Ирэне Као

Я чувствую тебя

Посвящается моим подругам

Глава 1

Легким поцелуем он касается моего лба, в то время как пальцы медленно исследуют округлость бедра, теряясь под рубашкой. На мне его рубашка. Открываю глаза и встречаюсь с этим светло-зеленым взглядом, который сразу же освещает мое утро. Касаюсь рукой его лица, гладкого, как у ребенка. Поначалу я думала, что он встает по ночам, чтобы втихую побриться, а потом поняла: у него действительно такая кожа – щетина настолько мягкая и невидимая, что даже утром, только проснувшись, он выглядит так, будто уже побрился.

Мы лежим на боку, друг напротив друга, касаясь ступнями. Наши тела хранят один и тот же запах. Вчера вечером мы занимались любовью, и каждый раз это все лучше – открытие с привкусом неудержимого удовольствия. Теперь его рука трогает меня более настойчиво и легонько трясет.

– Биби, просыпайся… – Его голос – легкое дуновение.

Закрываю глаза, чтобы украсть еще минутку сна, представляя под дрожащими веками грядущий день, все грядущие дни вместе с Филиппо.

– Да, еще минутку, – бормочу, поворачиваясь на другой бок.

Он еще раз целует меня, поднимается и прикрывает дверь, оставляя одну в комнате отходить ото сна. Я еще не пришла в себя, но все же делаю неимоверное усилие и сажусь, прислонившись спиной к изголовью кровати. Из окна просачиваются солнечные лучи, они ласкают мое лицо. Сейчас восемь часов прекрасного майского утра, уже тепло, и свет снаружи почти ослепляющий.

Новый день моей новой жизни.

* * *

После того как я приехала в Рим и появилась на стройке три месяца назад, случилось то, о чем нельзя было даже мечтать: Филиппо не просто простил меня, он выслушал, понял и позволил ощутить себя еще более любимой. Да, я сбилась с пути, но в его объятиях почувствовала, что вернулась домой, нашла саму себя. Нам достаточно было посмотреть друг другу в глаза, чтобы понять, что мы хотим быть вместе. Поэтому я уехала из Венеции и перебралась сюда – в его римскую квартиру, которая уже стала нашей. Она расположена в уединенном, светлом лофте[1], выходящем на искусственный водоем, в квартале ЕУР[2]. Филиппо сам участвовал в проектировании этого квартала и лофта. Мне нравится все в этом гнездышке. И потом в каждом углу есть что-то родное – относящееся к нашему образу мыслей, нашим пристрастиям: стеллаж из синтетического агломерата, сконструированный Филиппо; светильники из рисовой бумаги, которые я расписала японскими идеограммами; плакаты, напоминающие о наших любимых фильмах. Обожаю окна без занавесок и даже страшный, вызывающий клаустрофобию лифт нашего дома, где каждый раз боюсь застрять. Но больше всего мне нравится, что это наша первая совместная квартира.

Ускользаю в ванную и в спешке привожу в порядок растрепанные волосы, закрепляя их на затылке заколкой, чтобы убрать с глаз. Каре моей последней венецианской осени кануло в Лету, теперь мои каштановые волосы отросли и в беспорядке мягко падают ниже плеч, хотя я иногда пытаюсь собрать их в хвост или другие импровизированные прически.

Натягиваю штаны от спортивного костюма и шаркая тапками, иду к Филиппо на кухню.

– Доброе утро, соня, – приветствует он меня, наливая стакан апельсинового сока. Мой друг уже готов к выходу, благоухащий и одетый в брюки из бежевого хлопка, голубую рубашку и галстук в оптических разводах. Галстук означает, что сегодня Филиппо пойдет в офис, а не на стройку, я уже усвоила это. Завидую его утренней собранности, по сравнению с ним по утрам я кажусь черепахой, ползающей по дому.

– Привет, – отвечаю, протирая глаза и чуть не вывихивая челюсть от зевка. Усаживаюсь на барный табурет и опираюсь локтями на цементный остров, все еще не в состоянии противостоять объятьям сна. Поднимаю взгляд на плиту, где уже кипит вода для моего чая. Филиппо трогательно заботится обо мне уже с первого утра, когда мы проснулись вместе. Такие вроде бы незначительные знаки внимания многое о нем говорят.

Филиппо выключает газ, прежде чем вода перельется. «Наркотик сама добавишь?» – спрашивает.

Улыбаюсь. Филиппо утверждает, что у меня зависимость от зеленого чая и травяных настоев, и возможно, он прав: в течение дня я пью их литрами, и мне нравится покупать всевозможные разновидности чая. Подхожу к полкам и беру одну из множества баночек, наполненных высушенными листьями. Сегодня мне хочется аюрведической смеси: зеленый чай, ароматизированный розой и ванилью.

– Хочешь? – спрашиваю.

Филиппо качает головой, смачно прихлебывая свой кофе.

– Он очень вкусный, правда! – протягиваю ему жестяную банку, чтобы он ощутил запах.

– Ага, конечно… ты теперь и рекламируешь? – комментирует, с осторожностью принюхиваясь. – Пахнет мертвыми кошками, – заключает, сморщив нос. Качаю головой – это уже заведомо проигранная битва – и сажусь обратно на барный стул с дымящейся чашкой в руках, стараясь не обжечься. С этого места с удовольствием рассматриваю Филиппо: худощавое, мускулистое тело, светлые волосы, чуть тронутые гелем. Он нравится мне все больше, приятно иметь общие ритуалы, ощущать знакомую вселенную совместных привычек. Наверное, каждая любовная история должна быть такой. И с течением времени я только более уверяюсь, что мы сможем провести вместе всю оставшуюся жизнь и рутина не разрушит наши отношения, как разрушила многие пары.

– Ты чего на меня уставилась? – спрашивает, вопросительно приподняв бровь.

– Смотрю на тебя, потому что ты красивый, – отвечаю, отпивая чай.

– Вот подлиза!

Он приближается и начинает щипать меня за бока, покрывая шею мелкими поцелуями. Потом усаживается на барный табурет рядом со мной и включает планшет, начиная пролистывать страницы газет, на которые он подписан. Привычный утренний обзор печати.

– Не понимаю, как ты можешь читать на этой штуке, – замечаю с недоумением.

– Это намного удобней обычных газет: они занимают чересчур много места и вдобавок неэкологичны. – Его пальцы стремительно движутся по экрану, будто он играет на пианино.

– Я предпочитаю бумагу, – утверждаю твердо.

– Потому что ты старомодная. – Филиппо одним глотком допивает кофе, и саркастическая улыбка появляется у него на губах. – В конце концов, ты же реставратор…

– На провокации я не поддаюсь! – отвечаю, стараясь казаться выше этого. Мы постоянно спорим, чья работа важнее: я сохраняю прошлое, а он, как архитектор, проектирует будущее. В общем, две противоположные профессии, так что спор на эту тему, наверное, нескончаем.

– Что будем делать вечером? – спрашиваю, обмакивая в чай рисовое печенье.

– Не знаю, любимая… я даже не могу тебе сказать, когда закончу в офисе, – отвечает Филиппо рассеянно, не отрывая глаз от планшета.

– Ох уж эти мне мечтатели-архитекторы, которые изобретают будущее, но не способны предвидеть собственный день позже семи вечера, – комментирую вполголоса, откусывая хрустящее печенье и подавляя ехидную улыбочку. (Да, я не поддаюсь на провокации, но сама не упускаю возможности кольнуть.)

Филиппо наконец-то отрывается от планшета. Touché[3].

Взлохмачиваю ему волосы, зная, что этот жест его взбесит. И действительно, он тянется ко мне, хватает за руку и блокирует ее за моей спиной:

– Ну хорошо, Биби, ты сама напросилась. – Другой рукой он щекочет меня под ребрами, и я начинаю хохотать и извиваться, как угорь. Не могу больше терпеть и умоляю сжалиться. Внезапно Филиппо оставляет меня и бросает взгляд на часы.

– Черт, уже поздно! – За минуту выключает планшет и бережно укладывает его обратно в чехол, как редкую реликвию.

– Я быстро переоденусь, – говорю, понимая, что я все еще в пижаме. – Если подождешь, выйдем вместе…

– Биби, не могу, – вздыхает он, разводя руками, – я должен быть в офисе через полчаса, встреча с клиентом. Это он так рано назначил, черт бы его побрал…

– Ок! – отвечаю, глядя на него грустным, покорным взглядом, как бывает всякий раз, когда я хочу вызвать в нем нежность. – Ну, иди тогда, а мне придется проделать весь путь самой, – жалостливо всхлипываю.

– Ну, ты ведь, наверное, разобралась уже, как ездить на метро, – усмехается он.

Филиппо прав, я плохо ориентируюсь. По правде говоря, у меня выдающаяся способность теряться и садиться не на тот автобус. Однако освоение римского водоворота после почти деревенских размеров Венеции по-моему служит смягчающим обстоятельством, не правда ли?

– Дурак! – сделав гримасу, притягиваю его к себе. – Хорошего дня, – шепчу, приближая губы.

– До вечера, Биби! – Его поцелуй оставляет у меня на губах восхитительный привкус кофе, смешанного с зубной пастой.

* * *

День начался хорошо, поэтому я направляюсь в сторону метро решительным шагом, будто на встречу с опасным соперником, хотя сияющее солнце располагает не спешить, а наслаждаться прогулкой. ЕУР – современный квартал. Живая зелень парков перемежается с асфальтом тротуаров и цементными конструкциями домов. Все это вместе порождает ощущение умиротворения, несмотря на хаотичность уличного движения. Здесь все внове для меня, привыкшей к абсолютно другому городскому пейзажу: полупустые площади Венеции, где главный транспорт – вапоретто[4]; ее мосты, заполоненные туристами. Я по-прежнему шагаю на работу, подняв нос кверху. Спускаюсь по ступеням в метро и уверенно иду к подземному переходу на Ребиббия. Я вечно боюсь ошибиться: здесь внизу мне все кажется таким запутанным! Несколько раз мне уже случалось потеряться, и я звонила Филиппо с просьбой о помощи: именно этот отчаянный SOS превратил меня в объект его насмешек на всю жизнь (надеюсь – на всю жизнь).

Сажусь на железную скамью вдоль путей в ожидании поезда. Оглядываю людей вокруг, пытаясь угадать, куда они едут и чем занимаются. Этой игрой мы с Гайей развлекались в детстве, возвращаясь из школы на вапоретто. Кто знает, что она там делает сейчас. Я представляю себе, как она рассекает по узеньким улочкам в туфлях Jimmy Choo на двенадцатисантиметровых шпильках, в обтягивающем платье, сопровождая очередную японскую мультимиллионершу в изнуряющей сессии утреннего шопинга. Хотя мы часто созваниваемся, мне все равно не хватает Гайи: ее искренней улыбки, колоритных выражений, импульсивных объятий и даже ее диктата надо мной в отношении моды и стиля. Ее дружба – это, наверное, единственное из моей венецианской жизни, чего мне сейчас не хватает. Да, еще мои родители. В остальном я рада, что уехала оттуда.

Ровно через пять дней мне исполнится тридцать лет – не верится. Я задую свои тридцать свечек в Риме, и это повергает меня в эйфорию (меня – никогда не любившую дней рождения). Чувствую, что достигла некоего переломного момента. Покинуть прежние безопасные берега – это всегда не просто, даже драматично, но я уверена, что сделала решающий шаг к моей взрослой жизни при наилучших обстоятельствах: новая любовь, новый город, новая жизнь. Если счастье существует, оно должно быть где-то совсем рядом.

Наконец-то подошел мой поезд. Сейчас час пик, но свободные места еще есть. С трудом вхожу, проталкиваясь в толпе, и втискиваюсь на сиденье между толстой синьорой и прыщавым подростком. Передо мной встает парень в легкой рубашке. Он стоит, повернувшись спиной, при этом своей массой закрывает мне весь обзор, так что я даже не вижу светящегося табло, где зажигаются названия остановок. Прежде чем я доеду до Колизея, их должно быть как минимум десять; смиряюсь с мыслью, что придется считать на пальцах, и надеюсь не ошибиться.

Внезапно понимаю, что мои глаза не отрываются от спины парня. Они захвачены чем-то знакомым: эта рубашка, эти плечи, эти темные волосы. Если бы он не был так молод, я бы решила, что это Леонардо. Воспоминание о нем молнией пронзает меня, и я чувствую, как внутри все погружается в тень. Все вокруг мутнеет. В мыслях материализуются воспоминания о мгновениях, проведенных вместе с ним. Эти черно-белые фотографии набрасываются на меня, словно назойливые насекомые. Я тут же отгоняю их, встряхнув головой. «В прошлом», – бормочу. Сейчас уже нет смысла спрашивать себя, где находится Леонардо и что, если между нами все закончилось бы иначе. И нет смысла оплакивать чувства, которые он вызывал во мне: пустота в желудке перед встречей с ним, чудо открытия и возбуждение от наших тайных встреч. Все это потеряно, закончилось навсегда.

Пожалуй, я еще не готова обернуться назад и отрешенно обдумать всю эту историю. Но в любом случае сейчас, вспоминая о Леонардо, уже не впадаю в отчаянье, парализованная болью в сердце и грузом подавленной страсти внутри, как три месяца назад. Я исцелилась, словно отошла от тяжелой болезни и начала все заново. Я научилась управлять этими чувствами, разбирая их на кусочки. Боль уменьшилась со временем, как это всегда бывает (даже если после травмы представляется невозможным). И теперь я могу представлять Леонардо тем, чем он был на самом деле – любовной историей той прежней, неправильной Элены, которая никогда уже не вернется. А еще я ощущаю себя более мудрой и уверенной в себе женщиной. Рядом с лучшим мужчиной – рядом с Филиппо.

* * *

Выхожу на станции «Колизей» и оказываюсь на Виа деи Фори Империали[5], где сажусь на нужный автобус до моей работы. Смотрю на Рим, пробегающий у меня перед глазами. Его потрясающая, неухоженная красота продолжает удивлять и завоевывать меня каждый день. Слои искусства и истории, хаотично наросшие друг на друга. Этот город похож на женщину, решившую надеть одновременно все наряды своего гардероба, смешивая эпохи и стили. И она не уверена, стоит ли спрятать или показать свою красоту.

Автобус шумно едет по мощеным улицам, медленно вливаясь в круговое движение на Пьяцца Венеция, где машины следуют в непрерывном вальсе, продолжающемся в любое время дня и ночи. Спускаюсь по Ларго Арджентина, оставляя за собой задворки Корсо Витторио Эммануэле, и перехожу в узкие улочки, ответвляющиеся по сторонам. Центр Рима – это лабиринт кривых переулков, которые запутывают вплоть до полной потери ориентации, но в конце концов всегда приводят к большой прекрасной площади, оставляя тебя в состоянии изумленного удивления. Я уже научилась не бояться их. И хотя продолжаю теряться и всякий раз проделываю новый маршрут, я знаю, что рано или поздно появится успокаивающая линия Пантеона[6] или удлиненная форма Пьяцца Навона[7], указывая мне, что я на правильном пути.

Вот наконец я дошла до площади Сан-Луиджи-деи-Франчези[8] – моего конечного пункта назначения, и всего лишь с десятиминутным опозданием. Мне объяснили, что в Риме считается нормальным и даже чуть ли не обязательным опаздывать на встречи на пятнадцать минут. В столь запутанном и задушенном пробками городе никто не ожидает от вас пунктуальности, и потому она выглядит здесь излишней мелочностью и даже недостатком вежливости.

Прохожу мимо группки молодых священников, среди которых узнаю отца Сержа – одного из священников, проводящих службы в Сан-Луиджи.

– Bounjour, mademoiselle Elenа[9], – приветствует он меня белоснежной улыбкой, которая контрастирует с его темной кожей.

Сан-Луиджи – церковь галликанского сообщества в Риме, а святой отец – француз, происхождением из Сенегала. Киваю ему головой в ответ и быстрым шагом иду ко входу. Если бы не мощный крест на крыше, фасад Сан-Луиджи с его коринфскими колоннами и каменными статуями в элегантных нишах, больше походил бы на светское здание неоклассического стиля, нежели на религиозное строение.

Толкаю деревянную дверь и переношусь из дневного света в полутень внутри. Каждое утро я думаю, какой необычайной привилегией я награждена, входя в это святилище искусства. Здесь хранятся три известных произведения Караваджо[10]: «Мученичество св. Матфея», «Св. Матфей и ангел» и «Призвание св. Матфея»[11]. Я часами изучала их по учебникам, но ни разу не видела вживую, прежде чем пришла работать сюда. И сейчас мне трудно поверить, что я прохожу мимо них каждый день – совсем рядом находится капелла, где я занимаюсь реставрацией. И поэтому, несмотря на влажность, пыль и растворители (губительные для моей чувствительной кожи), несмотря на мой клеенчатый комбинезон с его парниковым эффектом, а также несмотря на неустойчивые леса и дотошность отца Сержа (приходящего каждый час проверить мою работу), на непрестанный поток людей – я чувствую, что мне действительно повезло работать здесь.

Я получила эту работу благодаря рекомендации Борраччини, которая, будучи директором Института реставрации Венеции, располагает влиятельными знакомствами повсюду в отрасли культурных ценностей. Когда я позвонила ей с просьбой, не могла бы она посоветовать мне что-нибудь в Риме, она, не отходя от письменного стола в своем венецианском офисе, смогла найти мне этот проект с помощью пары телефонных звонков. «Я нашла именно то, что тебе нужно, – сообщила она менее чем через час после моего звонка, уверенным и решительным тоном. – Пожалуйста, не разочаруй меня, дорогая Элена, ты будешь работать вместе с Чеккарелли. Когда-то она была моей ученицей, а теперь – один из лучших реставраторов Рима. Обычно Чеккарелли предпочитает работать в одиночестве, но, если ты не позволишь ей с ее ужасным характером задавить тебя, ты многому у нее научишься», – заключила Борраччини почти угрожающим тоном.

Так, благодаря вмешательству одного из моих венецианских преподавателей (и отнюдь не самого любимого), я и нахожусь здесь: взобравшись на шаткие леса, с губками, кистями и стирательными резинками в руках, работаю над «Поклонением волхвов» Джованни Бальоне[12] – римского художника, жившего на рубеже XVI–XVII веков. Хотя Бальоне был одним из основных биографов Караваджо, в конце концов они превратились в заклятых врагов. Бальоне даже вовлек Караваджо в судебный процесс. Причиной неприятностей стал, как обычно, непредсказуемый нрав ломбардского художника: Караваджо написал книжку сатирических стишков, где высмеивал Бальоне и даже обвинял его в плагиате. Тот подал на Караваджо в суд за оскорбление, и эта шутка стоила Меризи Караваджо месяца тюремного заключения. Однако в этой церкви, много веков спустя, произведения двух лютых врагов соседствуют друг с другом, разделенные только одной стеной. И если существует жизнь после смерти, то, думаю, Караваджо чувствует себя истинным победителем (принимая во внимание толпы посетителей, которые приходят восхититься его капеллой и удостаивают лишь рассеянным взглядом капеллу бедного Бальоне).

– Начнем или будем целый день собираться с мыслями?

Голос Чеккарелли – лучшая реставраторша и обладательница худшего в Риме характера (в чем я почти сразу же убедилась) пробуждает меня от мечтаний своим зычным окриком с типичным римским акцентом. Познакомившись с Чеккарелли, я до сих пор теряюсь в догадках: Борраччини действительно желала оказать услугу или коварно уготовила мне миссию, ставящую под угрозу мои нервы.

Рывком поворачиваюсь и застываю под суровым взглядом Паолы Чеккарелли, полускрытым странными очками в салатовой оправе. Паола – высокая, нервная сорокалетняя женщина, ее светлые волосы с мелированием практически всегда собраны в хвост или небрежно забраны наверх заколкой, что, как ни странно, придает ей вид римской матроны. Чеккарелли скандальна и неуступчива, но при этом действительно гений в нашей области. Она как никто знает секреты цветовой палитры, может угадать тайную сущность любой фрески и представить каждую ее деталь в наилучшем виде. К сожалению, Паола прекрасно осознает величину своего таланта и использует любую возможность одернуть меня, если замечает, что я оплошала при смешивании красок или надолго застряла на какой-то детали фрески. Она молчалива, но когда говорит что-нибудь, то выражается в очень прямой и резкой манере. И это вызывает у меня нечто вроде благоговейного ужаса. Иногда мне кажется, что Паола на самом деле совсем не похожа на ту, какой хочет казаться.

– Элена, какого черта ты делаешь?

Ее голос – ударная волна за моей спиной. Я собиралась начать накладывать цвет на плащ Девы, но сразу же поворачиваюсь с застывшей в воздухе кистью и встречаюсь взглядом с этими глазами орехового тона, которые обжигают меня из-под очков, в то время как на ее щеках вокруг рта возникают две строгие линии.

– Попробуй сначала. Я не уверена, что цвет идентичен, – продолжает Паола, указывая подбородком на мою емкость с голубой краской.

– Хорошо, – отвечаю примирительным тоном, хотя я уже тысячу раз пробовала и подбирала. Делаю небольшой мазок на одеяниях Мадонны и замечаю: – По-моему, цвет не отличается…

И действительно, цвет сливается с оригиналом фрески.

Паола приближается, чтобы проверить. Сначала смотрит на образец, потом на меня, и спустя мгновение (которое кажется мне бесконечным), выражение ее лица становится… таким, как всегда: злым на весь мир, а заодно на меня.

– Не забудь указать в черновике точное количество пигмента, – говорит она, возвращаясь к своей фреске на другой стене капеллы, «Благовещение» Чарльза Меллина.

– Хорошо, потом отмечу.

Мне хотелось сказать ей, что мне нет нужды записывать пропорции всякий раз, что я все прекрасно помню, но решаю промолчать.

То, что Паола называет «черновиком», – это большая тетрадь в твердой картонной обложке с белыми неразлинованными листами, которую она блюдет с религиозным фанатизмом. Каждое утро, прежде чем приступить к работе, Паола пишет в начале страницы дату сегодняшнего дня, а потом ниже указывает (или заставляет меня) все пропорции пигментов, которые мы использовали в смеси красок. Раньше я считала, что только я олицетворяю собой клинический случай педантизма и мании совершенства в работе, но, встретив Чеккарелли, поняла, что не одинока. Поначалу ее сверхестественная скрупулезность выводила меня из себя, потом я привыкла и наконец, охваченная стокгольмским синдромом[13], научилась ценить ее.

Вне работы у нас так и не было возможности познакомиться поближе. Я пыталась подружиться, приглашая ее перекусить вместе или прогуляться по центру во время перерыва, но Паола всегда отказывалась. Похоже, она предпочитает соблюдать дистанцию и оставить наши отношения в формальных, чисто профессиональных рамках. Но все же почему-то я уверена, что за этой железной маской скрывается чувствительная душа. Паолу выдает то, как она держит кисть в пальцах, и та деликатность, с которой она скользит ею по фреске – касается очертаний и теней движениями легче перышка.

* * *

Работаем все утро спиной друг к другу – каждая лицом к своей фреске. Единственные звуки здесь внутри – шаги посетителей вдоль галерей и звякание монеток в агрегате, который включает освещение над творениями Караваджо. Я останавливаюсь, чтобы освежить взгляд глазными каплями и проверить мобильный. Пришло сообщение от Филиппо.

После внимательного и углубленного анализа, ясновидящий проектировщик будущего предвидит вечер с аперитивом и кино. В «Фарнезе» показывают Тарантино. Увидимся у меня?

Офис Филиппо находится на Виа Джулия, в нескольких шагах отсюда. Нередко я захожу за ним после работы, и мы идем на аперитив в Кампо деи Фиори[14], а затем в кино на первый сеанс, таким образом нам потом удается еще вернуться домой на метро. Сейчас, когда вечера становятся все теплее, неохота сидеть взаперти дома, и, конечно, его предложение мне нравится.

Ок. До скорого. Чмок

Откладываю телефон и возвращаюсь к работе.

– Кто знает, может существует программа типа «Фотошоп» и для нас тоже, – размышляю вслух, растушевывая белый тон на облачениях Марии, – вот было бы здорово…

Паола улыбается:

– Ну не знаю. Мне бы не хватало ручной работы.

Потом приближается к участку, над которым я работаю, внимательно разглядывая его сантиметр за сантиметром.

– Советую тебе хорошо очистить пятнышки от брызг, – указывает она рукой в перчатке на одно место, – иначе когда будешь закрашивать, получится ужасно.

– Конечно.

Я прекрасно знаю, что делать, но Чеккарелли не теряет возможности поучать. Потом снимает перчатки и начинает приводить в порядок инструменты.

– Ты уже уходишь? – спрашиваю, вытаращившись. (Паола всегда покидает место работы после меня.)

– Да, ты забыла? – она встряхивает головой, высвобождая непослушные волосы от заколки, – Меня днем не будет.

– Ах, и правда.

Действительно, несколько дней назад она говорила мне, что будет занята сегодня во второй половине дня. Понятия не имею, о чем речь, и воздерживаюсь от расспросов.

– Тогда до завтра!

– До завтра! – Паола взмахивает рукой на прощание, неслышно удаляясь в своих кроссовках.

* * *

После обеда мне ничего особенного сделать не удалось. Наверно, потому, что в четыре отец Серж отслужил перед своими прихожанами длиннейшую службу на французском, которая меня отвлекала. А может быть, потому, что внимание рассеялось, а после этого глазам трудно сосредоточиться на деталях. Поэтому, в ожидании половины седьмого и встречи с Филиппо, делаю пока рутинную работу: заполняю внимательно черновик, готовлю пигменты на завтра и привожу в порядок все свои инструменты с особой тщательностью.

Время от времени пересекаюсь взглядом с парнем, который вот уже несколько дней приходит в церковь и часами простаивает перед картинами Караваджо, не обращая внимания на туристов, проходящих мимо.

Я заметила у него странный альбом для рисунков в ярко-синей обложке, который он использует для заметок или карандашных набросков. Потом вырывает страницы и складывает их в картонную папку на резинке. На вид ему от силы двадцать лет, а возможно и меньше. Сегодня на нем пара прямых джинсов, заправленных в клетчатые ботинки «All Star», и черная футболка без надписей. На запястье два веревочных браслета, в левой брови мерцает пирсинг. Он не очень высокий, но худощавый – классический тип нервного гениального студента: мышцы на руках едва намечены, бледная кожа, корпус слегка наклонен вперед.

Он только что улыбнулся мне. Застенчивая и почти незаметная улыбка, в знак приветствия. Это, наверное, означает: «Ведь мы уже можем здороваться… мы знакомы, поскольку встречаемся здесь уже пять дней подряд». Мне нравятся его большие темные глаза – они живые, светятся силой – и его густые брови, и копна слегка вьющихся каштановых волос. Большой рот с пухлыми губами придает его лицу слегка экзотический вид.

Может быть, он не студент, а начинающий художник. Сюда приходит много молодежи полюбоваться на произведения искусства, но он отличается от них: изучает картины с особой прилежностью, лихорадочно записывая что-то на своих листках, или часами читает учебники, подчеркивая фразы, будто хочет зафиксировать в памяти каждую строчку.

Уже четверть седьмого, он собирается уходить. Я тоже пойду: на сегодня я сделала достаточно, да и оставаться дольше нет смысла – я совсем вареная. Снимаю комбинезон, привожу в порядок волосы и иду к выходу вдоль галереи. Кожаные подметки моих босоножек создают отзвук на мраморных полах, и приходится идти на цыпочках, чтобы не шуметь.

Проходя мимо моего «знакомого», я внезапно замечаю, что из его папки выпал один листок с заметками. Поднимаю его и, прежде чем парень уйдет, спешу остановить, дотрагиваясь двумя пальцами до плеча. Он с удивлением оборачивается

– Извини, ты потерял вот это, – говорю, протягивая ему листок.

– Спасибо. Я не обратил внимание.

Он краснеет, слегка смущенный. Почесывает затылок одной рукой, затем берет листок, складывает его вдвое и подсовывет под резинку папки.

– Я заметила, что ты уже несколько дней сюда приходишь, – продолжаю, когда мы выходим из церкви. – Учишься?

– Да, я на первом курсе Академии искусств. (Он очень напряжен, это видно по беспрерывному движению глаз.) – Я провожу исследование цикла святого Матфея, – уточняет парень, прочищая горло.

– Я так и подумала. – Одариваю его дружелюбной улыбкой: он располагает к себе.

– А ты, значит, работаешь реставратором.

Он оглядывает меня с восхищением, вызывая чувство почти нежности. Потом подает руку и добавляет вежливо:

– Меня зовут Мартино, очень приятно познакомиться.

– Элена! – пожимаю его горячую руку.

– А этот акцент? Откуда ты?

– Из Венеции.

– Ну конечно… переехала по работе?

– Не только… – улыбаюсь ему, – еще поближе к моему парню.

– А-а, – он кивает головой и, кажется, выглядит слегка расстроенным.

На мгновение замолкаем, будто оба не находим, что сказать.

– Ну, думаю, что мы будем часто видеться в ближайшие дни, Мартино.

– Наверно да, – радостно отвечает он, блестя глазами.

– Я побегу, мне туда! – говорю, указывая направление.

– А мне – туда! – отвечает он, будто встряхнувшись.

– Тогда до встречи!

– До встречи!

Проходит два шага назад и удаляется с опущенным вниз взглядом и слегка разболтанной походкой, характерной для тех, кто носит «All Star». Провожаю парня взглядом и вижу, как он снова оглядывается, словно хочет увериться, что я действительно ушла. Я улыбаюсь ему, он улыбается в ответ, но, шагая с повернутой ко мне головой, сталкивается с идущим навстречу прохожим. Извиняется в замешательстве и продолжает свой путь понурившись, видимо умирая от стыда.

Его неуклюжесть вызывает у меня чувство нежности: застенчивые люди сразу узнают друг друга. До встречи, Мартино. Теперь у меня будет новый друг.

Глава 2

Сегодня Мартино появился рано, с маленьким кожаным кошельком, закрепленным на ремне джинсов. Каждые две минуты он достает монетку, и до меня доносится сухой стук металла о металл, потом щелчок включающейся лампочки, и вот, словно по волшебству, святой Матфей появляется из тьмы.

Мартино вглядывается, изучает, разбирает по деталям, потом присаживается на ступеньки, с трудом протиснувшись среди туристов, и начинает писать на разбросанных листках. С момента нашего личного знакомства прошло пять дней, и его присутствие уже стало для меня чем-то вроде приятного обычая, отвлекающего от постоянного давления Паолы.

Время от времени Мартино заходит в нашу капеллу, и мы с ним начинаем обсуждать технику реставрации и теорию цвета. При этом моя коллега и наставница пребывает в молчании сама по себе. Иногда Мартино очень внимательно смотрит на меня, словно на какую-то картину, но меня это не раздражает. Я понимаю, что его умные любопытные глаза просто пытаются понять все секреты мастерства. В нем есть что-то, что отличает его от сверстников, которые болтаются по мостовым Виа деи Корсо или нагло носятся по городу на переделанных мотороллерах. Мартино застенчивый, вызывающий в стиле одежды, но очень сдержанный в поведении.

– Я смотрю, ты сегодня наготове, – говорю, кивая подбородком на кошелек.

Он улыбается:

– Не понимаю, почему освещение длится так мало…

– А это ты у отца Сержа спроси, – говорю со смехом, который действует на нервы Паоле.

Игнорирую ее бормотание и начинаю смешивать пигмент красного оттенка для облачения Мадонны.

– Вот бы мне лампу, как у вас! – Мартино указывает на круглый галогенный фонарь, освещающий место реставрации, словно кинематографическую площадку.

– Я уверена, что отец Серж этого не одобрит.

Пока я говорю это, в мыслях возникает картинка: удовлетворенная улыбка священника, который перед закрытием церкви опустошает контейнер с монетками. Ясно, что картины Караваджо и система их освещения составляют добрую долю доходов церкви Сан-Луиджи-деи-Франчези.

– Да, но это же настоящий грабеж! – протестует Мартино, фыркая. – Эта курсовая влетит мне в копеечку, – говорит он, помахивая полупустым кошельком. – Будем надеяться, что усилия были ненапрасны и это хотя бы приведет к результату. Правда, моему профессору Бонфанте никогда не нравится ничего из моих работ!

– У меня тоже была такая преподавательница, ей было трудно угодить, – соглашаюсь со знающим видом, – Габриэлла Борраччини. Она славилась своим ужасным характером…

Паола резко поворачивается в мою сторону.

– В чем дело? – спрашиваю, опасаясь, что наша болтовня побеспокоила ее.

– Ничего, подай мне, пожалуйста, красный пигмент, – просит она с необычной вежливостью.

Передаю ей краску. Странно, она кажется взволнованной, но у меня нет времени, чтобы осознать это, потому что она снова отворачивается к своей стене. А я продолжаю разговаривать с Мартино.

– Правда, спустя многие месяцы, когда все мои вопросы она систематически игнорировала (хотя я проводила не один час в очереди перед ее кабинетом в приемные дни), в конце года я таки сдала ей курсовую по Джорджоне, над которой проводила дни и ночи, делая зарисовки в галереях Академии и нескончаемые исследования в самых отдаленных библиотеках Венето. И с того дня профессорша признала меня ученицей, оправдавшей ее ожидания.

– Надеюсь, что у меня будет так же. Бонфанте просто ужасен…

Мартино качает головой. Потом с любопытством смотрит, как я смешиваю пигмент с водой, наконец спашивает:

– А почему ты используешь именно этот кувшин?

– Его фильтр задерживает все примеси. – Приподнимаю крышку и показываю ему. – Известь губительна для цвета. Я выучила это в Венеции.

– Можно уже помолчать немного? – бурчит Паола с внезапным раздражением.

– И правда, извините, – пытается задобрить ее Мартино.

Я пожимаю плечами и подмигиваю ему, как бы говоря: «не обращай внимание, так уж она устроена».

Паола продолжает ворчать:

– От вас больше шума, чем от гусей в Кампидольо[15].

Когда она злится, ее римский акцент усиливается.

– Может, сделаем перерыв? – предлагаю (уже одиннадцать, и Паола еще не делала паузу). – Пойдем, кофе попьем? – спрашиваю, обращаясь к обоим и бросая заговорщический взгляд на Мартино.

– Иди ты с мальчишкой, – отвечает Паола с невозмутимым видом. – Мне надо закончить здесь, – добавляет раздраженным голосом, не отрывая взгляда от фрески.

– Ладно, тогда я пойду, скоро вернусь.

Снимаю клеенчатый комбинезон, беру сумку из кладовой за алтарем и вместе с Мартино на цыпочках выскальзываю из церкви.

* * *

– Мама мия, ну и зануда твоя коллега…

На выходе Мартино поправляет прядь волос, падающую на глаза и выжидательно смотрит на меня.

– Пойдем в «Сант-Евстахио»? – предлагаю. Это бар в нескольких шагах от Сан-Луиджи, одноименный с площадью, и, говорят, там подают лучший кофе в Риме.

Солнце уже высоко, и небо настолько чистое, что выглядит нарисованным. Погода в столице в это время года идеальна: не слишком жарко и с моря время от времени доносится легкий бриз.

Мы идем вдоль Виа делла Догана Веккья[16], доходим до площади, и у меня буквально перехватывает дыхание. На мгновение кажется, что я чувствую в воздухе знакомый аромат – тот самый аромат амбры, смешанный с каким-то еще более сильным, всепроникающим запахом: Леонардо. Я замираю и оглядываюсь по сторонам с бешено бьющимся сердцем, но среди прохожих не вижу никого, кто бы даже отдаленно походил на него. Затем высоченная модель, затянутая в черные легинсы, не оставляющие пространства воображению, перекрывает своим вызывающим парфюмом все воспоминания о нем.

– В чем дело? Все в порядке? – обеспокоенный голос Мартино резко возвращает меня к реальности. Я почти совсем забыла о его присутствии.

– Да-да, а что? – пытаюсь изобразиить безразличие. Но похоже, мне это не очень удается, раз даже такой молодой мальчик понимает, что что-то не так.

– Ты побледнела.

– Да нет, что ты! Мне просто показалось, что я увидела одного знакомого, но ошиблась. – Улыбаюсь, в попытке замаскировать свое волнение.

– Может, это Паола за нами шпионит, – шутит Мартино. Я смеюсь вместе с ним, стараясь усилием воли выкинуть из головы и из каждой частички своего тела воспоминания о Леонардо.

Дойдя до кафе, садимся за первый свободный столик на улице и делаем заказ официанту – мужчине с седыми волосами и красным лицом, который кажется рожденным для этой профессии. Я выбираю ячменный кофе, Мартино – кинотто[17].

– Рим так красив весной! – вздыхаю, оглядываясь вокруг.

– Да, наверное, и Венеция тоже? – откликается Мартино. – А ты знаешь, что я там был всего один раз, на экскурсии в старших классах? И естественно, помню только пьянки и как нас тошнило в отеле…

– Ты должен обязательно вернуться, там столько разных художественных шедевров, с ума сойдешь, пока выберешь, на что смотреть… Перекрещиваю ноги, усаживаясь поудобнее в кресле из кованого металла. – Если решишь поехать и тебе нужен будет совет, спрашивай. Уж я-то хорошо все там знаю…

– Может, ты сможешь стать моим гидом? – набравшись храбрости, спрашивает Мартино, бросая взгляд на мое декольте, но сразу же отводит глаза. Он очень застенчив, его невинность нравится мне. Улыбаюсь в приливе скорее нежности, чем неловкости.

– Может быть… – отвечаю неопределенно и поправляю футболку будто случайным жестом.

В это время подходит официант и с элегантностью опускает поднос на стол.

– Господа, ваш заказ! – объявляет он глубоким баритоном и, расставив все перед нами, застывает в ожидании оплаты. Мартино сразу же начинает рыться в кошельке, но я быстро останавливаю его.

