреча состоялась рано утром на пляже. Высокий худой немец в темных очках, встретивший Марту, усадил ее в роскошный «Мерседес», который быстро помчался по незнакомым улицам. Немец вручил Марте конверт с 3 тыс. песет и список вопросов, касавшихся противовоздушной обороны Парижа и морального состояния населения французской столицы. Марте было вручено также специальное перо с серебристо-черными шариками. При растворении их в воде получались симпатические чернила — колларгол, — только недавно изобретенные немецкими химиками. Получив адрес в Мадриде, куда следовало направлять добытые сведения, Марта простилась со своим спутником.

Капитан Ладу мог быть доволен. Высокий худой немец был бароном фон Кроном, военно-морским атташе в Мадриде и племянником одного из светил немецкого генерального штаба — генерала Людендорфа. Вернувшись из Парижа в Испанию, Марта уже на пограничной станции в Ируне встретила фон Крона. Выяснилось, что письмо, которое от имени Марты должен был послать Ладу, почему-то не прибыло по назначению: один из необъяснимых промахов французской разведки. Но фон Крон не придал этому особого значения. Ведь, хотя с запозданием, он получил от Марты, как ему казалось, полезную информацию. К тому же 50-летний барон оказался увлеченным своей молодой спутницей, которая стала его любовницей.

По поручению Крона Марта снова уехала в Париж. Капитан Ладу не мог ей сообщить ничего вразумительного относительно пропавшего (или вообще неотправленного) письма.

В удобной квартире на улице Баркильо в Мадриде, которую снял фон Крон для Рише, морской атташе даже стал принимать своих агентов. Вместе с бароном Марта отправилась на юг Испании, в Кадис. Немцы пытались завязать связи с вождями марокканских племен, используя их ненависть против французских колонизаторов. Марта сумела подслушать из соседней комнаты через окно обрывки разговора фон Крона с каким-то незнакомым человеком. Она услышала, как он по-немецки сообщил точное место в испанских водах, где шесть лодок будут ждать транспорта. Большего ей не удалось услышать: фон Крон захлопнул окно. Марта немедленно написала открытку в Париж, сообщая добытые важные сведения. Но дальше ей еще больше повезло. Фон Крон решил послать Марту в Танжер с инструкциями для германской агентуры. Он передал ей на первый взгляд нераскрытую коробку почтовой бумаги. Однако добрая половина листов, как предупредил Марту барон, содержала текст, написанный симпатическими чернилами. Для поездки в Танжер требовались французская и английская визы. Сравнительно легко получив визу во французском посольстве, Марта рискнула и прямо пошла к английскому консулу в Мадриде, сообщив, кто она и с какой целью отправляется в Танжер, а также подслушанные сведения о подводных лодках. Консул дал визу. В Танжере носильщик, который принес вещи Марты в номер отеля, произнес условный пароль «С-32» (под этим номером Рише значилась в списке агентов фон Крона). Получив коробку с почтовой бумагой, мнимый носильщик назначил на следующий день Марте свидание в портовой таможне. Но он не явился. Принятые англичанами меры не дали возможности немцам доставить оружие в Марокко.

К этому времени фон Крон не только находился под влиянием своей красивой подчиненной, но и щедро тратил на нее казенные деньги, выдавая без всякого основания «премии» и «наградные». В Париж потекла ценная информация.

Через некоторое время фон Крон поручил Марте важную миссию: поездку через океан в Аргентину с инструкциями тамошним германским агентам и, главное, с двумя термосами, в которых находились сельскохозяйственные вредители — долгоносики. Германская разведка надеялась заразить долгоносиками пшеницу, отправлявшуюся из Аргентины в страны Антанты. На пароходе наконец Марта встретила помощника, присланного из Парижа, — лейтенанта Мари. Французские разведчики действовали решительно: сначала они утопили долгоносиков, а потом просушили их и смешали с пшеницей, которую Марта везла для прокорма прожорливых вредителей. Листки с инструкциями немецким агентам были отправлены в Париж. Взамен Рише написала колларголом какой-то ничего не значащий текст и окунула бумагу в морскую воду.

Прибыв в Буэнос-Айрес, она передала германскому морскому атташе Мюллеру термосы с обезвреженными долгоносиками и бумаги, которые, как предупредила Марта, вымокли, когда вода залила ее каюту через иллюминатор. Разумеется, немцы не могли прочесть вымокший текст и не знали, что делать с переданными им термосами.

Многие предложения Марты Рише не были одобрены Вторым бюро, занимавшим непонятно пассивную позицию во всей этой истории. А потом планы Рише были нарушены автомобильной катастрофой. У Марты была сломана нога, осколками стекла ранена голова, у ехавшего с ней фон Крона было изрезано все лицо.

В это время у Рише зародился план, который должен был завершить ее работу агента-двойника. Однажды она потревожила Крона во время строго соблюдавшегося им дневного отдыха и попросила денег. Не желая вставать, он дал ей ключ и назвал комбинацию от его сейфа. Марта надеялась похитить списки немецкой агентуры в Испании. В Сан-Себастьяне, куда Марта приехала с фон Кроном, она познакомилась с французом-дезертиром, которого она надеялась использовать в своих целях. Барону Марта сказала, что собирается привлечь этого француза на немецкую службу. Однако вышло иначе. «Друзья» этого француза, которым он представил Марту и которые ее пригласили покататься на лодке, оказались агентами немецкого посла или фон Калле. Разведчицу спасло от гибели самообладание. Поняв, какая опасность ей угрожает, она опрокинула лодку и, хотя еще не вполне оправилась от ранения, сумела добраться до берега; местный доктор оказал ей первую помощь, и Марту по ее просьбе доставили в отель «Континенталь», принадлежавший француженке. Немцам туда вход был закрыт. Марта позвонила по телефону барону, сообщив, что она должна несколько дней пробыть в отеле, после того, как во время плавания поранила о скалы плечо. Барон сообщил ей, что должен уехать. Марта ответила, что она воспользуется его отсутствием, чтобы навестить друзей, и отправилась в Париж.

Марта подробно изложила капитану Ладу своей план ограбления сейфа фон Крона. Для этого ей нужны были лишь снотворное средство и помощник, который дожидался бы в условленное время под окнами барона, чтобы принять содержимое сейфа. Но Ладу отнекивался, считая этот план слишком опасным. Только после долгих уговоров капитан, видимо, сдался и на другой день передал Марте несколько пакетиков со снотворным. Марта рассказала одному из своих друзей, также работавшему в разведке, о полученных ею порошках. Он спокойно высыпал содержимое двух пакетов в бокал с пивом и выпил его. Пакетики содержали совершенно безвредную смесь.

Избегнув по дороге слежки со стороны агентов фон Калле, Марта снова приехала в Сан-Себастьян, а потом после ряда задержек, вызванных, как ни странно, французским консульством, в Мадрид. Вскоре Рише назначил свидание приехавший в испанскую столицу новый французский начальник разведки. Он даже не знал конспиративного имени Рише — Жаворонок!

Марта решила, что надо кончать. Она прямо в лицо сообщила ошеломленному фон Крону о своей службе во французской разведке. Барона хватило только на неудачную попытку с помощью испанского полицейского арестовать Марту по обвинению в шпионаже. Но было уже поздно. Марта связалась с германским послом князем Ратибором. Приняв вид оскорбленной женщины и выложив ему пачку любовных писем фон Крона, адресованных ей, француженка назвала комбинацию сейфа военно-морского атташе! Посол был убежден, что французам известна вся шпионская сеть, созданная фон Кроном. Вскоре его отозвали из Испании.

В Париже Марту принял полковник Губэ, пытавшийся отчитать ее за самовольное оставление поста. Она уже не застала там капитана Ладу, арестованного по доносу одного из своих подчиненных — Ленуара, в действительности германского агента. Лишь значительно позднее Ленуар был разоблачен и казнен. Ладу был оправдан судом уже после окончания войны. Он описал в специальной книге историю Марты Рише, которая и сама после награждения ее орденом в 1933 году выступила в печати со своими известными воспоминаниями. Но ряд моментов в приключениях Жаворонка Второго бюро и немецкого агента «С-32» так и остался невыясненным.

С французской разведкой творились в это время (1916–1917 годы) поистине странные вещи.

Когда осенью 1917 года к власти пришло правительство Клемансо, оно провозгласило во имя доведения войны до победного конца решительную чистку от «предателей». Однако под эту категорию подводились преимущественно революционно настроенные рабочие и солдаты, а также некоторые буржуазные политики пацифистского толка. Усилились цензурные и полицейские строгости, контроль на границах с нейтральными странами. Но эта «чистка», видимо, не коснулась тех влиятельных сил, которые так часто путали карты многих французских разведчиков.

…В Швейцарию дезертировал эльзасец Доминик Шуттер, служивший вестовым Рейнинга, начальника германской полиции в Лоррахе, в Баварии. Швейцарский полицейский комиссар, по просьбе Рейнинга, всяческими правдами и неправдами пытался принудить его вернуться в Германию, но безуспешно. Шуттера не образумил даже карцер — первое, с чем он познакомился в «свободной» Швейцарии. Немецкому агенту в форме швейцарского полицейского пришлось в конце концов отпустить солдата, обязав его каждый день три раза являться для регистрации в полицию.

На Шуттера сразу же обратила внимание и французская разведка, тем более что его двоюродный брат уже являлся одним из ее агентов. Шуттер сообщил приметы более чем 20 германских шпионов. Но в разговоре с Шуттером представитель французской разведки Лаказ узнал еще более важную новость: приятель Шуттера, работавший шофером, был готов дезертировать и за 30 тыс. марок привезти фотографии и личные карточки примерно 200 германских агентов, находившихся во Франции и Германии. Предложение было более чем заманчивое, тем не менее в Париже, получив его, некоторое время вообще молчали. А после повторных настойчивых запросов последовал странный ответ: французским агентам предписывалось договориться с шофером не о похищении картотеки, а о… взрыве виллы, где она находилась. Была даже — на этот раз быстро — доставлена адская машина, которую следовало передать немцу. Однако тот вначале вообще отказался от сделанного ему предложения, а потом согласился, но без особой охоты.