– Оставь, я заплачу, – подаю официанту банкноту в 10 евро. – Сегодня мой день рождения… – добавляю вполголоса.

– Правда? – спрашивает Мартино с удивлением. – А что же ты сразу не сказала?

И когда официант отходит, Мартино поднимается и награждает меня неловкими поцелуями в обе щеки.

– Я знаю, что нельзя спрашивать возраст у женщины, но все же…

– Тридцать, круглое число, – отвечаю, прежде чем он успевает закончить фразу. Его ошеломленный взгляд льстит мне.

– Черт, по тебе не скажешь!

– Спасибо! Когда тебе тридцать – это хорошо.

– Шестнадцатое мая… ты Телец.

– Да, а ты? – рискую спросить.

– Весы. Мне третьего октября будет двадцать.

Он тоже кажется моложе, но оставляю эту мысль при себе, потому что вряд ли этот комплимент ему понравится. Выпиваю последний глоток кофе и ложечкой размешиваю остатки тростникового сахара на дне чашки. Ничего не могу с собой поделать: опять думаю об аромате, уловленном несколько минут назад. Он внезапно вернулся в мои мысли, заполонил собой мои воспоминания.

– Ну вот опять! – Мартино смотрит на меня внимательно.

– Что такое? – спрашиваю с удивлением.

– Это странное выражение, которое появляется у тебя время от времени. Я его снова заметил. Ты вдруг куда-то пропадаешь, будто улетаешь вслед за какой-то далекой нереальной мечтой. Так же было несколько минут назад, когда ты остановилась посреди улицы.

Он оглядывает меня прищуренными глазами.

– Ты кажешься грустной, Элена. Будто какая-то тайная боль мучает тебя.

Его слова проникают в глубину души, потому что это правда. Я осознаю, что в моем сердце еще зияет открытая рана – Леонардо. Хотя мне сложно признать это, но она пока не затянулась и, возможно, никогда не излечится до конца.

– Этого мне никто не говорил, – отвечаю, маскируя волнение улыбкой.

– Для меня это звучит как комплимент, – замечает Мартино, улыбаясь в свою очередь. – Эта странная грусть делает тебя еще красивее.

Он краснеет – стесняется за вылетевшие ненароком слова.

– Ну, спасибо! Будем считать, что твои слова – первый подарок на сегодня!

Я смеюсь, пытаясь преодолеть неловкость, и поднимаюсь:

– Уже поздно. Мне лучше вернуться, а то наслушаюсь потом от Паолы.

– Да, пойдем!

Мартино не настаивает на большем и в спешке собирает свои вещи. На сегодня он и так слишком далеко зашел.

* * *

Когда я возвращаюсь домой ближе к вечеру, обнаруживаю, что Филиппо ждет меня там, разлегся с прикрытыми глазами на диване, голова покоится на подушке с черно-белой репродукцией Манхэттена. Он уже снял галстук и пиджак и бросил их на кресло, ворот рубашки расстегнут. Похоже, спит, но вдруг замечаю, как двигается босая ступня, слышу, как он напевает вполголоса «Виа кон ме» Паоло Конте[18] – одну из наших самых любимых песен. В ушах у Филиппо наушники, которые я раньше не заметила.

Смотрю на него пристально почти минуту. Красивое лицо освещено мягким светом, его созерцание вселяет в меня чувство покоя. Наверно, я и правда счастлива, впервые в жизни. Счастлива принадлежать ему, быть в этом месте, счастлива тем, что меня окружает. Как только я приближаюсь к дивану, Филиппо резко открывает глаза, потягивается с улыбкой и говорит:

– С днем рождения, Биби.

– Спасибо, Фил! Хотя ты уже поздравил меня утром… – отвечаю тихо, опуская сумку на ковер в горошек.

Филиппо вздыхает и разводит руки.

– Иди сюда, обними меня! – Он притягивает меня к себе, и я падаю на его горячее тело. Мой любимый нежно целует меня в губы, потом достает из-под подушки белый конверт с нарисованной на нем маргариткой.

– Это тебе, – шепчет с широкой белозубой улыбкой.

Открываю конверт и нахожу в нем купон на выходные в Тоскане.

– Ух ты, Фил, спасибо! Ну что, пойдем? – говорю, крепко обнимая его. Вот это сюрприз… Страстно целую его, представляя себе вечер, который мы проведем вместе, только мы вдвоем, поедая вкусности и занимаясь любовью.

Но сюрприз ко дню рождения на этом не закончен. Филиппо организовал в мою честь ужин с друзьями в одном из лучших ресторанов Рима.

– Тридцать – это тридцать, – подчеркивает эмоционально, – надо отпраздновать как следует… мне казалось, что это минимум, что я могу сделать.

– Осторожно… ты не слишком меня балуешь?

На самом деле я бы предпочла, чтобы мы провели вечер вдвоем, но вообще это тоже замечательная мысль, и я не собираюсь разрушать его планы. Обхватываю его голову руками и покрываю лицо мелкими поцелуями.

– Я счастлива, счастлива. Потому что у меня есть ты!

– Я тоже, Биби. – Он проводит пальцами по моим волосам. – И если уж быть честным до конца, то я счастлив, что ты перестала быть вегетарианкой. Раньше было сложно пригласить тебя куда-нибудь.

Улыбаюсь, вспоминая все странности, которые верному другу пришлось вытерпеть во время обедов и ужинов за долгие годы нашего знакомства. Это был мой пунктик. В вегетарианстве я была педантичной и занудной, как никто… Хорошо, что я изменилась!

– Ты единственная, кого я знаю, кто переменил свое мнение в этой сфере так резко, – продолжает Филиппо, когда мы встаем с дивана. – Я так и не понял, что такого с тобой произошло?

– Я и сама не поняла.

Отделываюсь улыбкой, но навязчивые и вездесущие мысли о Леонардо не осавляют меня. Если бы я не встретила его, наверное, сейчас по-прежнему была бы вегетарианкой. Была бы прежней Эленой. И мой мир остался бы черно-белым – без вкуса, без плоти, без запаха.

* * *

Перед тем как выйти, нахожу время, чтобы пообщаться с Гайей по скайпу. После шуток по поводу моего тридцатилетия (ей будет тридцать только через шесть месяцев, поэтому она может считать себя девчонкой), она рассказывает мне последние новости своих отношений с Беллотти – тем велосипедистом. Ее пикантные, красочные рассказы всегда придают мне чувство здоровой эйфории. Ведь мы с ней будто связаны: я счастлива, если она счастлива. Не хочу, чтобы она наделала глупостей ради типа, который не очень мне нравится и, возможно, совсем ее не заслуживает.

– Ну, так что, вы виделись или нет? – спрашиваю, умирая от любопытства.

– Да. Один раз, – отвечает подруга, накручивая на палец блондинистую прядь. Замечаю, что ногти у нее накрашены красным лаком, любимым цветом Беллотти (она всегда не устает это повторять).

– А где, можно спросить?

– Я приехала к нему в его квартиру в Монте-Карло, незадолго до начала велопробега. Мы занимались любовью всю ночь. И весь следующий день.

Зеленые глаза светятся искренней радостью.

– Эле, это было потрясающе!

Когда у Гайи на лице это особенное выражение, дальше расспрашивать бесполезно. Видимо, Самуэль Беллотти не только красавец, но еще и феномен в постели.

– И теперь?

– А теперь он недоступен, – вздыхает Гайя. – Утверждает, что мы не можем видеться во время Джиро д’Италия[19]. И запретил мне приезжать к нему. Говорит, что я могу отрицательно повлиять на его результаты в соревнованиях.

– Вот сволочь!

– Ну, его можно оправдать, это приказ менеджера команды! Так что до середины июня могу забыть о нем, – Гайя пожимает плечами. – Но ты знаешь, с той ночи мы созваниваемся намного чаще!

– Это хорошо.

Может быть, у Беллотти серьезные намерения, но я не очень в этом уверена. И спрашиваю Гайю:

– А о Брандолини ты иногда вспоминаешь? Можешь не отвечать, если не хочешь.

– Иногда. Кстати, я его встретила на Риальто[20] пару дней назад.

Она дотрагивается до лба, будто эта мысль ставит ее в сложное положение.

– Назад я не вернусь. Если бы я осталась с ним, я была бы лгуньей.

Киваю с пониманием.

– А с Филиппо как дела? – сразу же спрашивает Гайя, будто стараясь сменить тему разговора.

– Хорошо, – улыбаюсь, – настолько хорошо, что даже не верится.

Наверное, я так свечусь, что теперь и она улыбается.

– Я всегда говорила, что вы созданы друг для друга. Я вижу, что ты счастлива, Эле. Ты заслуживаешь этого, на самом деле.

Гайя единственный человек, который знает о Леонардо. И после нашего с ним разрыва только она была рядом. Я верю, что для нее настоящее облегчение – видеть меня за пределами туннеля боли и неуверенности, в котором я оказалась.

– Ну и когда ты приедешь навестить нас?

– Очень скоро, обещаю.

– Я жду, не разочаровывай меня.

Бросаю взгляд на часы на экране и понимаю, что уже полдевятого – мне надо торопиться.

– Нам надо прощаться. Филиппо организовал ужин с друзьями, чтобы отпраздновать мой день рождения.

– А после ужина с друзьями? Будете праздновать вдвоем? – продолжает она заговорщическим тоном.

– Не знаю… но надеюсь, что да, – говорю, подмигивая, – а теперь, извини, пойду украшу получше мое старое, уставшее тридцатилетнее тело!

– Развлекайтесь! И делай все то, что и я сделала бы на твоем месте… До встречи.

– Целую, Гайя!

– Пока, Эле! Целую!

* * *

Выключив видеокамеру, начинаю готовиться к вечеру. Выбираю черное платье на тонких лямках, ярко-синие босоножки (которые благодаря двенадцатисантиметровой шпильке делают меня выше метра семидесяти пяти) и шелковую накидку. Слегка обрызгиваю запястья Chloe – этому трюку научила меня Гайя еще в лицее. «Поскольку ты сильно жестикулируешь, ты будешь таким образом распространять в воздухе свой аромат» – ее слова в коридорах школы до сих пор крутятся у меня в голове.

Потом скрываюсь в туалете, чтобы почистить зубы – я, как обычно, опаздываю, – и начинаю краситься, следуя инструкциям Гайи: наношу на губы помаду персикового цвета и промакиваю ее бумажной салфеткой, завершая все прозрачным блеском. Выделяю глаза темными матовыми тенями (я случаем не переборщила?), припудриваю румянами скулы, лоб и подбородок. Чуть-чуть корректирующего карандаша, и я готова. Надеюсь, что не похожа на клоуна! Но, увидев свое отражение в зеркале, улыбаюсь и решаю, что выгляжу неплохо. Похоже, в свои тридцать я наконец научилась краситься.

Возвращаюсь в комнату и ищу поше́т[21] из синей кожи – безумное приобретение, сделанное в Венеции, которое решаю сегодня вывести в свет. И вот я нахожу драгоценную сумочку полностью задавленной под стопкой «Архитектурного дайджеста». Высказав все по поводу Филиппо и его беспорядка и приведя модный аксессуар в достойный вид парой ударов, кладу в сумочку айфон, блеск для губ, изящное зеркальце, пластыри от мозолей (всегда беру их, когда выхожу на каблуках!) и, конечно, пачку моих лакричных палочек (везде ношу их с собой, они – мой талисман). Сумочка еле закрывается.

Застегиваю на левом запястье спортивные часы, которые подарил мне Филиппо в честь нашего примирения, надеваю босоножки и иду в гостиную. Он ждет меня на диване, одетый в хлопковые синие брюки и белую рубашку с полузакатанными рукавами, со спокойным видом человека, способного собраться за минуту. Везет ему: нанес каплю геля и готов, уже красавец.

* * *

Выбранный Филиппо ресторан определенно нравится мне: в нем чувствуется шикарная и особая атмосфера, нет той безличности, свойственной многим модным заведениям. Он обставлен в стиле либерти: кондитерская вся на виду, на освещенной сзади барной стойке из оникса сотни винных бутылок, обеденный зал с куполообразным потолком, белые стулья и скатерти, украшенные свежими цветами. На втором этаже замечательная открытая терраса с потрясающим видом на Тестаччио[22] – именно здесь мы ужинаем.

За столом все спокойны и расслаблены. Приятная компания, хотя мне сложно чувствовать себя непринужденно. Я довольно хорошо знаю коллег Филиппо, мы уже встречались раньше, но они все равно остаются незнакомцами. Вот Алессио – мужчина тридцати семи лет приятной внешности, слегка полноватый. Он женат на Флавии – яркой блондинке, работающей на местном телевидении. Джованни – мелкий и слегка облысевший, одного возраста с Филиппо, обручен с Изабеллой – очень симпатичной девушкой, только что закончившей медицинский институт. Риккардо – начальник, закоренелый холостяк, который ни за что не хочет отказываться от этого статуса, несмотря на седину в волосах и возраст, переваливший за сорок. Всякий раз, когда мы встречаемся, он появляется в компании новой подруги. Сегодня вечером очередь рыжеволосой молчаливой девушки – у нее безупречно-искусственные скулы и красивейшие ноги. Хотя эти люди изо всех сил стараются быть приветливыми со мной (и они действительно симпатичные и интересные), мне кажется, что я никогда не вольюсь в эту компанию. Здесь не хватает той близости, что бывает между людьми, знакомыми целую вечность, которые через многое прошли вместе. В такие моменты мне особенно не хватает Гайи.

После внимательного изучения меню и карты вин, выбираем закуски: аранчини из риса[23] с качиокавалло[24] и шафраном, а еще тарталетки с икрой тунца, лимоном, помидором и базиликом. Потом Филиппо заказывает лучшее шампанское. Официант в белом пиджаке и с шелковой бабочкой бормочет свое одобрение по поводу нашего выбора. Через несколько минут перед нами уже закуски и бутылка выдержанного «Piper-Heidsieck»[25].

Пока Алессио наполняет бокалы, Филиппо выпрямляется на стуле, с торжественным выражением лица поднимает бокал, восклицая уверенным голосом: «За мою невесту!», и все присоединяются к тосту.

Я за секунду становлюсь красной, как помидор, мне приходиться провести рукой по лицу. Не знаю, чего мне больше хочется в этот момент: прибить его или покрыть поцелуями. Я впервые слышу, как он произносит это слово. Хотя мы живем вместе полтора месяца и наши отношения стали официальными с первого дня, мне все равно странно слышать, как он произносит это слово.

С натянутой улыбкой поднимаю бокал и тоже чокаюсь. Филиппо целует меня в губы, и я целую его в ответ, хотя смертельно стесняюсь выказывать на людях некоторые чувства.

Наконец приступаем к еде, но сразу после тоста на меня накатывает какая-то неожиданная меланхолия. Наверное, потому, что дни рождения всегда заставляют задуматься о проходящем времени, или потому, что чувствую себя не на своем месте здесь, среди полузнакомых людей, а может быть, это шампанское вызывает грустные мысли. Внезапно я поглощена той странной ностальгией, которую ощутила сегодня утром – той самой, которую заметил даже Мартино. Я чувствую себя далекой, не на своем месте, как не случалось уже давно. Я говорю себе, без особой уверенности, что это все гормоны, приближаются месячные, но в глубине души понимаю, что дело не только в этом. Несмотря на улыбки, которые я раздаю направо и налево, у этого тридцатилетия кисло-сладкий привкус. И даже потрясающий ризотто с песто из апельсинов, авокадо и мяты не может его отбить.

Когда наконец доходит очередь до волшебного торта из груш и шоколада, который заказал для меня Филиппо, я задуваю свечи под торжествующими взглядами окружающих, думая только об одном: чтобы этот вечер скорее закончился.

Торт отправляют обратно на кухню, чтобы нарезать и разложить по фарфоровым тарелкам, и в то время, как официант разносит наши порции, замечаю что-то странное: в моей тарелке появился цветок, сделанный из зерен граната.

– Биби, смотри, как красиво! – замечает Филиппо, сидящий рядом со мной. – В честь именинницы!

– Да… очень красиво.

Изо всех сил стараюсь улыбаться, но знаю, что лицо разбивается тысячей осколков. Дрожащей рукой подношу к губам бокал и выпиваю глоток шампанского. Сердце разрывается в груди под воздействием противоречивых эмоций. Зернышки граната. Это не может быть случайностью, это знак, сообщение от него, я знаю… и все же не могу поверить.

Стараюсь изгнать Леонардо из своих мыслей, усилием сосредоточиваясь на Алессио, который с живостью обсуждает проект восстановления заброшенного парка. Однако его речи об экодизайне и биостроительстве совсем не помогают мне. Начинаю терять контроль и понимаю, что не могу больше ждать ни секунды.

Я должна знать. Сейчас.

Оставляю вилку и резко приподнимаюсь.

– Я на минутку в туалет, – придумываю объяснение под вопросительными взглядами моих сотрапезников.

Прохожу внутрь ресторана, миную дверь туалета и решительно направляюсь в сторону кухни. Иду быстрым шагом, нервно оглядываясь по сторонам, придерживая сумочку вспотевшими руками. Наверное, это просто безумие – фантом моего воображения. А если даже все так, как я думаю, то я тем более совершаю ужасную ошибку. Это подобно фильмам ужасов, где героиня, услышав подозрительный шум среди ночи, решает открыть дверь, чтобы узнать кто там, вместо того чтобы сразу же позвонить в полицию. Ну а что еще я могу сделать? Я вне себя.

С горящим лицом прислоняюсь к круглому окошку в двери, ведущей на кухню, но почти ничего не вижу. Потом, глубоко вздохнув, распахиваю двери, которые открываются, словно двери салуна. Чуть не сталкиваюсь с официантом, конечно же, он выходит именно в этот момент, неся четыре дымящихся блюда, но, к счастью, мне удается уклониться и отойти в сторону. Здесь такой беспорядок, что поначалу чувствую себя оглушенной: хаос голосов, пара, запахов, звяканья. Ряд ассистентов толпится вокруг основной столешницы и у конфорок: кто-то шинкует, кто-то варит, кто-то обваливает в сухарях, кто-то ставит в духовку, кто-то обрамляет гарниром и сыплет специи.

– Мы чертовски опаздываем по всем заказам, шевелитесь!

Этот голос словно гром.

Я вижу его, и у меня перехватывает дыхание. Леонардо. На нем белая форма, белая повязка закручена на лбу, как в первый раз, когда я видела его за работой на вечере в Венеции. Темные глаза, живые и внимательные, обычная двухдневная щетина, лоб покрыт потом. Он движется среди своих помощников, харизматичный и авторитарный, но прежде всего наводящий страх. Я понимаю это по тому, как он отдает приказы, и особенно по взглядам, с которыми их принимают подчиненные. Пристально наблюдаю за ним, но он не замечает, что я здесь.

– Лангуст для третьего стола готов уже три минуты. Что будем делать, Уго, подадим его холодным? Где они нашли тебя такого, на празднике котлет?

– Конечно, шеф. Сейчас добавлю гарнир за секунду… извините, шеф. Я отвлекся на минуту, – оправдывается Уго, крупные капли пота стекают по высокому лбу.

– Да неужели? Ты отвлекся? Не страшно, Уго, в «Макдоналдсе» всегда нужны хорошие парни, чтобы жарить картошку… и шевелись с карпаччо из тунца!

– Да, шеф, конечно, шеф!

– Альберто! Ты добавил слишком много соуса для этих гарганелли[26]. Поменьше, поменьше!

Он абсолютно такой, каким я помню его, даже еще немного увереннее в себе и внушительнее. Волосы мне кажутся темнее, челюсть более выражена, мышцы крепче – но, наверное, это просто мои фантазии. Что-то вроде галлюцинации.

Он пока еще не заметил меня, и это дает мне ощущение безопасности. Однако, как только его глаза встречаются с моими, ноги слабеют и начинают дрожать. По губам Леонардо пробегает улыбка, он идет мне навстречу широким шагом. Остаюсь в неподвижности, у меня нет сил, чтобы сделать малейшее движение. Вдыхаю, выдыхаю, вдыхаю.

Я ошеломлена, поражена, взбешена, сама не знаю, что чувствую. Губы не произносят ни одного слова, ни одного звука. На мгновение мне хочется взять тарелку и швырнуть в него в лучших традициях итальянских комедий и сразу же после этого повернуться и уйти. Прежде чем эта мысль смогла осуществится, Леонардо оказывается передо мной и останавливает меня рукой. Этого контакта достаточно, чтобы уничтожить окружающую меня реальность. Я забыла, насколько у него большие руки, какие они всегда горячие. Стараюсь освободиться от его хватки, но мне это не удается.

– Привет, – спокойно говорит он с вызывающей улыбкой, в глазах поблескивают странные огоньки. Морщинки вокруг глаз по-прежнему на своем месте, чтобы напомнить мне, насколько он сексапилен и потрясающе красив.

– Привет, – бурчу в ответ, разрываясь между злостью и недоверием. Мы не виделись три месяца, за это время я поставила под вопрос и построила заново всю мою жизнь кусочек за кусочком, а он встречает меня как ни в чем не бывало, с настолько искренним «привет», что это выглядит единственно возможной фразой для встречи. Неожиданная дрожь вдоль спины заставляет меня замереть, и я понимаю, что сжимаю кулаки до боли.

– В чем дело, удивлена? – спрашивает, вглядываясь в мое лицо.

– Конечно! – отвечаю, приподнимая подбородок.

– Ну, я тоже, – говорит он, скорее довольный, чем расстроенный.

Я вижу, как уголки его губ складываются в самодовольную улыбочку, и в отчаянии взрываюсь:

– Можно узнать, какого черта ты здесь делаешь?

– Скорее я должен задать тебе тот же самый вопрос, поскольку мы находимся в моем ресторане, – отвечает он с невинным видом, разводя руками.

Смотрю на него без слов. Никогда бы не подумала, что у Леонардо может быть ресторан в Риме. И уж тем более что в день своего рождения я окажусь именно в нем.

– Это моя основная база, когда я не путешествую по миру. Возможно, я никогда не рассказывал тебе об этом…

С моих губ срывается бессвязный звук. Качаю головой, стараясь успокоиться, но это не просто. А он смотрит на меня, как на неожиданный приятный сюрприз.

– Я видел, как ты вошла. Знаешь, иногда мне нравится стоять в дверях, чтобы посмотреть, что происходит в зале…

Леонардо берет меня за талию и сдвигает в сторону, чтобы пропустить двух своих ассистентов, улыбается:

– Я не мог позволить тебе уйти просто так… сюда тебя привела судьба.

– Да неужели? И зачем же, объясни! – говорю уничтожающим тоном.

– Ну откуда же я знаю, – он пожимает плечами, смеясь. Я начинаю терять остатки самоконтроля, которые, надеюсь, еще у меня остались. – Может быть, это какая-то шутка. Но к подобной иронии судьбы стоит прислушаться, не думаешь?

– Боже ты мой! – мне хочется орать от злости. – Что ты находишь в этом такого смешного? – кричу, уже не в силах сдерживаться. – Ты можешь себе представить, насколько мне было плохо по твоей вине? Хотя бы слабое представление о тех разрушительных днях, которые я провела, стараясь забыть о тебе и убедить себя, что это было просто ошибкой? А ты мне говоришь о судьбе… Знаешь что, Леонардо? Иди ты к чертовой матери, а заодно и судьба, и это место, и особенно я – за то, что пришла сюда!

Я не могу остановиться. Не могу и не хочу контролировать эту вспышку гнева, и мне наплевать на поваров, которые смотрят на меня, не веря своим глазам, удивленные моими криками. Леонардо отходит на шаг, будто испуганный, но сразу же берет меня за руку и тащит за собой за небольшую дверь справа от нас, вталкивая в темную узкую кладовую.

– Элена, успокойся, пожалуйста, – он поворачивается ко мне, настолько близко, что я слышу запах его кожи и дыхание, отдающее бренди. – Ты устроила спектакль перед всеми.

Останавливаю на нем горящий взгляд:

– Да мне наплевать!

– Мы можем поговорить спокойно?

– Нет, Леонардо, я с тобой разговаривать не собираюсь, не хочу слышать, что ты собираешься мне сказать, и мне нечего…

Прежде чем я закончила фразу, Леонардо закрывает мне рот рукой, и без предупреждения его губы касаются моих. Он целует меня, будто это самая нормальная вещь на свете. Я обезоружена, но все же нахожу в себе силы оторваться от его ищущих губ и залепить ему пощечину.

Леонардо улыбается, потирая горящую щеку рукой.

– Мне тебя не хватало, – шепчет, – ты такая же вкусная, как всегда.

Смотрю на него без слов. Ему меня не хватало?

– Хочу сообщить тебе, если ты не догадываешься, что теперь у меня другой! – говорю решительным и ядовитым тоном.

– Мне очень жаль, Элена, – продолжает он.

– Чего же тебе жаль? – спрашиваю. Конечно, это его обычный стиль решения проблем: ему жаль, а я провела три месяца в слезах.

– Мне жаль, Элена, как все закончилось между нами.

Он смотрит на меня искренним прямым взглядом. Потом наступает внезапное молчание. Я ошеломлена, не думала, что он до сих пор имеет такое воздействие на меня. Чувствую его руку на браслете, подаренном Филиппо. В горле комок, голос срывается на шепот:

– Отлично. Твои извинения – лучший подарок ко дню рождения, который я могла ожидать, – заключаю и выхожу, не оборачиваясь.

Возвращаюсь к столу бледная и ошеломленная, неся секрет, которым не могу ни с кем поделиться. С усилием стараюсь делать вид, что ничего не происходит, и демонстрирую энтузиазм по поводу сорбетто[27] из лимона и жасмина, который нам только что подали. Филиппо спрашивает, все ли со мной в порядке, поскольку я так долго была в туалете, и я отвечаю с натянутой улыбкой, что все отлично. Это первая ложь моего тридцать первого года жизни.

* * *

Едем вместе с Филиппо домой в такси. В моей голове безостановочный водоворот мыслей. Какую дьявольскую шутку сыграла со мной судьба? Все было так хорошо… мне казалось, что я начала новую жизнь, наконец-то поняла, что такое любовь. Почему Леонардо должен был вернуться и внести хаос, когда я уже навела порядок? Я ненавижу его за то, что он появился таким абсурдным образом. И ненавижу себя за то, что пошла на кухню, поддавшись соблазну узнать больше.

Вот мы приезжаем на спокойную зеленую улочку, где живем. И пока достаю ключи из сумки и передаю их Филиппо, думаю, что, когда мы войдем внутрь, я зажгу свечи, открою бутылку вина для специальных случаев и найду подходящую музыку, чтобы удалить из памяти последние следы прошлого. Пусть оставшийся вечер будет посвящен только мне и мужчине, который сейчас открывает дверь. Мужчине, которого я люблю.

Пока я открываю бутылку «Massetto dell’Ornelaia»[28], Филиппо расслабляется на диване, рубашка полностью расстегнута на груди. Я подхожу к нему с двумя бокалами, опускаю их на столик. Соблазнительно улыбаясь, снимаю босоножки и опускаюсь на колени, глядя ему в глаза. Это мужчина моей жизни… Голос Мины[29] глухо отдается в колонках. Напевая вполголоса, целую его в щеку, затем в шею, покрываю поцелуями грудь.

Филиппо улыбается, закрывает глаза и шепчет «Ммм, мне нравится…»

– А вот так? – спрашиваю, облизывая ему ухо языком. Я безуспешно пытаюсь изгнать воспоминание о Леонардо из своих мыслей. Ведь когда стараешься подавить что-то, это становится только настойчивей. Я стараюсь опустошить мои мысли изо всех сил. Снова целую Филиппо, на сей раз в губы, и постепенно лицо и поцелуй Леонардо растворяются в облаке дыма.

Филиппо снимает с меня платье, решительным, резким жестом, а я освобождаю его от рубашки и брюк. Обнимаемся вплотную, тело к телу. Громко произношу его имя, и Леонардо наконец-то совсем исчезает.

– Ох, Элена, – стонет Филиппо, сжимая руками мою спину, прижимаясь членом к моему животу. Он хочет меня, я чувствую это даже через нижнее белье. Только в эти моменты он называет меня «Элена», а не обычным уменьшительным именем.

Открываю глаза и прошу Филиппо посмотреть на меня.

Отвечаю ему проникновенным взглядом и говорю: «Я люблю тебя».

– Я тоже тебя люблю, – отвечает он с искренним и счастливым выражением лица.

Крепко зажмуриваю глаза, чувствуя, как Филиппо все больше возбуждается от контакта наших тел. Устраиваюсь поверх него, начинаю двигаться и снова произношу его имя. Имя моего жениха – Филиппо. Я прекрасно знаю, с кем я нахожусь в этот момент и кого люблю. Он отводит меня в спальню, откидывает одеяло и помогает мне проскользнуть поверх мягких простыней.

Сейчас мы обнажены. Эта кровать священна, думаю про себя, она принадлежит нам. Леонардо испарился, его здесь больше нет. Никогда не было и не будет! Да пошел он!

Филиппо движется внутри меня, и я чувствую себя дома, полная его запахом, его любовью, его кожей. Чем-то, что никто и никогда не сможет забрать у меня.

Глава 3

Роюсь в кармане комбинезона в поисках коробки с лакричными палочками, но, когда открываю ее, обнаруживаю, что она пуста. Вот черт! Еще только четыре часа дня, за полдня я опустошила целую упаковку «Амарелли» и теперь чувствую пустоту в желудке, а голова кружится от подскочившего давления. Но дело не только в лакрице. Это последствия вчерашнего вечера и бессонной ночи. Встреча с Леонардо стала шоком, но, наверное, этого следовало ожидать.

Продолжаю повторять про себя, что Филиппо – единственный для меня. Однако обманывать себя нет смысла: третий раз подряд, к большому удовлетворению Паолы, я ошиблась в смеси пигментов, добавляя белый вместо синего. Это окончательное доказательство (если в нем есть еще необходимость) – мне не удается сосредоточиться. Что со мной происходит? Мои мысли не здесь, они уносятся в направлении запретной зоны под названием «Леонардо». Я должна защитить себя, думать о своем благе. Думать о чем-то другом.

Вдобавок, как назло, две женщины и монашка-кармелитка способствуют помутнению моего разума, они уже с полчаса читают молитвы громким голосом прямо напротив капеллы. Их французские напевы отдаются у меня в висках. Могли бы из вежливости хотя бы понизить голос, но, наверное, они настолько погружены в себя, что совсем забыли об окружающем мире. Оборачиваюсь, чтобы посмотреть на них, и качаю головой, в то время как ищу подходящий цвет, чтобы оттенить кудри младенца Иисуса на руках Девы.

Сегодня Мартино не пришел, так что не могу даже отвлечься болтовней с ним. Его присутствие стало привычным постоянством моих рабочих дней, и нынче, не видя, как он бросает монетки в машинку или тратит реки чернил на свои разлетающиеся листки, я чувствую себя одинокой. Кто знает, вернется ли он или решил забаррикадироваться дома, чтобы готовиться к экзамену ужасного Бонфанте.

– Элена, какого черта ты делаешь?

Чья-то рука хватает меня за запястье и отводит мою кисть от неправильной емкости. Это Паола! Вот черт! Я обмакнула кисточку в банку с растворителем вместо банки с водой. «Да что с тобой?» – кричит она. Ее голос такой пронзительный, а рука сжимает запястье настолько сильно, что от страха чуть не падаю на пол.

– Извини, – бормочу, опустив взгляд, чувствуя, как заливаюсь краской с ног до головы. – Сегодня я не в себе.

– Я заметила, никогда не видела тебя настолько рассеянной, – комментирует Паола. Но при этом тон у нее не столь язвительный, как обычно, в нем даже проскальзывают нотки милосердия. – Что, отпраздновала вчера вечером? – Она смотрит на меня так, будто видела все случившееся вчера в мой день рождения.

– Я и правда заснула вчера поздно, – признаю, не вдаваясь в неприятные детали, – наверное, я лучше выйду, подышу.

– Иди, иди, приди в себя!

Все еще в комбинезоне, иду к дверям и, выйдя, делаю несколько шагов по церковному двору. Расстегиваю молнию, снимаю толстовку и повязываю рукава на талии, оставаясь в футболке. Вдыхаю и выдыхаю полной грудью, любуясь видом окружающих зданий. Небо уже отдает летом, воздух игристый, но мне все равно не удается успокоиться. Жаль, что я не курю, этот момент просто идеальный, чтобы закурить сигарету. Я настолько взволнована и обескуражена, что могла бы и начать именно сегодня. На углу есть табачная лавка… я могла бы зайти туда и купить пачку «Vogue Lilas» – длинных сигарет, которые курит Гайя. Но желание сразу же пропадает при виде приближающегося отца Сержа с коробкой, до верху наполненной брошюрами для епархии. На нем комплект из серого льна с длинным рукавом, и как ему не жарко?

– Elena, ça va bien?[30] – Он улыбается белоснежной улыбкой, и я догадываюсь, что отец Серж спрашивает себя, что я делаю на улице, почему не работаю.

– Oui, tout va bien. Merci…[31]

Это всего-навсего попытка, но мой французский настолько плох, что я сразу же расстаюсь с этой идеей.

– Пятиминутная передышка, – оправдываюсь со страдальческим выражением, как бы говоря: «Попробуй ты посидеть на стремянке три часа подряд».

– Конечно, иногда необходимо отвлечься, – соглашается он, пользуясь случаем, чтобы всунуть мне листовку. – Это программа на июнь, только что из печати, – объясняет с торжествующей улыбкой.

– Спасибо, обязательно почитаю.

Конечно же, читать не буду, но хочу осчастливить отца Сержа, который, похоже, действительно придает этому значение.

– Прекрасно! Пойду готовиться к службе! – Он прощается и спортивным шагом входит в церковь.

– До свидания, до встречи!

Несмотря на назойливость и неспособность понять, что я уже давно неверующая, отец Серж мне симпатичен. У него всегда веселое выражение лица, он говорит по-итальянски с мелодичным французско-африканским акцентом.

Пока я обдумываю, побыть ли мне здесь еще чуть-чуть или вернуться, мой айфон начинает звонить. На экране номер с кодом 340. Такого номера нет в памяти моего телефона, но боюсь, я знаю, кому он принадлежит. Удаление номера три месяца назад не решило проблемы, я помню его наизусть и, к сожалению, могла бы набрать даже после грандиозной пьянки. В течение долгих минут я была уверена, что не хочу отвечать, но эта уверенность вскоре испарилась.

На пятом звонке прочищаю горло и слабо отвечаю: «Алло!»

– Привет! – говорит Леонардо. – Это я.

– Я знаю, – отвечаю. И, не отдавая себе отчета, начинаю ходить туда-сюда и нервно оглядываться по сторонам.

– Как дела? – спрашивает.

– Хорошо.

На самом деле ничего хорошего, но я не хочу вдаваться в подробности, нужно поскорее от него отделаться.

– Ты на работе?

– Да…

Может быть, мне надо воспользоваться этим поводом, чтобы прекратить разговор и начать снова свободно дышать – мое сердце перестало биться, а я даже этого не заметила. Но Леонардо не теряет времени и, пренебрегая условностями, сразу же переходит к главному:

– Увидимся вечером? – спрашивает.

– Сегодня вечером? – Минута колебания.

– Да, сегодня, – повторяет, как обычно, уверенным тоном.

Подведем итоги: этот мужчина думает, что может ворваться в мою жизнь, превратить мое сердце в лохмотья, уйти, а потом вернуться через несколько месяцев как ни в чем не бывало, спрашивая, не хочу ли я снова встретиться. Сегодня вечером. И при этом, наверное, ожидает, что я подпрыгну от счастья. «Ты жестоко ошибаешься!» – голос гордости первым подсказывает мне ответ. Но вот в мысли проскальзывает коварное, стелющееся желание: действительно, мы могли бы и встретиться разок, просто чтобы поговорить, чтобы я получила наконец те объяснения, которых не было в конце наших отношений. Ничего в этом нет плохого…

– Не знаю, смогу ли я.

Беру еще несколько секунд на раздумье, пока гордость и чувства продолжают разбираться между собой.

– Элена, или да или нет!

Думаю, что да. По крайней мере, скорее да, чем нет. Мне кажется, что я достаточно сильная, чтобы встретиться лицом к лицу с Леонардо, проявив отстраненность и зрелость. Может быть, судьба снова поставила его на моем пути, чтобы дать шанс окончательно покончить с этой историей и навсегда освободиться от его призрака.

– Ну хорошо, – сдаюсь в конце концов. Эмоции – гордость: один – ноль.

– Я заеду за тобой на мотоцикле, ты где?

На мотоцикле? Этого я не ожидала.

– Я работаю в Сан-Луиджи-деи-Франчези, но сюда сложно доехать на мотоцикле…

– Без проблем! Встретимся в восемь на Корсо Витторио. Рядом с Сант-Андреа-делла-Валле[32].

Это его обычное повеление, не признающее возражений, узнаю его. Воспоминания о прошедших месяцах возрождаются при звуке его голоса.

– Ок, – отвечаю и сразу же жалею об этом.

* * *

Прежде чем вернуться к работе, звоню Филиппо, чтобы предупредить, что проведу вечер вне дома. Придумываю оправдание, первое, что приходит мне в голову, и поскольку здесь, в Риме, у меня еще нет подруг, ссылаюсь на Паолу. Говорю ему, что мы пойдем есть пиццу вместе с моей неприятной коллегой, которая на один вечер решила снять маску питбуля и открыться миру. Похоже, Филиппо это совсем не огорчает, он желает мне хорошо развлечься с Паолой «которой, наверное, это нужно».