В конечном счете все предприятие сорвалось: кажется, адскую машину шофер предпочел просто бросить в Рейн (по крайней мере после окончания войны неподалеку от места происшествия были выловлены из воды взрывчатые вещества). Кто-то в Париже был, видимо, доволен… Более того, Доминика Шуттера одели в мундир французского пехотинца и поручили опознавать пересекавших франко-швейцарскую границу германских агентов. Несколько лиц было опознано им, но ни одно из них так и не было арестовано французскими властями. Зато самого Доминика Шуттера поспешили изолировать от знавших его французских разведчиков и интернировали в лагерь для гражданских лиц. Причины всех этих непонятных действий так и остались тайной.

Не лишена интереса и дальнейшая жизнь капитана Ладу, которого полностью реабилитировали, наградили орденом и произвели в чин майора. Выйдя в отставку, Ладу написал несколько книг о борьбе разведок в годы первой мировой войны. В этих книгах как будто не было ничего такого, что задевало бы каких-то влиятельных лиц. А умер Ладу в 1933 году, еще до того, как вовсю развернулась «мюнхенская политика» умиротворения гитлеризма, и люди, пусть самых консервативных взглядов, но сохранявшие традиционную враждебность к Германии, пришлись не ко двору «могильщикам Франции», будущим коллаборационистам. И тем не менее нельзя не сказать, что смерть Ладу произошла при обстоятельствах, наводящих на сильные подозрения. Вот что рассказывала об этом его жена.

В феврале 1933 года, т. е. вскоре после захвата гитлеровцами власти в Германии, майор получил письмо от берлинского корреспондента одной французской газеты. Французский журналист беседовал со знаменитой немецкой разведчицей, «фрау доктор» (о ней еще придется рассказать). Она в те годы оставалась полулегендарной фигурой. Ладу не раз писал о ней, и немка выразила желание повидаться со своим «старым противником» и рассказать ему, что в полученной им информации было правдой, а что вымыслом. Теперь ведь все это стало историей, их никогда не разделяла личная вражда и уже не было смысла скрывать истину. Ладу знал многое о «фрау докторе» и, конечно, не верил многим выдумкам. Но он с настороженностью отнесся к предложению фрау встретиться в Цюрихе во время предстоящих пасхальных каникул и вспомнить былое.

Ладу связался с одним из своих прежних начальников, продолжавшим играть видную роль во французской разведке. Он тоже счел приглашение ловушкой и поручил одному из своих агентов в Германии разведать, что скрывается за интересом, проявленным «фрау доктором» к Ладу.

Агент встретился с французским журналистом, через которого было передано приглашение, и тот сразу же выразил сожаление, что неосторожно вмешался в это дело. Как ему стало известно, «фрау доктор» отнюдь не порвала с секретной службой. По его сведениям, «фрау доктор» — доверенное лицо Людендорфа — была нацисткой еще со времен «пивного путча» 1923 года, и немилость, в которую она якобы впала при нацистах, была лишь комедией, прикрывавшей ее возвращение к активной деятельности в германской разведке. (Между прочим, этот французский корреспондент, молодой журналист и писатель, вскоре скончался при странных обстоятельствах, так до конца и оставшихся невыясненными.) Конечно, Ладу уклонился от принятия приглашения.

Через две недели, в начале марта 1933 года, Ладу, находясь в Ницце, получил пакет с двумя фотографиями «фрау доктора», одну — времен первой мировой войны, другую — снятую в самое последнее время. Показывая фотографии жене, он сказал, что нашел этот пакет в ящике для писем примерно в три часа дня, хотя в это время обычно почту не разносили. Кроме того, на пакете не было почтового штемпеля. На фото имелись какие-то надписи, которые Ладу пытался с лупой в руке разобрать и расшифровать.

Через несколько дней он заболел. Сначала предполагали простой грипп, но болезнь не отступала. В разговорах с врачом, старым другом семьи, Ладу признался, что считает себя отравленным по приказанию «фрау доктора», и повторил это в записке, адресованной еще одному из друзей. Майора перевезли в больницу. У него оказалось какое-то серьезное инфекционное заболевание, нужна была операция, а он уже слишком ослабел, чтобы ее успешно перенести. 20 апреля Ладу умер. Его вдова передала полученные фотографии одному из знакомых, занимавшему видный пост в префектуре парижской полиции. Тот обещал отправить фотографии на исследование специалистам, но, по-видимому, в это время в парижской полиции (добавим от себя, кишевшей профашистами и фашистами) повеяло другими ветрами. После настойчивых напоминаний мадам Ладу ей лишь выслали переснятые фото «фрау доктора» с разъяснением, что оригиналы переданы в архив.

Мадам Ладу пыталась издать мемуары мужа — эта попытка, однако, тоже встретила прохладный прием у издателей, обычно жадных на сенсации. Один литератор, рекомендованный ей, чтобы отредактировать мемуары, которые не успел обработать сам майор, сначала рьяно взялся за дело, но вскоре вернул мадам Ладу обратно переданные ему материалы. Но не все. Не хватало какого-то очень важного отчета из Голландии, посланного помощником Ладу. Литератор объяснил, что он совершенно не понимает, каким образом произошла пропажа документа.

Что можно сказать об этом рассказе? На основе того, что нам известно, бросаются в глаза неточности. «Фрау доктор», как мы убедимся, не возвратилась на службу в немецкую разведку, и «немилость» со стороны нацистских властей, очевидно, не была мнимой. Но эта немилость пришла позже, после «ночи длинных ножей» в июне 1934 года. Германская разведка поэтому вполне могла воспользоваться именем «фрау доктор», начиная свою игру с Ладу. Но были ли у нацистов для этого серьезные основания? Вряд ли дело могло здесь идти просто о мести — у немецкой разведки имелось много других объектов для мщения и помимо отставного офицера Второго бюро.

Основание могло быть только в одном случае — если Ладу знал что-то важное о германских агентах, которые оставались неразоблаченными в годы первой мировой войны и которых гитлеровская разведка пыталась пустить снова в дело. Обстоятельства, связанные с похищением документа, наводят как будто на эту мысль. Но не было ли оно в значительной степени плодом воображения или, вернее, попыткой издателей «мемуаров» создать побольше шума вокруг книги? Не очень правдоподобно, чтобы Ладу имел какие-то материалы, неизвестные другим руководителям Второго бюро, и чтобы немцы знали о нахождении этих документов в руках Ладу. Впрочем, во французском Втором бюро в годы накануне второй мировой войны происходило много подозрительных дел, и истории, казавшиеся явным вымыслом, оказывались горькой правдой. Как бы то ни было, а обстоятельства смерти майора Ладу так и остались в числе многих еще не разгаданных загадок секретной войны.

Легенда о Мата Хари

Мы снова должны, вероятно, оскорбляя вкус читателя, начать рассказ с описания танцевального вечера, на котором обнаженная танцовщица исполняла эротические пляски, заимствованные у всех времен и народов, ибо таково было действительно начало этой истории. Но пусть читатель не спешит с выводом, что его ожидает повторение уже знакомого ему рассказа о византийской императрице Феодоре. Нет, танцевальное представление происходило спустя почти четырнадцать столетий после того, как будущая супруга Юстиниана развлекала охочую до пряных зрелищ золотую молодежь Константинополя. Да и вечер этот состоялся за тысячи километров от Босфора, на веселых берегах Сены. Только восторг, вызванный в Париже модной новинкой, был столь же велик, как и в древней византийской столице. Вкусы высшего общества, как видно, мало изменились за 1400 лет. Правда, еще через полвека в Париже мало кого можно было бы удивить танцами с раздеванием, но в марте 1905 года это было сенсацией, тем более что немудреная суть представления подавалась как ритмическая интерпретация античных мифов, воспроизведение религиозных обрядов в честь Будды, Шивы и других восточных богов. Выступление сопровождалось «азиатской» музыкой и даже дрессированными змеями, которые, обвивая тело танцовщицы, и составляли ее единственное одеяние…

О жизни этой женщины сложились легенды, и за ними порой трудно различить действительность. Начало этим легендам она положила сама ради рекламы, потом их щедро разукрасила фантазия многочисленных на Западе постановщиков приключенческого и детективного чтива. Легенды эти настолько прочны, что даже в историях тайной войны, принадлежащих перу серьезных авторов, можно было встретить повторение явных небылиц. Теперь уже, как справедливо предложил один английский писатель, Б. Ньюмен, следует отдельно излагать две различные истории — легендарную и действительную историю жизни знаменитой шпионки Мата Хари. Последуем за Ньюменом, автором специального исследования о Мата Хари. Начнем с легенды.

Согласно легенде, Мата Хари родилась в семье брамина на юге Индии и получила религиозное воспитание. Из сумрака мрачных храмов Мата Хари извлек молодой английский офицер, вскоре женившийся на похищенной им молодой индийской девушке. От этого брака родился сын, но его отравил слуга, оказавшийся индусом-фанатиком, который считал себя мстителем за оскорбленных богов. Мата Хари собственными руками задушила убийцу. Вскоре от лихорадки умер ее муж, и она осталась одинокой, без средств к жизни. Возврата к прошлому быть не могло. Тогда Мата Хари решила сделать своей профессией исполнение тех экзотических, неведомых в Европе танцев, которым ее обучили брамины.

Успех танцевальных вечеров Мата Хари превзошел все ожидания. Высокая, стройная брюнетка скоро приобрела международную известность, перед которой должны были смолкнуть робкие голоса моралистов, осуждавших все более «откровенные» танцы Мата Хари. Особенно восторженного приема удостоилась Мата Хари в Берлине. Здесь, как, впрочем, и в других европейских столицах, ее любви домогались наследные принцы и министры, определявшие политику своих стран. Росло число ее любовников — исполнительница эротических танцев стала одной из наиболее модных и наиболее высокооплачиваемых великосветских куртизанок.

Сделавшись проституткой, Мата Хари стала и шпионкой. Ее завербовала немецкая разведка и превратила в одного из наиболее эффективных своих агентов. Многочисленные любовники Мата Хари во всех странах были идеальным источником информации. Конечно, не очень понятно, зачем понадобилось танцовщице поступать на службу в немецкую разведку. Ею ведь никак не могла руководить патриотическая верность «фатерланду». Шпионское ремесло не могло и давать особенно много денег для женщины, привыкшей получать их без счета от своих поклонников. Правда, безудержно тратившая деньги Мата Хари явно проживала больше, чем получала. Может быть, догадывались некоторые, Мата Хари, поступив на секретную службу, хотела отомстить Парижу, пресытившемуся ее танцами.

У немецкой разведки были две школы для шпионов: одна в Лоррахе в Баварии, другая в Фрейбурге в Брейслау. В 1910 году Мата Хари проходила курс обучения в Лоррахе. Ее учили всем приемам, необходимым в ее новой профессии, — умению пользоваться шифрами, способам доставки информации и другому. Однако такую знаменитость, как Мата Хари, оказалось невозможным скрыть подобно другим питомцам шпионской школы. Мата Хари видели там во время обучения. Ходили слухи, что для «практики» она даже соблазнила начальника школы. В 1914 году немецкий кронпринц взял блестящую куртизанку на маневры в Силезии. Скандал еще больше усилился, когда Мата Хари использовала в качестве концертных подмостков общий обеденный стол офицеров немецкой главной квартиры.

А потом начались опять гастроли — на этот раз уже по поручению германской секретной службы. В это время эксперты обратили внимание, что номера, которые исполняла Мата Хари, скорее, напоминают индонезийские, а не индийские танцы. Поэтому Мата Хари стала постепенно менять рассказ о своей жизни. По новой версии, она была дочерью голландского фермера и яванки. Когда девочке исполнилось 15 лет, родители отдали ее на воспитание в женский монастырь. Там ее соблазнил один французский священник. Мата Хари бежала вместе с ним из монастыря. Священника отлучили от церкви, и он бросил свою любовницу. Мата Хари пришлось вернуться в родительский дом. Мать очень плохо обращалась с дочерью, нередко била ее. Мата Хари была отправлена теперь в индонезийский храм, откуда ее похитил английский офицер. В этом пункте вторая версия смыкается с первой и начинает буквально повторять ее.

Мата Хари

Гастроли Мата Хари снова упрочили ее славу, несколько поколебленную за время, когда она не выступала на сцене. Особенный успех имели не публичные спектакли, а выступления в аристократических салонах. Много говорили о доме Мата Хари в Берлине. Там были и секретные комнаты, и тайники в стенах, и спрятанные микрофоны. Агент «Х-21» (под этим номером значилась Мата Хари в списках германской секретной службы) держала в своих руках репутацию немалого числа великих мира сего. Опасаясь разоблачения, они по требованию шпионки выдавали важнейшие государственные секреты. Утверждали, что именно от Мата Хари немецкая разведка получила план развертывания французской армии в случае войны (знаменитый «план XVII»), Мата Хари добыла и секретные материалы русского генштаба. Танцовщица купила в пригороде французской столицы виллу, окруженную высокими стенами. Может быть, Мата Хари снова приехала в Париж, чтобы попытаться прибрать к рукам издателей крупнейших газет, формировавших «общественное мнение».

Казалось даже, что Мата Хари удавалось парализовать работу Второго бюро. Оно ведь составило длинный список подозрительных, в который, как выяснилось, входило много наиболее активных германских шпионов. Однако в отличие от Англии, где немецких агентов захватили сразу в начале войны, французские власти воздержались от ареста лиц, включенных в этот список. Может быть, эта робость в отношении резидентов немецкой разведки, лишь ожидавшей сигнала для начала действий, была результатом вмешательства «друзей» Мата Хари. Она же могла и доставлять информацию, собранную особо доверенными немецкими агентами.

Формально Мата Хари оставалась в Париже для продажи своей виллы и драгоценностей. Коллекцию дрезденского фарфора у нее купил, получив предварительно негласное указание какого-то высокопоставленного лица, Национальный музей. Когда кончились дела с распродажей, Мата Хари поступила в Красный Крест и добилась разрешения поехать в военную зону будто бы для того, чтобы ухаживать в госпитале за своим возлюбленным — русским капитаном, который получил тяжелое ранение. (Фамилию этого капитана иностранные авторы, пишущие о Мата Хари, передают по-разному, обычно как «Маров». В своих воспоминаниях «50 лет в строю» генерал А. А. Игнатьев уточняет, что речь шла о капитане Маслове.) В действительности целью Мата Хари было собрать информацию о намечавшемся в 1915 году широком наступлении Антанты на Западном фронте — в Артуа и Шмен-де-Дам. Хотя Второе бюро и начало подозревать Мата Хари, подозрения носили неопределенный характер, наблюдение за ней велось вяло, и в результате немцы получили все нужные им сведения. Наступление французов захлебнулось в крови. Они потеряли 250 тыс. убитыми против 140 тыс. погибших немцев.

В следующем году Мата Хари стала отвлекать внимание французского командования от предстоящей немецкой атаки на Верден, о которой заблаговременно сообщали разведчики Антанты. Французское командование, как известно, не прислушалось к донесениям собственной разведки. Накануне наступления немцы разгромили французскую разведывательную сеть в оккупированной немцами части Франции. За один день было арестовано 66 французских разведчиков. Кто предал их? Не та же ли Мата Хари? А она тем временем сумела познакомиться с известным американским авантюристом летчиком Бертом Холлом, служившим во французском иностранном легионе. Холл доставлял французских агентов за линию фронта. Сначала он действовал успешно, но после знакомства с Мата Хари начались сплошные провалы. Во французскую авиацию устроился и другой любовник Мата Хари, именовавший себя Пьером де Монтессаком. Это был великосветский кутила и игрок. Он также сделался немецким шпионом и передавал Мата Хари ценные сведения, которые она доставляла немцам, в частности через нейтральную Голландию.

Другим активным сотрудником Мата Хари был грек Константин Коудоянис, называвший себя графом Смирнским. Этот ловкий делец, говоривший на многих языках, занимался тайной продажей наркотиков. Впрочем, это его давнишнее занятие во время войны было лишь прикрытием роли немецкого агента. Мнимый граф резонно рассудил, что лучше попасться на таком незаконном промысле, чем быть уличенным в шпионаже. Коудоянис решил приобрести и вполне легальное занятие — он стал торговцем фруктами. Однако в военное время фруктов ввозилось мало, и доходы от этой торговли не могли быть большими. Тогда купец превратился в журналиста. Какой-то издатель газеты в Салониках напечатал несколько статей Коудояниса. Беда была в том, что сам этот издатель был тоже подозрительным лицом. Именно он посылал своему корреспонденту в Париже симпатические чернила и инструкции. Повествование о Коудоянисе включает и такую пикантную деталь: «граф Смирнский» был сластолюбив, и начальство, понимая безнадежность попыток вообще ограничивать его в этом отношении, если стремиться сохранить его в бодром духе и работоспособном состоянии, разрешало «графу» различные вольности, лишь категорически запрещая завязывать прочные связи. Первое время это вполне устраивало Коудояниса, но запретный плод сладок. Коудоянис встретил однажды даму полусвета по имени Регина. Она быстро сумела прибрать к рукам мнимого графа. Грек на время бросил другие увлечения и зажил со своей новой любовницей в квартире на бульваре Осман. Коудоянису не приходило в голову, что его возлюбленная — агент Второго бюро.

Однажды Мата Хари передала Коудоянису новые приказания. При этом танцовщица заметила, что на квартире грека жила какая-то женщина, связь с которой он тщательно скрывает. Но так как осторожный Коудоянис еще до этого посещения отослал Регину на несколько дней из Парижа, Мата Хари не имела доказательств и промолчала. Однако, зная, что за ней следят, Мата Хари стала подозревать после этого в предательстве Коудояниса. Танцовщица решила установить наблюдение за греком и с этой целью встретилась с Региной. Одевшись как уличная проститутка, Мата Хари легко разыскала Регину в одном из увеселительных заведений Парижа. Женщины быстро познакомились и разговорились. Мата Хари спросила Регину, где сейчас находится ее греческий «милый». Регина ответила, что он уехал в Реймс. Мата Хари таким образом установила, что грек многое рассказывает Регине, но это еще не было доказательством предательства. Скорее, глупости. Коудоянис действительно в это время в числе других иностранных корреспондентов уехал в Реймс.

Однажды Регина, придя домой, застала Коудояниса за не совсем обычным занятием: грек стирал собственные носки. Регина была убеждена, что ни один мужчина не захочет взяться за эту работу, когда в доме есть женщина. Следовательно, решила Регина, Коудоянис занимается стиркой, чтобы смыть следы симпатических чернил. Об этом была немедленно поставлена в известность французская контрразведка. Мата Хари, тоже узнавшая об этой истории от Регины, была чрезвычайно взволнована. Но опасения оказались преждевременными. Второе бюро с помощью Регины пыталось найти в Париже следы таинственной «фрау доктора». Как поведала Регина своей новой знакомой, контрразведка обещала ей крупную сумму денег, если она побудит Коудояниса предать «фрау доктора».

— Как же ты собираешься заставить его сделать это? — спросила Мата Хари.

— Я сначала разорю его, — ответила Регина.

Она действительно стала донимать любовника безудержными тратами, подготовляя к предложению перейти за большие деньги на службу Второго бюро. Мата Хари поняла, что надо действовать. Грек еще не изменил, но легко мог это сделать. Коудоянис, решила она, должен умереть. Вскоре граф получил секретное письмо от Мата Хари. В этом письме ему предписывалось прийти в качестве журналиста на похороны одного сенатора. В конверт была дополнительно вложена записка. Грек должен был ее передать человеку в визитке и цилиндре, который обратится к Коудоянису с каким-то вопросом.

Грек — к этому времени уже решивший предать «фрау доктора» — явился на похороны. К нему подошли трое мужчин в визитках и цилиндрах! Они сразу окружили его тесным кольцом и не оставляли ни на минуту. Коудоянис понял, что попал в ловушку и что записка, которую он держал в кармане, будет безусловным доказательством его шпионских занятий. Он уже не мог вырваться, хотя отчаянно пытался это сделать. Ему еще не было ясно, что он полностью предан Мата Хари. А дело обстояло именно так. Через одного агента-двойника танцовщица известила Второе бюро, что Коудоянис придет со шпионским заданием, которое он должен передать человеку в визитке и цилиндре.