Ну вот, я уже вру Филиппо…

– Конечно! – отвечаю, смеясь над его шуткой, но неестественным, почти истеричным смехом. Не люблю кого-то обманывать, надеюсь, мне удастся исправиться. Мне уже много месяцев не приходилось врать, в последний раз это тоже случилось по вине Леонардо. Достаточно было снова встретить его, чтобы заново возникла необходимость во лжи. Такая мысль оставляет неприятнейшее ощущение внутри меня. Но на сей раз (впрочем, как и во все другие) я чувствую, что выбора нет. Запретить себе идти на эту встречу – не решение проблемы. В любом случае я думала бы о нем, а мои мысли застряли бы на нереализованном желании. Я просто хочу понять, и ничего другого, и потому лучше встретиться с монстром лицом к лицу. Или это лишь мое самооправдание?

* * *

Я жду его уже несколько минут на площадке перед собором Сант-Андреа-делла-Валле. Нервным шагом прогуливаюсь вокруг фонтана, воровато оглядываясь через плечо, будто преступница, которую с минуты на минуту придут арестовывать. Продолжаю спрашивать себя, правильно ли я поступила, приняв это приглашение. Увы, ответ остается прежним: нет. В одном из моих видений наяву рука Филиппо хватает меня за ремень джинсов, словно механический крюк, и тянет к себе: «Не делай этого, Биби! Иди ко мне!»

Звук мотоцикла возвращает меня к реальности. Передо мной материализовался кентавр на «Дукати Монстер»[33], лицо полностью закрыто шлемом. И это праздник мышц, кожи и металла.

Леонардо выключает мотор и поднимает забрало, открывая магнетические глаза: они тоже кажутся сделанными из блестящего металла. Он слишком красив, чтобы быть монстром. Улыбается, приветствует меня и, не сходя с мотоцикла, протягивает мне второй шлем, который держит в руке. Я не разбираюсь в мотоциклах, но помню, благодаря одному летнему приключению с одним очень разговорчивым кентавром, что, когда у мотоцикла вся механика на виду, на жаргоне их называют «голыми». Ну так вот, я тоже чувствую себя голой под ласкающим взглядом Леонардо, внезапно становлюсь маленькой и беззащитной. Надеваю тяжелейший шлем, Леонардо помогает мне застегнуть его под подбородком, потом подвигается, чтобы я села сзади. К счастью, на мне джинсы, а не юбка: рабочий комбинезон не оставляет простора для женственности.

Я опираюсь одной ногой на педаль и, ухватившись за плечи Леонардо, провожу в воздухе полудугу второй. Ну вот, я в седле и даже без обычных нелепых приключений! Этот мотоцикл, возможно, и красивый, но уж точно не скажешь, что удобный. Мне становится страшно еще прежде, чем мы трогаемся, поэтому прижимаюсь к Леонардо.

– Готова?

– Куда мы поедем? – спрашиваю.

– Сюрприз.

Насколько я помню, когда Леонардо так говорит, нужно начинать беспокоиться.

– Пожалуйста, помедленнее! – прошу, ухватившись руками за его бока. Контакт с его телом оказывает на меня определенное воздействие, оно такое крепкое…

– Боишься? – хихикает, поглаживая мне щиколотку, будто пытаясь успокоить.

– Чуть-чуть, – признаюсь.

– Не волнуйся, я не быстро езжу.

Леонардо нажимает на стартер. Рычание мощного мотора электризует меня, заставляя слегка вибрировать на сиденье, и страх через секунду превращается в возбуждение. Газанув, уносимся по Корсо Витторио.

Свежий воздух ласкает мое лицо, меня наполняет чувство свободы. Прижимаю колени к его ногам, чтобы держаться крепче. Сердце бьется, как сумасшедшее, особенно на поворотах, но в то же время я ощущаю себя в безопасности, когда Леонардо за рулем. Его движения настолько уверенны, что я полностью доверяюсь ему. «Дукати» скользит по асфальту и с вызовом разрезает ветер, пересекает мост Понте Систо[34], приветствуя Тибр гудком клаксона, а затем поднимается наверх в направлении Джаниколо[35]. Череда повторяющихся широких поворотов, и вот наконец Фонтаноне[36] раскидывается перед нами во всем своем магическом величии. Леонардо паркуется на площади, сходит первым, потом помогает мне сойти, придерживая за талию.

На секунду замираю, завороженная сценарием, от которого прихватывает дыхание, и от звуков воды, выбегающей из труб и переливающейся в нижний бассейн. Хочется окунуться в нее. Не понимаю, почему фонтаны Рима оказывают на меня такое сильное впечатление. Они заставляют прислушаться к себе, они словно шепчут мне что-то. Но сегодня вечером я не желаю знать, что хотел мне сказать Большой Фонтан Джаниколо.

– Какая красота здесь наверху! – говорю, оглядываясь. Снимаю шлем и стараюсь привести в порядок волосы, которые наверняка жалко придавлены к голове шлемом.

– Ты никогда здесь не была? – Леонардо пристегивает мой шлем к своему и укладывает их на мотоцикл.

– Нет… Я переехала в Рим всего пару месяцев назад.

Нужно сразу же отогнать назойливую мысль: почему Филиппо ни разу не привел меня сюда?

– Лучшей части ты еще не видела.

Он улыбается и смотрит на меня своими темными, непроницаемыми глазами.

– Давай прогуляемся чуть-чуть до Бельведере, ты согласна?

– Ок, – отвечаю, поспешно отводя взгляд от его глаз.

Идем дальше пешком, следуя рисунку стен. В этот час подниматься приятно, солнце почти зашло, оставив на небе красные полосы. Мы идем медленно, на выдержанном расстоянии один от другого, и на каждом метре мои глаза вбирают открывающиеся новые фрагменты ошеломляющей красоты.

Дойдя до вершины, на несколько минут останавливаемся перед великолепной панорамой Бельведере-ди-Монтеверде[37]. Вид отсюда потрясающий. Можно охватить весь Рим одним взмахом ресниц, я без слов. Зажигаются огни, и город будто засыпает. Впервые со дня приезда я смотрю на Рим и, кажется, начинаю понимать его. Отсюда, с вышины, хаотичный и сложный мегаполис имеет менее грозный вид, невозмутимо раскинувшись у моих ног.

– Я никогда его таким не видела, – говорю Леонардо, – спасибо, что привез меня сюда.

Он улыбается, рассекая мне душу, не спросив разрешения. Никому не позволено так улыбаться, в таком месте, на фоне такого заката.

Проходим вперед еще немного и садимся на скамейку. Уже зажглись первые вечерние звезды, с моря поднимается понентино[38], обдувающий наши лица легкой теплой волной.

Придерживаемся нейтральных тем, обсуждая нашу работу. Разговоры такого рода ведутся обычно с человеком, которого ты только что встретил и хочешь узнать получше, либо с другом, которого давно не видел. Беседа идет поверхностно, спокойный поток вопросов и ответов, прерывающихся только краткими минутами молчания.

– Ты счастлива сейчас? – спрашивает Леонардо в упор. И сразу же добавляет: – Он выглядит хорошим парнем, твой жених.

По тому, как он это говорит, понимаю, что он, наверное, наблюдал за нами из кухни.

– Да, это так, – признаю и начинаю рассказывать ему немного о Филиппо и наших отношениях.

Леонардо, в свою очередь, рассказывает мне, что живет в Риме уже много лет, что открыл ресторан здесь вместе с партнером и отдает этому заведению основную часть своего времени. Иногда он отправляется в путь «за приключением», когда находит что-нибудь интересное с профессиональной точки зрения или когда ему просто надо сменить обстановку, как это было в Венеции.

– Ты никогда мне об этом не говорил… – замечаю вскользь. Как странно: мы разделили много очень интимных моментов, но я прежде не знала об этих деталях его жизни.

– Потому что ты никогда не спрашивала меня, – замечает он, пожимая плечами.

– Ты был настолько замкнут, что в один прекрасный момент я просто прекратила задавать вопросы.

– Возможно, ты права, в чем-то это и моя вина.

Он снова улыбается, но уже горькой улыбкой.

– Знаешь, я много думал о тебе в эти месяцы. – Он на минуту опускает глаза, как бы стараясь поймать воспоминания. Потом потирает подбородок и добавляет: – Я много раз собирался позвонить тебе.

– И почему же ты этого не сделал? – пронзительные слова срываются с моих губ помимо воли. Я напрасно ждала его звонка, а теперь узнаю, что он тоже хотел услышать меня.

– Просто всякий раз я думал о том, что скажу тебе, и понимал, что ничего нового не могу добавить к тому, о чем мы говорили несколько месяцев назад.

Он прислоняется к стене и какое-то время молчит.

– Я бы заново разочаровал тебя, а этого мне вовсе не хотелось.

– То есть ты больше не искал меня для моего же блага, ты это хочешь сказать?

Все это напоминает сцену из пошлого сентиментального фильма, и глухая злость поднимается у меня внутри. Стараюсь подавить ее, потому что это уже не имеет смысла, но мне все же надо понять кое-что. И Леонардо знает, что должен дать мне объяснения.

– Нет, Элена, я сделал это для моего блага.

Качаю головой, я уже совсем ничего не понимаю.

– Я стремился забыть тебя, не хотел быть затронутым этой историей и не хотел, чтобы она затронула тебя. Рано или поздно я вынужден был бы уехать, и нам все равно пришлось бы попрощаться. Мы не могли поддерживать постоянные отношения, и единственным выходом было расстаться сразу же.

Он вздыхает.

– Элена, у меня очень сложная жизнь. Я, как кочевник, всегда в пути, от одного города к другому. И несмотря на это, я остаюсь привязанным к долгу, от которого не могу и не хочу отказываться…

Он будто хочет добавить еще что-то, но в конце концов опускает взгляд и умолкает.

– О каком долге ты говоришь? – спрашиваю, горя нетерпением узнать.

Его глаза замирают на линии горизонта в раздумии, стоит ли рассказывать. Потом Леонардо смотрит на меня с обезоруживающей улыбкой:

– Оставим это, какой смысл обсуждать это сейчас?

– Для меня есть смысл, – настаиваю, дабы не позволить ему загнать меня в угол. – Ведь я испытала на себе результаты твоих решений… наверное, хоть какое-то объяснение ты мне должен дать.

Пытаюсь говорить повелительным тоном, но с ним это не срабатывает: Леонардо смотрит на меня с легким удивлением, потом поглаживает по щеке, как капризного ребенка:

– Объяснения не исправят ситуации, Элена, скорее сделают ее еще более грустной.

Мое лицо в его теплой, большой руке кажется действительно лицом девочки. Я теряюсь. Этот мужчина не желает сказать мне, кто он на самом деле. Хорошо, не буду настаивать, я знаю, что это бесполезно. И потом, не хочу давать ему слишком большое удовлетворение.

– Это было прекрасно, снова увидеть тебя вчера вечером, – говорит, приподнимая брови.

– Это было нереально, Леонардо. И причинило мне боль. Думаю, что это свое тридцатилетие я запомню навсегда.

– Но ты должна принять это, Элена. Поскольку, что бы мы ни планировали, как бы ни обманывали себя, полагая, что принимаем решения, все зависит только от судьбы. И с этим ничего не поделать.

– Просто бардак, – говорю, не сдержав вырвавшийся возглас.

– Или просто удача, – отвечает он раздумчиво.

Некоторое время молча глядим на потемневшее небо. Со стороны мы, наверное, похожи на старых друзей, которые пережили вместе много важных моментов и, несмотря на нанесенный друг другу ущерб, пока не потеряли желания прислушиваться друг к другу. Может быть, это последний акт нашей истории. Эта горькая нежность – все, что осталось после всепоглощающей страсти прошлого.

Но все же огонек еще горит внутри меня, спрятанный под слоями раздумий и инстинкта выживания. И достаточно одного прикосновения его плеча к моему, чтобы тлеющее пламя разгорелось опять. Смотрю на Леонардо: на его гордый профиль, таинственный взгляд, сжатую челюсть. Он похож на холодную статую, и я готова отдать все золото мира, чтобы узнать, что он чувствует в этот момент.

Закрываю глаза на мгновение и наслаждаюсь ощущением контакта нашей кожи. Приказываю сама себе отодвинуть руку. Я обручена. Люблю Филиппо. Мысли мешаются у меня в голове. Но это ни к чему, я не могу сдвинуться.

Наши мизинцы едва соприкасаются, потом сплетаются, будто течение подталкивает их друг к другу. Но это лишь мгновение. Леонардо вскакивает.

– Поехали? – хрипло спрашивает, поправляя кожаную куртку и стараясь не встречаться со мной взглядом.

Я тоже сразу поднимаюсь.

Направляемся к Фонтаноне. Через несколько минут я сяду на его мотоцикл, он подвезет меня до метро, и там я навсегда с ним распрощаюсь. Меньше чем через час я снова буду дома и забуду тепло его рук, энергию его глаз, аромат его кожи.

Я думаю так, идя перед ним, в нетерпении покончить с этим. Потом неожиданно чувствую его руку у себя на плече, и, прежде чем успеваю что-нибудь понять, Леонардо разворачивает меня и притягивает к себе. Крепко обнимает и раздвигает языком мои губы. Я позволяю завоевать себя, не оказывая сопротивления, и тоже целую его со страстью, о которой мечтала все эти месяцы и с первого мгновения, когда снова встретила его.

– Элена, – вздыхает он. Потом смотрит на меня горящими глазами, зажигая своим огнем. – Ты слишком большой соблазн для меня, – шепчет, – я пытался устоять, но не знаю как.

Я чувствую себя потерянной и сконфуженной. Умираю от страха и от желания на обочине дороги. Ноги дрожат, и ниже пупка все сжимается в предвкушении. Это абсурдно, но я хочу его до боли.

– Элена, я чувствую тебя… – берет меня за запястья и, спрятав в объятиях, отводит в сторону, на зеленую полосу, обрамляющую улицу. – Ты должна быть моей, сейчас.

Прислонив меня к дереву, он раскрывает молнию на моей куртке, скользнув рукой к груди. Его дыхание учащено еще больше моего.

Все сказанные до этого слова больше не имеют смысла, мы два магнита, которые притягиваются друг к другу, несмотря на запреты и пожелания, свыше любой логики. Тяга к этому мужчине зажигает мою кровь. Вижу, как моя реакция отражается в нем, его темных глазах, горящих под моим взглядом, в щетине на его подбородке, поблескивающей под светом фонаря. Я не властна над собой и собираюсь совершить ошибку. Ужасную, огромную ошибку.

– Не могу, Лео.

Стараюсь освободиться. Образ Филиппо болезненно возникает в пространстве между нами.

– Не могу, – повторяю, подавляя стон.

Леонардо оставляет меня, смотрит прямо в глаза, потом прислоняется ко мне лбом. Но его губы слишком близки, его запах слишком знаком и притягателен. Он кусает губы. Страсть сильнее разума. И мы снова целуемся, потому что это единственное, что мы можем делать, и единственное, чего я хочу сейчас. Надеюсь, что темнота сгладит мое чувство вины, уменьшит реальность того, чем мы занимаемся. Но эффект обратный – все кажется более подлинным, насыщенным. Только тени морских сосен вокруг нас скрывают от любопытных глаз поспешность нашего возбуждения.

Леонардо приподнимает мою ногу, оплетая ею свои. Чувствую твердость его доминирующего члена, а мои соски с радостью встречают знакомое касание его рук.

Мы падаем на землю, на влажную траву. Леонардо снимает кожаную куртку и расстилает ее на поляне, чтобы подложить мне под спину. Он жадно целует меня, привстав надо мной, его пальцы прокладывают дорогу в моих волосах, быстро спускаются на лицо, а затем заново проскальзывают под футболку, поглаживая грудь. Я притягиваю его за затылок, хочу почувствовать его губы, которые сжимают и посасывают, заставляя меня стонать от удовольствия.

– Твоя грудь, Элена… – бормочет он, тяжело дыша, – она такая же прекрасная, как я ее помнил. Хочу облизать ее, хочу всю тебя облизать.

Он расстегивает мои джинсы и решительно просовывает руку под трусики, достигая моей влажной вульвы. Замирает на несколько мгновений в этом теплом месте, двигая пальцами внутри, а его язык ищет мой. Дыхание Леонардо все более прерывистое и тяжелое на моих губах. Потом, почти грубым жестом, он срывает с меня все: джинсы, нижнее белье и туфли, оставляя меня обнаженной ниже пояса. И расстегивает свои джинсы, освобождая эрекцию.

Смотрит на меня, раздвигает мои ноги и, не отрывая взгляда, входит резким толчком. Я вцепляюсь ему в шею, закрываю глаза и наслаждаюсь этой наполненностью, сумасшедшим чувством принадлежности ему. Чувствую, как он пульсирует во мне, прислушиваюсь к каждому сантиметру его кожи. Он скользит легко, вперед-назад. Каждое движение – это сон, огненная волна, которая поглощает меня изнутри. Боже, как же мне всего этого не хватало…

Я знаю, что долго не выдержу. Леонардо наращивает ритм, будто мы должны наверстать все то время, когда были отдалены друг от друга. Мои ноги напрягаются под ним, дыхание прерывается.

И я наконец отдаюсь целиком. Сейчас ничто не имеет значения, кроме этого куска земли, который принял нас, как гнездо, – наши заново соединенные, пульсирующие тела. Все это вместе – удовольствие, которое только Леонардо может подарить мне.

Приходит оргазм – мощный, отчаянный, злой. Леонардо следует за мной, быстро выскальзывая из меня и заливая мой живот своим горячим семенем. Потом падает головой на мою шею.

У меня ком в горле, когда я понимаю, что чувствую себя как в первый раз, когда мы занимались любовью. Тогда мы были на полу палаццо, грязном от пыли и красок. И я прекрасно помню, как лежала неподвижно рядом с ним в тишине, а в моей голове рождалась единственная мысль: «Ну и что теперь?»

Сейчас я задаю себе тот же вопрос, но ответ будет совсем иной. Теперь это не начало, а конец. Подходящий момент, чтобы отпустить Леонардо и сказать ему «прощай». Навсегда. Это было просто приключение. Неверность – прежде всего по отношению к самой себе, а не только к Филиппо. Но в первый и последний раз, клянусь.

* * *

Я одеваюсь без спешки. Леонардо придерживает меня еще рядом с собой, наверное чувствуя мое волнение, и покрывает затылок мелкими поцелуями. К счастью, ничего не говоря при этом. Он все равно не сможет заставить меня почувствовать себя лучше.

Мы поднимаемся и идем к мотоциклу. Леонардо предлагает подвезти меня до дома. Я смотрю на него, и мне хочется плакать, не могу сдержаться.

– Спасибо, но предпочитаю вызвать такси и вернуться домой одна.

Что-то скребет в горле, когда я говорю это.

– Как хочешь, – отвечает он, – но я подожду его вместе с тобой.

Я не могу этому воспротивиться.

Леонардо вызывает мне такси, и мы стоим на краю Фонтаноне в ожидании. Это короткое ожидание кажется мне бесконечным. Молчание вокруг нас наполнено виной, только шум воды, разливающейся в нескончаемые окружности, нарушает его. Леонардо выглядит спокойным. Касается моего плеча, не отдавая себе отчета, что даже это простое касание для меня – яд. Прикусываю губу, закрываю глаза и чувствую, как слеза застревает в ресницах. Леонардо обнимает меня за плечи и касается ее губами.

– Элена, я не хотел, чтобы ты грустила, я никогда этого не хотел.

Потом крепко обнимает меня, и я отдаюсь этому объятию, радостно и вместе с тем в отчаянии.

Наконец-то приезжает мое такси, Леонардо мягко целует меня в лоб и отпускает. Я сажусь, не оглядываясь назад.

* * *

По пути от Джаниколо в ЕУР моменты возбуждения перемежаются с разрушающей меланхолией. Каждый метр – это шаг по направлению к искуплению, повинности. Думаю о Филиппо. Я представляю его в нашей квартире в этот момент: свет везде выключен, кроме большой комнаты, квартира погружена в тишину. А он в белой футболке спит, свернувшись, в нашей постели.

Угрызения совести пожирают меня. И это все по вине Леонардо. Правда, немного и по моей… Случившееся загнало меня в угол, создав невидимый барьер между мной и мужчиной, которого по-настоящему люблю. Ведь я люблю Филиппо. А то, что только что произошло, – просто глупая нелепость.

* * *

Когда я открываю дверь квартиры, нахожу его на диване заснувшим в ожидании меня, как себе и представляла. Чувство вины нарастает. Но мое ужасное состояние служит почти облегчением: это доказательство, что я еще не совсем пропащая.

– Эй, Биби, – мурлычет Филиппо, просыпаясь, кто знает от каких снов. Он приподнимается и садится, прислонившись к спинке дивана. Его зеленые глаза улыбаются мне сквозь тяжесть сна. – Ну как все прошло? Тебе весело было с Паолой? – его голос отдает хрипотцой.

– Да. Вне работы она кажется другим человеком. – Пытаюсь изобразить улыбку, но она получается неискренней. – Не надо было меня ждать.

Он трет глаза костяшками пальцев, как ребенок.

– Я смотрел телевизор, одну из этих снотворных передач, ну и заснул, – говорит, подавляя зевок.

Я снова улыбаюсь, на сей раз искренне. Обожаю до безумия смену выражений на его лице. Я уже не смогу жить без них.

– Идем, – с нежностью протягиваю ему руку, – пойдем спать.

Какое коварство: забраться под простыни и делать вид, будто ничего не случилось, но я успокаиваю себя мыслью, что этот вечер стал последним актом абсурдной истории.

Начиная с этого момента моя жизнь будет продолжаться без Леонардо.

Глава 4

В последующие дни делаю все возможное, чтобы не свернуть с пути истинного. Каждое утро, просыпаясь, вспоминаю все благие намерения на будущее и продолжаю повторять про себя, как мантру, что «законченный абзац не перечитывают» или еще хлеще: «разогретый суп – невкусный». Я повторяю это снова и снова, пытаясь заглушить стоны своей мечущейся души. В общем, только очень-очень захотев, я смогу забыть Леонардо.

Однако это не помогает. Несмотря на все усилия и лучшие намерения, я чувствую себя запутавшейся, застывшей в страхе потерять равновесие на протянутом в воздухе тросе. С одной стороны, меня не покидает ощущение, что я была самой собой только там – на лужайке возле Джаниколо, – была намного более подлинной, чем все последнее время. Но одновременно я считаю, что тот засевший в памяти, бередящий душу вечер – большая ошибка. Причем ошибки такого рода, не будучи исправлены вовремя, провоцируют опасную цепную реакцию. Подобная ошибка может разбить сердце, заставить вспомнить о прошлом и неуютно чувствовать себя в настоящем.

* * *

Счастье Филиппо, который в эти дни сияет блаженством, заставляет меня ощущать себя еще более отчужденной. Он в восторге от всего. От своей работы, от своей жизни, от нашего союза. Напевает больше обычного – мелодии от Луччо Батисти до «Блэк Айд Пиз». Напевает в доме, поднимаясь по лестнице, напевает выходя из дома, собираясь на работу или играть в футбол с коллегами из офиса. Эта его эйфория почти раздражает меня, но подспудно, поэтому я быстро загоняю свое недовольство туда, откуда оно появилось.

Одна-единственная вещь меня успокаивает. Хотя с той ночи я чувствую его аромат повсюду, Леонардо больше не объявлялся. Видимо, он тоже решил, что нам нет смысла сближаться снова, учитывая мое нынешнее состояние счастливо обрученной женщины.

Стараясь убедить саму себя в абсолютной разумности этих мыслей, накладываю последние мазки по голубому тону на плаще Девы. Уже почти полдесятого, а Паола еще не появилась. Боюсь, что сегодня утром она вообще не придет, но не собираюсь звонить ей, чтобы спросить почему. Если Паола не здесь, у нее должны быть на то веские причины: она не из тех, кто саботирует работу из-за простой головной боли. Да ладно, позвонит, если нужно будет. Зато сегодня я смогу работать спокойно, без гнета ее сверлящих глаз.

Однако моим планам не суждено сбыться. Я готовлю новую смесь компонентов и вдруг, подняв глаза, вижу направляющегося ко мне Леонардо. На нем джинсы и футболка цвета хаки, он привычно самоуверен и улыбается мне с видом демона:

– Привет!

– Привет… Ты что здесь делаешь? – спрашиваю нервно, стараясь замаскировать удивление и продолжая механически размешивать краску в баночке.

– У меня свободный день, зашел спросить, не хочешь ли ты прогуляться, – отвечает как ни в чем не бывало.

– Я работаю, – отвечаю, будто и так не видно.

Он приближается на шаг, руки засунуты в карманы джинсов:

– Да ладно… погода слишком хороша, чтобы сидеть здесь взаперти.

– Очень жаль, но у меня нет выбора.

Стараюсь отвлечься и поворачиваюсь к стене: для меня эта тема закрыта. Работа, мы знаем это оба, просто предлог: на самом деле он не должен быть здесь, а я не должна чувствовать этот спазм в желудке.

Стараюсь сосредоточиться на цвете, ну или делаю вид, но чувствую, как его присутствие угнетает меня. Леонардо приближается и подает мне белый пакет с черным логотипом «Дольче и Габбана». Я снова оборачиваюсь:

– А это еще что?

– Открой!

Внутри потрясающий черный купальник-бикини. Встряхиваю волосами:

– Что это значит?

– Поедем на море, – отвечает он спокойно и уверенно.

– Ты с ума сошел? – У меня вырывается истерический смех. Отхожу на несколько шагов и кладу пакет на ступени.

Леонардо становится передо мной с вызывающим видом, во всем своем великолепии, каким только он может быть.

– Да ладно тебе… это только на полдня. Побережье в эту пору потрясающе. – Его губы непереносимо сексуальны, когда он это говорит.

– Ты же сам знаешь, лучше не стоит, – отвечаю, серьезно глядя на него. Потом решаю быть прямолинейной: – Дело не в погоде. Нам просто не стоит больше видеться, вот и все.

– Элена, – он приближает губы к моему уху, обвевая своим ароматом, абсолютно не заботясь о том, что я ему только что сказала, – поедем со мной, только сейчас.

Я не желаю чувствовать этот водоворот страстей внутри, надо дать ему пощечину и оттолкнуть. Но все душой стремлюсь, чтобы он взял меня и увез с собой.

С нечеловеческим усилием высвобождаюсь и стараюсь не сдавать позиции.

– Послушай, я не хочу.

– Еще как хочешь, – улыбается он, будто только что поймал меня на лжи. Приближается и медленно расстегивает на мне комбинезон, скользя взглядом по моему телу.

– Давай, сними с себя это, – продолжает, – если я буду вынужден раздеть тебя, то рискую увлечься.

Он смотрит на меня, я на него. Не могу сдержать улыбки. Я колеблюсь, и он прекрасно это знает. С глубоким вздохом качаю головой, снимаю его руку с молнии и тяну ее вниз. Я сдалась, и Леонардо удовлетворенно кивает. Наблюдает, как я выскальзываю из моей брони и сдаюсь ему на милость. Он снова выиграл, черт бы его побрал…

– Но обещай, что мы вернемся к семи! – говорю, собирая вещи.

– Да конечно, как скажешь! – быстро подтверждает он, даже не слушая, и, схватив за руку, тащит меня к выходу вдоль галереи. Сердце в груди бешено колотится. То, что я делаю, – настоящее сумасшествие, я это четко понимаю. На время я стала пятнадцатилетней девчонкой, той которую перед входом в школу Гайя убеждала прогулять занятия. Переживаю тот же дух свободы, то же возбуждение благодаря свободе, украденной у долга, – несколько вольных часов, полных надежды, когда может произойти все, что угодно.

* * *

В церковном дворике мы сталкиваемся с Мартино. Он только что пришел, как обычно запыхавшийся, с папкой под мышкой и кожаным кошельком, пристегнутым к ремню. Увидев меня рядом с Леонардо, он обращает ко мне взгляд, который выражает сначала удивление, а потом разочарование.

– Привет, Мартино! – здороваюсь, оторвавшись от Леонардо, и иду ему навстречу.

– Ты уже уходишь? – спрашивает. По его тону понимаю, что он надеялся провести немного времени со мной.

– Да, – отвечаю, разведя руками, будто стараюсь оправдаться, – сегодня я взяла выходной.

– А!

Уголки его рта опускаются вниз, пока он украдкой разглядывает Леонардо. Потом его взгляд опять возвращается ко мне, будто ища объяснения, но я не знаю, что сказать и пожимаю плечами с улыбкой, заменяющей извинения.

Мартино кивает, будто все понял.

– Ну ладно, пойду к святому Матфею… – Машет рукой на прощание и скрывается внутри, не оглядываясь.

– Тогда до встречи! – кричу издалека, но он продолжает идти вперед.

– Кто это? – спрашивает Леонардо, снова беря меня за руку.

– Один студент из Академии искусств, он приходит сюда ради картин Караваджо.

– Он без ума от тебя, ты знаешь?

– Да перестань, – я машу рукой, – ему всего двадцать!

– Вот именно, – многозначительно отвечает Леонардо уверенным тоном.

Покачиваю головой, улыбаясь. На самом деле до сегодняшнего дня я особенно об этом не думала, но взгляд, который бросил на меня Мартино пару минут назад, делает эту гипотезу более чем правдивой. Надеюсь, он не слишком расстроился.

* * *

Все мысли растворяются, когда сажусь на «Дукати» и прижимаюсь к Леонардо. Я чувствую себя свободной и в безопасности, прижавшись к его плечам. Мы несемся к побережью, и утренний бриз обдувает наши лица, а на голубом небе – ни облачка. Мне удобно на сиденье этого мотоцикла. Мне хорошо с Леонардо, и я понимаю, что сейчас не хотела бы быть ни в каком другом месте. Уже в районе Ла Понтина[39] воздух начинает наполняться ароматами соли, водорослей, соснового бора. Пахнет морем.

Сабаудия[40] раскидывается перед нашим взором, городок с особой изысканной атмосферой, словно сошедшей с картин Де Кирико[41]. Теперь я понимаю, почему римская интелллигенция 50-х годов выбрала ее своим летним укрытием. В этом месте есть что-то волшебное, восхитительное сочетание моря, озера, болот, леса и пустыни. «Дукати» летит по асфальту набережной, и на многие километры дюны перемежаются со средиземноморской растительностью, до самой горы Чирчео[42], где белое золото песка сдает позиции зелени побережья.

Леонардо останавливает мотоцикл на парковке у края дороги, отсюда спускаемся пешком – по деревянной лесенке, ведущей к пляжу. Время от времени он заботливо подает мне руку и помогает сойти. Он внимателен, с ним мне ничего не страшно и я ни в чем не чувствую нужды. И как бы ужасно это ни звучало, не нуждаюсь даже в Филиппо.

– Боже, какая красота эти дюны! – мои глаза полны восхищения. Ветер оставил на белейшем песке рисунки и узоры, которые кажутся творениями художника. Глубоко вдыхаю, и соленый воздух наполняет меня всю.

– Я же тебе говорил, что это того стоило… – напоминает Леонардо, окидывая меня взглядом.

Мне действительно нужно было выйти на открытый воздух, увидеть дневной свет. Да, я люблю свою работу, но она съедает мои глаза, мою кожу: пронизанные влажностью стены, растворители, пыль, леса, кисточки, которые нужно отмывать… Паола вечно наезжает. Мне и правда нужно было оторваться, а здесь настоящий рай: природа и чистая вода.

Пляжный смотритель выходит нам навстречу, у него загорелая кожа – уже в мае – и выгоревшие на солнце волосы. Он организует нам два шезлонга прямо у воды и спрашивает, не хотим ли мы чего-нибудь выпить. Мы заказываем два бокала просекко[43], и он удаляется. Вокруг нас совсем мало людей: одна мама с маленькими детьми и пожилая пара с обгоревшей красной кожей – наверняка немцы.

Леонардо расстегивает рубашку, подходит к воде и, закатав края брюк, мочит ноги, чтобы почувствовать ее. Он кажется в своей стихии, с его неухоженной щетиной и загорелым торсом Леонардо вполне можно принять за моряка. Потом поворачивается ко мне:

– Ты совсем не хочешь надевать этот купальник?

– А ты?

– Мой уже на мне.

Беру сумку и иду переодеваться в одну из кабинок. Надо признать, что у Леонардо прекрасный вкус: купальник очень красивый – вещь высокого класса. Лямки завязываются на шее – моя любимая модель, поскольку подчеркивает линию плеч (единственную часть моего тела, которая действительно мне нравится, заодно с руками). Благодаря постоянному пребыванию на лесах и стремянках (что требует напряжения мышц), у меня плечи как у пловчихи!

Ну вот, я готова. Теперь нужно просто вернуться, лечь на шезлонг и расслабиться. На мгновение вижу улыбку Филиппо, ямочки, его светло-зеленые глаза, а потом это нежное выражение лица внезапно становится ледяным. Но когда открываю дверь кабинки, солнечный свет ослепляет меня и разом удаляет это видение.

* * *

Леонардо ждет меня у шезлонгов, в очках и с бокалом в руке. Он уже снял одежду, оставшись только в плавках. У него тело мощное и до невозможности сексапильное (не сулящей ничего хорошего сексуальностью). Однако оно не похоже на накачанные, скульптурные фигуры культуристов; его мышцы кажутся сформированными скорее работой на открытом воздухе, чем часами в спортзале. Правда, Леонардо слегка отяжелел в области живота, как и положено настоящему повару и такому типу как он – умеющему наслаждаться жизнью. Вдобавок татуировка на спине придает ему чертовскую привлекательность: я не в силах оторвать от него взгляд.

Беру свой бокал, стоящий на столике рядом с тарелочкой арахисовых орешков.

Леонардо с удовольствием разглядывает меня, и я внезапно понимаю, что совсем не чувствую себя готовой к выходу в купальнике. В последние несколько месяцев, благодаря придающему уверенность присутствию Филиппо, я расслабилась за столом…

– Этот купальник тебе идет, – говорит он, его взгляд останавливается на груди. Купальник и правда волшебный, он превратил мой второй размер в полноценный третий. А вообще, мне почему-то кажется, что после того, как мы занимались любовью, моя грудь увеличилась на полразмера. Критическая точка, приводящая меня в отчаяние, – моя попа: она отнюдь не выглядит высокой и упругой. Кроме того, сзади прячется ужасный целлюлит. Его, может, и не видно, но он заставляет меня чувствовать себя несовершенной, а главное, он вовсе не собирается исчезать, несмотря на дорогущий и противный термальный препарат, который мне посоветовала Гайя. (Хотя, честно говоря, я была не слишком последовательной: я наложила препарат всего три раза, а на четвертый сдалась, мне надоело перемазывать пижаму, постель и, просыпаясь, чувствовать все тело липким.)

При всем при этом Леонардо, похоже, наслаждается каждой частичкой моего тела, судя по взглядам, которые он на меня бросает. Мне это приятно и очень льстит. Понимание, что нравишься мужчине твоей мечты, приносит огромное удовлетворение.

– Пойдем! – вдруг говорит он, обнимая меня за талию и подталкивая к воде.

Мы вместе ныряем в теплое зеленоватое Тирренское море. Леонардо догоняет меня и начинает брызгаться, поднимая фонтаны воды, и я чувстую себя легкой, живой, иной. Потом мы ищем друг друга под водой и переплетаемся руками и ногами, как щупальцами. Я сдвигаю с его лица мокрые волосы и целую в губы, которые сейчас имеют солоноватый вкус. Он сжимает мои бедра, чтоб я почувствовала его твердый член, затем сдвигает купальник и начинает пощипывать за сосок, лаская ягодицы другой рукой.

Мы оба возбуждены и уже готовы преступить грань, но приближение мамы с двумя детьми заставляет нас отказаться от наших фантазий. Улыбаемся и выходим из воды, перенося все на другой раз.

Я отжимаю волосы и собираюсь лечь на свой шезлонг.

– Или сюда, – говорит Леонардо, освобождая мне место на своем.

Он обнимает меня за плечи, а я прижимаюсь к его горячему телу. Мы так и остаемся, без слов, укачиваемые ритмом волн и нашего дыхания. Одной ногой я касаюсь мелкого песка, раскапывая ямку. Вспоминаю, как в детстве, на пляже Лидо, играя с песком я в конце концов бывала вся перепачкана в нем, к отчаянию моей мамы. Порой, например сейчас, мне не хватает родителей. Кто знает, чем они нынче заняты? Могу сказать почти с уверенностью, что мама на кухне – готовит одну из своих знаменитых паст – или занимается покупками. А вот папа, наверное, у Антонио, своего лучшего друга, тоже бывшего моряка, составляет список новобранцев для отделения Добровольцев Гражданской Охраны. Обычно в эту пору он активно отдается добровольческому комитету (намного лучше ручных поделок!). Они не знают, что случилось со мной за прошедшие месяцы, и, должно быть, думают, что я спокойно плыву по течению вместе с Филиппо. Однако на самом деле я здесь – на побережье великолепного моря, в объятиях мужчины, который буквально перевернул мою жизнь. Отрицать бесполезно, Леонардо по-прежнему – часть моей жизни, он забился в нее, как песок.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он внезапно, продолжая непрерывно смотреть на отдаленную точку на горизонте.

Этот вопрос, такой неопределенный, смущает меня, и я гадаю, что Леонардо имеет в виду.

– Ты имеешь в виду, как я чувствую себя сейчас?

– Да, но не только, – отвечает и поворачивается ко мне. Его взгляд будто хочет что-то прочитать внутри меня. – Как ты чувствуешь себя сейчас и как ты вообще себя чувствуешь, после того, что случилось тем вечером?

Это вопрос, которого я предпочла бы избежать. Чтобы ответить, мне нужно навести порядок в хаосе мыслей и чувств, бушующем внутри меня уже несколько дней. Я пытаюсь сделать это, и неожиданно на меня находит странная эйфория. Потому что, несмотря на гнетущее чувство вины и тяжесть измены, мне уже давно не случалось переживать настолько насыщенные мгновения жизни. Не случалось, пожалуй, с тех пор, как мы расстались тогда в Венеции с Леонардо.