Коудоянис лихорадочно размышлял, что же ему делать. Он стоял у еще не закопанной могилы. Вот выход! Воспользовавшись моментом, когда толпа несколько оттеснила трех мужчин в цилиндрах, Коудоянис бросил записку, которая жгла ему руки, в открытую могилу. Однако следивших за ним контрразведчиков провести не удалось. Они обратили внимание на подозрительное движение Коудояниса, которое никак нельзя было объяснить особым знаком внимания к усопшему. Когда грек наконец двинулся с кладбища, за ним последовали лишь двое. Коудоянису не нужно было объяснять себе, зачем третий остался на кладбище. Как и следовало ожидать, записка нашлась, Коудояниса арестовали, и суд приговорил его к смерти.

Французская разведка, однако, хотела получить от Коудояниса сведения о Мата Хари. Грека подвергли допросу «третьей степени», как обычно называют на Западе применение пыток. Коудояниса кормили соленой пищей и не давали пить. Перед ним ставили воду и вино, но не давали к ним прикасаться, рассчитывая, что вид живительной влаги побудит арестованного наконец раскрыть свои секреты. Однако мера оказалась слишком эффективной — Коудоянис сошел с ума. Попытки хотя бы на время вернуть ему разум с помощью кокаина и других наркотиков окончились неудачей. Второе бюро не получило материалов против Мата Хари.

А та продолжала сообщать немцам важнейшие сведения. Благодаря этой информации германские подводные лодки сумели торпедировать 17 (или даже большее число) транспортов союзников. Мата Хари заранее узнала о новом оружии — танках, соблазнив одного английского офицера, посвященного в тайну. Она была ответственна за смерть английского главнокомандующего лорда Китченера, погибшего на крейсере «Гэмпшир», который был потоплен торпедой с подводной лодки. С помощью «дипломатии подушки» Мата Хари узнала главное — о намерении Китченера отплыть на «Гэмпшире», а дополнительные детали были выяснены другими германскими агентами. Подводная лодка уже ждала «Гэмпшир», прежде чем он успел отойти на десяток миль от гавани. Мата Хари известила немцев о намеченном в 1917 году наступлении генерала Нивелля, которое поэтому провалилось. Считали, что по самой умеренной оценке Мата Хари была повинна в гибели десятков тысяч солдат. Она была самым эффективным шпионом в истории первой мировой войны.

Что же, однако, в это время предпринимало Второе бюро? Глухие подозрения против танцовщицы, как уже отмечалось, существовали и раньше. Мата Хари ведь продолжала свои путешествия, в том числе и в Берлин. Однажды она проезжала через Копенгаген в Англию. Когда корабль достиг Дувра, на борту появился человек, что-то шепнувший Мата Хари. Она не решилась сойти на английскую землю. Та же сцена повторилась во французском порту. Мата Хари уехала в Испанию.

Между тем контрразведка постепенно собирала данные против танцовщицы. В августе 1914 года британский агент видел Мата Хари на завтраке у начальника берлинской полиции, ее заметили также сидящей в ложе кельнской оперы вместе с одним из руководителей немецкой разведки. Но оба эти эпизода могли ведь иметь и другое объяснение: Мата Хари продолжала свою жизнь великосветской куртизанки. К тому же руководители секретной службы редко появляются со своими агентами в театральных ложах!

В это время сведения о шпионской деятельности Мата Хари пришли из совсем неожиданного источника. Французский офицер граф де Шилли, раненный и взятый в плен немцами, был впоследствии обменен и вернулся во Францию. После выздоровления де Шилли стал работать в разведке. В Швейцарии он познакомился с медицинской сестрой Ханной Виттинг, по происхождению немкой. Ханна рассказала своему другу, что однажды в ресторане она слышала, как двое немцев говорили о каких-то донесениях «Х-21». При этом, кажется, дело шло об агенте-женщине. Мысль французских контрразведчиков вначале пошла по знакомой колее — может быть, подумали они, разговор шел о таинственной «фрау доктор»? Но капитан Ладу, приехавший для расследования дела в Швейцарию, часто размышлял о тех богатых возможностях, которые имела бы Мата Хари, если бы она занималась шпионажем.

Ладу привез Ханну Виттинг в Париж. Ее представили Мата Хари, снова появившейся во французской столице. Ханна, выполняя задание, попросила у новой знакомой совета о своих любовных делах. Как ей, женщине из мещанской семьи, удержать такого аристократа, как граф де Шилли? Она, Ханна, слышала, с каким восторгом граф отзывался о Мата Хари. Танцовщица была польщена и преподала своей подруге такое большое количество профессиональных советов, что Ханна окончательно решила, что Мата Хари не шпионка. Но Ладу оказался менее доверчивым. По его совету Ханна в минуту дружеской откровенности задала Мата Хари вопрос, правда ли, что она принимала деньги от своих любовников. Та, может быть, из тщеславия, ответила, что деньги к ней идут из других источников, и притом — из-за границы.

Теперь Ладу мог вызвать танцовщицу на допрос. Капитан имел достаточно материала, чтобы отдать приказ о ее высылке из страны. Но Мата Хари, поняв, в чем дело, неожиданно объявила на допросе, что готова добровольно заняться шпионажем против Германии. «Зачем?» — спросил ее Ладу. Она ведь не француженка. Мата Хари ответила, что не собирается этим заниматься из патриотизма. Но это и не предательство — она ведь не немка. Она сочувствует Франции, где так ценят ее искусство, и, кроме того, в данный момент отчаянно нуждается в деньгах.

Однако Ладу не дал себя убедить — он знал о щедрых подарках «друзей» Мата Хари, о вилле, о драгоценных коллекциях. Вряд ли эта женщина так уж нуждалась в деньгах. Но, быть может, она решила предложить свои услуги Второму бюро из экстравагантности и природного авантюризма? «Испытайте меня», — предложила Мата Хари. Ладу и его помощник задали ей вопросы о Германии, но Мата Хари не сообщила ничего важного. Однако в конце разговора она неожиданно заметила, что немцы доставляют оружие в Марокко на подводной лодке. Вначале она не могла восстановить в памяти, куда именно и когда, но потом вспомнила — в порт Мехедийя в марте прибудут подводные лодки с оружием. Ладу обещал подумать о предложении Мата Хари. Когда она ушла, сотрудники Второго бюро, естественно, задали себе вопрос: откуда Мата Хари могла получить такие важные сведения? Самое интересное, что информация оказалась совершенно точной. Две немецкие подводные лодки действительно подошли к гавани в указанный срок и были потоплены поджидавшими их там французскими истребителями.

Когда у Мата Хари спросили, как она получила информацию о подводных лодках, она, не колеблясь, ответила: на одном дипломатическом приеме в Берлине. Это выглядело не очень правдоподобно. Возникал вопрос, не решили ли немцы даже такой дорогой ценой, как гибель двух подводных лодок, сохранить Мата Хари в качестве своей разведчицы во Франции?

Второе бюро тогда сочло возможным испытать Мата Хари. Ей сообщили, что она принята на французскую секретную службу. Мата Хари сама предложила перевезти инструкции агентам в Брюсселе и возвратиться с донесениями от этих агентов. Французские контрразведчики сделали вид, будто с восторгом ухватились за это предложение. Мата Хари был вручен список, содержащий имена шести бельгийцев. Пятеро из них формально состояли на французской службе, но Второе бюро знало, что эти люди были подосланы немцами. Шестого бельгийца подозревали, что он шпион-двойник, ему не доверяли и были готовы пожертвовать им, если даже подозрения в отношении его не оправдаются. Ладу рассчитывал, что, если Мата Хари — германская шпионка, она передаст список немцам. Те, конечно, догадаются, что пятеро немецких шпионов, состоявших на службе во французской разведке, «раскрыты» Вторым бюро, и перестанут их использовать. Это и будет доказательством того, что Мата Хари передала список немцам. Что же касается шестого бельгийца, то его судьбу нельзя было предсказать заранее.

Через несколько недель английская секретная служба сообщила в Париж, что один из ее агентов расстрелян немцами и что этот агент был предан из Парижа. Шестой бельгиец, по всей вероятности, был не двойным, а тройным шпионом. Англичане знали, что он параллельно работал на французов, но не подозревали, что бельгиец обслуживал и немецкую разведку. Было установлено, что бельгийца выдала какая-то женщина, занесенная в списки немецкой агентуры под номером «Х-21». Конечно, это резко усилило доказательства против Мата Хари. К тому же она даже еще не успела приехать в Бельгию, когда бельгийца расстреляли. Покинув Париж, танцовщица задержалась в Испании. Значит, она отправила немцам донесения дипломатической почтой. Это было нетрудно сделать. В Мадриде Мата Хари жила по соседству с немецким морским атташе фон Кроном, которому она привезла донесения о начавшихся солдатских волнениях во французской армии. (Некоторые авторы считают, что этим лицом был не фон Крон, а Канарис, будущий главарь гитлеровской разведки, но в германских документах нельзя обнаружить подтверждения этой версии.) Фон Крон приказал Мата Хари вернуться во Францию. Это был категорический приказ, а «Х-21» точно знала, какая кара полагалась агентам, нарушающим подобное предписание. Ей пришлось против желания возвращаться в Париж. На вокзале ее провожали два хорошо известных немецких офицера разведки.

Вскоре в один из лучших отелей Парижа прибыл багаж знаменитой артистки. Но сама она исчезла по дороге, приведя в изумление агентов Второго бюро. Как выяснилось вскоре, Мата Хари и не думала скрываться — ее просто «снял» с поезда один из ее любовников, видный чиновник министерства иностранных дел. Несколько дней спустя Мата Хари уже была в Париже. Через нейтральное посольство она получила 15 тыс. франков и стала их тратить направо и налево, организуя пышные приемы и танцевальные вечера для поклонников…

А тем временем радиостанция на Эйфелевой башне перехватила германскую телеграмму из Испании, адресованную в Антверпен. Телеграмму не только перехватили, но и расшифровали. А как был добыт ключ к этому шифру — это особая и небезынтересная история.

Дело было в Сан-Себастьяне. Французский агент снял дом напротив дома германской секретной службы и с помощью женщины-фотографа снимал всех, кто входил в это гнездо германского шпионажа. Таким путем был арестован не один немецкий шпион во Франции. Однажды германский чиновник возвращался из этого дома с работы к себе на квартиру. Немец захватил с собой некоторые служебные бумаги и шифровальную книгу, хотя это запрещалось правилами. По дороге он встретил близкого приятеля, предложившего поехать на вечер к одной их знакомой даме. Оба друга взяли такси и, заехав по дороге в цветочный магазин, чтобы купить букет в подарок хозяйке, отправились на прием.

Поздно ночью, когда немец вернулся к себе на квартиру, он с ужасом обнаружил, что портфель заполнен какими-то незнакомыми ему бумагами. Чиновник бросился к телефону и позвонил на работу. Там всегда находился дежурный. Он вскоре смог успокоить чиновника, что портфель лежит на столе в его служебном кабинете. Чиновник решил, что он по ошибке захватил чей-то чужой портфель. Когда он пришел на службу, так и оказалось в действительности. И немецкий служащий мог со вздохом облегчения убедиться, что секретные бумаги и шифровальная книга по-прежнему лежали нетронутыми в его портфеле. На этом, собственно, эпизод и закончился для немца, не подозревавшего, что содержимое его портфеля уже побывало в чужих руках.

А было все так. Шофер такси являлся французским агентом, неделями поджидавшим удобного случая. Когда немец и его приятель были в цветочном магазине, шофер ухитрился подменить портфель. Женщина-фотограф успела быстро сфотографировать материалы, пока владелец портфеля весело проводил время на приеме. После этого подкупленный французами курьер, который работал у немцев, пробрался в кабинет и положил портфель на место, где его и мог на следующий день с облегчением раскрыть обманутый немецкий служащий. Немцы поэтому совсем не подозревали, что ключ к шифру находился во французских руках, и продолжали пользоваться прежним кодом. Таким путем французам удалось расшифровать телеграмму, посланную из Мадрида в Антверпен. А в этой телеграмме сообщалось, что «Х-21» по обычному каналу посланы 15 тыс. франков для работы в Париже.

Теперь Ладу решил, что он может доказать обвинение против Мата Хари, как бы ни старались ее выгородить влиятельные друзья. Полицейскому комиссару Приоле было отдано приказание арестовать танцовщицу, причем особо предписывалось принять все меры, чтобы она не покончила самоубийством. В этом случае, полагали во Втором бюро, действительно не оберешься неприятностей от друзей и заступников Мата Хари. Однако она и не думала кончать с собой. Отчеты о ее аресте содержат все, способное поразить воображение читателя желтой прессы. Танцовщица приняла полицейских в своей комнате. Она возлежала обнаженная на софе в одной из поз, знакомых по ее «ритмическим» воплощениям эротических сцен. Приоле сообщил Мата Хари, что ее желают видеть во Втором бюро.

— О да, — ответила она, — вероятно, это касается моей поездки в Бельгию. Я там еще не была, но собираюсь поехать. Поверите ли, какие-то идиоты посадили меня не на тот корабль, и я обнаружила, что приехала вместо Бельгии в Испанию!

И, одевшись без спешки, Мата Хари спустилась вниз к ожидавшей ее полицейской машине.

А тем временем разыгралась драматическая сцена. К дому подкатил дорогой автомобиль. Водитель ворвался в переднюю и потребовал, чтобы его провели к хозяйке. Однако в это мгновение он заметил полицейских, поднимавшихся по лестнице в комнату Мата Хари. Тогда с видом отчаяния шофер выбежал из дома, вскочил в машину и уехал. Это был маркиз де Монтессак, который узнал о предстоящем аресте и хотел увезти свою возлюбленную. Монтессак запоздал всего на несколько минут…

Во Втором бюро у Мата Хари спросили, почему она не поехала в Бельгию, о судьбе «шестого» бельгийца, расстрелянного немцами, о 15 тыс. франков. Ладу спросил ее в упор: «Скажите, мадам, скажите, „Х-21“, когда Вы впервые стали немецким шпионом?»

Потрясенную танцовщицу отправили в тюрьму Сен-Лазар. Перед трибуналом она отрицала все. Деньги, объяснила она, это плата за ее любовь. «Х-21» — просто дружеская кличка, которую ей дали ее немецкие друзья. Она требовала, чтобы французские офицеры — судьи военного трибунала — проявили традиционную галантность и не задавали ей ненужных или нескромных вопросов. Однако Мата Хари была ошеломлена, когда поняла, что французам известен немецкий секретный шифр.

Трибунал допросил свидетелей. Бывший министр и крупный чиновник дружно уверяли, что они, хотя и являлись любовниками танцовщицы, никогда не говорили с ней о государственных делах и что она не интересовалась никакой военной информацией. Во время процесса хотели зачитать одно любовное письмо, кажется, от какого-то министра, которое нашли у Мата Хари при ее аресте. Она запротестовала, заявляя, что автор — женатый человек и нельзя вносить разлад в его семью. Несмотря на то, что заседания трибунала проходили в полной тайне, все же выяснилось, что письмо подписано фамилией, начинающейся на букву «М» и кончающейся на «и». Пресса быстро решила, что речь идет о Луи Жане Мальви, министре внутренних дел.

И не случайно, Мальви, хотя он был буржуазным политиком и решительным врагом социализма, в кругах наиболее ярых империалистов слыл за «пораженца» и был в неприязненных отношениях с Клемансо. По решению сената Мальви даже был за манкирование служебным долгом выслан из Франции на пять лет. Когда много позднее в одном радикальном кабинете он снова получил портфель министра внутренних дел, правые депутаты встретили его оглушительными воплями: «Мата Хари! Мата Хари!» Мальви не дали говорить, и он был вынужден подать в отставку.

А между тем письмо было написано вовсе не Мальви, а генералом Мессими, занимавшим в 1914 году пост военного министра. Этот самодовольный жуир, немало навредивший французской армии своей бездарностью и халатным отношением к служебным обязанностям, оказался, однако, вне критики. На его защиту стеной встала реакционная военная клика, которая и здесь оправдала свою репутацию, приобретенную во время «дела Дрейфуса».

Суд приговорил Мата Хари к смерти. Однако она не теряла надежды, считая, что ее выручат многочисленные поклонники. За Мата Хари прямо или по дипломатическим каналам ходатайствовали два короля, германский кронпринц, премьер-министр Голландии и многие другие (голландская королева Вильгельмина, правда, отказалась послать телеграмму с просьбой о помиловании, очевидно, зная слишком многое о Мата Хари). Осужденная предложила обменять ее на 10 видных французских офицеров, находившихся в немецком плену. Французские власти ответили категорическим отказом.

В тюрьме Мата Хари разрешили пользоваться услугами ее камеристки. Она продолжала тщательно следить за своим туалетом, но ее надежды постепенно увядали. Монахини, которые посещали ее, выражали даже сомнения, в своем ли она рассудке: ее видели танцующей в камере смертников экзотические танцы, некогда вызывавшие восторг пресыщенной великосветской публики. Ходили слухи, что любовники Мата Хари сумели подкупить солдат, которые должны были привести в исполнение смертный приговор, и те будут стрелять холостыми патронами. В последний момент ее адвокат, старик Клюне заявил, что Мата Хари беременна — по французским законам это вызывало отсрочку в исполнении приговора. Однако танцовщица была в тюрьме уже восемь месяцев, кто же мог быть отцом ее ребенка? Клюне указал на себя — в этом было уже мало адвокатской ловкости и правдоподобия. Мата Хари сама отвергла эту версию. В свой последний час она держалась с достоинством. 15 октября 1917 года, на рассвете, одевшись по последней моде, она встретила роковой залп. После расстрела, как это предписывалось законом, офицер сделал для верности еще один выстрел в затылок убитой.

Но было ли в действительности все это? Масса любопытных пришла на небольшое кладбище, где была выкопана могила для Мата Хари. Могила осталась пустой. Может быть, само правительство, не уверенное в виновности Мата Хари, решило для удовлетворения публики сообщить о ее расстреле, в то же время разрешив ей покинуть Францию. Встречались люди, якобы много позднее видевшие Мата Хари в каком-то уединенном замке в Австрии. В 1929 году близ Бордо нашли на берегу в бессознательном состоянии какую-то женщину. Придя в себя, она сообщила, что ее имя Глория Макалистер. Потом она изменила показания и уверяла, что ее зовут Бенита Адамсон и что она родом из Риги. Ходил упорный слух, что это Мата Хари, которая якобы была спасена друзьями из находившейся неподалеку крепости и увезена на лодке. Французские власти официально опровергли этот рассказ, объявив его чепухой. А легенда продолжала жить.

Мата Хари стала героиней романа Бланко Ибаньеса, не говоря уже о многочисленных в свое время популярных произведениях второстепенных писателей в Англии, Франции и Германии, которые были посвящены жизни знаменитой шпионки, о просто бесчисленных книгах на Западе, где излагалась история ее жизни, о голливудском фильме, где роль Мата Хари исполняла знаменитая киноактриса Грета Гарбо. Словом, легенда была сработана по лучшим стандартам «свободного мира». Что, однако, является в ней правдой?

Настоящее имя Мата Хари — Маргарита Гертруда Зелле. Она была чистокровной голландкой, и сведения, которые до недавнего времени еще встречались в литературе, о том, что Мата Хари родилась от брака голландца с индонезийской женщиной, являются лишь отражением ее вымышленной автобиографии. Маргарита Зелле родилась в буржуазной семье 7 августа 1876 года. Ко времени первой мировой войны ей, таким образом, было около сорока лет. Рано выйдя замуж за офицера колониальных войск Р. Маклеода, выходца из Шотландии, Маргарита вместе с мужем уехала в Индонезию. От этого брака родились сын и дочь. Семейная жизнь Маргариты сложилась очень неудачно. В 1902 году она разошлась с мужем и вернулась в Европу. Там ей пришлось нелегко. Жалованье натурщицы в Париже было крайне недостаточным, и Маргарита Маклеод, быстро спускаясь с одной ступеньки на другую, очутилась на самом дне жизни. Об этих ее годах повествует сохранившийся, но еще не опубликованный дневник. Но вот последовали и первые удачи. Маргарита Маклеод оказалась неплохой танцовщицей, вне зависимости от тех малопривлекательных приемов, которыми она пыталась завлечь публику на свои танцевальные вечера. Ее искусство положительно оценивали композиторы Массне и Пуччини, известный русский балетмейстер Дягилев. Не будучи красавицей, Мата Хари все же действительно имела шумный успех среди великосветских прожигателей жизни. Впрочем, сведения о ее высокопоставленных любовниках крайне преувеличены. Начальник берлинской полиции фон Ягов дал ей около 30 тыс. марок (это было доказано на процессе). Однако отнюдь не доказано, что это была оплата шпионской работы, а не деньги, уплаченные Мата Хари как великосветской куртизанке.