– Когда я с тобой, мне хорошо, – отвечаю, – но только если не думаю обо всем остальном.

Он кивает, наверное, чувствует то же.

– А ты? – спрашиваю, в ожидании подтверждения.

– Я стараюсь получить все лучшее от этой жизни, Элена, я всегда так поступаю. И сегодня, похоже, у меня это получилось.

Под его длинными ресницами на мгновение пробегает тень, потом Леонардо улыбается, и тень пропадает.

– Пойдем прогуляемся, – говорит он, начиная одеваться.

* * *

Мы проходим немного вдоль линии прилива, позволяя волнам окатывать нас. Я с энтузиазмом ребенка наблюдаю, как наши следы исчезают на влажном песке. Леонардо берет меня за руку, будто собирается отвести в какое-то определенное место.

Атмосфера пляжа Сабаудии ускользающая: мало людей, взглядов и голосов. Море с одной стороны, а с другой – ряд роскошных вилл, убежище высшей элиты Рима, еще пустующих в эту пору года.

Вдали перед нами на песке пришвартована небольшая надувная лодка. Когда мы доходим до нее, Леонардо кружит вокруг и рассматривает ее внимательно, будто хочет проверить, все ли в порядке.

– Давай прокатимся? – спрашивает. И я не могу устоять перед таким приглашением.

– Ну, она же, наверное, чья-то? – говорю, стараясь не сдаваться совсем уж сразу.

– Она принадлежит Сапоретти, хозяину вон того ресторана, – и указывает в сторону хижины на пляже в сотне метров от нас.

Через минуту на веранде появляется мужчина, и я вижу, как он машет руками в знак приветствия. Наверное, это и есть хозяин заведения и надувной лодки.

– Это мой знакомый, – объясняет Леонардо, – давай я тебя с ним познакомлю.

Сапоретти подходит к нам и сердечно приветствует, у него сильный акцент Лацио[44], а не римский. Ему около шестидесяти, полностью обожженная солнцем кожа и совершенно белые волосы, легкие, приятные манеры того, кто привык постоянно общаться. И ему явно нравится общаться с людьми даже после многих лет такой работы. Кажется, будто он и Леонардо знакомы всю жизнь. И по манере их разговора понимаешь, что они через многое прошли вместе.

– Езжайте, езжайте, – ободряет он нас, указывая на лодку. – Покатайтесь немного, но потом обязательно возвращайтесь к обеду, я приготовлю спагетти алло скольо[45], ну ты понимаешь, Леона[46].

– Хватит, больше ничего не говори, – сдается Леонардо, поднимая руки кверху.

Мы прощаемся с Сапоретти, договорившись увидеться позже, а Леонардо ослабляет канат лодки и сталкивает ее в воду. Меня впечатляет сила его рук, будто вижу впервые, как мышцы выступают из-под кожи.

Он помогает мне войти в лодку, затем решительным броском занимает место рядом со мной, включает мотор, и мы уплываем.

Уже почти полдень, но солнце не обжигает, ослабленное легким ветерком, который задувает из Чирчео. Волны разбиваются о лодку, заставляя нас подпрыгивать. Непрекращающиеся брызги попадают мне на лицо, и я позволяю им оглаживать меня, упиваясь воздухом свободы. Вспоминая, что в этот момент должна быть на работе, под суровым взглядом Паолы, лишь поеживаюсь. Это мой небольшой рискованный побег. И следует насладиться им до конца.

За несколько минут мы достигаем бухты под башней на вершине мыса. Здесь гора обрушивается в море – неповторимая встреча земли и воды. Эта первозданная стихия – источник энергии, который придает мне сил.

Леонардо заглушает мотор. Мы снова снимаем одежду и на какое-то время позволяем волнам укачивать себя. Я растягиваюсь, прислонив голову на край лодки, и – пусть солнце согреет меня. Через минуту Леонардо приподнимает мой подбородок и набрасывается со страстным поцелуем, проникая обжигающим языком мне в рот и притягивая меня к себе за еще мокрую прядь волос. Это страстный, нетерпеливый поцелуй: он призывает к себе. Мне не хватает дыхания. Потом Леонардо поднимается, окидывает меня своим обжигающим взглядом и ныряет.

Видимо, это приглашение. Похоже, этот взгляд и этот поцелуй говорят: «Следуй за мной, чего ты ждешь?» И тогда я тоже расстегиваю рубашку и ныряю, плыву к нему среди отблесков воды. Леонардо обхватывает меня своими сильными руками, и я чувствую, что хочу отдаться ему, стать одним целым с ним здесь – в море, в окружении только воды и солнца. Тело к телу, кожа превращается в горячую волну.

Между нами затевается игра, соблазнение, огонь. Леонардо окунает меня несколько раз с головой под воду и смеется, глядя, как я выныриваю, задыхаясь. Потом притягивает к себе. Я чувствую, как его руки приподнимают меня сзади и его член скользит по линии ягодиц. Страстный поцелуй в шею, затем укус, который отдается во мне электрическим разрядом. Его колено ласкает меня между ног, моя влажная промежность горит, все мое тело принизывает дрожь, поднимаясь от низа живота до головы.

И вдруг он отпускает меня и плывет по направлению к скалам под башней. Я следую за ним. С помощью веревки, закрепленной у одной из скал, он поднимается на берег, добираясь до площадки из гладкого камня. Затем подает руку, помогая и мне взобраться, обнимает и начинает с силой целовать меня. Расстегивает лифчик купальника и уверенным жестом снимает трусики.

Я остаюсь перед ним абсолютно нагой, мое тело разогрето его взглядами, которые обжигают сильнее солнца. Леонардо смотрит на меня так, будто не хочет ничего больше в своей жизни.

– Я могу смотреть на тебя целый день, Элена, – говорит.

Потом берет мою руку и прижимает к низу своего живота, позволяя чувствовать сквозь мокрый костюм, насколько сильно он хочет меня. Я срываю с него плавки, бросаю поверх своих и прижимаюсь к его обнаженному телу. Мне нужно оставить на нем свой знак, свое желание. Вид у него до умопомрачения сексуальный, молодой и бездумный. Его аромат на влажной коже еще более опьяняющий. Он улыбается мне темными глазами, смеются даже морщинки вокруг глаз, которые всегда сводят меня с ума.

С нежностью Леонардо укладывает меня на землю, на гладкие горячие камни: они разогрелись под стать моему телу. Потом ложится на меня, фиксируя мои руки над головой и сжимая мои бедра коленями.

– Ты хоть представляешь себе, что ты со мной делаешь? – выдает он на одном дыхании.

– Нет, – отвечаю едва слышно, вытягиваясь струной под ним.

Леонардо улыбается:

– Еще как представляешь, – и скользит двумя пальцами мне между ног.

Я начинаю стонать под умелыми движениями его пальцев. Кажется, он хочет, чтобы я кончила так, не проникая в меня. Начинаю терять контроль, хоть и не согласна с таким сценарием: хочу его, жажду почувствовать его эрекцию внутри себя.

Я почти обессилена, когда Леонардо растягивается на мне и входит, заполняя мое лоно своим влажным, обжигающим желанием. Он кладет мне одну руку на талию, другой обхватывает у основания спины и, крепко прижимая к себе, двигается нарастающими толчками, в мучительном ритме. Его дыхание сливается с моим, все более прерывистое и мощное. Чувствую знакомую теплую волну, поднимающуюся из живота, заставляющую меня сжиматься в судорогах и терять контроль, отдаляя все происходящее вне моего тела.

Вот что творит со мной Леонардо. Не спрашивая разрешения, не позволяя узнать и понять себя, он овладевает мной: делает меня своей, не встречая сопротивления, и я не могу думать ни о чем другом. Существуем только я и он в этом затерянном уголке мира, на этих горячих камнях, перед этим морем, которое стало свидетелем спектакля нашей страсти и, похоже, даже подбадривает нас своими волнами.

Я двигаюсь под ним, следуя ритму. Все более возбужденная, призываю к оргазму, который он обещает мне.

– Продолжай, пожалуйста, не останавливайся, трахай меня, – шепчу ему на ухо.

Потом Леонардо внезапно разворачивает меня, и я поддаюсь: он почти раздавливает меня своим весом и силой. Он берет меня сзади, и я не могу сбежать, плененная его вожделением. Он жесток и сейчас хочет меня именно так.

Я полностью теряю контроль, до того момента, когда мы кончаем вместе, опьяненные совместным действом.

– Боже, Элена, – шепчет мой демон, медленно покрывая мои плечи поцелуями. – Ты словно наркотик, с тобой я теряю контроль, такого со мной никогда не случалось, и мне в голову приходят такие мысли… я не могу устоять.

Я смотрю на него, считаю до трех в тишине, а затем говорю то, что не должна произносить:

– И не стоит противиться этому.

* * *

Мы снова бросаемся в воду, на сей раз голышом. С этого момента уже ничто не кажется мне запретным. Я могу делать что угодно, ради него и с ним. Вынырнув из волн, растягиваемся и замираем среди скал, чтобы обсохнуть на солнце. Потом возвращаемся на лодке и, как обещали, идем на обед к Сапоретти.

Леонардо рассказывает мне, что эта хижина посреди песка на самом деле историческое место, сюда приходили Пазолини[47] и Моравиа[48], Феллини[49] и Бертолуччи[50]. На входе – при виде скатертей в сине-белую клетку, плетеных абажуров на лампах и крашеных деревянных стульев – у меня возникает ощущение, что я вернулась назад во времени, в Италию шестидесятых.

Сапоретти встречает нас теплой улыбкой и, не дожидаясь заказа, сообщает, что наши спагетти уже готовят. Похоже, это его фирменное блюдо. И если уж это выбор Леонардо, ему можно довериться… Хотя Леонардо, насколько я могу понять, – намного более утонченный шеф, к тому же экспериментатор. В общем, Сапоретти – хранитель традиций, а Леонардо – новатор.

В ожидании трапезы мы попиваем прекрасное белое вино из Чирчео.

– Странно, – говорит Леонардо, будто думая вслух, – я уже не понимаю, та ли ты Элена, которую я знал, ты кажешься… другой. Я даже не могу объяснить почему, но это очень сильное ощущение.

– Что ты хочешь сказать?

– Что ты выглядишь повзрослевшей, словно за несколько месяцев стала более женственной, более зрелой… и я знаю, что это заставит тебя улыбнуться.

Я наблюдаю, как он отпивает глоток из бокала, и внезапно вижу себя его глазами. Какой я была, когда мы познакомились, и какая я сейчас: Элена семь месяцев назад – это одинокая и застенчивая девушка. Нынешняя Элена – счастливо обрученная и явно более уверенная в себе. Эти разные персоны все же едины в одном: их объединяет непреодолимое болезненное влечение к этому мужчине.

– Да, пожалуй, я изменилась, но в этом есть и твое влияние, – признаю в конце концов, пробегая в мыслях отдельные картины наших отношений, детали, которые я постаралась забыть или действительно позабыла.

На минуту повисает тишина. Потом Леонардо прерывает ее:

– Ты все еще ненавидишь меня?

– Конечно, ненавижу, но, если бы можно было вернуться назад, я бы все повторила. Я ни о чем не сожалею, – отвечаю, глядя ему в глаза, уверенная в себе, как никогда в последнее время.

Ярость по отношению к нему уступила место чувству завороженности, осознанной потерянности, от которого у меня слегка дрожат ноги. Но я уже не боюсь этого.

– Ну, вот наконец-то! – появление Сапоретти снимает напряженность атмосферы и переводит наше внимание на два восхитительных блюда с пастой, где разложены, похоже, все создания, обитающие в Средиземном море.

– Проголодалась? – спрашивает Леонардо, глядя, как я тщетно пытаюсь накрутить на вилку огромный клубок спагетти.

– Как известно, морской воздух вызывает голод! – отвечаю, улыбаясь.

* * *

После полудня возвращаемся в Рим. Я вынуждена остановиться в квартире Леонардо, у меня нет выбора. Мне необходим душ и полное преображение, чтобы вернуться к Филиппо, не вызывая подозрений: если бы он увидел меня сейчас, то сразу понял бы, что я не была на работе. И потом, следы измены остались на моей коже. И не только от песка, соли и солнца. Остался запах Леонардо, его пот, его руки, которые я продолжаю чувствовать на себе.

Его квартира находится на Трастевере, в нескольких шагах от площади Трилусса, на третьем этаже здания без лифта, выходящего на реку. Светлый лофт, недавно отремонтированный, с прекрасным видом на город и шикарной отделкой: паркет из кедра, столешницы кухни из мрамора Каррары, надстройка, окрашенная в красный оттенок помпей, в центре которой находится двуспальная кровать королевских размеров.

– Хочешь что-нибудь выпить? – спрашивает Леонардо, предложив мне присесть на диван.

– Да. Стакан воды, пожалуйста. Сегодняшний день меня просто иссушил.

– Ой, а ты случаем не преувеличиваешь? – говорит он, усмехаясь. Наверное, старается разрядить атмосферу.

Насвистывая летний мотивчик, который мне кажется знакомым, Леонардо открывает холодильник и достает обледеневшую бутылку «Filliko King»[51]. (Он особенный во всем, даже в том, что касается воды.) Потом подходит с двумя стаканами. Я выпиваю залпом и, стараясь не мешкать, прошмыгиваю в ванную, чтобы привести себя в порядок.

Когда смотрюсь в зеркало, обрамленное венецианской штукатуркой, понимаю, что вместо щек у меня на лице два пылающих помидора. Не знаю, сколько будет длиться этот эффект, но надеюсь, он полностью исчезнет, прежде чем я вернусь домой. Включаю воду в душе, собираясь провести там достаточно времени.

Я только сняла лифчик купальника, когда в зеркало замечаю Леонардо, появившегося на пороге ванной. Он смотрит на меня вожделенно и с двусмысленной улыбкой на губах.

Я бросаю на него вопросительный взгляд, уже прекрасно понимая, чего он хочет: об этом говорят мне его полные желания глаза, его дыхание на моей шее и пальцы, скользящие по моим соскам. Прежде чем я произношу хоть слово, он прижимает меня к стенке.

Его руки снова на моей коже, до сих пор горячей от солнца. Мы как два магнита, два электрода, две ноты, которые бегут друг за другом. Его ненасытные губы взывают ко мне…

На этом я останавливаю его. На сей раз я буду управлять ситуацией… И желаю сделать его моим.

Моя рука скользит по его ягодицам, и инстинктивно я прижимаюсь к нему. Леонардо хочет меня, я чувствую это. Я оглушена, возбуждена и осознаю его настойчивую потребность во мне. Мои пальцы зарываются в его волосы и тянут с силой, стремясь прижать к себе еще крепче.

– Ну почему мне всегда тебя не хватает? – выдыхаю ему в лицо.

Я знаю, что для него все обстоит так же и повторяю ему это взглядом. Кровь обжигает мне вены. Расстегиваю ширинку брюк и ищу его горящий, твердый член. Я вижу, как он откидывает голову назад, упираясь руками в стену за моей спиной. И тогда я медленно скольжу спиной по плитке до тех пор, пока не оказываюсь на корточках перед ним и слегка касаюсь его языком. Потом обхватываю его губами, ощущая этот вкус, смешанный с солью. Слышу, как Леонардо стонет от удовольствия, провожу рукой по его ногам и сжимаю ягодицы, медленно посасывая. Мне нравится, что это вызывает у него дрожь на коже. Он гладит меня по волосам, потом тянет, почти доставляя мне боль, притягивает к себе – жаждет, чтобы я доставила ему удовольствие, но, когда Леонардо уже практически на вершине, он нежно отстраняет меня и целует. Целует, вкушая свое желание, свой вкус, по-прежнему держа меня за волосы, потом отодвигает меня немного, чтобы взглянуть мне в глаза. И полуугрожающе-полупокорно произносит:

– Ты сведешь меня с ума.

Потом встряхивает меня и вонзает зубы в шею.

– Нет… пожалуйста! – умоляю в момент отрезвев от страсти. – Не оставляй мне следов!

Он берет меня за руку и вталкивает под душ, где вода продолжает течь. Прижимая меня лицом к стене, охваченный почти животным пылом, берет меня за бедра, заставляя выгнуть спину. Без предупреждения входит в меня, грубо, брутально и ужасно возбуждающе. Он движется внутри меня, задыхаясь, его бедра рядом с моими, грудь поверх моей спины. Вода продолжает орошать нас, но ей не удается затушить горящий внутри нас огонь.

Его пальцы ищут мой рот, который открывается покорно, играют с моим языком, заставляют меня издавать неведомые мне ранее звуки.

– Ну же, Элена! – рычит мне в ухо. – Я хочу слышать, как ты кричишь!

И как инструмент, послушный его касаниям, все мое тело производит оглушающий оргазм, который наполняет мне душу и вырывается из горла хриплым, глубоким криком.

Леонардо, я с ума схожу по тебе.

* * *

В тот самый момент, когда мы одеваемся, я получаю эсэмэс. Мой телефон, забытый на краю раковины, загорается зеленым. Представляю, кто это может быть в такой час, и в глубине души надеюсь ошибиться. Но, к сожалению, я права.

Биби, как ты?

Ужин дома или ужин в ресторане?

Целую

Чувствую боль в груди. Я просто сволочь, изменщица. Подтягиваю бретельку лифчика и стараюсь заглушить свою внутреннюю борьбу, но моментально проигрываю, поскольку Леонардо сразу же замечает.

– Это твой парень? – спрашивает как ни в чем не бывало.

– Да, – отвечаю и одновременно пишу Филиппо, что сегодня вечером предпочитаю ужинать дома.

Он ничего не говорит, целует меня в лоб и выходит из ванной, чтобы закончить одеваться в комнате.

Взмахнув волосами, закрываю дверь и смотрю на себя в зеркало: я выгляжу как обычно, клейма позора не видно. Но я уже чувствую на плечах тяжесть этого дня, проведенного втайне.

«Я действительно люблю Филиппо?» – спрашиваю себя. Да, черт возьми, я люблю его, уверена в этом. Ну почему тогда я так хочу Леонардо?

Я где-то читала, что очень часто мы не хотим тех, кого любим и кого уважаем. Не хотим тех, кто похож на нас. Может быть, это и правда, но сейчас неподходящий момент, чтобы думать об этом. Мне нужно возвращаться домой.

Я иду к Леонардо в его просторную, светлую комнату, и он провожает меня до двери. Он уже переоделся и пахнет гелем для душа. Гладит меня по подбородку, прислоняется к косяку двери и смотрит так, будто не хочет, чтоб я уходила.

– Когда мы снова увидимся? – спрашивает.

– Не знаю… – говорю, опуская глаза, запихивая телефон в сумку.

Он опять приподнимает мне голову и ищет мой взгляд.

– Эй… ты сказала, что не жалеешь о том, что было между нами. Не начинай сейчас, ок?

– Ок, – вздыхаю, не совсем уверенная. Прощаюсь с ним легким поцелуем, потом сбегаю по лестнице и окунаюсь в оживленное движение на набережной Тибра.

Идя к остановке автобуса, я вдруг подспудно понимаю, что о чем-то, рано или поздно, мне все же придется пожалеть. Хотя и не знаю пока, о чем.

Глава 5

Воскресным, почти летним вечером воздух уже теплый, небо еще светлое и чувство счастливой апатии читается на лицах прохожих. Рука Филиппо легко скользит по моему платью, опускаясь на бедро, пока мы направляемся к выходу из кинотеатра. В Треви показывали «Любовь моя, помоги мне» – фильм из цикла, посвященного Альберто Сорди[52]. Я не ожидала, что зал будет полон зрителей, и сразу же вспомнились университетские кинофорумы, где на показах мы были зачастую втроем или вчетвером, включая меня и Филиппо.

– Было здорово увидеть его снова, – замечает Филиппо с удовлетворенной улыбкой. – Очень странный и особенный фильм.

– Да уж, это не классическая итальянская комедия. – Я поднимаю взгляд, ища нужные слова. – Он оставляет горькое ощущение, – добавляю, морща нос.

– В некоторых сценах не знаешь, плакать или смеяться. И потом, Витти[53] просто фантастична!

– Да.

Киваю головой, чтобы показать Филиппо, что мы думаем об одном и том же, но на самом деле это не так. Водоворот чувств бурлит внутри меня. Я стараюсь скрыть это от его глаз, но не уверена, получается ли у меня, судя по горящим огнем щекам.

Это случилось в тот момент, когда мы были в зале. Я была спокойна и безмятежна и наслаждалась фильмом, прижавшись к моему жениху, голова к голове, рука в руке. Казалось, что все прекрасно. До той самой сцены. Машина, съехавшая с дороги вдоль набережной, жена, которая признается мужу в любви к другому… Яростная ссора, он гонится за ней и заставляет ее передумать, награждая пощечинами. Эта сцена всегда вызывала у меня улыбку, но не сегодня вечером. Моя рука порывисто выскальзывает из руки Филиппо, и я уношусь мыслями на неделю назад. Я была там, в том же месте, эти пейзажи уже пробегали перед моими глазами. Узнаю его: это пляж Сабаудии. Я была там с Леонардо, я тоже была лгуньей и изменщицей. И это не кино, а реальность.

Я не слышала его с того дня. Он не появляется уже неделю, и я постаралась выбросить из головы воспоминания о нем. На самом деле это не сработало, и все вокруг вызывает мысли о нем.

Мы с Филиппо медленно идем по улицам центра Рима и доходим до фонтана Треви, уже подсвеченного. Мой телефон вибрирует, я беру его в руку и вижу, что у меня новое сообщение на автоответчике. Уверенная, что это Гайя, нажимаю ОК и понимаю через секунду, со страхом и возбуждением, что сообщение от Леонардо. Не знаю, быть ли мне счастливой или отчаяться, возможно, и то и другое. Возвращается, пропадает, потом снова возвращается. Почему он не оставит меня в покое? Все так сложно!

Взволнованная, бросаю взгляд на Филиппо, который выглядит рассеянным. Я могла бы выслушать все сообщение, и он бы даже не заметил. Часть меня умирает от желания послушать. Но я останавливаю автоответчик сразу после многообещающей фразы: «Элена, это Леонардо». Хватит. Не позволю ему сказать ничего более в присутствии Филиппо. Рядом с Филиппо.

– Кому ты звонишь? – спрашивает он, замечая, что я прислонилась ухом к телефону.

– Сообщение пришло на автоответчик, – говорю самым беспечным тоном.

– От кого? – спрашивает он с любопытством.

От кого? В голове будто мясорубка…

– От Паолы, – отвечаю, собравшись.

– Она тебе даже в воскресенье надоедает? – Филиппо вытаращивает глаза, в отчаянии от услышанного имени навязчивой коллеги.

– Она попросила меня прийти пораньше завтра утром.

– Какой кошмар!

– Да уж…

* * *

После небольшой прогулки мы останавливаемся на аперитив в «Салотто 42», заведении на Пьяцца ди Пьетра. Это место восхитительно, особенно вечером, а колонны Театра Адриано[54] создают неординарный сценический эффект. Я уже начинаю чувствовать себя лучше. Тревожность испаряется, покраснение на лице проходит.

Мы с Филиппо устраиваемся поудобнее на винтажном диване в стиле пятидесятых, среди воспоминаний, журналов по дизайну и фотографий, книг и виниловых пластинок. Я не должна думать о Леонардо, пора прекратить спрашивать саму себя, что он хотел сказать мне в том сообщении, и посвятить внимание Филиппо. Я должна жить настоящим, здесь и сейчас – быть с ним.

Это восхитительное место имеет особенное значение для нас: мы поужинали здесь в тот вечер, когда занялись любовью впервые после моего сумасбродного прибытия в Рим. Нынешним вечером здесь все еще красивее в сопровождении прекрасной джазовой музыки, и внезапно я понимаю, что мы сидим за тем же столиком. Поднимаю брови и говорю:

– Совпадение?

– Кто знает, – Филиппо радостно улыбается и пожимает плечами. Несколько минут спустя, когда наш аперитив и вкусности в стиле фьюжен уже поданы, он спрашивает меня о работе: – Ну что, когда ты планируешь закончить?

– Ты имеешь в виду всю капеллу или только фреску, которую я реставрирую?

– Все.

Я сама много раз задавала себе тот же вопрос в последние дни.

– Думаю, к концу лета, но твердо не уверена.

Официант останавливается у нашего столика, предлагая закуски raw food[55]. Филиппо указывает на пустую тарелку из-под суши, как бы спрашивая, не хочу ли я еще. Киваю в ответ (мне очень нравится естественность нашего безмолвного общения), позволяя ему сделать заказ.

Пока мы ждем новое блюдо «Калифорния Маки», Филиппо выпрямляется на стуле, у него неожиданно серьезное выражение лица.

– Вообще-то, – начинает, – я хотел поговорить с тобой об одном деле.

На мгновение мною овладевает паника. Начинаю думать, что он видел, как рассекаю по Риму на «Дукати», или каким-то другим образом узнал о Леонардо. Но потом он добавляет:

– У меня важные новости.

– То есть? – спрашиваю настороженно.

Филиппо мнет салфетку и вздыхает в неуверенности: если бы он был девушкой, а я парнем, у меня не было бы сомнений в объявлении, которое он собирается сделать: «Я беременна. У нас будет ребенок». Он кажется серьезным и возбужденным. В конце концов произносит с гордостью:

– Ровно через месяц моя работа с Ренцо Пьяно[56] завершится. Это уже решено.

Я смотрю в ожидании продолжения: пока ничего нового – я знала, что рано или поздно это сотрудничество закончится. Так что должно быть что-то еще.

– Ну и?.. – подбадриваю его.

Он на мгновение оглядывается по сторонам, потом отпивает глубокий глоток. Высушивает губы и заявляет:

– Ну, мне хотелось бы продолжать работать архитектором… но в своей среде. Я хочу открыть собственную студию…

Догадываюсь, что он собирается сказать, но все же жду, чтобы он договорил.

– …в Венеции, – заявляет под конец.

Отпиваю глоток мартини, и сердце бьется под влиянием тысячи различных эмоций. Молчу секунду, потом спрашиваю:

– То есть Рим тебе уже надоел?

– Не знаю, – вздыхает, – по-моему, здесь все намного сложнее, особенно в моей отрасли. В Венеции у меня еще остались полезные контакты…

Он нервно почесывает голову. Потом смотрит на меня и продолжает:

– Ну, а ты что скажешь? Что ты об этом думаешь?

Да уж, что я об этом думаю? Я знаю, к чему он ведет. Хотя всеми фибрами души надеюсь, что он не нацелен на это именно сейчас.

– О том, чтобы ты открыл собственную студию? – я пытаюсь оттянуть время. На самом деле понимаю, что Филиппо спрашивает меня о чем-то намного более важном.

– Нет, о Венеции, – отвечает, пригвождая меня взглядом. – О том, чтобы переехать вместе жить в Венецию. В конце концов, это наш город…

Ну вот, теперь мне не отвертеться.

Естественно, мы с Филиппо обсуждали это и прежде, но сейчас все иначе. На сей раз это насущное событие, которое произойдет в ближайшем будущем.

– Мы можем разделить арендную плату за мою квартиру, – говорю и опускаю взгляд, пытаясь урвать минуту для размышления. – Она не очень большая, но мы приспособимся.

– Биби, я хотел бы дать тебе больше.

Я смотрю прямо в его ярко-зеленые глаза. Прежде чем переехать в Рим, Филиппо жил с родителями. Не столько ради удобства, сколько потому, что он был все время в отъезде по учебе или по работе и поэтому ему просто не нужно было ничего уединенного.

Качаю головой, как бы спрашивая: «В каком смысле больше?»

И тут Филиппо начинает сбивчивую речь, которая, похоже, бьет прямо из его сердца. Видно, что ему сложно подбирать слова. Что для него важен прежде всего смысл.

– Я знаю, что ты переехала в Рим из-за меня. И теперь я прошу тебя переехать заново. Не то чтобы я ненавидел Рим и умирал от желания уехать отсюда – нет. Но после недавней поездки в Венецию… Я увидел несколько домов… Как только я подумаю о том, что жил в изгнании последние десять лет, что мои родители стареют, и все остальное… Не знаю, теперь я действительно чувствую себя готовым к переменам. Для более спокойной жизни. Или хотя бы для другой жизни.

Я киваю, пока он формулирует свою речь. Ничего из того, что говорит Филиппо, не является для меня сюрпризом. Да, мы уже обсуждали это, но сейчас я ошеломлена при мысли о том, что придется покинуть Рим в такой спешке. В моей голове мелькают места, которые нужно посетить, и дела, которые необходимо еще сделать в этом городе, а также становится все более ясной одна настойчивая мысль: Леонардо.

– Ты ничего не скажешь? Мне удалось оставить тебя без слов? – поддевает меня Филиппо, грызя ногти. С ним такое бывает только в нетерпении или когда что-то действительно его волнует. Я понимаю, что он предлагает мне пожениться, но в каком-то смысле это еще большая перемена. Вернуться в Венецию вместе. Навсегда.

Я беру его руку в свои. Мне бы очень хотелось обрадовать его, но вместе с тем сейчас хочется быть до конца искренней с ним и самой собой.

– Думаю, это было бы просто здорово, – объявляю, стараясь выглядеть более уверенной, чем на самом деле.

Потом я хотела бы продолжить и сказать, что, может быть, еще слишком рано, что нужно хорошо все обдумать и нет смысла спешить. Но Филиппо улавливает мою неуверенность и говорит:

– Я тебя понимаю. И поверь мне, я не хочу поставить тебя в тяжелое положение. Но… хотел показать тебе это… – Он высвобождается из моих рук и ищет что-то в кармане спортивного пиджака, выуживая сложенный листок: – …Вот это!

Открываю его: это фотография потрясающей, заново отремонтированной квартиры с видом на Гранд-канал.

– Тебе нравится? – спрашивает с особым блеском в глазах. Этот блеск выдает, какого ответа он ждет.

– Конечно… потрясающе, – отвечаю, пробегая глазами описание под фотографией: три спальни, два туалета, большой открытый балкон, крытая галерея, частная парковка для яхты. Как мне может не нравиться? Я поднимаю глаза от листка и восклицаю:

– Это действительно потрясающе, Фил. Я без слов! – Вздыхаю и сглатываю. – Но еще рано об этом думать, тебе не кажется?

Ну вот, я наконец-то сказала это.

– Конечно, пока что это только идея, – спешит сказать он. – Ее отреставрировал один мой знакомый, и я хотел тебе показать, прежде чем кто-то другой украдет это у нас из-под носа.

Заново смотрю на фото, на сей раз и на цену, выбитую мелкими цифрами под фотографией.

– Ну, она не такая уж и дешевая… – бормочу.

Филиппо кивает, пряча улыбку.

– Мы можем ее себе позволить?

Он опускает взгляд и качает головой. Потом смотрит на меня и говорит с серьезным видом:

– Вероятно. Пока помечтаем. Потом, кто знает…

Через мгновение, к счастью, напряжение между нами исчезает, и атмосфера снова становится легкой. Мы смеемся больше обычного, обмениваясь шуточками и фантазируя о выходных, ожидающих нас в Тоскане, но я все же не могу освободиться от тяжести этого разговора, повисшего в воздухе. И как назло, мысль о Леонардо возвращается еще настойчивей. Я чувствую его реально присутствующим, будто он явился и сел между мной и Филиппо и все это время слушал разговор о нашем будущем.

* * *

Мы готовимся лечь в постель. Филиппо в ванной. Я всегда позволяю ему пойти первым, потому что он быстро управляется. Ведь ему (счастливец!) не надо размазывать тонизирующий крем на ягодицах и бедрах. Я снова начала использовать его несколько дней назад, если быть точной, то с той незапланированной поездки на море.

Мой айфон на тумбочке, невинный и молчаливый, вне подозрений. А на самом деле внутри у него готовая взорваться бомба: сообщение Леонардо, которое я еще не прослушала. Я смотрю на него, как на опасного хищника, потом протягиваю руку и беру его. Если я сейчас не прослушаю сообщение, то, пожалуй, не смогу заснуть всю ночь. В общем, покоя мне не будет.

Поэтому решаю сделать это, но не при Филиппо, а в ванной, после бесполезных ритуалов красоты. Еще несколько секунд, и он закончит чистить зубы, потом наступит моя очередь.

Закрываю дверь на ключ и включаю воду на полную мощность. Понимаю, что это все ненужные предосторожности, и, если бы я была хоть немного в себе, посмеялась бы над собой, но сейчас мне не до смеха.

Стараюсь изо всех сил не смотреть на себя в зеркало, когда беру телефон и прижимаю его к уху, чтобы прослушать автоответчик.

«Элена, это Леонардо. Я сейчас возвращаюсь из Сицилии. Завтра после обеда постарайся освободиться от работы. Я хочу отвезти тебя в одно место. Не ищи отговорок, я их не приму».

Боже! Даже простое десятисекундное сообщение на автоответчике заставляет меня снова пылать. С одной стороны, мне любопытно: куда он собрался меня отвезти? С другой стороны, чувствую себя запутавшейся и раздражаюсь. Смотрю в пустоту какое-то время, стоя перед раковиной, потом заново прослушиваю сообщение, чтобы увериться, что все услышала. И удаляю его, бормоча «можешь забыть об этом» – скорее чтобы убедить саму себя.

В неистовстве, чищу зубы, потом протираю лицо молочком и покрываю тонизирующим кремом критические места. Выйдя из ванной, мгновение (которое кажется мне очень долгим) наблюдаю из коридора за Филиппо. Он просматривает что-то на планшете, наверно, один из своих дизайнерских журналов. Открываю рот, закрываю, снова открываю. Хочу что-то сказать, но вместо этого в тишине снова скрываюсь в ванной.

– Биби, ты идешь спать? – слышу, как он зовет меня из другой комнаты.

– Уже иду, – отвечаю как можно более нежным тоном.

Я решила, что должна ответить на сообщение Леонардо. Игнорирование может показаться ему стратегией. Но нет: то, что я собираюсь сделать, это четкий и ясный отказ, окончательный. Я сообщу ему кратким эсэмэс, что он может прекратить искать меня, поскольку, как он знает, я счастливо обручена.

Я пытаюсь найти ту решимость, которая нужна, чтобы проглотить полезное, но очень горькое лекарство. Мне не просто оставаться уверенной в этом решении, которое продолжает уплывать от меня, ускользать, как угорь.

Потом вздыхаю и начинаю быстро писать. Нажимаю кнопку ОТПРАВИТЬ, при этом ледяная дрожь поднимается по спине. Я слишком поздно понимаю, что мои пальцы послушались не команды мозга, но убийственного импульса, появившегося изнутри.

Привет. Я слышала твое сообщение.

Ок, до завтра. Ты знаешь, где меня найти.

Вот что я написала. Закрываю глаза и встряхиваю головой. Я безнадежна. Мне не хватало только раздвоения личности… какой бред!

Чувствую одновременно вину и облегчение. Наверное, так себя чувствуют алкоголики, когда пробуют первый глоток спиртного после долгого воздержания. Эмоции вновь вспыхивают, когда мой телефон опять загорается и появляется эсэмэс с номером Леонардо (я не ввела его в память, все равно это ни к чему). Я вовремя останавливаюсь на пороге ванной. (Обычно он не отвечает на эсэмэс, а сейчас ответил.)

То же место, в четыре.

Спокойной ночи!

Лео

Несколько слов, ничего необычного: ну и почему же я чувствую себя так? Ну хватит уже, надо собраться с силами и вернуться в комнату. Филиппо ждет меня с еще включенным ночником. Похоже, ему совсем не хочется спать, он настроен заняться любовью.

Когда я вхожу в комнату, понимаю, что мои подозрения не беспочвенны. Вижу в его глазах желание, даже поклонение, глубокую потребность во мне. Я ищу его языком, потом снимаю с него футболку, обнажая торс. Он берет меня за ягодицы, а я позволяю руке скользнуть на его член, лаская его сквозь ткань трусов. Просовываю руку под резинку и пробираюсь сквозь волоски. Сжимаю крепко. Он издает гортанный стон. В мгновение освобождается от трусов.

Филиппо снимает с меня комбинацию, лаская языком шею до плеч, потом наклоняется промеж моих коленей и целует влажные губы моего гнездышка, я хочу его, хотя мое желание неопределенное, запутавшееся, и поэтому я ищу визуального контакта с ним.

На одно ужасное мгновение глаза Леонардо совмещаются с глазами Филиппо, который в этот момент доставляет мне удовольствие. Изгибаю спину и кончаю. Я хочу этого всей своей сущностью, хотя и написала сообщение другому. Потому что Филиппо хочет меня. Потому что он любит меня. И поэтому я тоже люблю его.

Когда Филиппо ложится сверху, чтобы овладеть мною, и начинает двигаться, я подстраиваюсь под его ритм и обнимаю его. Я принадлежу ему. По крайней мере, сейчас и здесь.

* * *

На следующий день на работе все то же. Мне нужно выносить бурчание Паолы, которая срывается на мне, потому что мы отстаем от плана, и поэтому она одергивает меня за малейший потек краски. А я не знаю, как сказать ей, что сегодня после обеда мне нужно уйти. Нет даже Мартино, чтобы облегчить напряжение. С того самого дня, как он увидел меня выходящей из церкви с Леонардо, я не вижу его. Иногда мне в голову приходит мысль, что он был потрясен увиденным, что в каком-то смысле я была для него не просто знакомой. Мне очень жаль, если он не появляется из-за этого. Когда он здесь, мне лучше работается, я часами могла бы разговаривать с ним, и не только об искусстве.

Пока я прилежно заполняю черновик, мне приходит в голову мысль спросить о Мартино у Паолы. Видимо, она что-то знает.

– Послушай, ты видела в последнее время Мартино?