В 1915 году Мата Хари ехала из Испании в Голландию. Английские военные суда доставили корабль, на котором была танцовщица, в один из британских портов для досмотра. Мата Хари была приглашена к руководителю английской контрразведки сэру Базилю Томпсону. Однако у англичан не было никаких доказательств против Мата Хари. Поэтому Томпсон предпочел дать совет своей собеседнице, добавив, что он имеет право на это, будучи старше ее почти вдвое (галантное преувеличение в отношении почти сорокалетней Мата Хари!). Совет сводился к тому, чтобы она бросила заниматься тем, чем занималась до того времени. Англичане из осторожности отправили Мата Хари обратно в Испанию — вероятно, просто потому, что, по их мнению, немецкая разведка почему-то хотела послать танцовщицу в Голландию.

Мата Хари, бесспорно, находилась в связи и получала деньги от немецких офицеров. Вопрос лишь — за что? Безусловно только, что ее действительные и мнимые любовники и не подумали прийти на помощь. В отношении германского кронпринца не доказан даже факт их знакомства. Голландский премьер Ван дер Линден — другой мнимый ходатай — никогда с нею не встречался. Мальви не видел ее в глаза.

Правда, генерал Мессими должен был признать в 1926 году факт знакомства с Мата Хари, но отрицал, что она была его любовницей. Во время ареста о танцовщице действительно заботились, но только ее кредиторы. После расстрела тело казненной вовсе не исчезло. Доказано, что его передали в анатомичку для занятий студентов-медиков.

Несомненно, что успехи Мата Хари как шпионки крайне преувеличены. Например, о французском «плане XVII» немцы знали задолго до того, как услышали о Мата Хари. Вымыслом является и утверждение о выдаче секрета танка. Выдала секрет только глупость английского военного министерства, решившего бросить в бой первую же готовую горстку новых боевых машин. Надо вспомнить также, что на испытаниях танка присутствовало много народа, в том числе служащие фирмы с женами, и другие лица. Пришлось даже, используя неувязки, обнаруженные при первом испытании, объявить, что идея себя не оправдала. Мата Хари была совершенно несведуща в военных вопросах и уже по одному этому не являлась такой крупной разведчицей, какой ее рисует легенда.

Теперь о маркизе Монтессаке. В легенде повествуется даже о его последующей жизни. После смерти Мата Хари он якобы ушел в какой-то испанский монастырь. Во время гражданской войны в Испании Монтессак будто бы защищал монастырь от «красных» и был за это расстрелян, когда республиканские войска все же захватили эту святую обитель. История, что и говорить, вполне «красочная»! Она имеет только весьма существенный недостаток: в Париже никто не знал никакого Пьера Монтессака, и по той простой причине, что подобного человека, кажется, вовсе не существовало. Может быть, вымышленного Монтессака отправили в испанский монастырь вместо русского капитана «Марова» (в действительности — Маслова), которого якобы любила Мата Хари? Несомненно то, что Мата Хари была действительно знакома с Масловым. Однако он приехал во Францию не в 1915, а в следующем, 1916 году. Поэтому Мата Хари не могла ухаживать за Масловым в 1915 году в военном госпитале. Кажется, он с ней познакомился в Париже (а не только раз встретил, как склонны утверждать некоторые авторы биографии Мага Хари).

Как бы то ни было, генерал А. А. Игнатьев, бывший в то время русским военным атташе во Франции, рассказывает, что Мата Хари приходила к нему на прием и, демонстративно сообщив, что «безумно влюблена» в Маслова, стала задавать нескромные вопросы о местонахождении его полка. Маслов был ранен в то время, когда Мата Хари находилась уже в тюрьме. А. А. Игнатьев сообщает в своих мемуарах, что Маслов постригся в монахи. Однако западные авторы утверждают другое: 7 июня 1918 года (имеется, следовательно, точная дата!) Маслов женился на какой-то француженке и вернулся в Россию.

Остальные составные части легенды рассыпаются с еще большей легкостью от соприкосновения с фактами. Так, например, немецкий код вовсе не был украден в Испании, а расшифрован в Париже. Немецкие подводные лодки не могли быть потоплены около порта Мехедийя, так как такой гавани вовсе нет в Марокко! Наиболее близкий по звучанию порт Медия находился рядом с крупной французской военной базой и не мог быть использован для тайной выгрузки немецкого оружия. И уж, конечно, никто бы не разрешил разведке сознательно пожертвовать подводными лодками, в которых Германия испытывала такую нужду. Мата Хари не было необходимости сообщать о многих, якобы добытых ею секретах. Немцам о них было известно и без Мата Хари (например, о наступлении генерала Нивелля немецкая разведка узнала не от танцовщицы, а обнаружив бумаги на трупе французского офицера, убитого в бою). Или, напротив, немцы о других секретах вовсе не были осведомлены, вопреки якобы полученной информации от Мата Хари (например, о волнениях солдат во французской армии). Гибель крейсера «Гэмпшир» не имела никакого отношения к Мата Хари. Крейсер, на котором находился Китченер, двигался не предусмотренной заранее дорогой и затонул, случайно наткнувшись на немецкую мину. Утверждение, будто трибуналу были представлены абсолютные доказательства виновности Мата Хари, содержавшиеся в копиях дипломатических документов, не находит никакого фактического подтверждения.

Возникает и ряд других вопросов, на которые легенда не дает никакого вразумительного ответа. Почему Мата Хари, «любовницу германского кронпринца», вообще пустили во Францию, не арестовывали, имея и ранее доказательства ее вины, не интернировали, не выслали?

Когда Мата Хари предложила поступить на службу во Второе бюро, она утверждала, что у нее нет денег. Французская контрразведка якобы доказала, что это ложь, что у танцовщицы находилась крупная сумма на текущем счету в банке. Но это утверждение опять-таки не подкрепляется никакими фактическими данными. И уж, конечно, никем не подсчитана сумма долгов любившей широко жить Мата Хари. Вряд ли можно сомневаться, что во время войны она действительно нуждалась в деньгах (Мата Хари прекратила публичные выступления после неудачного вечера в Гааге в конце 1914 года). Если бы Мата Хари была германским агентом, немцы, конечно, позаботились бы снабдить ее деньгами.

А «шестой» бельгиец? Но ведь его могли поймать вовсе и не потому, что он был предан Мата Хари. Да и зачем было немцам рисковать таким ценным разведчиком, как Мата Хари, прямо поставив в известность Второе бюро, что она передала им врученный ей список агентов врага? Рисковать только для того, чтобы поскорее арестовать шпиона-двойника? И на это нет ответа. Неясно, зачем было Мата Хари открыто демонстрировать свою связь с немецким военным атташе фон Калле и морским атташе фон Кроном, когда французы и так подозревали ее, и она знала об этом. Неясно, зачем она вернулась обратно во Францию, хотя должна была понять, насколько это опасно после выдачи списка немцам и отказа от поездки в Бельгию. Неясно, зачем Мата Хари открыто взяла пересланный ей чек на 15 тыс. франков — что это было, просто глупость? К слову сказать, на суде французская контрразведка не представляла текста немецкой телеграммы о том, что «Х-21» пересланы 15 тыс. франков. Была предъявлена лишь расшифрованная копия текста телеграммы, конечно, не могущая служить никаким доказательством. Между прочим, нет буквально никаких доказательств и того, что информация, сообщенная Мата Хари, помогла немцам потопить хотя бы один транспорт. Вопросы, вопросы, так и не находящие вразумительного ответа!

Одним словом, по всей вероятности, Мата Хари была шпионкой, но это не было доказано на ее процессе. Все это породило дополнительные гипотезы. Быть может, утверждают некоторые, немецкая разведка просто решила избавиться от такого дорогостоящего агента, как Мата Хари, и отказалась ее оплачивать (отсюда и попытка поступить на службу во Второе бюро), а позднее просто выдала французам. В пользу этого говорит как будто и то обстоятельство, что немцам безусловно было известно о расшифровке французами кода, которым было послано донесение о 15 тыс. франков для «X-21». Но Мата Хари слишком много знала если не фактов, то слухов, и как-то малоправдоподобно, чтобы немцы, предав ее, тем самым заставили рассказать Второму бюро все, что ей было известно (о кронпринце и других высоких особах). Некоторые авторы считают, что Мата Хари была выдана Мессими, которому надоела его любовница. В камере смертников Мата Хари успела написать воспоминания, но они и поныне так и не увидели света.

Лаже мелкие детали легенды в большинстве своем оказываются фантазией, притом сработанной по известному шаблону желтых газет. История, как Мата Хари приняла полицейских, лежа без одежды на диване, — вымысел. Она встретила их вполне респектабельно за завтраком. Эпизод с мнимой беременностью также выдумка. Просто на суде Мата Хари задали об этом формальный вопрос, предписанный законом.

Значительно интереснее другое. Хотя от пойманных шпионов отрекаются, империалистические разведки редко потом воздерживаются от соблазна похвастать своими успехами. После первой мировой войны у немцев не было никакого основания скрывать, что Мата Хари работала на германскую разведку. Между тем еще в 1929 году генерал Гемпп, бывший глава контрразведки и крупная фигура в рейхсвере, категорически отрицал, что Мата Хари в какой бы то ни было форме была связана с немецкой секретной службой. Молчит о Мата Хари и глава немецкой разведки полковник Вальтер Николаи, который в своих мемуарах никогда не упускает случая блеснуть успехами и рассказывает о действиях ряда немецких агентов.

Интересно отметить, что Марта Рише не верила в шпионскую деятельность Мата Хари. Марта видела секретный альбом с фотографиями всех немецких шпионов в Испании. Среди них не было снимка Мата Хари. Определенный документ, в передаче которого обвиняли Мата Хари, как было известно Марте Рише, попал к немцам другим путем. Не оправдывается, по мнению Рише, и утверждение, что Мата Хари ездила однажды в Шотландию для сбора сведений об английском флоте; в действительности она посетила Шотландию, чтобы повидаться с сыном. Однако как раз этот последний аргумент Марты Рише неверен (сын Мата Хари умер трех лет от роду) и своей безусловной неправильностью бросает тень и на два других довода, которые не поддаются фактической проверке.