– Мальчишку? – она изучающе смотрит на меня с насмешливым выражением, опустив салатовые очки на нос. – Ну, если уж ты ничего не знаешь… – говорит с саркастической ухмылкой.

Качаю головой, хотя мне уже понятно, на что она намекает.

– Ну-ну, не притворяйся, – продолжает, обмакивая кисть в емкость с красным, – будто он приходит сюда, чтобы смотреть на картины Караваджо. Скорее он смотрит на тебя.

– Да ладно… Что ты такое говоришь? – Закрываю черновик и помешиваю пигмент. – У него экзамен. Наверное, он дома, готовится.

– Элена, пожалуйста, не притворяйся наивной. Он в тебя втюрился по уши. – Разговор переходит на римский диалект.

Не отвечаю, но на самом деле опасаюсь, что Паола права. Однако пришел момент для объявления. Глубокий вдох, настраиваю голос и говорю:

– В любом случае, я хотела тебе сказать, что сегодня в четыре мне надо уйти.

– Что? Что ты сказала? – вскрикивает Паола, заставляя дрожать леса.

– Что в четыре мне надо уйти, – я, стараюсь выдерживать ровный, профессиональный тон.

– Делай что хочешь! – Паола ничего не добавляет, но я вижу, что она раздражена.

– У меня важная встреча, – пытаюсь оправдаться, – я не могу ее отменить.

– Хорошо, – бурчит она, притворяясь понимающей, и заключает слегка угрожающим тоном: – Главное, потом не жалуйся, что отстаешь по работе.

Я чувствую себя виноватой, хотя для этого нет причины (по крайней мере, перед ней). Просто Паола сейчас являет собой проекцию моей совести, которая ее устами велит мне остаться на месте, не следовать опасным влечениям. Но нынче, к сожалению, у меня нет ни малейшего желания прислушиваться к голосу совести. Я уже все решила – еще вчера вечером, если уж на то пошло. Я не перестала и не перестану любить Филиппо, но влияние, которое оказывает на меня Леонардо, чересчур сильно, чтобы устоять.

Спускаюсь с лесов и готовлюсь к выходу из церкви.

* * *

Ровно в четыре я на площади Сант-Андреа, на мне легкое платье и босоножки с переплетенными ремешками. Обычно я хожу на работу в брюках, но сегодня я принесла с собой платье, чтобы переодеться, будто каждая встреча с Леонардо – первое свидание, и сменила одежду в ризнице. Не было никакого смысла отказывать себе в этом штрихе женственности.

Леонардо прибывает вовремя на своем мотоцикле, передает мне шлем и освобождает место на седле. Не колеблясь, отталкиваюсь ногой от педали и уверенным жестом обхватываю его за талию. Я готова – готова поехать куда угодно.

После двадцатиминутного дриблинга среди городских пробок я понимаю, что мы на восточной окраине Рима. Я не знаю эту местность, никогда здесь не была. Она похожа на бывший рабочий район, с индустриальными постройками и офисными зданиями, превращенными в жилые. Мотоцикл останавливается в центре мощеной площади, перед зданием, которое напоминает заброшенную фабрику. Сзади видна небольшая речушка: наверное, Аниене – приток Тибра.

– Идем, – предлагает Леонардо, подавая мне руку.

– Туда внутрь? – спрашиваю в легком замешательстве. Я по-прежнему не могу понять, почему он привез меня сюда, но Леонардо, как обычно, не обращает внимания на мои сомнения и ведет меня вперед не колеблясь.

– В чем дело? Боишься, что я тебя похищу? – спрашивает с раздражающим смешком.

Улыбаюсь. Пожалуй, эта идея мне не то чтоб уж совсем не нравилась.

Леонардо указывает на облезшую вывеску на фасаде здания.

– Это бывшая фабрика по производству печенья, – объясняет он, – но она закрылась много лет назад.

Потом энергичным толчком открывает железные ворота и проходит вперед.

Внутри сильный застоявшийся запах, вся фабрика заполнена пылью и паутиной. Здесь почти пусто, за исключением нескольких станков, назначение которых я не понимаю, и конвейерной линии по центру. В глубине – огромные окна с решетками из кованого железа, выходящие прямо на реку: все это имеет определенное очарование поэтической заброшенности.

– Ну, что ты об этом думаешь? – спрашивает Леонардо.

– Смотря что ты собираешься сделать с таким странным местом. Помимо того, чтобы заточить здесь меня.

Он обнимает меня рукой за плечи.

– Я хочу купить его вместе с партнером, – объясняет с гордостью, – хочу открыть здесь ресторан.

– Ну, тогда это просто потрясающе!

– Я рад, что тебе нравится.

Он смотрит на меня, затем делает шаг по направлению к центру помещения и обводит его взглядом.

– Я чувствую, здесь есть душа. Представь себе, сколько людей, сколько историй пережило это место. Хочу подарить ему вторую жизнь.

Когда он говорит о своей работе и интересах, Леонардо приоткрывает иную часть себя. Он остается человеком сильных страстей, но выказывает также и глубокую восприимчивость.

Он снова поворачивается ко мне, сдвигая прядь волос с моего лица.

– Если бы я смог получить возможность второй жизни, – говорит с ноткой меланхолии и оставляет фразу незаконченной, приникая к моим губам.

– Ну и что бы ты сделал в другой жизни? – спрашиваю его, прерывая поцелуй нечеловеческим усилием воли.

Он улыбается, поглаживает мои бедра, потом его руки соскальзывают на ягодицы, приподнимая платье.

– Что бы я ни сделал, рано или поздно я приехал бы за тобой, где бы ты ни была, и привез бы тебя сюда, чтобы заняться любовью.

Он сжимает мои ягодицы и подталкивает к себе, пока его член не прижимается к низу моего живота. Его горящий взгляд говорит, что он собирается получить желаемое. И он знает, что я тоже этого хочу.

Я чувствую, что уже готова принять его в себя, но решаю оттянуть момент моего удовольствия и подарить немного ему. Поэтому встаю на колени и расстегиваю его брюки, заставляя их упасть на землю вместе с трусами: беру в руки его эрекцию и впиваюсь в нее взглядом. Его напряженный член готов получить удовольствие, и один взгляд на него вызывает у меня дрожь в спине. Я не могу противостоять ему и начинаю облизывать. Леонардо берет меня за волосы, как бы стараясь войти поглубже в мое горло. Но он позволяет мне попробовать себя на вкус только несколько секунд, а потом почти яростным жестом ускользает из моих губ и заставляет меня подняться.

Слегка подгибая мне колени, он обхватывает мои ноги и берет на руки, зарываясь лицом мне в грудь, покусывая сквозь ткань. Проходит несколько шагов и опускает меня на конвейер.

Я оглядываюсь вокруг с неуверенностью, а он приподнимает мое платье. Прежде чем я осознаю, обеими руками берется за тесьму трусиков и разрывает их. Сразу же после этого чувствую его язык на своей вульве и волну наслаждения. У меня вырывается легкий крик удивления. Одновременно Леонардо поглаживает мою грудь, щекоча родинку в форме сердца. Его язык повсюду, от бедер до клитора, в то время как его пальцы сдвигают лифчик, высвобождая соски.

Теперь руки и губы меняются местами, и я закрываю глаза, опускаю голову на грудь и позволяю его пальцам проникнуть в меня. Потом Леонардо отрывается внезапно, будто охваченный спешкой, и грубо приподнимает мне ноги, заставляя меня лечь на спину.

Мне не хватает дыхания. Темное, первобытное желание пробегает по моим венам, мое тело содрогается. Я хочу его, он должен быть внутри меня.

Леонардо на мне и неконтролируемым жестом берется за поясок платья, срывает его, повреждая шелковую ткань.

Обойдя станок, берет мои руки и поднимает их над головой. Даже при желании я не могла бы противостоять: его жест не терпит возражений, он категоричен. Он соединяет мои запястья и связывает их пояском от платья, прикрепляя другой конец к металлическому крючку на конце конвейера. Потом оглядывает меня.

– Пожалуй, твое похищение не такая уж плохая идея, – шутит Леонардо со сладострастной улыбкой. – Я мог бы держать тебя здесь и пользоваться каждый раз, когда захочу.

Ну вот, это снова он: сильный, доминирующий хозяин положения. Я инстинктивно стараюсь освободиться, но узел еще сильнее затягивается вокруг моих запястий. Открытой рукой он проводит по моему лицу, вниз по шее и под конец обхватывает грудь и открывает ее еще больше, стягивая платье. Покусывает соски, потом сжимает их большим и указательным пальцами, вызывая фейерверк удовольствия и заставляя меня кусать губы, чтобы не кричать.

Он наклоняется и одаривает меня быстрым поцелуем, потом, проведя языком по зубам, будто желая удержать мой вкус, приподнимается и снимает футболку. Берет меня за бедра и разводит их, одновременно притягивая поближе к себе. Юбка платья скользит по конвейеру, блокируя меня, я не могу двинуться, полностью в его власти.

Контакт его напряженного органа с моей вульвой заставляет меня вздрогнуть. Мое тело зажигается желанием, и я выгибаю спину. Готова принять его, момент настал.

Но Леонардо знает это и заставляет себя ждать. Снова. Он не сразу проникает в меня, сначала касается слегка снаружи в томном, мучительном ухаживании. Придерживая член рукой, он дразнит мои половые губы, открывает их, исследует, ласкает, но не проникает. Мне кажется, что я схожу с ума, и издаю почти отчаянный стон. Двигаю ногами, будто в знак протеста, а он улыбается садистской ухмылкой.

– Элена, не будь нетерпеливой.

Говоря это, внезапным толчком он входит в меня, но только на мгновение, чтобы дать мне почувствовать, чего он меня лишает. И потом выходит заново, оставляя меня неудовлетворенной и ошеломленной.

Леонардо повторяет это мучение еще несколько раз. Я издаю еще один протестующий стон, и он смеется. Громким, неудержимым смехом.

Наконец входит в меня новым толчком, еще более сильным. Еще раз и еще, все глубже. Я кричу, потому что он этого добивается, наконец-то заполоненная тем удовольствием, которого так отчаянно жаждала. Леонардо уже не смеется, его глаза горят, рот искривлен настолько, что видны белые крепкие зубы, набухшая вена на шее, тело – сгусток мышц, напряженных в едином усилии. Я чувствую, как он вибрирует на мне, во мне. Чувствую, как его желание смешивается с моим.

Еще не дойдя до оргазма, мы уже опустошены интенсивностью нашего желания. В тот же момент я кончаю с полузадушенным криком, потрясенная с ног до головы бурей чувств.

Он следует за мной через несколько секунд и обрушивается на мое обессиленное тело, опуская голову мне на грудь и орошая потом и спермой то, что осталось от моего платья.

Нескончаемые минуты. Они длятся бесконечно. И я понимаю, что они окрасят новым желанием последующие часы и дни.

* * *

Леонардо развязывает меня, и я сажусь на конвейере, поглаживая запястья и стараясь привести в порядок испорченное платье. Трусики, как я и думала, уже невосстановимы. Леонардо опирается на станок рядом, выглядит счастливо опустошенным. Я склоняю голову ему на плечо. Я наполнена чувством умиротворения, опасно похожим на счастье. Но это то счастье, которое длится всего несколько минут, сменяясь морем сомнений. И темным приливом чувства вины.

– Я никогда не знаю, чего от тебя ждать, – говорю, прерывая молчание. – Ты уезжаешь, возвращаешься, исчезаешь, снова появляешься.

Ленардо становится передо мной, обхватывая мою голову. Может быть, он почувствовал, что этот разговор важен для меня. И кажется, готов это обсудить.

– И тебя это раздражает, заставляет страдать?

– Да нет, не совсем, – опускаю глаза, – это выбивает меня из равновесия, не понимаю этого. Каждый раз я свыкаюсь с мыслью, что больше тебя не увижу, и вдруг…

Я говорю правду. Хотя я абсолютно уверена, что Леонардо нуждается во мне (вижу это по тому, как он добивается меня и занимается со мной любовью), но почему-то удерживает меня на расстоянии от своих самых глубоких переживаний и мыслей. Внезапно вспоминаю его татуировку на спине, тот странный символ, значение которого я не могу понять. Но предпочитаю не спрашивать. (Прежде уже пыталась спросить об этом, но ответом стало только полное молчание, я прекрасно помню.) Однако я стараюсь продвинуться дальше в попытке проделать брешь в тайне этого мужчины, который с упорством продолжает скрываться.

– Я просто пытаюсь понять, что у тебя в мыслях, Лео. Хочу знать, к чему все это приведет, каким образом мы можем продолжать.

Я прикусываю язык, чтобы заставить себя замолчать. Я загнала себя в тупик, слишком поздно это понимаю. Я требую объяснений у мужчины, который является беглецом по натуре. Этот разговор ни к чему не приведет.

– То, что случится завтра, через месяц или через год, меня не интересует, Элена, – отвечает он, выдерживая мой взгляд. – Я не следую планам, а следую своим инстинктам. Мы оба здесь, потому что хотели этого, вот и все, этого должно быть достаточно.

Леонардо отстраняется от меня, делая небольшой шаг назад.

– Я все тот же мужчина, которого ты узнала в Венеции, со всеми моими ограничениями, и не могу ни давать обещания, ни требовать чего-либо от тебя. Я не имею права ничего у тебя просить, потому что не могу ничего дать взамен.

– Или, может быть, это история, которую тебе нравится рассказывать самому себе, – шепчу, сглатывая слюну. Я решила спровоцировать его. – На словах ты говоришь одно, но потом на деле все иначе. И особенно когда доходит до тела! Игра становится серьезной.

Он качает головой в желании все отрицать, но я беру ее в руки и крепко удерживаю. Я уверена, что вижу что-то в глубине его глаз. Нечто, что горит ради меня.

– Между нами не просто секс, Леонардо, и мы оба это знаем.

Это утверждение вырывается непроизвольно, с храбростью, которую я в себе не подозревала. Слова возникают где-то в глубине меня, и я не могу остановить их.

Леонардо обхватывает меня за плечи, глядя прямо в глаза.

– Что я должен ответить тебе, Элена? Что хочу тебя? Да, я хочу тебя, и очень сильно. Что между нами есть настоящее, полноценное и уникальное чувство? Это так! И я уже не в состоянии контролировать его, как думал ранее. Но это не имеет значения. Потому что я не могу дать тебе то, чего ты желаешь: я никогда не попрошу тебя оставить твоего парня и изменить жизнь ради меня. Просто потому, что мы не созданы быть вместе.

* * *

Мне хочется кричать, что мы никогда этого не узна́ем, по крайней мере до тех пор, пока не попробуем. Но, к сожалению, не нахожу таких сил, не в состоянии достойно ответить, я не могу противостоять его упрямству и его темной стороне, которую он прячет от моих глаз. За знакомым мне Леонардо прячется другой, я уверена, который начинает пугать меня. Однако его слова, искренние или нет, причиняют мне боль, и я должна защитить себя.

– Ну хорошо, как хочешь, – отвечаю с покорностью, спрыгивая с конвейера. – А теперь, пожалуйста, отвези меня домой.

Леонардо опускает взгляд, потом снова поднимает его. Он хочет что-то сказать, но сдерживается. А я не буду больше настаивать. Поэтому направляюсь к выходу в подавленном молчании.

Внезапно я чувствую себя разочарованной, обессиленной, жалкой, вижу красные пятна на ногах, разорванное платье, размазанный макияж и растрепанные волосы. Побежденная воительница. Это следы невозможной страсти, войны, которую я никогда не смогу выиграть.

Снаружи солнце еще высоко, но уже не греет. Когда мотоцикл теряется на улицах Рима, во мне появляется новая уверенность: если я сейчас не сделаю свой выбор, Леонардо сможет еще причинить мне боль. Потому что его прошлое – это открытая рана, которая еще не прекратила кровоточить. И которую никто, наверное, не сможет излечить.

Глава 6

Сегодня к ужину я решила постараться и приготовить для Филиппо что-нибудь особенное. В результате приготовила картофельную запеканку и куриные грудки на гриле – единственное сочетание, которое у меня более-менее получается. И похоже, он оценил, судя по быстроте, с которой очистил тарелку. «Вкуснятина», – говорит под конец, облизываясь, и своим приговором убеждает меня, что, может быть, я не так плоха в качестве кухарки.

Сейчас мы убираемся на кухне. Я мою тарелки, он вытирает. Поскольку завтра мы наконец-то отправимся в Тоскану на наши выходные, я не хочу оставлять немытую посуду в посудомоечной машине на три дня. Филиппо повязал на себя мой синий фартук с рисунком Мафальды[57] – просто потому, что знает, как меня смешит такой его вид, – и обсушивает полотенцем тарелки и стаканы так, будто от этого зависит судьба человечества. Он такой смешной временами! И пожалуй, именно это в нем я и люблю более всего.

Леонардо снова пропал на несколько дней. Он больше не объявлялся, а я не искала его, даже когда искушение было таким сильным, что перехватывало дыхание. Я наконец-то решила (правда, только головой): между нами все кончено. Часть меня уже начинала надеяться на это. И, к счастью, слова, сказанные им в последний раз, оказали эффект резкого, но здравого пробуждения: «Мы не созданы, чтобы быть вместе». Я много об этом думала и в конце концов должна признать, что он прав: мне не нужен мужчина, который берет и оставляет меня одну, когда хочет, который нуждается во мне не каждый день, который запутывает меня своим молчанием и тайнами, который отдает мне только крошки себя. Леонардо был возбуждающим путешествием, но настало время вернуться к реальной жизни, которую я разделяю с Филиппо.

Поэтому, со слегка неспокойной совестью и картинами моих грехов, отраженными в мыслях, я вернулась к Филиппо и посвятила себя нашей любви. Я хочу проводить с ним как можно больше времени, я попросила его провожать меня до работы или ходить со мной за покупками. Я каждый день ходила к нему в офис, чтобы пообедать вместе, я спланировала наши ужины, бросаясь с головой в кулинарные приключения с сомнительными результатами, я даже позволила убедить себя записаться с ним в спортзал. Я искала контакта с его телом и ночью, в нашей спальне, и днем – тайными жестами среди людей. Я часто говорила ему, что люблю его. И не автоматически. Я концентрировалась на истинном значении глагола «любить»: обязательство, умение делиться и преданность стали ключевыми словами для меня.

Я смогу выдержать это, я уверена. Видимо, мне не удастся забыть об измене, но скоро все вернется в нормальное русло или, как минимум, в то, каким оно было до моего дня рождения. Не могу дождаться завтрашнего дня, когда мы сядем на поезд, идущий в Сиену, чтобы окунуться в уют холмов Тосканы.

Я думаю об этом, погружая руки в теплую воду, полную пены. Понимаю, насколько мне повезло находиться здесь: я пережила приключение – небольшой отпуск от наших отношений, – но вот я снова дома. И именно здесь я хочу быть.

– Ты уже собрала свою сумку? – поддевает меня Филиппо. Он прекрасно меня знает – знает, что я всегда беру с собой не только самое необходимое.

– Нет еще, времени не было.

– Биби, мы едем в Тоскану, а не в поход по пустыне.

Потом смотрит на меня с пониманием, будто в состоянии осознать все мои волнения.

– Если тебе чего-то будет не хватать, мы сможем купить это на месте.

После каждого путешествия я обещаю себе урезать багаж, но это обещание остается нереализованным, потому что перед тем, как закрыть, казалось бы, уже заполненный чемодан, я всегда нахожу что-нибудь, чтобы засунуть в последний свободный уголок, что-то, что обязательно представляется мне жизненно важным.

– Ну, хотя бы книжки оставь!

– Ок, Фил, я оставлю их дома, если ты оставишь планшет, – предлагаю я.

– Договорились, – он улыбается, приближаясь сзади и щипая меня за бок. – Нам будет чем заняться помимо чтения.

Он легко целует меня в затылок, потом зарывается носом и губами мне в шею. Я наклоняю голову, чтобы насладиться этим знакомым, нежным контактом.

– Ты имеешь в виду прогулки и посещение музеев, правда? – подшучиваю над ним и чувствую его теплое дыхание на коже, когда он начинает смеяться.

– Мы еще это обсудим, – шепчет он, сжимая мне грудь.

Не спеша, я вынимаю пробку из раковины и позволяю пене сойти, потом вытираю руки и поворачиваюсь к Филиппо, решив прояснить этот вопрос. Но тут слышу слабый звон мобильного в сумке. С неохотой высвобождаюсь из объятий Филиппо и бегу, прежде чем заработает автоответчик. Не знаю, кто может звонить мне в такое время и, поскольку с Гайей и мамой я уже поговорила, вряд ли это кто-то из них двоих. У меня другие подозрения… Вынимаю айфон, и, когда вижу этот номер на дисплее, сердце начинает биться сильнее обычного и капля холодного пота стекает по спине.

Леонардо. Что ему сейчас нужно? Не желаю знать и совершенно не собираюсь отвечать ему.

– Ты не ответишь? – кричит Филиппо из другой комнаты.

Я быстро сбрасываю звонок.

– Не хочу. Это Паола, – объясняю, прочищая горло. – Я отправлю ей эсэмэску.

(Бедная Паола! Ты всегда становишься невинной соучастницей моего обмана изменщицы. Сама того не зная, ты спасаешь мне жизнь. И что-то подсказывает мне, что однажды я смогу отблагодарить тебя.)

Быстро бегающими пальцами пишу ликвидирующее эсэмэс, исходящее из самого сердца.

Я сделала свой выбор.

Если ты хотя бы немного беспокоишься обо мне, не ищи меня больше.

Прежде чем пожалею о написанном, нажимаю ОТПРАВИТЬ. Я понимаю, что теперь возврата назад нет. На сей раз все действительно кончено, потому что я так хочу.

Возвращаюсь к Филиппо на кухню и, пряча горящее лицо, начинаю чистить мраморную столешницу и плиту и приводить в порядок тарелки в буфете, будто на меня внезапно снизошел пыл домохозяйки.

Он снова приближается и останавливает мои чересчур беспокойные руки.

– Эй… – Поворачивает меня к себе и обнимает за талию. – Кажется, мы с тобой не договорили?

Вместо ответа кладу голову ему на грудь и цепляюсь за его руки, будто не желая отпускать его. Филиппо крепко обнимает меня и целует. Он хочет заняться любовью, и я тоже хочу почувствовать себя принадлежащей ему.

* * *

В пять часов дня мы уже внутри нашего приключения, погруженные в тишину тосканской провинции. Оливковые деревья, виноградники, пшеничные поля и заросли подсолнухов повсюду, куда достигает взгляд.

Такси, на котором мы едем, только что миновало белые ворота из кованого железа и тихим ходом катит по обрамленной кипарисами дорожке, ведущей к нашему отелю. Меня переполняют эмоции. Каждая молекула моего сердца – это истинное счастье. Я крепко держу руку Филиппо на сиденье и стараюсь запечатлеть взглядом из окошка каждый уголок этого волшебного места, потом приближаюсь к его уху и шепчу: «Спасибо», наполненное поцелуями и нежностью.

Отель – отреставрированный античный дворец – прекрасен настолько, что перехватывает дыхание. Вход обрамляют розы, а под навесом установлены амфоры из терракоты, наполненные красной геранью.

Заплатив таксисту, входим в холл. Филиппо держит на плече свою спортивную сумку и двумя пальцами тащит за собой мой тяжеленный чемодан, набитый сверх предела. Как и предполагалось, мне снова удалось превратить чемодан в грузовой вагон.

Внутри отеля очень уютно. Здесь осталось простое и чистое очарование античной классики, не лишенное, однако, изысканности. Пол из обожженной флорентийской плитки покрыт коврами ручной работы, лампы и мебель – антикварные, на стенах висят авторские гравюры, коллекция античных книг выставлена в библиотеке из ценной породы древесины. Букеты свежих цветов различных оттенков белого живописно расставлены в вазах из тонкого фарфора.

– У меня нет слов! – восклицаю, любуясь огромным камином из камня и мрамора. – Это просто сказка!

Филиппо указывает на мой чемодан:

– Каким-то образом нужно же было оправдать твой багаж принцессы.

– А где же прекрасный принц? – спрашиваю я, очнувшись от грез. Он прихватывает меня за шею, как котенка, и припечатывает поцелуй на губах. Я смотрю на него и чувствую себя полной гордости. Сегодня он похож на одного из мужчин-моделей в стиле preppie, позирующих для рекламы Hugo Boss: полосатая футболка поло, бермуды защитного цвета и кожаные мокасины.

Мы направляемся к ресепшен, где брюнетка с обширным декольте приветствует нас. На прикрепленном к груди бейдже написано, что ее зовут Ванесса.

– Вы забронировали? – спрашивает с истинно тосканским акцентом.

Филиппо смотрит на нее. И на мгновение мальчик из приличной семьи в нем уступает место самцу, до той поры укрывавшемуся в его глубинах.

– Да. Мы забронировали, – отвечает, бросая взгляд на пышные формы Ванессы.

– На какое имя? – эхом отзывается она, взмахивая густыми ресницами.

– Де Нарди, – отвечаю за обоих, тщательно выговаривая слова и прислоняясь к Филиппо.

Я чувствую потребность пометить территорию, чтобы сдержать наплыв ревности, охватившей меня внезапно. С удивлением осознаю, что это один из первых случаев моей ревности в отношении Филиппо. И не очень понимаю, беспокоит это меня или успокаивает.

Так или иначе, мое молчаливое предупреждение, похоже, сработало, поскольку Ванесса улыбается, кивает и, пробежав пальцами по клавиатуре, говорит:

– Вот, нашла. Две ночи для двух человек. – Она делает чек-ин, сообщает нам информацию об отеле, затем выдает Филиппо ключ от комнаты и желает нам прекрасно провести время.

Благодарим, и через некоторое время мы уже в уединении, в элегантном номере пурпурного цвета, с видом на мягкие холмы Сиены. Комната светлая, гостеприимная, с изысканной и, скорее всего, очень дорогой мебелью. Здесь, как и в холле, камин с каменным порталом. Жаль, что мы не можем разжечь его, принимая во внимание, что на улице тридцать градусов! Подставка из драгоценного мрамора, приставленная к стене, поддерживает новый телевизор Bang&Olufsen, который перекликается с антикварным письменным столом со старинной чернильницей, расположенным у противоположной стены. И нечто совершенно особое этой комнате придает ниша в стене, где стоят два хрустальных бокала, чаша с клубникой, еще покрытой капельками воды, и ведерко со льдом и дорогой бутылкой белого шипучего вина с холмов Сиены. Как раз то, что нужно!

Филиппо подхватывает бокалы, переплетая их среди пальцев.

– Синьорина, не хотите ли аперитив? – спрашивает вежливым тоном, как это сделал бы официант в шикарном ресторане.

Я подыгрываю ему.

– С удовольствием, monsieur[58], – отвечаю с улыбкой и полупоклоном.

Через минуту мое желание удовлетворено.

– Вот это красота! – восклицаю, открыв окно и любуясь пейзажем.

– Все для нас, Биби, – объявляет Филиппо, вдыхая чистый ароматный воздух. Потом обнимает меня рукой за плечи и шепчет: – Можешь сказать этому неудачнику прекрасному принцу, что ему до меня далеко!

Он щекочет мне ухо языком. Хихикая, я высвобождаюсь, и Филиппо идет к центру комнаты открыть свою сумку.

– Пойдем в бассейн перед ужином? – говорит он, ища плавки. Потом начинает раздеваться, распевая во весь голос «Вишневый холм», трогательный вариант одной из основных песен своего репертуара от Баттисти[59].

Я открываю чемодан и тоже начинаю раздеваться. Почему-то, когда я снимаю футболку и вижу в зеркале свою бледную грудь, мне вспоминается соблазнительное тело Ванессы.

– Симпатичная девушка на ресепшен, – говорю с невозмутимым видом, застегивая лифчик купальника.

– Да, очень, – он попадается в ловушку.

– Так, значит, ты признаешь это? – я пригвождаю его взглядом, уперев руки в бока, как делала моя мама, когда собиралась накричать на меня.

– Что признаю? – тихо говорит он с невинным видом.

– Что ты ее поедал взглядом, мерзавец! – и набрасываюсь на него с кулаками, полушутя-полусерьезно.

Филиппо закрывается от ударов и позволяет мне буйствовать, забавляясь. Потом хватает меня за запястья и блокирует.

– Ну все, ты закончила? – спрашивает совершенно спокойно.

– Маньяк! – кричу, стараясь высвободиться.

– Ладно, признаюсь, я маньяк, – говорит он нежным сексуальным голосом, целуя меня в шею, – но только с моей девушкой, клянусь.

Я опускаю взгляд на его гладкую мускулистую грудь тинейджера и чувствую, что непреодолимое влечение овладевает нами. Его глаза становятся ярко-зелеными, будто желание придало им новый свет. Он наклоняется, касаясь носом моего плеча и основания уха, проводя пальцами по волосам.

– А разве мы не собирались в бассейн? – бормочу.

– Потом… – Он целует под мочкой уха, сжимая крепче волосы. Потом нежно притягивает меня ближе, открывая шею своим губам, которые быстро поднимаются к лицу.

На минуту вспоминаю тех женщин, которые жалуются, что их мужчина пропускает предварительные ласки. Филиппо никогда не забывает поцеловать меня.

Сейчас он сзади меня, перед зеркалом на всю стену, медленно расстегивает лифчик купальника. Моя кожа в это мгновение покрыта паутинкой дрожи, соски становятся твердыми, как алмаз. Филиппо расстегивает верхнюю пуговицу шорт и опускает вниз молнию. Потом, продолжая целовать мою шею и запустив большие пальцы рук в карманы, спускает их вниз по ногам вместе с трусиками.

Теперь я обнажена перед зеркалом, а он стоит на коленях сзади меня, обхватив руками мои колени. Понимаясь вверх, проводит языком по ногам и ласково покусывает ягодицы, заставляя меня вздрагивать. Потом, прислонившись лицом к моему и глядя на наше отражение, он опускает свою горячую руку на мой живот.

– Ты такая красивая, – произносит вполголоса, покусывая мне плечо.

– Ты тоже. – «И ты намного красивее меня», – думаю про себя.

Филиппо берет мои руки, накрывая своими ладонями мои кисти сверху, потом кладет их мне на живот и медленно двигается, поднимаясь к груди. Это двойной массаж: мои ладони – по моей коже направляются его руками. И это настолько эротично, что вызывает у меня стон сквозь полусомкнутые губы. Мое дыхание учащается, когда он просовывает ногу между моих, заставляя меня расставить их, и проводит нашими руками по моим гениталиям, увлажненным от вожделения. Чувствую, как его желание упирается мне в спину, и возгораюсь еще более.

Филиппо быстро снимает трусы и подталкивает меня к кровати. Нас влечет друг к другу прежнее желание, но наши тела словно пронизаны другой энергией: пребывание в этом месте делает все новым. Целуя меня, он постепенно входит в мое гнездышко, уже готовое его принять, и заполняет меня. Он двигается уверенно, познавая уже знакомую территорию, заставляя меня вибрировать от удовольствия при каждом новом толчке. Привычный вкус его тела, дыхание, биение сердца – присутствие его плоти рядом сообщает умиротворение. Секс с ним – это ритуал, жизненный праздник нашей любви. Филиппо проникает глубже, ускоряя ритм, до тех пор, пока наши стоны удовольствия не становятся криками и наши тела не взрываются в мощном оргазме.

– Я люблю тебя. – Его голос – тихий шепот. Его руки обнимают меня крепко-крепко, как мне нравится.

– Я тоже.

«Я тоже люблю тебя, Фил, тоже» – хочу повторить это снова и навсегда остаться здесь, в его искренних и сильных объятиях, теряясь в его глазах.

Это самый сильный оргазм, который мы испытали с тех пор, как живем вместе. Теперь мы – два бессильных тела. Два сердца, бьющихся в унисон. Два дыхания, которые не перестают искать друг друга.

Филиппо медленно поднимается и идет в ванную, открыть кран джакузи. Я присоединяюсь к нему спустя несколько минут. Круглая ванна медленно наполняется. Пар поднимается над пеной, окрашиваясь в разные цвета, от красного до синего. В воздухе чувственный аромат розы и ванили. Сегодня вечером никакого бассейна, только интимность и страсть нашего любовного гнездышка.

Я закрепляю волосы на затылке заколкой, и мы вместе погружаемся в пену, прячась среди пузырьков. Филиппо берет мое лицо обеими руками и страстно целует. Я сжимаю его, с пылом отвечая на поцелуй. Я люблю его, никогда еще не была так в этом уверена и так счастлива. Я знаю, что он – тот самый, единственный для меня, которому стоит позволить любить себя и которого я должна полюбить. Он – моя скала, мой надежный причал, а Леонардо был просто опасным и сумбурным приключением. Прошлым приключением. От того огня сейчас остался только пепел.

* * *

На следующий день мы встаем довольно рано. Романтический ужин при свечах из деликатесов Валь-д’Орча[60] в сопровождении «Brunello di Montalcino» не усмирил наш аппетит. Наоборот, похоже, возбудил его, поэтому за завтраком мы набрасываемся на угощение, поедая сладости из миндаля домашней выпечки, хлопья с карамелью, свежий хлеб и джем.

Проводим утро верхом на лошадях, прогуливаясь по проселочным дорожкам, бегущим по холмам. Контакт с этой первозданной природой наполняет меня энергией. Я никогда не садилась на лошадь прежде и должна признать, что это не так страшно, как сесть на мотоцикл. Естественно, с нами был тренер по верховой езде. Мне кажется, я поняла лишь половину технических инструкций, которые он дал нам, но я хотя бы не упала (чего можно было от меня ожидать). Филиппо уже умеет сидеть в седле, и ни на минуту не прекращал поддразнивать меня. Однако утро было волшебным. Я обожаю, когда он смешит меня до колик.

После обеда наконец-то мы погружаемся в открытый бассейн отеля. Нас окружает цветущий сад, ароматы лаванды и розмарина. После нескольких взмахов руками и пары метров под водой я решаю, что с меня хватит и выхожу: растягиваюсь на солнце, на элегантном лежаке из белой ткани. Вокруг никого: похоже, гостей отеля бассейн не интересует. И напрасно: отсюда вид на оливковые деревья и долину Чилиано потрясающий. Мы словно находимся в маленьком оазисе, и в этой восстанавливающей тишине я начинаю дышать, забывая хаотичный Рим. И мое сердце среди этого покоя начинает биться ровнее.

Через некоторое время Филиппо тоже выходит из воды и присоединяется ко мне. Он прекрасен. Своим стройным и гармоничным телом напоминает Давида – творение Микеланджело. Роется в сумке и достает вездесущий планшет – который так и не смог оставить дома, – а затем растягивается на шезлонге рядом со мной. Я остаюсь верной бумажной печати и начинаю листать найденный в холле журнал.

Иногда мы перебрасываемся сообщническими взглядами, дотрагиваемся друг до друга и отпиваем из бокалов превосходный «Совиньон Болгери», который нам принесли.

Наверно, благодаря этой расслабленной атмосфере, счастливому состоянию души и волшебному месту я решаюсь затронуть тему, которая вертится у меня в голове уже несколько дней.

И я выдаю:

– Знаешь, я подумала об идее вернуться в Венецию… и о той квартире, которую ты мне показывал.

Филиппо резко поворачивается ко мне, я полностью завладела его вниманием. И я не разочаровываю его:

– Я согласна, Фил. Ты только не задавайся, ладно? Я готова сделать это лишь потому, что начинаю скучать по Венеции, – пытаюсь перевести все в шутку.

– Правда? – спрашивает он почти с подозрением. Ему сейчас не до шуток.

– Да, правда, – отвечаю, слегка оскорбленная его изумлением.

Филиппо понимается на ноги, подает мне обе руки и, когда я берусь за них, приподнимает меня рывком. Потом обнимает за талию, приближая свое лицо к моему.

– Послушай, Биби, – говорит с терпеливым видом, будто объясняя что-то сложное ребенку, – ты же понимаешь, что это означает, правда?

Я киваю, улыбаясь. Он вздыхает и оглядывается по сторонам, не до конца уверенный.

– Это значит совместная квартира, совместное будущее, совместная жизнь. Понимаешь ли ты это?..

Филиппо смотрит на меня в упор своими ясными большими глазами, легонько притрагиваясь к бретелькам моего купальника пальцами.

– Ты готова на такой шаг?

– Конечно да! – отвечаю твердо, выдерживая его взгляд.

– Ну, тогда давай сделаем это! – восклицает он, отталкивая меня назад. Вижу на его лице лукавую улыбку и тут понимаю его шуточный маневр – я теряю равновесие. Не успеваю даже закричать и падаю в бассейн. Остаюсь некоторое время под водой, прежде чем вынырнуть. Филиппо прыгает следом и плывет ко мне.

– Так нечестно! – рычу, но руками и ногами я уже оплетаю его и губами ищу его губы.

– Не волнуйся, – шепчет он, успокаивая меня, – я здесь, чтобы спасти тебя.

Мы страстно целуемся, прижавшись друг к другу, как единое целое, потом Филиппо прижимает меня к краю бассейна.

– Если хочешь, мы можем поехать посмотреть квартиру. Отправлю мейл в агентство и договоримся на выходные.

Тут почему-то в мои мысли проникает сомнение, словно незваный гость, решивший испортить праздник. Каким образом Леонардо затесался в мои счастливые совместные планы с Филиппо? Какое отношение он имеет к нашим прожектам на совместное будущее? Никакого, совершенно никакого. Я должна изгнать его.

Пока Филиппо ждет моего ответа, я повторяю себе, что независимо от того, какое решение мы примем об этой квартире и переедем или нет в Венецию, – моя жизнь будет продолжаться без Леонардо. Так что я должна немедленно убрать его из этой дилеммы. Сейчас я осознаю, что правильно для меня. Поэтому, расплывшись в самой ослепительной улыбке, говорю:

– Хорошо, давай поедем посмотреть на эту квартиру.

– Ты уверена, Биби? – спрашивает Филиппо с нежностью. Боюсь, он почувствовал мои колебания.

Положив руку на сердце, будто делаю заявление под присягой, я произношу четко:

– Конечно, уверена.

Теоретически, я всего-навсего даю разрешение моему парню отправить е-мейл: я просто присоединяюсь к идее переезда и соглашаюсь принять во внимание недвижимость в Венеции. Но на самом деле, понимаю, что это означает намного большее. Внутри меня это знак перерождения, перелома. Я демонстрирую свою любовь и преданность, ценность наших отношений, я выбираю Филиппо.

– Я счастлив, Биби, – шепчет мне он, прислоняясь лбом.

– Я тоже.

Мы целуемся снова и снова, в то время как небо становится ярко-красным.

Завтра мы возвращаемся в Рим к будничной жизни, но я хочу убедить себя, что кое-что изменилось. Положено начало чему-то новому – совместному будущему с мужчиной, которого я выбрала.

Я даю обещание ему и самой себе и сделаю все, чтобы выполнить его.

Глава 7

По возвращении с выходных в Тоскане все кажется еще более нежным: любовь, работа, ежедневные мелочи.

Наше взаимопонимание с Филиппо усиливается с каждым днем. С тех пор как я сказала ему, что хочу вернуться вместе с ним в Венецию, мы живем в совершенной гармонии, в счастливом ожидании будущего, которое решили разделить.

Возвращение в Сан-Луиджи-де-Франчези тоже оказалось менее травматичным, чем я представляла. Наверное, три дня отпуска были необходимы для душевного облегчения и помогли мне зарядиться новой энергией. А может быть, потому, что началось лето: обожаю это время года! Как бы то ни было – работа спорится хорошо, и мне удается вкладывать душу в то, что я делаю. Я чувствую себя живой и сосредоточенной. И даже Паола заметила это, сделав мне комплимент по поводу моего решения ситуации с одной проблемной зоной фрески, целиком покрытой плесенью. А это большая редкость – когда Паола выражает кому-то одобрение.

Сейчас я решила пятнадцать минут передохнуть и жду Мартино. Он появился снова вчера, после большого перерыва. Я не видела его довольно долго и поэтому предложила ему сегодня выпить вместе кофе на площади Святого Эвстахия, где зародилась в разговорах наша дружба, если ее можно так назвать. Я не совсем уверена, чего Мартино хочет от меня, но поняла, что он действительно нравится мне. И я действительно сожалею, что он отдалился, встретив нас с Леонардо на выходе из церкви. Мартино – единственный человек, с которым я могу говорить об искусстве, не чувствуя себя скучной или оцениваемой. Он неординарен и артистичен, и не задается при этом. Наверное, потому, что он еще совсем молод (или благодаря довольно скрытному характеру), он не слишком серьезно к себе относится, и это делает разговор с ним особенно забавным.

Сейчас одиннадцать утра и уже очень жарко. Рим сияет красотой, воздух наполнен ароматом моря. И я уверена, что это не только мое воображение – в таком мире просто нельзя не быть счастливым.

А вот и Мартино. Он приближается из переулка сбоку от площади своей неповторимой разболтанной и слегка неуклюжей походкой, в джинсах, белой футболке и вездесущих «All Star» в клеточку. В руке он держит огромную пластиковую папку, из тех, что используют художники или студенты для листов большого формата. Я замечаю, что его непослушная челка непомерно отросла.

– Как дела? – я приветствую его поцелуем в обе щеки.

– Хорошо… А ты?

Он произносит это, не ожидая ответа, глядя на меня с легкой меланхолией. Потом опускается на соседний стул, прислоняя папку к одной из ножек стола.

– На самом деле у меня полно дел. В Академии мне добавили еще два курса по рисунку, – объясняет Мартино с независимым видом.

– Ах, так вот почему ты больше не появляешься в этих краях… – не могу удержаться от упрека.

– Ну, на самом деле я покончил с циклом святого Матфея. Хватит монеток. – Он улыбается с облегчением. – Теперь я сосредоточился на другом шедевре Караваджо.

Мы прерываемся на минуту, чтобы заказать два кофе все тому же официанту, который, похоже, уже узнает нас, затем я возвращаюсь к прерванному разговору.

– Ну и что же ты сейчас изучаешь? – Мне любопытно. Слушая его рассказы о жизни перед экзаменами, проводимой над книгами, я переживаю заново счастливые моменты своей университетской поры, когда путешествовала из одного музея в другой в поисках новых стимулов.

– «Мадонна со змеей»[61] в Галерее Боргезе[62].

– Эта картина такая красивая! – отзываюсь с энтузиазмом. – Я знаю о ней, но никогда вживую не видела.

– Нет, не могу поверить… – Он таращит глаза, потом открывает рот, но сразу же закрывает, будто хочет сказать что-то, но ему недостает смелости.

Похоже я поняла и прихожу на помощь:

– Да уж, и это нужно исправить как можно скорее, как думаешь?

– Ну, мы могли бы как-нибудь пойти вместе, – быстро отвечает Мартино.

Мне нравится, когда он отбрасывает стеснение и говорит свободно.

– Ок, но я жду от тебя толкования, достойного лучших критиков.

– Хорошо, я постараюсь… но не жди комментариев как у Филиппе Даверио![63] – улыбается он, дотрагиваясь до пирсинга на брови.

– Еще как жду! И я надеюсь будет пиджак в клеточку и бабочка…

Мы оба взрываемся искренним дружным смехом.

* * *

Простившись с Мартино, я возвращаюсь в церковь и по пути получаю эсэмэс от Леонардо.

Где ты? Почему не отвечаешь?

На дисплее три пропущенных звонка. Я не слышала их, потому что отключила звук телефона и забыла потом включить его.

Вот уже несколько дней Леонардо снова начал искать меня с помощью сообщений и телефонных звонков, но я ни разу не ответила. Я пообещала себе избегать его и стараюсь придерживаться своих намерений. Однако при каждой его попытке контакта моя эмоциональная устойчивость подвергается тяжелейшему испытанию. И сейчас я совсем не уверена, что стратегия игнорирования поможет. Нужно нечто более радикальное, что положит конец этому мучению.

Нет смысла продолжать видеться.

Я решила остаться с Филиппо, на полном серьезе.

Пожалуйста, не ищи меня больше.

Просто, четко и понятно. Может быть, этого довольно, чтобы заставить его замолчать. Правда, не уверена, что это заставит замолчать и мое истерзанное сердце.

* * *

Несколько дней прошло в полном спокойствии. Леонардо больше не проявился, но я по-прежнему насторожена: я выиграла одну битву, хотя и не всю войну. Как видно, достаточно было сказать ему «хватит» с решимостью, без колебания, чтобы он потерял надежду и успокоился. Никогда бы не подумала: потребовалось всего одно ведро воды, чтобы потушить такой огонь, как Леонардо. Этот огонь прекратил выжигать каждый уголок моей жизни. Я никогда больше не увижу и не услышу его. И слепая, коварная судьба, которая однажды позволила нашим дорогам пересечься, уж точно не повлияет больше на мой выбор. А потом время, я уверена, сделает свое дело. Прощай, Леонардо: скоро ты станешь лишь воспоминанием…

Уже почти час, а я продолжаю вдыхать запах темперы и растворителя. Мне просто необходимо прогуляться – подышать немного воздухом и позволить уставшим глазам увидеть свет дня. Хотя сегодня солнце в небе Рима бледное. Оно наполовину закрыто угрожающего вида черными тучами. У меня даже нет зонтика, но надеюсь, он мне не понадобится.

Я иду в офис Филиппо на Виа Джулия, чтобы пообедать вместе. Естественно, переоделась для такого случая, сменив рабочую одежду на белое платье без рукавов с отделкой кружевом: думаю, я могу позволить себе такое теперь, когда я чуть подзагорела. Туфли все равно без каблуков (прости меня, Гайя!) – сандалии с переплетенными ремешками в стиле «рабыни» – писк этого сезона, которому я с удовольствием следую.

Офис на Виа Джулия встречает меня цветными стенами и запахом лазерных принтеров. Здесь внутри царит атмосфера креативности, которая мне нравится. В каком-то смысле, наверное, напоминает офис НАСА со всеми их плазменными дисплеями на стенах, гигантскими сканнерами, пантографами и другими супертехнологичными приборами, назначения которых я не знаю. Повсюду артистический хаос: на полках стеллажей, на полу с геометрическим рисунком. Двое часов, симметрично висящих на дальней стене, показывают время в Риме и Нью-Йорке. Всякий раз, когда я вступаю сюда, меня накрывает волна позитивной энергии.

– Привет, Элена. – Это голос Алессио. Он встает из-за своего письменного стола, демонстрируя тропический загар и новую татуировку на левой руке. – Как дела? – спрашивает с улыбкой, достойной рекламы туристического комплекса.

– Все хорошо, спасибо, – отвечаю кратко. – А Филиппо?

– Он был там вместе с клиентом, – движением головы Алессио указывает на закрытую дверь конференц-зала, – но ты зайди, предполагаю, он уже закончил.

– Ок, спасибо!

– А, подожди! – он останавливает меня, будто только что вспомнил что-то важное. – Флавия просила поблагодарить тебя за крем, который ты привезла ей из Тосканы.

О боже, опять!

– Да что ты, пустяки! – отвечаю с вежливой улыбкой.

Со дня моего рождения эти кремы стали кошмаром. Когда Флавия узнала о нашей поездке в Тоскану, она начала изводить меня эсэмэсками и телефонными звонками, чтобы убедить съездить в очень знаменитый, по ее словам, травяной центр в нескольких километрах от нашего отеля. Все дело в том, что она хотела, чтобы мы привезли ей ценные фитокосметические препараты от морщин, стопроцентно биологические и по космической цене. Я согласилась на эту миссию только из любви к Филиппо и дружбе, которая связывает его с Алессио. Но из-за этой незапланированной поездки мы чуть не опоздали на обратный поезд.

– Флавия с ума сходит по этим вещам, – продолжает Алессио, качая головой со смирившимся видом.

Я улыбаюсь ему из солидарности.

– Ты знаешь, что ей предложили вести вечерние новости?

Представляю, как она – платиновые волосы, накачанные силиконом губы – говорит о событиях ранним вечером на канале «Теленорба[64]».

– Вот это новость! Я обязательно буду смотреть, – поспешно заверяю его и ускользаю, прежде чем Алессио начнет пересказывать мне всю интереснейшую телевизионную карьеру жены.

Легко стучусь и открываю раздвижную дверь конференц-зала. В конце зала вижу стоящего Филиппо, который улыбается светящейся улыбкой. Но мои глаза медленно фокусируются на его собеседнике: широкая спина, покрытая пиджаком из серого льна. Та самая спина! Волнистые волосы, широкие плечи, напряженные мышцы рук. Я вижу его, но не во сне. Я не сошла с ума. Это все происходит на самом деле. И я прекрасно знаю это тело, но не могу привязать его к этой комнате. Мой мозг буксует: какого черта здесь делает Леонардо?

– Ивините… я думала, ты один. – Я не знаю, как мне удается придерживаться правил хорошего тона даже в шоковом состоянии, но сейчас они последняя надежная скала, за которую я цепляюсь.

– Заходи, Биби, мы уже закончили.

Филиппо делает жест, приглашающий меня войти. Я уже не могу тихо удалиться и делаю несколько неуверенных шагов, словно в трансе. Теперь я в состоянии видеть его сбоку, потом анфас, и у меня ощущение, что пол дрожит под ногами. Стараюсь удержать любое неконтролируемое выражение удивления и, зацепившись взглядом за Филиппо, слабо произношу: «Чао». На самом деле мне хочется выпрыгнуть из окна. Прямо сейчас.

– Это моя невеста, – объясняет Филиппо с некоторой фамильярностью, подталкивая меня прямо к дьяволу. – Элена – Леонардо Ферранте. – Филиппо с восхищением указывает на Леонардо, чуть ли не похлопывая его по плечу. – Это шеф-повар ресторана, в котором мы были на твой день рождения, помнишь?

– А, – говорю, как бы вспомнив, – «Ченаколо»?

– Да, а с сегодняшнего дня он клиент нашей студии, – заключает Филиппо.

Видимо, я не понимаю.

– Очень приятно, – я пожимаю ему руку, изображая невозмутимость. Похоже, температура моих щек как минимум 50 градусов, а по спине, наоборот, пробегают холодные мурашки. Я никогда не была хорошей актрисой. Особенно когда перед глазами лихорадочно мелькают картины наших тайных встреч.

– Очень приятно, – Леонардо выдает одну из своих лучших улыбок.

Разряд бессильной злости мгновенно вспыхивает у меня внутри, но я заставляю себя внешне оставаться спокойной.

– Леонардо и его партнер задумали грандиозный проект, – рассказывает мне Филиппо. – Восстановление старой фабрики, выходящей на Аниене. Они хотят устроить там ресторан.

– Ваша студия займется реставрацией? – переспрашиваю, как дурочка. Знаю, что выставляю себя идиоткой, но мозг отказывается принять этот факт: мой любовник только что нанял моего жениха, чтобы тот спроектировал ему ресторан в месте, где мы занимались сексом.

Леонардо кивает, с удовлетворенным и уверенным видом. Он целиком держит ситуацию под контролем. Похоже, его это все забавляет.

– Мы уже побывали там недавно, – продолжает Филиппо. Потом ищет взглядом Леонардо. – Действительно потрясающее место.

– Я очень привязан к нему, – сообщает Леонардо, бросая на меня быстрый испытующий взгляд, – и не могу дождаться, когда там откроется ресторан.

– Мы сделаем все в рекордные сроки. Я ведь сказал тебе: у нас уже есть пара наработок, – заверяет Филиппо. – И в любом случае, я буду лично вести этот проект, – заключает он с торжеством, складывая вчетверо проектный план и убирая его в папку на столе.

Я готова взорваться в отчаянном крике, а вместо этого должна оставаться собранной и приветливой. Страдаю так, будто мне наносят татуировку «изменщица» на груди.

Татуировка… На минуту представляю татуировку у Леонардо… и обстоятельства, которые позволили мне увидеть ее. Но следует изгнать эту мысль как можно быстрее.

Леонардо бросает взгляд на часы:

– Ну ладно, уже поздно. Вам пора на обед. – Он пожимает руку Филиппо: – Мы увидимся через несколько дней. – Потом обращается ко мне: – Элена, приятно было познакомиться. – Смотрит мне прямо в глаза и добавляет с нажимом: – Надеюсь, мы увидимся снова.

Я ограничиваюсь кивком, не произнося ни слова.

Когда наконец Леонардо покидает зал, Филиппо крепко сжимает меня в объятиях и целует в губы.

– Ну что, куда пойдем обедать? Филе баккалы?[65] Или что-нибудь более экзотическое? – спрашивает с большим энтузиазмом, чем обычно.

– Куда хочешь.

Я не могу произнести ничего другого. Сейчас мне не до обеда.

– Ты слышала, какой интересный проект? Это будет настоящим вызовом, – он с удовлетворением улыбается, выключая компьютер.

– Да, идея мне кажется интересной, – стараюсь выглядеть спокойной, но мои актерские способности подводят меня.

К счастью, Филиппо, похоже, этого не замечает и, беря меня под руку, заявляет:

– Знаешь что?

– Что?

– Пойдем в лигурийский ресторан. Я умираю от голода.

А я нет. Мой желудок сжат судорогой, но я усилием воли делаю уверенное выражение лица и говорю: «Ок».

– И побыстрее.

Мы проходим до переулка Делл’Оро, где находится ресторанчик, в который мы часто заходим. Он предлагает превосходные лигурийские деликатесы и потрясающую домашнюю выпечку. Внутри очередь намного длиннее, чем мы ожидали, но нам чудесным образом удается найти столик на двоих, выходящий на витрину. Нас практически сразу же обслуживают, к радости Филиппо, который с такой скоростью сметает тарелку каччукко[66], словно голодал неделю. А вот мне даже одолеть тарелку трофие с песто[67] представляется нечеловеческим усилием. В течение всего обеда я выдаю фальшивые улыбки, делаю вид, что слушаю внимательно серьезные разговоры Филиппо. На самом деле в мыслях я далеко и, глядя на своего жениха, сидящего напротив, я не могу не думать о Леонардо. Как он мог так подло поступить? И самое главное почему? Я не понимаю, куда он метит. Совершенно точно, он задумал одну из тех извращенных игр, в которых я выступаю пешкой, не имеющей особого выбора. Но на сей раз он действительно перешел все допустимые границы, я не позволю, чтобы ему это сошло с рук.

Когда мы выходим из ресторана, снаружи уже стемнело, несмотря на ранний час. Серые, как сталь, низкие тучи обещают скорый ливень. У нас нет зонтика, но сейчас это уже неважно. Я буду почти счастлива промокнуть. Надеюсь, это поможет смыть мысли, которые бомбардируют мой мозг.

– Ты сама вернешься в Сан-Луиджи? – спрашивает Филиппо, провожая меня до угла.

– Да, не волнуйся.

– Ты уверена, что не хочешь, чтобы я проводил тебя? – слышу в его голосе отзвук сарказма. Я знаю, о чем он думает. Моя способность легко теряться в Риме забавляет его и в то же время заставляет волноваться.

– Уверена, – отвечаю с улыбкой, – я уже выучила дорогу.

– Не думаю, что пойдет дождь, – говорит он, глядя на небо. – Но лучше бы тебе поторопиться.

– Хорошо, маэстро.

– Ну, до вечера, Биби! – прощается он, одаряя меня мягким поцелуем в губы.

– До вечера!

* * *

Я быстрыми шагами прохожу квартал в направлении Сан-Луиджи, но, оказавшись вне досягаемости взгляда Филиппо, делаю небольшое отклонение от маршрута и пересекаю Тибр через мост Маццини[68]. Я обязательно должна попасть в одно место и надо сделать это сейчас, не могу откладывать. И я не рискую потеряться, принимая во внимание, что направляюсь в квартиру Леонардо.

Иду быстрым шагом по набережной, почти рефлекторно открываю сумку и оцениваю себя в зеркале пудреницы. Замечаю, что потекла тушь под глазами. Сейчас это не должно беспокоить меня, поэтому удерживаюсь от соблазна подкраситься и привести в порядок волосы. Я ведь направляюсь не с визитом вежливости.

Со злостью, которая пожирает меня изнутри, кладу пудреницу обратно в сумку и достаю мобильный. На нем сообщение от Паолы от 14:11 (пять минут назад).

Ты где?

Пишу ей, что у меня возникли непредвиденные обстоятельства и что я вернусь на работу примерно через полчаса. Думаю, она не обрадуется, прочитав мое сообщение, но потом найду способ извиниться.

Я уже вижу окна квартиры Леонардо, где побывала по возвращении с нашей утренней поездки на море. И сейчас мне кажется, что это было очень давно. Внезапно вспоминаю ощущения этого солнечного дня, когда я чувствовала себя переполненной желанием и удовольствием, а теперь спрашиваю себя, как могла дойти до этого.

Надеюсь, что Леонардо дома. Судя по времени, он может быть на работе или где-нибудь еще, занимаясь неизвестно чем. Но когда я подхожу к дому, вижу его фигуру на террасе. Он бос, в джинсах и расстегнутой белой рубахе (переоделся, до этого рубашка на нем была красная), из-под полуприкрытых глаз смотрит на небо, словно стараясь понять, будет ли дождь. На минуту останавливаюсь, чтобы понаблюдать за ним, наслаждаясь моим превосходством над ним на сей раз. Ведь любой человек, даже Леонардо, оказываясь под чьим-то наблюдением и не подозревая об этом, становится как бы беззащитнее и человечнее. Вот он, этот мужчина, ничем не отличающийся от других: нет никакой причины бояться его. Сейчас у меня нет привычного комка в горле, я не чувствую себя зависимой. Я абсолютно спокойна, уверенна и решительна, хотя собираюсь встретиться с ним.

Внезапно, словно почувствовав мой взгляд на себе, Леонардо поворачивается и видит меня. Непохоже, чтобы он удивился, поднимает руку и улыбается, будто ожидал моего визита. Я выдерживаю его взгляд, не отвечая на приветствие, потом иду к входной двери и еще прежде, чем нажимаю на звонок, слышу, как щелкает замок. Наверное, он не встречал бы меня такой заботливостью, если бы знал, сколько яда я собираюсь выплеснуть на него. Поднимаюсь по лестнице мелкими шагами, с крепкими нервами и напряженными мышцами. Чувствую себя сильной, как воительница, оснащенная лучшими доспехами. Сейчас мне не страшно: я знаю, что, когда наступит момент, я буду готова выдержать атаку. Хладнокровие, Элена.

Дверь в лофт открыта. Меня встречает классическая музыка, мягкая, с соблазнительным женским голосом. Леонардо у рабочего стола кухни, рукава рубашки подвернуты. Перед ним корзина с летними фруктами, которые он нарезает керамическим ножом. Лезвие быстро прорезает сочное брюхо персика, едва касаясь его пальцев и производя ритмичный звук на разделочной доске.

– Входи, – он бросает на меня быстрый взгляд и делает приглашающий жест рукой. И, продолжая шинковать, спокойно добавляет: – Когда я говорил, что надеюсь увидеть тебя, я и не думал, что это случиться так быстро.

Я прохожу несколько шагов, закрывая дверь за спиной. Знакомый аромат щекочет ноздри: это аромат Леонардо, смешанный с запахом персика. Я оглядываюсь вокруг, и сразу же на меня наплывают воспоминания, моменты, которые тогда казались прекрасными, а сейчас у них просто горький привкус. Я переполнена эмоциями, но не позволю им отвлечь меня от моих намерений. Меня заполняет грубая сила.

– Симпатичный у тебя парень.

– Послушай, избавь меня от пустых разговоров! – прерываю его с гримасой нетерпимости и скрещиваю руки на груди. – Мне кажется, я ясно выразилась в последнем сообщении, которое отправила тебе. – Мой голос холодный и острый, под стать лезвию его ножа.

– Ну да, ты была очень прямолинейна. – Леонардо проводит рукой по подбородку, касаясь щетины. – Даже, я сказал бы, категорична.

– Но тебе ведь наплевать, правда?

Я бросаю сумку на пол и приближаюсь к столешнице кухни. Становлюсь напротив него, ища его взгляд.

– И что ты собираешься делать? Можно узнать, на что ты надеешься, к чему приведет этот шаг?

Я сразу же поднимаю руку, прерывая его:

– Подожди, не говори. Я уже знаю, что ты ответишь: «Я просто ищу развлечения», разве не так?

– Боже, что я натворил? Я был непростительно плохим? Никогда не видел тебя такой злой, – он поднимает глаза от своей разделочной доски и разглядывает меня так, будто я отношусь к редкому исчезающему виду. Это еще больше выводит меня из себя.

– Конечно, я разозлена! – я глубоко вдыхаю и расставляю пошире ноги, чтобы чувствовать себя устойчивей, ноги крепко упираются в землю. – Не надо мне рассказывать, что это случайность. Что это судьба привела тебя в его студию!

– Нет, это не судьба, – спокойно объясняет он, растирая фрукты со льдом внутри двух бокалов. Его голос ничуть не изменился. – Я просто обратился в одно из лучших архитектурных бюро в Риме. По-моему, это не такая серьезная проблема, если там работает и Филиппо.

Он произносит это имя, растягивая голос. В то же время наливает неизвестную жидкость в бокалы и энергично помешивает.

– Леонардо… (Я никогда не произношу его полное имя. Я вне себя, но мне удается сдерживаться) …прекрати издеваться надо мной. – Ударяю кулаками по столу. – Это относится ко мне и тебе. Это наше сумасшествие. Зачем вмешивать сюда Филиппо?

– Элена, расслабься. Если ты думаешь, что я расскажу ему о нас, ты ошибаешься, – говорит он, подходя ко мне с двумя коктейлями и бросая на меня искренний взгляд.

У него невероятная способность заставлять меня чувствовать себя неправой, будто я только что выдумала бессмысленную историю и обвиняю его неизвестно в чем. Леонардо приподнимает мою руку и, будто обращаясь с ребенком, зажимает в ней бокал.

– Пей, – предлагает, чокаясь своим бокалом со мной.

Его абсолютная уверенность в себе заставляет меня чувствовать себя беспомощной. Он продолжает ускользать от меня, мешая мне развить тему. Моя злость достигает неконтролируемых размеров.

– Хватит, Леонардо, ответь мне, – прошу его с самым мрачным выражением, которое только могу изобразить, ставя бокал на столешницу. – Объясни мне, зачем ты пошел к Филиппо?

Он совсем не выглядит впечатленным. Отпивает глоток своего коктейля, с удовольствием пробуя его на вкус. Потом обращается ко мне:

– Ответь мне ты на один вопрос. – Его глаза сужаются, будто собираются проникнуть в глубь меня. Морщинки вокруг глаз сейчас придают ему странный вид следователя. – Почему ты здесь?

Я не ожидала такой смены ролей, но отвечаю моментально:

– Сказать тебе, чтобы держался подальше от меня и моего парня.

Он встряхивает головой и отпивает еще глоток:

– Дело не в этом, и ты сама прекрасно это знаешь.

Сейчас он совсем близко, его белая рубашка занимает весь мой обзор, а его запах становится практически непереносимым. Его дыхание опускается, задевая мое ухо.

– Хочу сразу же прояснить, я очень рад, что ты пришла, – и одаряет меня поцелуем в шею.

Я отшатываюсь назад и, прежде чем он успевает остановить меня, выплескиваю коктейль ему в лицо и с размаху разбиваю бокал об пол. На мгновение время останавливается. Мои глаза замирают на осколках стекла и кусочках фруктов на полу и на Леонардо. По его подбородку и волоскам на груди стекает напиток. Я никогда не делала ничего подобного прежде. Чувствую разряд адреналина, пробегающий по венам.

Он отставляет свой бокал и медленно проводит рукой по лицу. Эта его способность оставаться невозмутимым при любых обстоятельствах сводит меня с ума. Я набрасываюсь на него и начинаю дергать за рубашку, разбивая кулаки об его грудь.

– Ты должен выйти из моей жизни. Понял? Оставь меня в покое, прекрати разрушать мою жизнь… Потому что я так решила и ты сделаешь теперь то, что я тебе скажу!

Это должно быть угрозой, но звучит как мольба. Отчаянная мольба.

Он позволяет мне выпустить пар, некоторое время не реагируя, потом быстрым жестом перехватывает мои руки за запястья, заставляя меня повернуться. Он удерживает меня в своих руках, прижимаясь грудью к моей спине, и закрывает рот рукой. Я пытаюсь высвободиться, извиваясь как угорь, но он сильнее и удерживает меня в плену.

– Тс-с. Хватит Элена, послушай…

Это бессмысленно: я вынуждена сдаться – тяжело дыша и с сильно бьющимся сердцем.

– …Я скажу тебе, по какой причине ты здесь, – объясняет Леонардо спокойно, прижимаясь лицом к моим волосам.

Высвобождает одну руку, соскальзывая ею на мое бедро, а другой продолжает удерживать меня за запястья. Добирается до края платья и приподнимает его, поглаживая бедро, которое покрывается мурашками.

– Хотя ты и не признаешь этого, но ты не можешь находиться вдалеке от меня. – У него низкий и глубокий, с запахом алкоголя и фруктов голос.

От знакомого прикосновения его рук у меня кружится голова. Мышцы внизу живота сжимаются в сгусток желания, в то время как Леонардо медленно ласкает меня между ног. Потом его пальцы проникают под трусики в поисках моей уже увлажнившейся вульвы.

– Вот почему ты здесь, Элена, твое тело не лжет, – говорит, безнаказанно двигаясь между моих половых губ.

Волна удовольствия поднимается во мне до самого верха и сталкивается с разумностью и силой воли. Сопротивляться этим рукам очень трудно. Нет, это невозможно! Теплые, умелые. Достаточно одного мгновения, чтобы поддаться снова этому искушению. Мне надо сделать нечеловеческое усилие, чтобы не забыться до конца, собрав воедино то немногое, что осталось от чувства собственного достоинства. Со всей имеющейся у меня энергией высвобождаюсь из его объятий и отстраняю от себя его руки. Собираюсь дать ему пощечину, но он молниеносно останавливает мою руку.

– Скажи мне, что я говорю неправду, – Леонардо вызывающе смотрит на меня своими невозмутимыми темными глазами, снова опасно приближаясь.

Это не так. А может быть, и так. Но это не имеет значения. Главное в том, что он не имеет права так со мною обращаться.

Собираю в кулак все самые негативные мысли, разочарование и злость, которые этот мужчина смог вызвать во мне, и в конце концов мне это удается.

– Иди к черту, Леонардо! – бросаю ему в лицо и резко высвобождаюсь от его хватки.

Отхожу на шаг, глядя ему в глаза, измученная, но решительная и в каком-то смысле свободная. Опускаю руки вдоль тела, повторяя про себя последнее, что сорвалось с губ: «К черту!» Все, хватит, теперь выбор за мной. Даже если я еще что-то к нему чувствую: ностальгию, притяжение или изнуряющее влечение – это не имеет значения.

Я должна думать только о Филиппо. Должна решить, действительно ли я его люблю, и мой ответ – «да», я в этом уверена. Потому что любовь не может быть такой утомительной борьбой, таким приступом головокружения, таким ударом под дых. Любовь – это выбор, когда ты день за днем сконцентрирован на ком-то ради общих интересов. И я выбираю любовь, которая позволяет мне хорошо себя чувствовать, потому что это то, что мне нужно.

– Все кончено. Навсегда, – говорю торжественно, с расстановкой. Поворачиваюсь к нему спиной и ухожу.

Я совсем не чувствую себя победительницей, но знаю, что поступила правильно. Расстояние, отделяющее меня от двери, кажется бесконечным, я прохожу его, молясь, чтобы он остался на месте и не пытался остановить меня. Понимаю, что у меня все получилось, только когда оказываюсь на лестничной площадке и спускаюсь по лестнице. Теперь уже бегом. Леонардо не остановил меня, и я чувствую облегчение, несмотря на комок в горле и желание плакать.

Когда я выхожу на улицу, вижу вдалеке такси. Это знак: я должна уехать отсюда как можно скорее. Прохожу меж двух припаркованных машин и останавливаюсь в начале тротуара, взмахивая рукой. Может быть, Леонардо смотрит на меня с террасы. Но даже если это и так, я не подниму взгляд. Это вопрос мужества, уважения к самой себе.

Такси, как по волшебству, останавливается. Открываю дверь и поспешно исчезаю на заднем сиденье. Улыбаюсь таксисту, чтобы придать себе смелости, но внезапно взгляд затуманивается, и я вынуждена удерживать слезы, моргая ресницами и сглатывая слюну.

– Сан-Луиджи-деи-Франчези, – с трудом выговариваю адрес.

Я раскидываюсь на сиденье, а потом делаю ошибку, которую не должна была допустить, – я оборачиваюсь. Леонардо снова там, на той террасе, его глаза устремлены вниз. Я смотрю на него через окно, и первые капли дождя скользят по стеклу, как мои слезы.

Машина продвигается в нужном направлении, противоположном моему желанию. Я возвращаюсь к своей жизни и, хотя чувствую себя опустошенной, уже больше не оглядываюсь. Леонардо остается далекой точкой. И вскоре я совсем его не увижу.

Глава 8

Мы с Филиппо только что проснулись и завтракаем. Июльское солнце проникает сквозь открытые окна и заполняет кухню светом и теплом. Мы воплощаем собой обычную пару, которая вместе проводит начало обычного дня. Филиппо пьет свой каждодневный горячий горький эспрессо, а я остаюсь верна чашке травяного аюрведического чая. Он со своим планшетом пребывает на сайте architonic.com, в то время как я пролистываю «Коррьере делла Сера», которая в развернутом виде занимает полстола. Он уже выглядит безупречно, одетый чтобы идти на стройку, я еще в шортах и майке, со взлохмаченными волосами и мешками под глазами.

Все гладко, как обычно, нигде не морщит. Моменты из ежедневной домашней жизни.

По крайней мере, снаружи.

Прошло несколько недель с того дня в квартире Леонардо, когда я сказала ему, что все закончено навсегда, и я чувствую себя как выздоравливающий больной. Я здесь, живая и здоровая, но все же еще ослабленная. И знаю, что риск снова упасть в его объятия еще не миновал. Пробегаю мысленно каждую минуту того дня, от разбитого бокала на полу до моего бегства в такси, и мне кажется, что прошел целый век. Леонардо далеко, его больше не существует, он ушел из моей жизни. Он не будет искать меня, не приедет за мной в Сан-Луиджи-деи-Франчези или куда-нибудь еще.

Настоящей проблемой сейчас стало общение с Филиппо. Он теперь рассказывает постоянно о Леонардо, почти каждый день обсуждает со мной новый проект. И приводит при этом столько деталей, что меня это раздражает. Я с трудом переношу это, даже имя Леонардо вызывает во мне дрожь. Мне хочется заставить Филиппо замолчать, запретить ему говорить об этом проклятом проекте реставрации, который его так увлекает, но я вынуждена притворяться, что внимательно его слушаю.

Вот и сейчас.

– Сегодня мне нужно на бывшую фабрику, чтобы проследить, как продвигаются работы, – говорит Филиппо, опуская ложку в баночку с медом. – Если так и будет продолжаться, то мы закончим в рекордные сроки…

– Молодцы, – я не отрываю глаз от своей газеты.

– Получается действительно потрясающе, – продолжает Филиппо. Его лицо озаряется, как бывает всегда, когда он говорит о работе, которая ему нравится. – Я уже рассказывал тебе, что нам удалось сохранить конвейерные ленты и использовать их как часть декора?

О боже, конвейер! Мне становится плохо при мысли о том, что я делала, лежа на нем. Я должна немедленно изгнать эту мысль.

Филиппо продолжает, взгляд затерян на горизонте, воображая то, о чем говорит. Он не обращает внимания, слушаю я или нет.

– Самое потрясающее в том месте – это освещение.

– Да, огромное окно, выходящее на реку, – повторяю рассеянно, не успев прикусить язык.

К счастью, Филиппо увлечен и не заметил моей промашки.

– Рама из бронзы останется, но я хочу еще обдумать геометрию окон. – Он почесывает голову с удовлетворенным выражением.

Хватит, Фил, я так больше не могу! Я не переживу все эти твои рассказы! Пока он говорит, я бросаю взгляд на раздел спорта, в особенности на новость, которая может меня спасти. Пытаюсь перевести разговор в другое русло.

– Смотри-ка! – восклицаю с чувством. – Похоже прогнозы Гайи сбываются!

Филиппо встряхивается:

– В каком смысле?

– Беллотти выиграл Тур-де-Франс.

Приподнимаю газету, показывая ему статью с фотографией Беллотти-чемпиона на фоне Елисейских Полей. Я должна признать, что моя подруга была права. Хотя мне так и не удалось понять, какого цвета у него глаза, этот парень действительно красавчик. В нем, безусловно, есть обаяние, что-то вроде харизмы: кулак к сердцу, а вторая рука вытянута к небу, как у настоящих чемпионов.

– Это знаменитый велосипедист-сердцеед? – спрашивает Филиппо.

– Да, но Гайя все еще надеется, что он успокоится.

– То есть они вместе?

– О боже, вряд ли это можно так назвать, – поднимаю глаза к небу. – Он все время в разъездах, а она сидит одна-одинешенька дома и ждет его, глядя на его фотографию, будто он солдат, ушедший на войну.

– Да ладно, не могу поверить! – он взрывается смехом.

– Клянусь, Фил! Этот Беллотти заставляет ее помучиться. Я никогда не видела Гайю настолько увлекшейся и покорной. Он ее хочет (и даже очень сильно, если верить Гайе), но велел ей держаться от него подальше.

Я улыбаюсь, вспоминая ее рассказы.

– Знаешь, как говорят, – хитро подмигиваю, – достаточно одной ночи страсти, чтобы испортить результаты месяца тренировок.

– То есть Гайя воздерживается? – он со смехом вытаращивает глаза.

– Да. Никогда не видела, чтобы она так долго обходилась без секса, – объясняю, пока Филиппо присаживается рядом и пробегает глазами статью. – Похоже, Беллотти ей много чего наобещал… Ну что ж, он хотя бы выиграл. Представляешь, какая тоска, если бы он не победил.

Филиппо поглаживает мне плечи, легко касаясь пальцами моей обнаженной кожи. Потом целует меня в шею, соскальзывая языком к чувствительной зоне под затылком. Летом он хочет меня еще больше. В последнее время мы часто занимаемся любовью по утрам.

– Какие у тебя намерения? – спрашиваю, сдерживая стон. Если он будет продолжать целовать меня там, я быстро растаю.

– Никаких, Биби, я пришел с миром, – шепчет мне на ухо. Поднимаясь, смотрит на меня с угрожающим видом: – Тебя спасло только то, что я опаздываю на работу, – вздыхает, – когда я вернусь, мы вернемся к этому разговору.

– Я буду здесь, – говорю с намеренно безразличным видом, поправляя лямку майки.

Он идет к дивану, где лежит его сумка и планшет, берет все и забрасывает сумку на плечо. Делает два шага, потом останавливается в центре комнаты.

– Да, кстати, совсем забыл, – говорит, – завтра вечером мы приглашены на ужин в Кастелли[69]. Там будет весь офис.

– В Кастелли? – я знаю, что это в провинции Рима, но не знакома с этой местностью.

– Да. Поедем в летнюю резиденцию Ринальди, – выражается так, будто речь идет о римском папе. – У него вилла на озере Браччано[70]. Говорят, сказочная.