Сомнения в виновности Мата Хари стали высказываться и во Франции — легенду безоговорочно защищала только реакционная бульварная печать. Стали раздаваться голоса, объяснявшие приезд Мата Хари во Францию тем, что она просто недолюбливала Берлин. К слову сказать, до этого из Берлина Мата Хари на целый год отправилась в Голландию, где она явно нуждалась в деньгах. Так что вполне объясним и приезд ее в Париж с целью продажи виллы и коллекций.

Напротив, ранее, когда Мата Хари якобы поступила на службу в немецкую разведку, танцовщица еще выступала со своими танцевальными вечерами, приносившими ей большие доходы. (В январе 1912 года она, например, получала по 2 тыс. франков за представление.) Нет доказательств, что Мата Хари действительно училась в шпионской школе в Баварии. Немцы всегда это отрицали. Правда, как уже отмечалось, Мата Хари получила большие деньги от начальника берлинской полиции Фон Ягова. Но тот ведал только внутренними делами (включая и секретную полицию) и не занимался разведкой. А то, что немецкие официальные лица были при случае вполне готовы тратить казенные деньги на любовниц, — вполне доказала история Марты Рише.

В 1964 году появилась статья уже упоминавшегося выше французского историка А. Кастело, который получил возможность ознакомиться с частью досье Мата Хари, хранящегося в архиве военного министерства. Статья подтверждает многие высказывавшиеся прежде подозрения и вместе с тем оставляет без ответа некоторые недоуменные вопросы.

Танцовщица приезжала во Францию дважды: в 1915 и 1916 годах. Во время второго приезда вызвавший ее к себе капитан Ладу предложил Мата Хари работать на Второе бюро. (В своих «Воспоминаниях» Ладу утверждал, что инициатива исходила от его собеседницы.) Ладу, однако, не скрыл от Мата Хари, что он считает ее германской шпионкой. Через некоторое время Мата Хари приняла предложение Второго бюро. Она выразила готовность поехать в Брюссель, куда еще раньше ее приглашал некий банкир Варфлейн, и завязать там связи с видными немецкими офицерами. За свои услуги танцовщица запросила ни больше ни меньше, как миллион франков. Такая непомерная цифра свидетельствовала либо о наивности, либо об искусной игре в наивность. В лучшем случае Второе бюро заплатило бы своему агенту в десятки раз меньшую сумму. Однако Ладу, явно не принимавший игру всерьез, заявил:

— Это большая сумма, но если Вы действительно окажете нам услуги, о которых мы Вас просим, ее Вам заплатят.

Капитан поручил Мата Хари отправиться в Гаагу и ожидать там инструкций, которые доставит ей лицо, пользующееся доверием Второго бюро.

— Как я его узнаю?

Ладу улыбнулся и написал что-то на клочке бумаги, который передал танцовщице. Там стояло: «АФ-44».

— Вам знаком этот номер? — спросил он и, получив отрицательный ответ, спокойно добавил: — Это Ваш номер, тот, который Вам дан немецкой секретной службой.

Мата Хари с негодованием заявила, что ей надоели оскорбительные и беспочвенные подозрения.

Вскоре она уехала в Испанию, чтобы оттуда кружным путем на нейтральном пароходе добраться до Голландии.

9 ноября в испанском порту Виго она села на пассажирский пароход «Голландия».

Однако ей не удалось добраться до цели. По дороге пароход был задержан английскими военными кораблями и направлен на досмотр в Фалмут. Английские власти тщательно проверили содержимое чемоданов танцовщицы, объявили, что она — немецкая шпионка Клара Бенедикт, и отказались ее пропустить. Мата Хари была вынуждена вернуться в Испанию. В Мадриде, заждавшись инструкций от капитана Ладу, она, по ее словам, начала действовать сама: быстро познакомилась с германским военным атташе фон Калле и выудила у него ряд немаловажных сведений (например, о том, что немцы собираются доставить оружие в Марокко и о том, что германская разведка знакома с французским шифром). Эти сведения она переслала во Второе бюро.

Возвратившись в Париж, Мата Хари натолкнулась на еще большее недоверие Ладу. За ней сразу же была установлена слежка, а вскоре, 13 февраля 1917 года, последовал приказ об ее аресте. При обыске среди косметики и грима были обнаружены симпатические чернила.

Два месяца ей не предъявляли обвинения. Наконец следователь капитан Бушардон получил разрешение использовать перехваченные немецкие телеграммы. В них говорилось об агенте «Х-21», о деньгах, заплаченных этому агенту, о том, что он поступил на службу во французскую разведку, но что французы ему не доверяют. В одной из телеграмм указывалось, что «Х-21» отправился по поручению французов в Бельгию и собирается попасть туда через голландскую территорию, выехав на корабле «Голландия», что этот агент снабжен чернилами для тайнописи. В телеграммах передавалось также, что «Х-21» не был пропущен англичанами, вернулся в Испанию и потом отправился в Париж. Особо веским доказательством того, что речь шла о Мата Хари, была переданная в одной из телеграмм просьба переводить агенту «Х-21» деньги из Голландии через его служанку Анну Линтьенс. Это была служанка Мата Хари.

Танцовщица решительно отвергала все предъявленные ей обвинения, утверждала, что речь идет о каком-то совершенно неизвестном ей человеке. Она писала следователю: «Может быть, сами немцы направляют французскую разведку по ложному следу, быть может, это месть с их стороны? Что касается перехваченных депеш, — уверены ли Вы, что они (немцы) не знают о том, что эти депеши будут прочтены Вами? Может быть, дело обстоит так: они телеграфируют то, что желали бы довести до Вашего сведения?»

Телеграммы содержали две ошибки. Так, указывалось, что «Х-21» был в Фалмуте 11 ноября, тогда как Мата Хари находилась в этом месте несколько позднее. 26 декабря 1916 года фон Калле доносил, что «Х-21» отбыл в Париж, а Мата Хари уехала из Мадрида лишь 2 января 1917 года.

Когда Мата Хари поняла, что ее возражения никого не убедили, она 19 (или 21) мая 1917 года сделала неожиданное признание. В мае 1916 года германский консул в Амстердаме Кремер, узнав, что она собирается ехать во Францию, предложил ей заняться сбором разведывательной информации. Она согласилась, и Кремер выдал ей 20 тыс. франков. Мата Хари, по ее утверждению, деньги взяла, но не передавала в Амстердам никаких известий, кроме того, что она вычитывала из газет, словом, ничего существенного.

— Неужели ничего существенного? — допытывался следователь. — Ведь в таком случае Кремер, узнав, что Вас принял на службу фон Калле, непременно известил бы его об этом?

Мата Хари пыталась все объяснить. Фон Калле ей платил из собственного кармана. Новые поступления из Голландии — через Кремера — должны были быть подарком от голландского банкира, ее давнего поклонника. Мата Хари удалось доказать на суде, что она никогда не пыталась узнавать у одного своего высокопоставленного французского «друга» важные сведения, которыми тот безусловно располагал.

Досье Мата Хари или по крайней мере та часть его, которая увидела свет, не доказывает сколько-нибудь широкой и эффективной деятельности «Х-21» во Франции. Не исключено, что была доля правды в рассказе танцовщицы о том, как она поступила на службу к немцам. Может быть, предлагая свои услуги Ладу, она действительно собиралась сменить хозяина. Немудрено, что некоторые авторы новейших работ (например, С. Ваагенаар «Убийство Мата Хари», Лондон, 1964) склонны считать весь обвинительный материал против танцовщицы фальшивкой французских военных властей, особенно следователя Бушардона. Если Мата Хари и была шпионкой, считают эти исследователи, то только французской, иначе необъяснимо ее возвращение в Париж. Она совершенно не подходила для работы в разведке, будучи недалекой женщиной, привыкшей хвастать своими связями и возможностями. Мата Хари открыто советовалась со многими знакомыми, поступать ли ей на службу во Второе бюро. «Секретные чернила», обнаруженные при ее аресте, кажется, были просто лекарствами. Столь же легко опровергаются и другие доказательства, собранные против Мата Хари… Такова последняя версия, которая начинает преобладать в литературе о «королеве шпионажа». Во всяком случае легенда о Мата Хари очень далека от действительности.

«Фрау доктор»

Вымышленная история жизни Мата Хари в ряде случаев переплетается с легендой о «фрау докторе». Эта легенда также возникла еще в годы первой мировой войны. Даже поражение Германии и настойчивые поиски журналистов в послевоенные годы не опровергли эту легенду. А когда в Германии пришли к власти гитлеровцы, легенда расцвела еще более пышным цветом на страницах западной печати. За отсутствием реальной информации о многих делах, творившихся в «коричневом рейхе», стали плести фантастические небылицы и видели руку «фрау доктора» чуть ли не в половине бесчисленных преступлений гитлеровской секретной службы.

Особенность легенды заключается прежде всего в том, что на роль «фрау доктора» она выдвигает целый ряд действительных или мнимых немецких разведчиц. Женщиной «с тигриными глазами» различные авторы именовали фрау Кер, фрейлейн Янссен, Берту Хейнрихсен, Анну-Марию Лессер, Марту Шрагмюллер. «Фрау доктора» представляли в виде «роковой красавицы», объявляли любовницей почти всех кронпринцев Европы, приписывали различные романтические истории, объявляли организатором многочисленных действий германской разведки. Даже версии о смерти «фрау доктора» были совершенно различными. По одним утверждениям, она была расстреляна в 1914 году русскими, знавшими ее по довоенному времени в Вене в качестве немецкой разведчицы. В этом случае отпадали все сведения о действиях «фрау доктора» после 1914 года в Бельгии, Швейцарии, Париже и т. д. Другие объявляли, что она умерла уже после войны — покончив жизнь самоубийством, попав в сумасшедший дом или отравившись наркотиками. И здесь, таким образом, большой диапазон. Существуют многочисленные рассказы о жестокости и проницательности «фрау доктора», неизменно повторяется история о том, как она приказала покончить самоубийством эксперту после того, как выявилась эффективность танков, идею создания которой он объявил нелепостью.