Эторе Ринальди – это владелец архитектурной студии, где работает Филиппо. Я видела Ринальди всего один раз, он произвел на меня впечатление магната, постоянно пребывающего в поисках полезных знакомств и очень успешного в связях с общественностью. Он отнюдь не в идеальной форме для выхода в общество (Ринальди весит около ста килограмм и у него подагра), но тот факт, что он вовсе не шикарно выглядит, похоже, совсем не вредит ему. Несмотря ни на что, идея ужина на берегу озера мне по душе. Наверняка это будет потрясающее место.

– Мне нравится это приглашение! – весело восклицаю я.

Филиппо приближается, чтобы поцеловать меня. Я отвечаю, задерживаясь на несколько секунд дольше обычного.

– Все в порядке? – спрашивает, отрываясь от моих неудержимых губ.

– Да, – утверждаю с улыбкой.

И в этом вся прелесть Филиппо: все хорошо, пока я рядом с ним.

* * *

На следующий вечер Алессио заезжает за нами, чтобы подвезти до Кастелли. Как истинный венецианец, Филиппо прекрасно умеет управлять яхтой, но никогда не получал прав на автомобиль. У меня они есть только благодаря отцу: на следующий день после выпускного он положил передо мной книгу с тестами автошколы, сказав угрожающим тоном: «У тебя два месяца, чтобы ее окончить». Мне тогда пришлось отказаться от каникул на Ибице с одноклассниками. Да, тем жарким летом права я получила, но до сих пор они мне особенно не понадобились. Вспоминаю обо всем этом, устраиваясь поудобнее на заднем сиденье «Мерседеса SLK».

– Привет, дорогая! Как я рада снова видеть тебя! – чирикает Флавия, подвигаясь, ее голос на уровне ультразвука. Она освободила место на переднем сиденье для Филиппо, который живо обсуждает с Алессио систему «умный дом» и аксессуары обстановки.

– Привет, Флавия.

Мы обмениваемся двумя поцелуями в щеки. Она, наверное, только что из студии «Теленорба», судя по макияжу, прическе в стиле Лилли Грубер[71] и костюму в обтяжку. Я в джинсах, футболке и кожаных шлепанцах – на ее фоне выгляжу бродягой. Однако Филиппо специально предупредил меня о неформальном стиле одежде.

– Прекрасно выглядишь, – говорю я.

– О, спасибо. – Флавия улыбается, демонстрируя белейшие зубы между накрашенных губ.

– Я тебя видела в новостях недавно. – На самом деле, когда однажды переключала с одного канала на другой, ее отретушированный бюст появился передо мной, как китчевое видение.

– Оставь, – она пренебрежительно взмахивает рукой. – Знаешь, я привыкла к ток-шоу и передачам светских сплетен. Для меня вечерние новости в новинку.

– Но у тебя же прекрасно получается!

И я действительно так думаю. То немногое, что я видела, заставило меня изменить мнение о Флавии. Она прекрасно смотрится в видеоформате, у нее хорошо поставленная, связная речь. Если бы на меня направили видеокамеру, я бы покрылась холодным потом и запуталась уже на второй фразе.

– Я никогда не знаю, какое выражение лица делать, когда говорю о криминальной хронике, – она встряхивает головой с выражением неудовольствия, – ведь через секунду идет объявление о местном празднике ветчины.

Мы смеемся. Выглядывая из окна, вижу, что мы уже едем вдоль берегая озера. Перед моими глазами открывается безграничная зелено-голубая поверхность, которая при слабом вечернем свете принимает сизоватые очертания.

– Фла, ты помнишь улицу? – спрашивает Алессио взволнованно, бросая взгляд в зеркало заднего вида. У него на шее проступают вены, на обгоревшем от солнца лице бычье выражение.

– Мне кажется, Виа деи Саличи, – мяукает она.

– Да, я тоже помнил, что Виа деи Саличи, – Алессио пробегает пальцами по навигатору, но не может ее найти.

– Погоди, езжай помедленней, – Филиппо делает ему знак притормозить, разбираясь с картой айфона. – По-моему, мы приехали. Еще сто метров. Вот… Здесь направо.

– Точно, это она! – восклицает Алессио. – Давно собирался обновить этот чертов навигатор. – Он хлопает по плечу Филиппо: – Спасибо тебе в любом случае! – и паркуется в ряд с другими машинами класса люкс, заполонившими улицу.

* * *

Алессио позвонил Ринальди, и тот лично встречает нас у входных ворот, идя навстречу неспешной походкой, в бермудах и рубашке с коротким рукавом. У него огромное пузо, и капли пота уже стекают по вискам. Глядя на него, я чувствую себя комфортнее: мягко говоря, передо мной находится воплощение неэлегантности.

– Добро пожаловать! – приветствует нас Ринальди громким голосом. Он в прекрасном настроении, на щеках – яркий румянец.

Филиппо подает ему бутылку вина, украденную из нашей домашней коллекции, – «Бардолино» высшего класса, подаренный нам дядей Бруно некоторое время назад.

– Молодец! – восклицает Ринальди. – Это очень кстати, – добавляет с удовлетворенной улыбкой, оценив этикетку.

Следуя за ним, пересекаем огромный сад, окруженный зажженными факелами, и доходим до галереи напротив озера, где собрались все приглашенные. Я и Филиппо обмениваемся понимающими взглядами – счастливые, что находимся в этом волшебном месте. Лужайка виллы спускается до самого залива и будто сливается с озером. Вокруг дивная природа.

Огоньки поселения светятся на противоположном берегу, а луна, недавно появившаяся на небе, рисует серебристую дорожку на поверхности озера, освещая причал, где пришвартованы яхты. Пара лебедей молча приближается к берегу в поисках корма. Это все настолько волшебно, настолько вне времени, что я застываю с открытым ртом (со мной такое случается при созерцании художественного творения, которое я вижу впервые).

Среди толпы замечаю Джованни и Изабеллу. Иду к ним поздороваться, оставляю Филиппо общаться с Ринальди, который навис над ним с момента нашего прихода. Джованни выглядит еще худее в искусственной подсветке сада, Изабелла прекрасна, как всегда, даже в джинсах и футболке без рукавов (она выбрала то же, что и я… слава богу!). Изабелла взяла с собой замечательного щенка мопса по кличке Сократ, который в этот момент разыгрался, накидываясь на Флавию и прихватывая ее за щиколотки. Чуть дальше вижу Риккардо – холостяка мечты высшего римского света, на сей раз он в сопровождении какой-то Барби.

Я нагибаюсь, чтобы погладить Сократа: он неотразим с этой своей сплющенной морщинистой мордочкой и прекрасно знает, как заставить себя обожать. Внезапно слышу знакомый голос у себя за спиной. Выпрямляюсь, оглядываюсь, и… у меня подскакивает давление. …Леонардо здесь и, по всей видимости, вместе со своим партнером. Я быстро отворачиваюсь в другую сторону, молясь, чтобы он меня не заметил. А он-то какого черта здесь делает? Я думала, это ужин для сотрудников студии, а не для клиентов. Мне хочется инсценировать плохое самочувствие (сейчас не придется даже особенно притворяться) и попросить увезти меня сразу же, но боюсь, в этом нет смысла.

Как и ожидалось, через несколько минут Леонардо оставляет своего друга и подходит поздороваться: «Добрый вечер, Элена». Он просто мастер перевоплощения. Улыбка освещает загорелое лицо и темные глаза. Эти морщинки сводят меня с ума. И эти густые брови, и полные губы. Он такой дьявольски сексапильный. Ненавижу признаваться в этом самой себе.

– Добрый вечер, – окидываю его хмурым взглядом. – Вы тоже здесь?

Нынче одного бокала мне не хватит, я хотела бы обрушить на него целый стол бокалов с шампанским.

– Да уж. – Леонардо пожимает плечами, улыбаясь с невозмутимым видом. – Как и предполагалось, мы снова встретились, – шепчет напоследок.

– Уж точно не по моей воле, – отвечаю злобным шепотом. Чувствую, как ярость поднимается во мне, зажигая щеки, и только появление Филиппо вынуждает меня понизить тон и успокоить злость, закипающую внутри.

Он приветствует Леонардо с сияющей улыбкой:

– Шеф!

– Архитектор, – эхом откликается тот.

– Ты заходил сегодня на стройку? – спрашивает Филиппо тоном, в котором проскальзывает гордость.

То, что они обсуждают ее, – неизбежно, но эта фабрика на Аниене становится моим кошмаром.

– Да, мне показалось, что все превосходно, – отвечает Леонардо. – Вы голодны? – задает он вопрос, сразу меняя тему (видимо, заметил, как я подняла глаза к небу). – Ринальди уже приставил меня к барбекю. У нас потрясающий сибас, – объявляет скромно, но с удовлетворением.

– Не могу дождаться, чтобы попробовать, – восклицает Филиппо. Для него все происходящее абсолютно нормально.

– Ну хорошо, тогда я вас оставлю, – Леонардо оглядывается и устремляет взгляд к камину из туфа, где Риккардо неловко пытается развести огонь. – Пойду на помощь, – говорит, подмигивая нам.

Мы смотрим, как он удаляется в своих заношенных джинсах, которые прекрасно облегают его задницу. (Ну, или по крайней мере я на нее смотрю.) Филиппо поворачивается ко мне, и я сразу же отвожу взгляд.

Пока группа расходится по саду, кто в беседку, кто устраивается на белых шезлонгах, расставленных тут и там, Леонардо перемешивает горящие угли и жестами художника смазывает гриль веточками розмарина, увлажненными маслом. Он расстегнул несколько пуговиц на рубашке и закатал рукава. Там наверняка адская жара, и он, видимо, ужасно вспотел, поэтому достал свою обычную белую повязку и обвязал ее вокруг лба. Я наблюдаю за ним издалека, сидя на шезлонге рядом с Изабеллой. Сократ, ласкаясь, помахивает хвостом у наших ног.

Я смотрю, как Леонардо переворачивает креветки и осьминогов этими уверенными движениями, укладывает элегантным жестом на сервировочные блюда и смазывает своими магическими приправами. Когда такое сильное, мужественное тело выполняет столь деликатную и точную работу, это выглядит потрясающе.

Он так чертовски красив, что мне хочется убить его. Да, я ненавижу его, но при этом хочу всей своей сущностью, даже против собственной воли.

– Какой чудесный вечер, – говорит Изабелла. – Я никогда здесь не была. Это просто рай! Ринальди действительно прекрасно устроился.

– Да уж, благодаря рабству наших женихов… – Мы обмениваемся понимающими улыбками, в то время как Сократ точит зубки о пластиковую ножку одного из шезлонгов.

– Хулиган! – Изабелла берет его за ошейник и прикрикивает: – Нельзя! Плохой!

Улыбаюсь:

– Он, наверное, голоден.

– Да, и правда.

Я беру пса за мордочку и шепчу:

– Сократ, иди вон к тому дяде, он тебя покормит. – Подталкиваю его в направлении Леонардо. «И укуси его за ногу», – добавляю про себя. (Может быть, собаки умеют читать мысли.)

– Ой, он не ест ничего, кроме своих собачьих консервов, – уточняет Изабелла удрученным тоном.

– Ну, значит, наш шеф ему не угодит, – мой голос наполнен сарказмом.

А Сократ, прервав свое путешествие по лугу, разворачивается и снова вцепляется в щиколотки Флавии, которая уже начинает явно высказывать недовольствие.

Теперь Леонардо отошел от барбекю и переместился за мраморный стол пососедству. Шинкует баклажаны для гриля, погружает нож в их сердцевину с точностью убийцы. Потом фарширует сибас ароматическими травами, запуская пальцы в разрез. Я прекрасно знаю эти пальцы, знаю, как они двигаются внутри плоти.

Худющая брюнетка, одетая в рокерском стиле, с асимметричной стрижкой и килограммом браслетов на запястьях, соблазнительной походкой приближается к нему. Я не слышу, о чем они говорят, но она точно флиртует. А он позволяет ей это делать, насколько я вижу. Не могу оторвать от них взгляд, мои внутренности сжимаются, как гадючье гнездо.

Внезапно Леонардо поднимает взгляд и смотрит на меня в упор, вызывающе, бесстыдно. Боже, все это какое-то сумасшествие. Я хочу подняться и исчезнуть вдалеке, может быть, на дне этого озера, но единственное, что я могу, – это повернуться в другую сторону и игнорировать его. Магма чувств зажигается в моем сердце, где злость опасно смешивается с желанием, проскальзывающим под кожей.

* * *

Во время ужина все гости говорят комплименты шефу. Продолжительность этих похвал и одобряющих комментариев между тостами невыносима. Повсюду разбросаны пустые бутылки из-под ценных вин, и все уже выглядят порядочно навеселе. Даже у Филиппо, который никогда не теряет контроль, блестят глаза и по губам блуждает улыбка. Все пьяны, кроме меня. Несмотря на то что у меня есть мотив, сегодня вечером я совсем не хочу напиваться.

Когда Риккардо заказывает диджею (да, тут есть даже диджей) поставить песню Pink Floyd «Another brick in the wall», женщины начинают танцевать, мужчины тоже принимаются дергаться, пошатываясь, на лужайке. Все собираются в саду и через мгновение превращаются в единую массу, которая приплясывает в унисон. Ринальди, абсолютно пьяный, подтягивает меня к празднующей орде и начинает двигаться в некоординированном тяжеловесном танце. Он похож на желатин, вздрагивающий в такт музыке. Я следую за ним, обозначая танец еле намеченными движениями, и с трудом сдерживаюсь от смеха. Недалеко от себя вижу Леонардо, который танцует с брюнеткой. Но когда его взгляд пересекается с моим, чувствую потребность спрятаться за тушей Ринальди, повторяя себе, без особого убеждения, что я неплохо двигаюсь.

Атмосфера наполнена такой эйфорией, что Барби, пришедшая с Рикардо, пользуясь случаем, инсценирует подобие стриптиза, невозмутимо приподнимая мокрую футболку над искусственной грудью, к радости присутствующих мужчин.

Флавия немедленно следует ее примеру – королева силикона на этом празднике – это должны видеть все. И вот один за другим, гости снимают футболки и рубашки.

Праздник уже принял неудержимое направление, и непонятно чем это кончится. Музыка продолжает литься из колонок, и полуголые тела импровизируют без тормозов: босые ноги на лужайке, поднятые к небу руки. Это похоже на какой-то языческий ритуал слияния с природой. И тут Риккардо подает идею искупаться в озере. «Все голышом!» – кричит, сняв с себя брюки, разбегается по пляжу и бросается в воду. Гости следуют за ним. Только Ринальди с трудом переводит дыхание на шезлонге в компании Сократа. Я хотела бы последовать его примеру, но Филиппо берет меня за руку и, несмотря на мои протесты, тащит меня к берегу:

– У тебя пять минут, чтобы раздеться, иначе брошу тебя в воду как есть!

В конце концов сдаюсь и снимаю джинсы и блузку, оставаясь, как все, в нижнем белье. Хорошо, что мне в голову пришла гениальная идея подобрать по цвету трусы и лифчик перед выходом. Мысль о том, что меня видят неодетой одновременно Филиппо и Леонардо, вызывает дрожь. Филиппо берет меня за руку, и мы присоединяемся к остальным гостям, которые продолжают праздновать в воде.

Говорят, это озеро всегда спокойно. Неправда. Его вода совсем не спокойна и даже не пресна, она порождает темную волну желания. Филиппо брызгает на меня, потом руками обнимает за бедра и приподнимает сзади, целуя в шею. Чувство удовольствия сбегает вниз от затылка, пронизывает мою спину и оказывается между ног. В метре от нас Леонардо, опасный, как акула. И снова, на миг, мы встречаемся взглядами и подводный разряд тока соединяет наши тела, погруженные в единую среду.

Я чувствую, как меня пронизывает непереносимая сексуальная энергия. Мне нужно немедленно выйти из этого мутного озера.

– Я пойду обсушусь. Извини, но мне что-то холодно.

Я высвобождаюсь из объятий Филиппо и, игнорируя взгляд Леонардо, спешу на берег.

* * *

Темно. И темнота позволяет мне спрятаться. Кто-то еще в воде, кто-то уже на пляже, разжигает костер.

Похолодало. Я собираю одежду, оставленную на берегу, потом беру полотенце из общей кучи и обертываю его вокруг тела. Босыми ногами пробегаю по дорожке, которая ведет к пристройке виллы, следуя линии желтоватых фонариков, встроенных в лавовую породу. Толкаю деревянную дверь и оказываюсь внутри. В комнате успокаивающее тепло. В центре, рядом с винтажным диваном из кожи, изысканная люстра отражается на стенах теплыми оранжевыми бликами, а в углу фонтан пара выпускает капельки воды и распространяет в воздухе приятный сосновый аромат.

Опускаю одежду на дизайнерский стул (Филиппо наверняка знает, кто его спроектировал) и приближаюсь к зеркалу во всю стену. Снимаю мокрое белье и завязываю полотенце на уровне груди, превращая его в некое подобие мини-платья. Потом проверяю лицо и замечаю, что макияж поплыл в воде, размазываясь под глазами. Пытаюсь подправить его руками, но бесполезно – придется быть похожей на панду. Отдаляюсь на несколько шагов от зеркала и нагибаюсь вперед, чтобы встряхнуть волосы, оставляя на мраморном белом полу множество мелких капелек. Потом решительным жестом отбрасываю волосы назад. Они неуправляемы! Длиной уже доходят ниже плеч. Эта бесформенная грива начинает меня раздражать: на следующей неделе пойду к парикмахеру.

Приводя в порядок пальцами влажные непослушные прядки, слышу звук за спиной. Кто-то открыл дверь.

Запахнув плотнее полотенце, я мгновенно оглядываюсь, и земля уходит из-под ног. Это – Леонардо. Я смотрю на него, как на сатану. У него мутный взгляд, мокрые волосы и борода, обнаженный торс, плавки прилипли к влажной коже.

Я не в состоянии ничего сказать, не могу открыть рот, потому что боюсь, что сердце выскользнет наружу.

– Привет, Элена. – Он прислоняется к двери и, протянув руку за спину, поворачивает ключ в замке.

Я встряхиваю головой и отхожу на шаг.

– Убирайся! – приказываю безапелляционным тоном.

Я действительно хочу, чтобы он ушел, но не могу отвести от него взгляд. Он такой притягательный, что мне становится плохо.

– Убирайся, – повторяю с усилием, – или я начну кричать.

– Давай, кричи, – Леонардо приближается, заполняя мое пространство своим волнующим присутствием.

– Того, что я сказала тебе в последний раз, тебе не достаточно? – я выдерживаю его взгляд, изображая спокойствие. – А мне казалось, что я ясно выразилась.

Он улыбается, игнорируя мои протесты. Обхватывает меня за талию, отодвигая руки от груди. Я чувствую, как узел на полотенце ослабляется над грудью, и молюсь только о том, чтоб оно не соскользнуло.

– Ага, то есть я не так понял… Мы ведь не смотрели друг на друга, правда, Биби?

Я ненавижу его, он должен исчезнуть из моей жизни.

– Я смотрела не на тебя, а на брюнетку, которая на тебе висела. Мне нравится ее стрижка.

Я продолжаю обороняться с помощью иронии, но его уверенность подавляет меня. И он может сделать со мной все, что хочет.

– А я вот смотрел именно на тебя. – Он кладет мне руки на плечи. – Может быть, я ошибаюсь, но мне казалось, что ты хотела что-то сказать мне взглядом. – Его голос сейчас подобен бархату.

– Да, я хотела сказать тебе, чтобы убирался к дьяволу и исчез из моей жизни, и в особенности с этого праздника, поскольку я не могу этого сделать, – торопливо бормочу я.

Касание его кожи к моей непереносимо. Я чувствую себя почти изнасилованной его опытными, знакомыми руками. Думаю о Филиппо, о его нежных, мягких руках, но в тот самый момент, когда представляю его себе, образ растворяется, теряя четкость. Никто никогда не касался меня так, как Леонардо. Я смотрю ему в глаза, и опасная дрожь пробегает по спине. Не могу объяснить это внезапное желание тепла, которое пронизывает все внутри меня, эту опасную покорность. Видимо, уже слишком поздно.

– Ты об этом думал, связавшись с Филиппо ради своего проекта? Ты надеялся на ситуации, подобные этой, – улыбаюсь, понимая, что сдаюсь. Инстинктивно бросаю взгляд на окно и с облегчением замечаю, что ставни закрыты. – Но это была плохая идея, Лео.

Он берет меня за подбородок и захватывает мои губы своими. Я пытаюсь оторваться, но это невозможно. Не могу оттолкнуть Леонардо. Хочу целовать его.

Нетерпеливыми руками провожу по его щекам, касаясь пальцами влажной колючей бороды.

– Ну что мне с тобой делать? – спрашиваю в бессилии, сдавшись.

Леонардо закрывает глаза, мои руки ищут его волосы.

– Ты просто должна прислушаться к тому, чего хочешь, – шепчет искуситель.

Внезапно мир снаружи, за этими окнами, перестает существовать. Я не слышу больше голосов остальных, криков, звуков вечеринки, свиста ветра. Слышу только его, Леонардо. И наше горящее желание, независимо от того, хорошо это или плохо.

Наши языки ищут друг друга, изощряясь в ласках, наше сбившееся дыхание сплавляется в единое, влажное и глубокое.

Леонардо сдвигает угол полотенца и запускает под него руки, которые быстро пробегают по моим бокам и соскальзывают на ягодицы, жадно их стискивают и следуют по окружности, затем его пальцы начинают с нежностью эксперта ласкать анальное отверстие. Вижу в его глазах блеск вожделения. Он крепко прижимает меня к себе, давая почувствовать свое готовое высвободиться желание. Одной рукой он придерживает свою эрекцию и медленно проникает в меня пальцем. Я чувствую, как он продвигается вглубь, при каждом движении моя кожа поддается, открываясь его умелым рукам. У меня вырывается стон.

– Мы ошибаемся, – бормочу, – мы должны остановиться. – Но, говоря это, обхватываю его руками за шею и ищу губами его сосок. Полотенце соскальзывает, отрывая грудь.

– Ты хочешь меня, Элена. Я чувствую это, – шепчет он и отбрасывает полотенце на диван. Теперь я полностью обнажена. – И я хочу тебя, – его голос опьяняет меня, наполняя теплом. Его глаза пригвождают меня к месту.

У меня нет сил говорить. Я хочу того же, чего хочет Леонардо. Это правда. Желание проникает в мою кровь, заполняя каждый сантиметр моего тела.

Леонардо подталкивает меня на диван и, спустив трусы, устраивается между моих ног. Его губы, ненасытные, заполняют мой рот. Бесконтрольно мои бедра поднимаются навстречу ему. Леонардо повсюду, на коже и в сердце, он подчиняет меня, отнимая у меня дыхание, пожирает меня языком и руками, и мое тело отвечает. Я жажду почувствовать его внутри себя, таким, как сейчас, безжалостным и жестким.

Это почти случилось, но голос снаружи останавливает нас.

– Биби, ты здесь?

Это Филиппо. Он стучит костяшками пальцев в дверь. Разряд адреналина и страх парализуют меня.

– Да, – отвечаю, стараясь контролировать дрожь в голосе, – я одеваюсь.

Леонардо продолжает неподвижно лежать на мне, почти внутри меня, и наше дыхание смешивается. В панике, резко отталкиваю его и поднимаюсь. Рефлекторно поднимаю полотенце и прикрываюсь.

– Скоро подадут десерт, – продолжает Филиппо, – ты придешь?

– Сейчас буду, любимый. Минутку. – На сей раз голос у меня тонкий и нервный.

У меня темнеет в глазах, и чувство вины отдается острым головокружением, смешиваясь с неудовлетворенным желанием. Лихорадочно натягиваю трусы, застегиваю лифчик и набрасываю одежду.

Леонардо тем временем разлегся на диване, ничуть не обеспокоенный. Скрестив руки за головой, приподнимает бровь. «Биби», – шепчет он с оскорбленным видом. Мне хочется надавать ему пощечин и одновременно зацеловать его.

Я встряхиваю волосами перед зеркалом и чувствую в это время его взгляд на себе. Оборачиваюсь, чтобы сказать что-нибудь, и застываю. На меня снисходит понимание, что я по-прежнему хочу его. Если бы Филиппо не был там, снаружи, я бы обняла его. Меня тянет облизать его, почувствовать его вкус и начать с того момента, где мы прервались, чтобы избавиться от этого проклятого желания.

– Не двигайся! – произношу угрожающим тоном, направляясь к двери.

Он устраивается поудобнее на диване и поднимает руки в знак смирения. Успокаивающее выражение появляется у него на лице, мол, «иди, все в порядке».

Открываю дверь и сразу же захлопываю за спиной. Вижу Филиппо, сидящего со скрещенными руками на парапете дорожки. Ногой он зарывает и снова откапывает один из фонариков дорожки, появляющийся из брусчатки.

– Эй, – он поднимается и идет мне навстречу. – Тебя все не было. Я начал беспокоится!

Он обнимает меня за талию нежными руками. После того, что сейчас было, ощущать это касание мучительно.

– Ну ты же знаешь, какая я, – опускаю взгляд: врать ему прямо в глаза не смогу. – Я всегда долго переодеваюсь.

Ужасно себя чувствую. Потому что это он мужчина, которого я люблю. И мне бы хотелось, чтобы метеорит упал на воспоминания о том, что произошло пять минут назад. Хотя следы случившегося еще ношу на коже и в сердце.

* * *

Обнявшись, мы с Филиппо доходим до пляжа и садимся у костра, присоединяясь к остальным. Все едят десерт из амаретто, приготовленный Леонардо. Одно из его творений. Я силюсь попробовать, но не могу проглотить его. Что-то скребет у меня в горле, и это чувство усиливается, когда через какое-то время шеф присоединяется к нам, насвистывая, будто после сеанса расслабляющего массажа. Он выждал какое-то время, прежде чем выйти из пристройки. Девушка со странной стрижкой приближается к нему с заискивающим видом.

– Этот десерт феноменален, – нахваливает Флавия, – хочу рецепт!

– Очень жаль, но это секрет. А секреты, как известно, не выдают, – отвечает Леонардо, глядя в мою сторону.

Я прислоняюсь к спинке шезлонга, опустошенная, совершенно без сил. Чувствую, как влажность озера проникает в мои кости, как мышцы сдаются. Я хочу уйти отсюда.

Алессио, будто моя мысль дошла до него, поднимается с земли и, потягиваясь, говорит:

– Что будем делать? Уже почти пять. Наверное, пора ехать, что скажете?

– Конечно, поехали! – Я поднимаюсь, собирая последние силы. Луна зашла, и за горизонтом меня ждет новый восход.

Мы въезжаем в Рим, освещенный первыми лучами солнца. Я хотела бы заглушить этот свет, заставить умолкнуть птиц и вернуть ночь. Тишину. Я не готова к новому дню. Сейчас я просто хочу спать.

Глава 9

До моей остановки осталась еще одна. Сегодня утром в метро народу меньше обычного, и мне удалось сесть. Я уже несколько минут смотрю рекламу на экранах вагона, с репертуаром событий и спектаклей, организованных муниципалитетом. После объявлений с аудиоэффектом морских волн, появляется цитата, написанная большими буквами: «Существует только одно время года – лето, настолько прекрасное, что остальные просто обрамляют его. – Эннио Флайано». Истинная правда. Быть несчастливыми летом – преступление.

Это первый выходной августа, а я еду на работу. Иногда я спрашиваю себя, откуда у меня достает сил в субботу встать с постели в семь утра. Наверное, это мой способ оставаться привязанной к реальности, чтобы сохранить минимум мысленного равновесия: до тех пор, пока я знаю, что мне нужно закончить реставрацию, моя жизнь выглядит имеющей смысл.

На прошлые выходные, после вечеринки на озере, мы с Филиппо поехали в Венецию. Я пообещала ему и не пожалела об этом. Мы пошли посмотреть квартиру его мечты, которая нам обоим показалась потрясающей – намного лучше, чем на фотографиях. Мы мечтали, прогуливаясь по пустым комнатам, представляя себе нашу жизнь среди этих светлых, комфортных стен, но пока не дали окончательное согласие. Это важный шаг, и я до сих пор не уверена, что хочу предпринять его.

И вопрос не только в цене.

После того, что произошло на вечеринке, у меня в голове полный хаос. То я люблю Филиппо до безумия, то вдруг его постоянное внимание, его нежные жесты немного раздражают меня, и сразу же начинается непроизвольное сравнение с другим. Пытаюсь подавить это, но Леонардо – как болезнь, не оставляющая мне выхода. Это наваждение сильнее моей воли.

В Венеции я виделась с родителями, которых мне очень не хватало все эти месяцы: они показались мне помолодевшими и спокойными. Особенно отец, который переживает пенсию намного лучше, чем я могла себе представить. Бывший лейтенант Лоренцо Вольпе даже начал занимается театром – своей старой страстью. Похоже, у него есть талант, и я узнала от мамы (поклявшись никому не говорить), что он даже подрядился статистом в кино.

Единственная досадная нестыковка выходных в Венеции – то, что я не увиделась с Гайей. Правда, ее отсутствие было оправданным. Ее ненаглядный Самуэль, выиграв Тур-де-Франс, похитил ее и увез в отпуск на Мальдивы, пообещав дни и ночи страсти. Наконец-то он решил стать ее полноценным парнем и, судя по тому, что мне пишет Гайя, у него талант и в этой сфере.

* * *

Я только поднялась из метро на поверхность и оставила за спиной Колизей, как услышала звонок телефона в сумке. На экране надпись «НОМЕР НЕИЗВЕСТЕН». Кто это может быть? Я начинаю потеть, уверенная, что это Леонардо. За секунду подготавливаю воинственную речь и готова ответить.

– Элена? – Женский голос, сопровождаемый легким свистом.

– Да, – отвечаю на выдохе. Опасность миновала.

– Привет, это Габриэлла. – Теперь этот голос, спокойный и расслабленный, принимает очертания знакомого лица. Это же Борраччини! Что ей нужно в восемь тридцать в субботу утром?

– Добрый день, профессор! – восклицаю, стараясь казаться как можно бодрее.

– Послушай, я в поезде. Скоро приеду в Рим! – Вот так сюрприз! – Сегодня во второй половине дня я провожу конференцию в «Летней школе реставраторов», но утром думала зайти посмотреть, как продвигается работа.

Дрожь ужаса пробегает у меня по спине.

– Вы хотите заехать в Сан-Луиджи? – Дурацкий вопрос! Разве она не достаточно ясно выразилась?

– Да. Как только прибуду на вокзал.

– Отлично. Я очень рада. Я как раз туда иду, – изображаю энтузиазм, при этом думаю о том, что еще не успела сделать с фреской. Паника.

– Предупреди ты Чеккарелли, пожалуйста, – она резко обрывает разговор, будто в спешке. – И будьте в церкви к одиннадцати. Я приду к этому времени.

– Хорошо, профессор, – стараюсь спрятать волнение за деловым тоном. – Тогда увидимся позже.

* * *

Ускоряю шаг, и, игнорируя красные светофоры и пешеходные переходы, мне удается чудесным образом дойти до места раньше девяти. Я вспотела, у меня пересохло в горле, будто я пробежала десять километров в гору, но, как только вхожу в ворота, прохлада и спокойствие этой церкви оказывают на меня успокаивающее воздействие.

Паола уже на стремянке, в рабочем комбинезоне, ее волосы, как обычно, собраны на затылке.

– Ты пунктуальна сегодня утром!

– Как всегда, разве нет? – отвечаю с иронией. Обычно, несмотря на уморительные усилия и десять установленных по времени друг за другом будильников, ранее десяти я не бываю на работе. – У нас гости, – информирую ее, быстро надевая комбинезон поверх брюк и футболки.

– То есть? – Паола поворачивается с любопытством.

– К нам едет Борраччини, – отвечаю, закатывая рукава, пока поднимаюсь по стремянке. – Она только что позвонила мне.

– А-а-а, – реагирует Паола слегка раздраженно. – И зачем она сюда придет?

– Посмотреть – так она мне сказала, – и признаюсь, это слегка волнует меня.

– Ответственная за эту реставрацию я, ты должна опасаться моего мнения, а не ее, – сухо уточняет Паола.

– Конечно, Паола. Но это все же она нашла мне эту работу, и я хочу произвести хорошее впечатление.

– Да, но если тебе удалось ее выполнить, в этом только твоя заслуга.

Я застываю с открытым ртом: Паола впервые говорит мне комплимент. Я даже не уверена, что правильно поняла, поскольку она стоит ко мне спиной, но мне хотелось бы верить в то, что услышали мои уши.

– А вообще такие сюрпризы мне никогда не нравились, – бормочет Паола желчно.

– Ты права, – подыгрываю нахально. – К черту Борраччини и ее манию контроля!

Паола бросает на меня странный взгляд, который я принимаю за сообщнический. Мне кажется, что общий враг скорее делает нас солидарными, чем месяцы совместной работы.

– У меня тоже для тебя новость, – говорит она спустя некоторое время.

– Хорошая? – я оборачиваюсь и смотрю на нее сверху, с лесов, широко распахнутыми глазами.

Она кивает, улыбнувшись.

– Отец Серж рекомендовал нас «Академии Франции», дабы там обратили на нас внимание. Вероятно, они будут иметь нас в виду для последующих реставрационных работ.

– Прекрасно! Тогда это нужно отпраздновать! – я так рада, что готова соскочить со стремянки, чтобы «дать ей свои пять», но, пожалуй, на сегодня Паола уже достаточно открылась.

* * *

Мы целиком погружены в работу, когда низкий вибрирующий голос раздается у нас за спиной:

– Добрый день, девушки!

Это она, Габриэлла Борраччини – королева реставрации. Поднимается по ступеням и останавливается в центре капеллы, во всем блеске своих пятидесяти лет. Она будто только что вышла из салона красоты, неподражаемая: каре в стиле двадцатых, на губах – ярко-красная помада, щеки оттенены мазками румян. На ней плиссированные бежевые брюки, футболка в бело-синюю полоску и оригинальное колье из гигантских черных жемчужин, связанных белым шнуром (я тоже такое хочу!). На ногах – вездесущие Tods, цвета которых она меняет в зависимости от сезона (сейчас они белые), а через плечо – дорогой портфель из синей кожи.

– Добрый день, – отвечаю, спешно спускаясь с лесов. – Добро пожаловать. Путешествие прошло хорошо?

Осознаю, что, несмотря на недавнюю протестующую речь, я инстинктивно начинаю прогибаться перед Борраччини. Ничего не могу поделать: эта женщина наводит на меня страх.

– Да, спасибо, – отвечает она, обменявшись с Паолой холодным кивком. Та, в отличие от меня, ничуть не обеспокоена, даже скорее выглядит еще более отдаленной и раздраженной, чем обычно.

– Ну что, как продвигаются работы? – Сеньора профессор кидает быстрый взгляд на фреску «Вознесения…», над которой, даже не шелохнувшись, продолжает работать Паола, потом приближается к моей стене с фреской «Поклонение волхвов».

– Она еще не закончена, – я оправдываюсь, как школьница.

– Да, действительно, еще многое нужно сделать, – кивает Габриэлла. Она подпирает рукой подбородок. Взгляд острый, изучающий. – Пожалуй, я бы добавила немного глянца здесь и оставила матовой вон ту область. А выражения на лицах надо больше выделить. И этот красный не пойдет.

Ну вот, она нашла изъян. Когда Борраччини говорит «так не пойдет», обычно это означает, что надо все переделывать.

– На самом деле этот цвет очень близок к оригиналу. В любом случае, работу еще предстоит закончить, – вмешивается Паола, выступая в мою защиту.

Не могу поверить! Что это? Может быть, Паола просто обозначает свою территорию, ставя непрошеную гостью на место: дескать, если кто-то и может меня критиковать, то это только она и никто другой.

– Конечно, без сомнения, – отвечает дипломатично Борраччини. Я не ожидала такой уступчивости с ее стороны. – Ну что ж, похоже, вы хорошо сработались вместе, – добавляет затем, будто желая сменить тему.

– Да, – отвечаю, и за Паолу тоже.

Профессорша смотрит на меня, с тенью язвительной улыбки:

– Значит, Паола не заставила тебя убежать на следующий же день, как большинство твоих предшественников.

– Нет, почему? Все очень хорошо, – отвечаю я, при этом замечаю, что лицо Паолы потемнело. Скулы стали твердыми и напряженными, как случается всегда, когда она злится.

– Я никого не заставляю бежать, если человек проявляет желание остаться и по-настоящему работать, – отвечает Паола ледяным тоном.

И снова это выглядит комплиментом в мой адрес.

На мгновение повисает тяжелая тишина, и обе женщины обмениваются взглядами повышенного напряжения. Я сразу подключаю воображение: между ними есть что-то незаконченное, возможно, академическое соперничество – или, кто знает, может, дело в мужчинах?

Борраччини первой разряжает обстановку фальшивой улыбкой.

– Ну ладно, девушки, не буду вас больше отрывать от дела. Поеду в «Школу реставраторов». – Она поправляет портфель. – Было приятно увидеться с вами. Хорошей работы!

Я наблюдаю, как Паола следит взглядом за Борраччини, пока та не скрывается из виду. Выражение ее лица удерживает меня от любых вопросов, даже любых звуков – я почти не дышу. В последующие часы мне лучше работать в полной тишине. Я должна стать невидимой.

* * *

Я наконец-то дома, без сил. Открываю дверь и произношу «чао», бросаю ключи в вазочку у входа, неуклюже высвобождаюсь из кроссовок, иду вдоль коридора. И только тут, подняв взгляд от пола, вижу, что, кроме Филиппо, меня ждет кто-то еще.

Гайя улыбается и кричит: «Сююююрприииз!»

Боже, не могу поверить! Я настолько счастлива, что чуть не плачу: я не видела свою подругу уже пять месяцев – и вдруг она здесь, передо мной, вся обожженная солнцем Мальдивов, в конце этой долгой летней субботы.