«Фрау доктор» внимательно следила за своими агентами. Когда один из них в Париже стал развлекаться в обществе танцовщицы, его встретил на бульваре незнакомец и шепнул: «Вы забыли советы „фрау“». «Фрау доктор» отправляла на верную смерть ставших бесполезными агентов, выдавая их контрразведке Антанты. Эти «шпионы-болваны» должны были, кроме всего прочего, отвлекать внимание от действительных агентов. (Подобную же тактику, впрочем, использовали и разведки Антанты.)

В 1954 году Бернард Ньюмен в Мюнхене сумел получить сведения о «фрау докторе» у ее родной сестры.

Элизабет Шрагмюллер (таковы были действительные имя и фамилия «фрау доктора») родилась в 1886 году в деревне около Дортмунда. Отец ее был деревенским бургомистром. Элизабет закончила университет в Фрейбурге, получив диплом доктора философии. В 1914 году она — не без больших хлопот — устроилась на работу в военной цензуре в Бельгии. Шрагмюллер отличилась на этой работе, и глава германской оккупационной администрации в Бельгии генерал фон Безелер рекомендовал ее отделению германской разведки в Антверпене. Шрагмюллер стала допрашивать арестованных разведчиков Антанты. Ее успехи в этой области были также замечены, и полковник Николаи добился присвоения ей чина лейтенанта.

Так Шрагмюллер стала единственным офицером-женщиной в кайзеровской армии. Элизабет закончила разведывательную школу и стала, в свою очередь, одним из преподавателей и руководителей известной немецкой школы шпионов в Антверпене. Однако Элизабет не посылали с разведывательными целями за границу, и она не была той коварной соблазнительницей, о которой столь красочно рассказывает легенда. Многие эпизоды легенды, правда, имеют основания. Англичанам удалось заснять многих лиц, входивших в здание, где помешалась антверпенская школа, и отсюда могла родиться версия о том, как «фрау доктор» сознательно посылала на смерть немало своих агентов, сообщая тем или иным путем сведения о них антантовским разведкам. Некоторых учении «фрау доктора» принимали за нее. Но эту ошибку допускали лишь журналисты, а не разведчики Антанты.

После окончания войны Шрагмюллер, разумеется, покинувшая Бельгию вместе с германскими войсками, читала лекции по политической экономии во Фрейбурге, а когда находился спрос — то и лекции об «опыте войны». В эти годы Элизабет Шрагмюллер была уже серьезно больна. Ее брат Иоганн стал активным нацистом и после прихода гитлеровцев к власти получил пост начальника полиции в Магдебурге. Он многое знал о том, как готовилась гитлеровская провокация — поджог рейхстага, и, вступив в конфликт с Гиммлером, угрожал ему разоблачениями. Поэтому в «ночь длинных ножей» — 30 июня 1934 года — Иоганна Шрагмюллера гиммлеровские молодчики прикончили в числе многих сотен нацистов, которых считали недостаточно верными фюреру. После этого, конечно, у Элизабет Шрагмюллер не было никаких надежд на карьеру в ведомстве Генриха Гиммлера. Гестапо произвело даже обыск на ее квартире. «Фрау доктор» умерла в феврале 1940 года, и сразу же после смерти ее бумаги были конфискованы гитлеровскими властями, в том числе, вероятно, интересный дневник.

Элизабет Шрагмюллер была контрразведчицей, преподавателем шпионской школы. Кроме Германии, она находилась во время войны только в Бельгии. Хотя она вовсе не была «роковой красавицей» и не могла совершать приписываемых ей шпионских «подвигов», «фрау доктор» являлась специалистом своего дела. Советы, которые она давала ученикам антверпенской школы, до сих пор повторяются многими экспертами по вопросам разведывательного дела. В этих советах «фрау доктор» рекомендовала неустанно тренировать память, действовать по возможности одному, не доверяя «туземцам», остерегаться случайных связей, в результате которых можно попасть в сети вражеской контрразведки.

В числе инструкций «фрау доктора» были: никогда не вступать в переговоры с будущим агентом иначе, как на избранном вами месте; лучше беседовать с человеком, утомленным долгой дорогой, взволнованным и опасающимся вас, тогда как вы сами должны быть свежим и бдительным; не следует охотиться только за каким-то одним «сведением»: так можно легко себя выдать; следует собирать любую полезную информацию, даже по мелочам, не показывая внешне никакого интереса к ней; когда вы должны фиксировать данные, то лучше всего сделать это в форме записи личных расходов; если вы увидели 10 морских пушек, отметьте, что вы истратили 10 шиллингов; при сжигании писем необходимо развеять пепел, иначе криминалист может многое обнаружить; следует избегать чрезмерной оригинальности в способе доставки информации, если нет абсолютной уверенности в новом методе, лучше использовать уже испробованную технику; никогда не надо напускать на себя таинственность, кроме случаев, когда она может понравиться вашему агенту и повлиять на его усердие; нужно скрывать свои лингвистические знания, это поощрит других говорить в вашем присутствии.

Среди советов «фрау доктора» была также рекомендация: читай Библию (точнее, рассказ о деяниях Моисея). Но, как справедливо отмечают исследователи, сама «фрау доктор», может, не по своей вине, плохо следовала примеру библейского пророка. Он отбирал для разведывательного дела лучших доверенных лиц, а Шрагмюллер работала с очень сомнительным людом. И добилась весьма посредственных успехов.

Еще в годы первой мировой войны ходили слухи о связи «фрау доктора» с Мата Хари. Сестра «фрау доктора» в беседе с Ньюменом подтвердила эти слухи. По ее словам, один из руководителей немецкой разведки, майор Кефер, и Элизабет Шрагмюллер специально приезжали из Антверпена в Кельн, чтобы встретиться с Мата Хари и передать ей инструкции. «Фрау доктор» говорила о Мата Хари как о «неразорвавшемся снаряде» и считала, что капитан Ладу оказал услугу немцам, избавив их от ненужного агента.

Этот рассказ, однако, вызывает серьезные сомнения. В нем опять все неясно. Зачем Мата Хари было нужно получать инструкцию от тогда еще совсем недавно принятой в разведку «фрау доктора»? Да и весь этот эпизод не мог происходить раньше 1915 года, когда Элизабет Шрагмюллер поступила на службу в антверпенское отделение немецкой секретной службы, а ведь по легенде Мата Хари стала шпионкой еще задолго до войны.

Следует, однако, учитывать, что, хотя основой для легенды о «фрау докторе» послужила жизнь Элизабет Шрагмюллер, отдельные эпизоды взяты и из истории других немецких разведчиц, в частности «фрейлейн доктор», как называли Анну-Марию Лессер.

Через много лет, 23 августа 1934 года, в английской газете «Дейли экспресс» было опубликовано сообщение, что в санатории около Цюриха умерла больная Анна-Мария Лессер. Перед смертью она призналась, что ее настоящее имя Элизабет Шрагмюллер и что именно она предала Мата Хари, поскольку германская разведка решила избавиться от ставшего обузой агента. В организации этого дела якобы участвовал Канарис, в то время молодой офицер разведки и один из любовников знаменитой танцовщицы.

В 1934 году почти все, что касалось немецкой стороны истории, было невозможно проверить. Более того, существует версия, согласно которой Канарис принял решительные меры, чтобы сведения об «исповеди» не проникли широко в западноевропейскую печать.

Однако обращает на себя внимание тот факт, что «исповедь» явно является отзвуком легенды о Мата Хари и легенды о «фрау докторе», вплоть до смешения двух немецких разведчиц — Шрагмюллер и Лессер. Это ставит под сомнение всю историю с «исповедью» или свидетельствует по крайней мере, что либо Лессер делала свои признания, уже не владея памятью, либо «исповедь» была до неузнаваемости искажена, прежде чем попала на страницы «Дейли экспресс».

Примечания

1

* Это утверждение Ошара по крайней мере неточно. В IX в. в Фульдском монастыре знают первые книги «Анналов» и «Германию». Рукописью Тацита пользовался в 1331–1334 годах Паулин Венетский в «Карте мира», а затем в ряде своих трудов Боккаччо. (Ср. Тронский И. М. Корнелий Тацит. — В кн. Тацит К. Сочинения. Л., 1969, т. II, с. 240–241).

2

Низкокачественное изображение заменено на взятое из интернета — прим. верст.

3

В расшифрованном тексте стоит «Ecert» вместо правильного «Eckert» явно из-за того, что неподалеку в тексте не оказалось буквы «к», под которой можно было бы поставить точку.

4

Так называли штаты, сохранившие верность законному правительству в Вашингтоне в годы гражданской войны.

Content

Ефим Борисович Черняк
Тайны Старого и Нового света. Заговоры. Интриги. Мистификации

Легенды и история

Иисус, Иуда и Пилат

Тайна Нерона и легенда о Поджио

Загадочный мир розенкрейцеров

Золотые розенкрейцеры

«Общество Иисуса»

Лиссабонское землетрясение

Зловещая Феме

Вольные каменщики

Эзотеризм Блаватской

Холодец из копыт дьявола

Знакомые лица

Яд Борджиа, или козни ада

Принц Джем и Баязет

Непобедимый Барбаросса

«Наш любимый капитан Кидд»

Зловещая леди Гамильтон

Граф Монте-Кристо

Незнакомый Наполеон

Два консула

Кошмары Гойи

«Секретное бюро» Бонапарта

Десять полиций Наполеона

Проницательный цинизм

Алчная Анна Ивановна

Кровь «храбрейшего из храбрых»

Догадки и домыслы

Страницы истории США

Измена в Вест-Пойнте

Экспорт революции

Сожжение Белого дома

Американский Фуше и Пинкертон

Преступление в театре Форда

Секреты военного трибунала

Необычная карьера полицейского Паркера

Бут пишет вице-президенту

Утраченная нить

Выстрел и пропавшие страницы

«за» и «против»

Зашифрованное свидетельство

Паутина заговора

Новые сенсации

Остающиеся улики

Первый импичмент

Законы и коррупция

Маленький великий человек

«Панама»

Неуязвимость «шекаров»

Полицейская оперетта

Подкупленная Фемида

Фальшивки генерала Мерсье

Дама под вуалью

Суд и «дело»

Женщины в истории шпионажа

Луиза Беттиньи и Габриела Пети

Марта Рише и капитан Ладу

Легенда о Мата Хари

«Фрау доктор»

Примечания