– Скажи ему спасибо! – Гайя указывает пальцем с фиолетовым ногтем на Филиппо. – Это его идея.

Потом распахивает руки, чтобы обнять меня и зацеловать. Я замечаю, что на губах у нее тоже фиолетовый блеск – цвет этого лета.

– Вот балда! А почему ты так долго не приезжала? – я крепко обнимаю ее, буквально тая на ее мини-платье из зеленого шелка. Гайя вся ароматная, в то время как я вспотевшая, сегодня действительно душный день. Я ищу взглядом Филиппо и шепчу ему «спасибо» одними губами. Это очередное доказательство того, что он действительно меня любит.

Гайя объявляет, что останется на выходные, и эта мысль меня электризует. Забываю рабочую субботу и стресс от визита Борраччини. Гайя, как всегда, в форме и еще красивей без двенадцатисантиметровых каблуков, просто в обычных «сандалиях рабыни» с ремешками. Но с ее волосами яркого блондинистого оттенка, ухоженными ногтями и безупречной сияющей кожей, она гораздо более гламурная рабыня, нежели я.

– Ну ладно, девушки, оставлю вас одних: я пойду к Алессио и Джованни на мальчишник. – Филиппо удаляется, и по выражению его лица понимаю, что парочка Элена–Гайя его немного пугает. Он подмигивает мне и говорит: – Не слишком меня обсуждайте.

– А ты не заигрывай там с девушками вместе со своими приятелями, – отвечаю, тоже подмигивая.

После ухода Филиппо, я и Гайя выпиваем по «Беллини», сидя на диване. На мгновение у меня возникает чувство, что я вернулась в Венецию, в свою холостяцкую квартиру, и притом совершенно отчаявшаяся. Воспоминание о наших добрых вечерах взаимопомощи с орешками и мороженым моментально помогает мне восстановить то ощущение интимности, которого мне так не хватало все эти месяцы.

– Ну что, перед приездом я провела расследование и выбрала пару местечек для наших вечеринок, – говорит Гайя, размахивая у меня перед глазами целой пачкой билетов и приглашений на разные вечеринки и спектакли. – Зная тебя, уверена, что ты жила как взаперти и понятия не имеешь о римской летней жизни.

Гайя, в общем-то, права, хотя… Мысли невольно переносятся к вечеринке на озере, к Леонардо и всем тем безумствам, которые мы делали с ним. Я хочу рассказать ей обо всем, но чувствую, что подходящий момент еще не настал, поэтому ограничиваюсь следующим:

– Ты только приехала и уже мне выговариваешь! Давай поговорим о том, что ты мне можешь рассказать, дорогая!

Гайя устраивается поудобнее на диване, профессионально надувает полные губки и вынимает из своей белой сумки с бахромой от Баленсиага номер журнала «GQ», демонстративно кладет мне его на колени.

Беру журнал и застываю с раскрытым ртом. На обложке Самуэль Беллотти – обнаженный торс и рваные джинсы, растрепанные светлые волосы с медным оттенком и этническое ожерелье на шее. Упорный, уверенный в себе взгляд. Он кое-кого мне напоминает.

– Слушай, а какого цвета у него глаза? – это первый вопрос, который вырывается у меня. Даже по этой фотографии непонятно: серые, зеленые или карие?

Гайя весело смеется.

– Они меняются в зависимости от настроения! – Она забирает обратно журнал и разглядывает обложку с мечтательным видом. – Представляешь, он теперь еще и писателем стал. – Она вздыхает. – В электронной версии журнала он ведет свой блог, где рассказывает о том, как проводят свои дни такие известные спортсмены, как он. На самом деле пишут всё журналисты из редакции, но ты не можешь себе представить, какое количество женщин оставляют там комментарии.

– А ты не ревнуешь?

Гайя кивает со смиренным видом:

– Поначалу меня это задевало, мы даже поругались. – Она замолкает и смотрит на меня растерянно, будто сама не верит в то, что собирается сказать. – Но он поклялся, что любит только меня. И я ему поверила, Эле. – Гайя настороженно улыбается, ожидая моих комментариев. – Ну и?.. Ты не хочешь сказать мне, что я доверчивая дурочка? – спрашивает.

– Нет, не хочу, – отвечаю. – Почему мужчина не может любить тебя по-настоящему? Назови мне хоть одну причину. И вообще, ты мне расскажешь или нет, как все было на Мальдивах? Какая ты скрытная сегодня! – я подбадриваю ее, потому что эта слащавая атмосфера начинает раздражать меня.

– Прекрасно. Я бы хотела, чтобы это продолжалось дольше, – отвечает она, прикусывая губу. – Дело в том, что сейчас он готовится к последним соревнованиям сезона.

– Тебе его не хватает?

– Ужасно! Моя первая мысль, когда просыпаюсь утром, и последняя перед тем, как заснуть, – о нем. Я знаю, что это смешно, и сама иногда пугаюсь! Я боюсь, что совсем одурела по вине Самуэля!

– Да, я знаю, как это бывает, – вырывается у меня.

Гайя улыбается мне, думая, что речь идет о Филиппо. Но, к сожалению, это не так.

– Я снова встретила Леонардо.

Ну вот, я сказала это.

– Леонардо? – восклицает подруга, недоверчиво вытаращив глаза.

У меня все сжимается внутри от звука его имени, произнесенного вслух, и внезапно мне хочется, чтобы его звали Паоло, или Марко, или любым другим обычным именем. Если задуматься, он единственный современный Леонардо, из тех, кого я знаю.

– Наверно… – мычу, стараясь выиграть время, и отпиваю добрый глоток «беллини», – …мне стоило сказать тебе раньше. Я собиралась, но мне не хотелось делать такое признание по скайпу.

Я осознаю, что запинаюсь, поэтому стараюсь прийти в себя и рассказать все по-иному, но не получается.

– Черт, Эле, после всего того, что произошло, ты опять на него запала? – в тоне ее голоса слышится скорее обеспокоенность, чем неодобрение.

– Клянусь, Гайя, это не моя вина. Это сильнее меня.

– Ну, давай, рассказывай. Хочу знать все подробности.

И теперь у меня нет выхода. Я рассказываю ей обо всем, начиная с нашей первой, неотвратимой встречи и обо всех тайных свиданиях, о чувстве вины перед Филиппо, о решении больше не видеться с Леонардо и о его попытках снова завоевать место в моей жизни.

– Но это уже законченная история, – заключаю уверенно. – Я была в шаге от огромной ошибки, которая могла испортить все с Филиппо, но мне удалось оставить прошлое позади. Теперь мне уже лучше, и я не позволю ничему и никому испортить наши отношения.

После нескольких секунд молчания, когда кажется, что она мысленно собирает пазл, Гайя резко поворачивается ко мне, заставляя позвякивать бриллиантовые серьги и устремляет взгляд прямо на меня:

– Ты уверена, что действительно любишь Филиппо?

– Да! И я никогда еще не была так уверена в этом, – поспешность моего ответа немного пугает меня.

Гайя продолжает изучающе смотреть на меня, будто решает: верить ли мне.

– А он ни о чем не подозревает?

Этот вопрос возрождает во мне чувство вины.

– Не думаю.

– Ты собираешься ему рассказать?

– Я… наверное, надо…

– Нет! – упреждает меня Гайя. – Не делай такой глупости! Ты ничего не должна рассказывать ему.

– Ты уверена? – Наши отношения с Гаей всегда были искренними.

– Абсолютно! Если все кончено, то нет смысла рассказывать ему сейчас.

– Но мне так тяжело продолжать скрывать все от него. Я бы хотела во всем признаться и начать все сначала, с легким сердцем и без лжи между нами.

– Эле, вы просто поругаетесь. Или расстанетесь из-за этого. Ты думаешь, что Филиппо тебя простит и будет продолжать любить, будто ничего не случилось?

Она, пожалуй, права. Открывшись Филиппо, я лишь облегчу свою совесть. Но если я хочу сохранить наши отношения, наверное, эту ношу я должна нести сама.

– Поверь мне, так лучше. Со временем ты простишь себя и будешь чувствовать менее виноватой. – Она кладет мне руку на голову. – Но не делай больше глупостей. Филиппо очень тебя любит.

– Я знаю, Гайя. – Уже тот факт, что она здесь, доказывает его любовь. – И уверяю тебя, что тоже его люблю.

* * *

Вечер воскресенья, и после утомительного дня, посвященного шопингу в центре, у меня болят ноги. Но пока осталась энергия, чтобы провести последние часы с Гайей, которая завтра после обеда уезжает.

– Я отведу тебя на вечеринку в гей-клубе, – говорит она, когда мы готовимся к выходу. – Ее организовал один мой знакомый, в клубе на Тестаччо.

Я прекрасно знаю философию Гайи на эту тему: вечеринки в гей-клубах намного интересней: музыка самая модная, и публика более светская… И почему-то больше шансов с кем-нибудь познакомиться.

– А как нужно одеваться для вечеринки в гей-клубе? Я просмотрела всю свою одежду, и такое впечатление, что ничего не подходит.

– Да как хочешь, Эле! – отвечает Гайя, вытаскивая из чемодана платье в блестках. – Но вообще лучше по-проститутски.

Пока мы одеваемся и переходим из комнаты в ванную в безумных нарядах, Филиппо лежит на диване в большой комнате, перед включенным телевизором, с неизменным планшетом в руках. Мы идем без него, но, похоже, это его не задевает. Иногда он бросает взгляд в нашем направлении и качает головой, стараясь скрыть саркастический смешок. Наверное, думает, что мы хуже подростков. И на самом деле он отчасти прав.

После более чем часовой подготовки мы наконец-то готовы. Дерзко пересекаем комнату на двенадцатисантиметровых шпильках (да, сегодня вечером каблуки обязательны, даже для меня!), фланируя перед Филиппо.

– Извините, вы мне телевизор закрываете, – роняет он с рассеянным видом, потом не выдерживает игру и смеется.

– Ты совсем нас не ценишь, ты нас недостоин! Прощай! – «обижаюсь» я и тащу Гайю к выходу.

– Биби! – зовет он.

– Да? – я оборачиваюсь.

– Пока я не забыл… – Филиппо выпрямляется на диване. – Пришло приглашение на презентацию.

– Презентацию?

– Ресторан Леонардо! – объясняет он.

Горячая волна приливает к моим щекам.

– Да, – говорю, выходя из транса. Смотрю на Гайю, которая стоит с невозмутимым видом. (Она – хорошая актриса, а я так и не научилась скрывать эмоции.)

– В субботу вечером, – говорит Филиппо.

– Отлично! – спешу ответить. Хотя и не думаю, что стоит его сопровождать.

Потом он обращается к Гайе:

– Жалко, что ты уезжаешь. Тебе бы понравилось: мы недавно его отреставрировали.

– Ну, в следующий раз, если вы опять меня пригласите, – отвечает она, подмигивая.

– А теперь пойдем, а то совсем опоздаем, – я выталкиваю Гайю за дверь.

– Хорошо вам развлечься… и ведите себя прилично! – кричит Филиппо.

– Конечно! – отвечаем мы хором, устремляясь в лифт.

Пока мы спускаемся вниз, Гайя вопросительно смотрит на меня, и я подтверждаю ей, что это тот самый ресторан, который Леонардо использовал как повод сблизиться с Филиппо.

– Но сейчас я не хочу думать об этом! – говорю умоляющим тоном. – Сегодня вечером я ни о чем не хочу думать.

* * *

Мы приезжаем в «Кетумбар» почти в десять. Обстановка внутри – потрясающая. Просторные залы под сводчатыми потолками и длинная полукруглая барная стойка, которая пересекает несколько залов. Здание, где он находится, расположено рядом с хранилищем керамических находок римской эпохи – «testaceus», которое и дало название этому кварталу. Из некоторых окон видны отдельные фрагменты: многочисленные слои керамических осколков и отложений, накопившихся за долгие века.

– Какая красота! – восклицаю, обмениваясь с Гаей одобрительным взглядом.

– Ну, ты же знаешь, что я тебя всегда привожу в лучшие места, – отвечает она не без гордости.

В этом можно не сомневаться: королева PR и ночных вечеринок преуспела и в Риме. И кстати о PR: она тут же здоровается с брюнеткой из персонала, одетой как джентльмен: черная бабочка и подтяжки на белой рубашке, на губах – красный от Валентино. Обворожительно улыбаясь, она подходит к нашему столу:

– Ну вот, места ВИП. Я специально для тебя его зарезервировала, – говорит она Гайе.

– Спасибо, Алессия. Я знаю, что могу на тебя положиться, – Гайя дергает ее за галстук-бабочку. Потом поворачивается и бурно приветствует одного из официантов. Она совершенно не изменилась. Куда бы ни пошла, везде чувствует себя как дома.

В ожидании первого бокала оглядываюсь и понимаю, что почти все одеты в белое. «Гайя, эээ… как бы сказать… мне кажется, мы слегка не в теме», – говорю. Я в голубом, она в черном.

– О боже! – восклицает она, прикладывая руку ко лбу. – Тут дресс-код вечеринки! Это даже было указано в приглашении!

Ну вот, потратить часы на сборы, чтобы потом так оплошать.

– Ладно, значит, сегодня вечером мы будем выделяться, – пожимаю плечами.

– Две эксцентричные лесбиянки.

– Вот именно, любимая, – посылаю ей воздушный поцелуй, и обе взрываемся смехом.

После первого коктейля мы набрасываемся на буфет[72] с потрясающими фрикадельками из риса и кускусом с кедровыми орешками и изюмом. Сейчас не время заботиться о фигуре.

Через час праздник уже в разгаре. Гайя, как всегда, была права: атмосфера элегантная и изысканная, освещение мягкое, музыка негромкая и прекрасно подобрана. Ремиксы на песни Далиды и Эдит Пиаф перемежаются с Кайли Миноуг и Леди Гага, а потом Синди Лаупер и Дэвид Боуи – пантеон гей-кумиров.

С потолка центрального зала и в других помещениях свисают листки бумаги, прикрепленные к лентам из белой парчи: на них цитаты из Пазолини, Оскара Уайльда, Томаса Манна, Вирджинии Вульф и прочих членов вышеуказанного пантеона.

Я забыла обо всем и развлекаюсь даже больше, чем сама себе обещала, потому что все вокруг кажутся веселыми и атмосфера заразительна. Гайя представляет меня своему другу – организатору, тридцатилетнему хипстеру в очках с огромной оправой и в клетчатой рубахе. Потом затаскивает меня на танцпол. Естественно, повинуюсь.

Сижу за нашим столиком и потягиваю уже четвертый коктейль за вечер (если быть точной, сейчас я пью крепкий джин-тоник с лимоном – мой любимый) и вдруг замечаю вдалеке знакомую шевелюру. Вглядываюсь в худощавую фигуру, обращенную ко мне спиной. Может, она просто напоминает ее? Мммм… та же стрижка, волосы того же цвета и то же ожерелье из огромных жемчужин? Внезапно фигура оборачивается на три четверти. Мне удается лучше рассмотреть римский профиль, и в мгновение все сомнения пропадают. Это – Борраччини.

Я зову Гайю.

– Здесь моя профессорша!

– Совсем напилась? Ты алкоголь не переносишь.

– Клянусь! – Я беру Гайю за затылок и поворачиваю ее голову, указывая, в каком направлении смотреть. – Вон там, она сидит за столиком у окна.

– Ты уверена? – настаивает она, таращась.

– Еще как!

– А что она здесь делает?

– Мне бы тоже хотелось это знать, – отвечаю, изумленная. – Похоже, она кого-то ждет, продолжает смотреть в направлении бара. Как думаешь, мне нужно пойти поздороваться?

Когда через мгновение ухоженная блондинка подходит к Борраччини с выпивкой и страстно целует ее в губы, я замираю без слов.

– А это кто? – спрашивает Гайя, еще более заинтересованная.

Боже, не могу поверить! Я смотрю на нее с открытым ртом и вытаращенными глазами:

– Это Паола, моя коллега.

Она абсолютно не похожа на ту женщину, которую я привыкла видеть каждый день: модный макияж и сексапильное белое платье, на ногах убийственные шпильки.

– Твоя коллега… – повторяет Гайя.

– Да.

– …вместе с твоей преподавательницей?

– Ну спасибо тебе, что расставила все по полочкам.

– Боже, какая абсурдная история!

Она взрывается смехом. Это действительно абсурдно. Насколько я знаю, Борраччини счастлива в браке с предпринимателем из Венето, и у них даже есть пятнадцатилетняяя дочь.

– Как странно, – размышляю вслух, – вчера утром казалось, что они друг друга ненавидят.

– Эле, они, похоже, помирились, – уверяет Гайя, продолжая смотреть на них в упор.

Я решаю, что в данной ситуации лучше не высовываться. Понятно, что их история секретна и вряд ли они обрадуются, если я подойду поздороваться из вежливости.

Я только собиралась попросить Гайю подвинуться, когда понимаю, что уже поздно: Паола меня увидела. Наши взгляды встречаются через зал, заполненный людьми; на мгновение я вроде бы вижу раздражение в ее глазах и испытываю неясное желание извиниться за неловкость. Не знаю, чего ожидать, может быть, она притворится, что ничего не произошло, но Паола не прячется и не отводит взгляд. «Да, – словно говорит мне она, – это именно я. Теперь и ты знаешь наш маленький секрет».

Хорошо, я все поняла и улыбаюсь ей в ответ: «ваш секрет в надежных руках».

Затем Паола придвигает стул поближе к Борраччини, чтобы повернуться ко мне спиной. И на этом все заканчивается.

* * *

Вечеринка продолжается до поздней ночи, но мы решаем уйти раньше, потому что мне завтра вставать рано утром на работу, и не знаю, найду ли на это в себе силы. Мы выходим из клуба почти в два ночи. Но нынешние сюрпризы, кажется, не закончились.

На другой стороне улицы я вижу Паолу, которая громко ссорится с Борраччини. Она хватает Габриэллу за руку, извергая на нее неслышимый отсюда поток слов, а та отвечает ей с такой же пылкостью, скрестив руки на груди.

– Ой… К сожалению, перемирие продолжалось недолго! – комментирует Гайя.

– Давай, пошли. – Я подталкиваю ее, опасаясь, что нас увидят.

Я чувствую себя как папарацци, которые по ночам дежурят у входа в клуб, а потом продают сплетни журналам. Лучше я эту сплетню придержу для себя. Такого молчаливого согласия мы достигли с Паолой, закрепив его взглядом.

* * *

На следующее утро на работе я отчаянно борюсь со сном. Мне трудно держать веки открытыми, хотя уже двадцать пять раз освежала глаза каплями. Везет же Гайе, которая по-прежнему валяется на моем раскладном диване! Она уезжает сегодня. И я представляю, как она не спеша проснется, спокойно завершит все свои утренние ритуалы красоты, насладится приготовленным мною континентальным завтраком и, наверное, оставит какое-нибудь пламенное сообщение в блоге Беллотти.

Когда я пришла, Паола уже была на месте и не упомянула ни словом о вчерашней встрече. И если Паола не говорит об этом, я уж точно не буду. А о чем тут говорить, в конце концов?

Конечно, я до сих пор не могу поверить… Никогда бы не подумала, что Борраччини способна на роман вне брака, да вдобавок – со своей ученицей. Однако некоторые вещи иррациональны и необъяснимы. Я-то это прекрасно понимаю!

Покрываю лаком нижнюю часть фрески и вдруг слышу негромкие всхлипывания за спиной. Оглядываюсь и вижу Паолу, которая продолжает спокойно работать. Я уже думаю, что ошиблась, когда снова слышу полузадушенный всхлип. Я подхожу к Паоле и понимаю, что это она – плачет за работой.

– Эй, в чем дело? – спрашиваю с легким смущением.

Паола вытирает лицо рукавом рабочего комбинезона, в растерянности.

– Извини, – бормочет.

Она плачет, как человек, который не плакал очень давно и почти забыл, как это делается. Я знаю, что это странная мысль, но у меня создалось именно такое впечатление.

– За что тут извиняться? – стараюсь успокоить ее.

Слезы продолжают наплывать на стекла очков, несмотря на ее усилия удержать их.

– Слушай, хочешь поговорить или предпочитаешь побыть одна? – спрашиваю с осторожностью. С такими закрытыми людьми, как Паола, следует быть очень тактичным.

Паола опускает руки и наклоняет голову. Замирает так на несколько мгновений, словно собираясь с силами. Затем внезапно снимает латексные перчатки и проводит рукой по волосам, будто освобождаясь от тяжести.

– Да ладно, ты и так уже знаешь… – она решительно смотрит на меня. – Все закончено, Элена. Вчера вечером мы с Габриэллой расстались.

Потом, как бурная река, вышедшая из берегов, начинает выговариваться, рассказывая мне свою захватывающую историю любви с Борраччини, зародившуюся во время учебы в университете и продолжавшуюся тайком до бурного эпилога вчерашним вечером.

– Я годами терпела и принимала ее двойную жизнь, соглашаясь быть в тени. Но в конце концов я попросила ее выбрать: я или ее муж. Я хотела, чтобы мы начали жить вместе, стали нормальной парой, настоящей. Она попросила дать ей время, чтобы решить. И вот в субботу она появилась в Риме, даже не предупредив меня.

Паола глубоко вздыхает, прежде чем продолжить.

– Она дождалась последнего вечера, чтобы сказать мне, что выбрала своего мужа. И я, в глубине души, знала это. Хотя и понимаю, что это выбор не по любви, а из страха.

– Мне очень жаль.

Это все, что я могла сказать. У меня просто нет слов, тем более подходящих. Ее боль не исцелишь. Я обнимаю ее, разом преодолев то формальное расстояние, которое разделяло нас до сих пор. Я чувствую, что это ей нужно сейчас, и это единственное, что я могу предложить Паоле. Она остается слегка напряженной, но позволяет мне обнять себя. Ненадолго, потом возвращается в свою обычную броню.

– Это моя ошибка: долгое время я жила иллюзиями. Теперь можно закрыть эту главу и продолжать жить дальше, – говорит она с показным оптимизмом, протирая очки с такой тщательностью, будто это самая важная вещь в мире.

– Я всегда рядом, если что, – говорю ей.

Внезапно я вижу Паолу совсем в ином свете. Прежняя железная леди, неприветливая и хмурая, сегодня кажется маленькой девочкой, хрупкой и незащищенной. И эта сторона ее натуры наполняет меня глубокой нежностью. Похоже, я потеряла коллегу, но обрела новую подругу.

* * *

Сегодня я закончила пораньше и в четыре встречаюсь с Гаей на вокзале Термини, чтобы попрощаться. Она едет в Неаполь вслед за Беллотти, у которого на этой неделе командные соревнования на юге Италии. Правда, Беллотти не знает, что Гайя собирается приехать к нему. И трудно представить, как он отреагирует. (Этот парень не из тех, кто любит сюрпризы, особенно накануне соревнований.) Однако у меня хорошее предчувствие.

Провожая ее на поезд, я думаю о том, как было хорошо с ней в эти дни и как мне будет ее не хватать. Гайя – единственная, кто знает правду о Леонардо и, пожалуй, единственная, кто может до конца меня понять.

– Что мне делать, как по-твоему? – спрашиваю, прежде чем она сядет в поезд. – Идти на открытие ресторана?

Я чувствую, что готова с ним увидеться. Я дала четкое направление моей жизни, и новая встреча с Леонардо не заставит меня изменить решение. Не теперь. Я достигла определенного понимания (ну, или мне так кажется) и смогу это выдержать.

– Хочешь совет? – Гайя приподнимает бровь.

– Я его у тебя и спрашиваю…

– Лучше не ходи.

– Почему?

Я встряхиваю волосами – не ожидала такого ответа.

– Поверь мне, ты еще не готова.

Она говорит это и, сжав меня в типичном своем мощном объятии, садится в поезд. Из окошка вагона Гайя улыбается мне напоследок, и в ее зеленых глазах я читаю предупреждение: «Осторожно, Элена, не играй с огнем!»

Глава 10

С самого утра я начала обратный отсчет. Сегодня вечером открытие нового ресторана Леонардо, и я еще не решила, как поступить. Я пообещала Филиппо, что пойду с ним, но после разговора с Гаей меня раздирают сомнения.

Надо признать: чем ближе вечер, тем больше идея о встрече с Леонардо пугает меня. А если подруга права? Если он способен разрушить всю мою уверенность в себе?

На самом деле у нас с Филиппо все хорошо, в том числе и в постели, не могу этого отрицать. Однако меня не покидает ощущение, что какая-то часть меня мертва – я не чувствую себя живой и настоящей, как вместе с Леонардо. Боже мой, у меня такое творится сейчас в голове! Мне необходимо поговорить с Гайей, я пытаюсь дозвониться ей с утра, но она не отвечает. Что она там вытворяет в Неаполе со своим велосипедистом?

Я вхожу в ворота Виллы Боргезе, рядом с Галереей. У меня встреча с Мартино. Он пообещал мне на сегодня настоящую lectio magisralis[73] о произведении Караваджо, которое он изучает.

А вот и он. Пришел вовремя, в отличие от меня, и стоит у входной лестницы. Голубые брюки, белая рубашка с коротким рукавом и… (не могу поверить!) галстук-бабочка с оптическим рисунком.

Он целиком вошел в роль. Похож на юного Филиппе Даверио с лицом Роберта Паттинсона. Я со смехом приближаюсь.

– Ну что ж, ты все сделал точно!

– Только ради тебя, – говорит Мартино, разводя руками и одаривая меня широкой улыбкой. Потом целует меня в обе щеки. – Исключительно ради тебя я нашел в себе силы надеть рубашку с коротким рукавом.

– Надо же, какая честь. У меня самый элегантный гид на планете!

– Я знаю. И начинаю подумывать о том, чтобы носить ее всегда, – он поправляет бабочку с высокомерным видом.

– С брюками с заниженной талией и кроссовками смотрится прекрасно, уверяю тебя.

– Ну что, – начинает он, вздыхая, – ты готова умереть от скуки? – Мартино подает мне руку, истинный джентльмен.

– Не могу дождаться! – улыбаюсь и, подмигнув, беру его под руку.

Мы поднимаемся по каменным ступеням и триумфально входим в Виллу Боргезе. Это место – храм искусства, и мне немного стыдно, что в свои тридцать лет я еще ни разу здесь не была. Спасибо, что Мартино помогает заполнить этот пробел.

Сразу же в центральном зале, посреди других шедевров итальянского искусства, выставлена «Мадонна со змеей» Караваджо.

Мы останавливаемся перед картиной, и на мгновение у меня перехватывает дыхание: ноги дрожат, сердце бьется сильнее обычного, в желудке все вверх тормашками. Возможно, это симптом синдрома Стендаля[74], однако я уверена, что во мне что-то сдвинулось. Я изучала этот шедевр по книгам, но, увидев его вживую, была невероятно впечатлена, хотя сюжет не отличается оригинальностью: Мадонна и Младенец убивают змею, олицетворение первозданного греха, в присутствии Святой Анны.

– Красиво, правда? – спрашивает меня Мартино.

– Невероятно, – отвечаю ошеломленно. Картина была создана пять веков назад, но выглядит такой живой, такой… современной.

– Представляешь, она была написана для алтаря собора Святого Петра, но потом заказчики отказались, – объясняет Мартино с видом знатока.

– А почему?

– Картина была признана скандальной, ее назвали еретической.

Взглядом я приглашаю его продолжать, желая узнать побольше.

– Посмотри на Иисуса, – говорит Мартино, указывая на фигуру. – Это ребенок, но он выглядит взрослым, ну или чересчур взрослым, чтобы быть изображенным без одежды.

И правда, у Младенца уже определившаяся мускулатура и выраженный половой орган, эти детали выделяются в неповторимой игре светотени, созданной художником.

– Теперь, посмотри на Мадонну, – продолжает Мартино. – Она похожа на женщину из народа: глубокий вырез на платье, пышная грудь на виду…

– Да, ее красоту можно назвать подчеркнуто чувственной, – комментирую, не отрывая глаз от картины, – почти вызывающей.

Мартино кивает:

– Говорят, что моделью Караваджо для это картины стала некая Лена, знаменитая проститутка, которая позировала ему и для «Мадонны Пилигримов».

– Зная биографию Караваджо, меня бы это не удивило. – Я улыбаюсь при мысли об этом сумасшедшем художнике, всегда окруженном женщинами. – Конечно, Мария и Христос очень реалистичны. Выглядят намного живее и человечнее святой Анны.

– Действительно. – Лицо Мартино освещается, и я вижу, как заметки на полях книг, которые он штудировал, мысленно пробегают перед его взором. – По мнению некоторых ученых, истинный мотив отказа от этой картины Караваджо кроется в чересчур отстраненном образе святой, которую принято олицетворять с Божьей милостью.

– Святая Анна, и правда, напоминает бронзовую статую. Стоит со сложенными руками и смотрит с выражением отвращения на лице, но ничего не предпринимает, чтобы убить змею, – замечаю, будто все происходит у меня перед глазами.

– Может быть, в образе святой Анны Караваджо хотел рассказать нечто о нас, о нашей человеческой сути, – задумчиво произносит Мартино.

– Потому что никто так не собран и не решителен перед лицом зла, как Дева Мария. Скорее наоборот, зачастую люди поддаются его очарованию.

Согласна и сразу же примеряю к себе эту мысль. Она напрямую касается моей затянувшейся истории с Леонардо. Он – мой грех, мой змей-искуситель: ядовитый и одновременно притягивающий, очаровывающий настолько, что этому невозможно противостоять.

– Действительно, именно Мария является главной героиней этой картины, – продолжает Мартино с компетентным видом.

– Без сомнения, – эхом отзываюсь я.

– Посмотри на выражение ее лица, – Мартино кладет мне руку на плечо, указывая на Марию кивком подбородка. – Она несгибаема. Она приняла решение и знает, что нужно делать. Держит Иисуса под мышки – поддерживает его и указывает направление. И именно Дева Мария раздавливает ногой голову змеи.

– А ребенок просто повторяет за ней, ставя свою ножку на ногу матери, – вторю его объяснению.

– Младенец учится это делать, – говорит Мартино. – Мария словно указывает ему, что для того, чтобы уничтожить зло, надо прежде посмотреть ему прямо в лицо. Нужно опознать его и принять меры.

– Чтобы потом избавиться окончательно, – завершаю я. И при этом что-то шевелится в глубине моей души.

Внезапно я понимаю, что нужно делать и как поступить. Думаю снова об открытии ресторана сегодня вечером, и у меня в голове все проясняется: я не должна туда идти. Это голос Гайи, моя совесть разговаривает со мной через нее. Отказаться от приглашения – это единственный способ устоять перед искушением. Я танцевала с дьяволом, но теперь знаю, что должна держаться от него подальше.

Мартино продолжает свои объяснения, пространно рассуждая об освещении, драпировках, игре светотени, но я уже не слушаю его. Мои мысли далеко, я обдумываю наиболее безболезненный способ сообщить Филиппо, что сегодня вечером не пойду с ним.

* * *

После посещения Галереи, мы выходим в парк вокруг Виллы и присаживаемся на скамейку в тени дерева. Голова кружится, со мной это случается иногда, когда я выхожу из музея или кино, и эффект еще усиливается от августовской жары.

– Ты задумчивая, – говорит Мартино.

– Да?

– Ага.

– Я просто устала, – отвечаю тихо, со вздохом. – Искусство в больших дозах утомляет, знаешь?

– Ну, не думаю, – Мартино покачивает головой и изучающе смотрит на меня, – ты мне кажешься очень грустной, Элена. Ты уже довольно давно выглядишь потухшей.

Кошмар… никогда бы не подумала, что этот самый обычный парень может быть таким чувствительным, каким-то образом ему удается заглянуть мне прямо в душу.

– Насколько давно? – спрашиваю. Жалкая попытка перевести разговор с проблемной точки на другую тему.

У Мартино уже готов ответ:

– Я помню, когда в последний раз видел тебя счастливой: в тот день, когда ты вышла из Сан-Луиджи с тем мужчиной.

Я опускаю глаза, чувствуя, что краснею до самых корней волос. Это был тот день, когда Леонардо похитил меня, чтобы отвезти на море, – один из самых прекрасных дней, что мы провели вместе.

– А кто это был? – спрашивает Мартино. Его голос смелеет: – Ведь это не был твой парень, правда?

– Почему ты так думаешь?

– Ну, если бы это был твой жених, ты бы нас познакомила.

– Да, это не был мой парень, – признаюсь. Нет смысла ему врать, я знаю, что могу доверять этому чистому взгляду. – У меня был сложный период, и я должна была выбрать между двумя мужчинами: Филиппо, моим женихом, и Леонардо, мужчиной, которого ты видел в тот день. – Не могу подобрать слов, чтобы описать эти последние месяцы. – Но теперь все кончено. Я сделала свой выбор, это Филиппо, – заключаю, пожалуй, не очень уверенно.

Мартино смотрит на меня в упор, будто не веря:

– Знаешь, в тот день, когда я увидел тебя рядом с… Леонардо, – он произносит это имя как что-то жизненно важное, – в твоих глазах было нечто, у тебя был совсем другой взгляд, более живой.

То, что он говорит, – горькая правда, но я так окружила броней свое сердце, что слова отскакивают от меня и улетают вдаль. Мартино, пожалуйста, не входи и ты в роль змея-искусителя.

– Да, возможно, это и правда, – я стараюсь говорить и выглядеть спокойной, – но он заставил меня страдать. И я не хочу, чтобы это снова повторилось.

– Понимаю. Если ты так решила… – Мартино поднимает руки, сдаваясь. Потом волна грусти затеняет его взгляд. – Знаешь, о чем я сожалею?

– О чем?

– Я бы хотел, чтобы твои глаза так сияли при виде меня…

Он говорит это, не глядя мне в лицо, уставившись на что-то далекое на горизонте.

Я улыбаюсь. Это заявление, сделанное с осторожностью, без претензий, будто он уже смирился с фактом, что никогда меня не получит. Ох, Мартино! Насколько же ты отличаешься от Леонардо, который одолеет все препятствия для удовлетворения своих страстей. И это его упрямство, его всепоглощающая страсть так мне нравились.

Я с нежностью смотрю на Мартино:

– Мои глаза всегда сияют при виде тебя, просто по-другому. – Я ласково похлопываю его по плечу.

– Конечно, по-другому.

* * *

Вернувшись домой, я подготавливаю инсценировку моего обмана. Растягиваюсь на диване с расслабляющей маской на лице и кладу на живот подушку, набитую льняными семечками. Жду возвращения Филиппо.

* * *

Где-то около семи слышу, как дверь открывается и мое имя звучит в воздухе. Голос Филиппо полон энергии, будто он только что вышел из-под тонизирующего душа.

– Я здесь, – бормочу с убитым видом.

– Что случилось? – он озабоченно смотрит на меня и подходит ближе.

– Фил, у меня голова раскалывается, – я приподнимаю маску, – не знаю, наверное, месячные скоро.

– Черт! Именно сегодня, Биби. – Он наклоняется и ласково поглаживает меня по лбу. Я прикрываю веки, не в силах выдержать его нежность с открытыми глазами. – Ты что-нибудь приняла?

– Да, обезболивающее, но оно не помогло, – говорю слабым голосом, повторяя про себя, что эта ложь во благо, что я совершаю это ради нас (и судя по реакции Филиппо, я прекрасная актриса). Открываю глаза и встречаюсь с его взглядом, очень обеспокоенным. – Послушай, не обижайся и не держи на меня зла, но сегодня вечером я с тобой не пойду.

Филиппо присаживается на диван и смотрит на меня со смирением:

– Хочешь, я останусь с тобой?

– Да нет, что ты! – я приподнимаюсь. – Ты должен пойти! – Я знаю, насколько важен для Филиппо этот вечер, и, если он откажется ради меня, я этого не вынесу.

– И оставлю тебя здесь одну? Ну уж нет.

– Прекрати и не делай из этого проблемы, со мной ничего ужасного не случилось, – убеждаю я.

– Я так хотел, чтобы ты пошла со мной.

– Я знаю, Фил, мне бы тоже этого хотелось, – вздыхаю. – Но не могу, я без сил. – Берусь руками за голову, изображая на лице выражение зомби: – Я похожа на монстра, вся белая?

– Мне так не кажется. – Он с нежностью целует меня в лоб. – Ну ладно, постарайся отдохнуть. Я пойду собираться.

– Ок, – говорю и опускаю маску, чтобы спрятать слезы на глазах.

* * *

Я чувствую, что приняла правильное решение и собираюсь провести вечер в одиночестве перед телевизором. Я уже переоделась в пижаму – шорты и майка в полосочку, на ногах – шлепанцы. Достала из морозилки упаковку мороженого. И вот я здесь, сижу на диване со скрещенными ногами и смотрю повтор «Отчаянных домохозяек», поедая ложкой кремово-шоколадное мороженое. Сегодня вечером я просто не в состоянии смотреть серьезный художественный фильм.

Сцены пробегают перед моим рассеянным взглядом, и я даже не пытаюсь уловить их смысл. Ева Лонгория симулирует у себя дома сексуальный танец, извиваясь вокруг стиптизерского шеста в немыслимых позах. И вдруг она падает на ковер с глухим стуком, а я не могу сдержать внезапный глупый смешок. Ну вот, я понятия не имею, что происходит в этой серии, но способна уловить комичность ситуации, – значит, все-таки еще не совсем сошла с ума…

* * *

Уже больше десяти вечера, я почти доела упаковку мороженого, и началась вторая серия «Отчаянных домохозяек». И тут раздается звонок в дверь. Я выключаю телевизор, чтобы убедиться, что мне не послышалось. Звонок раздается снова. И он не от двери подъезда, это именно звонок входной двери. Я никого не жду, поэтому действительно не представляю, кто бы это мог быть. Оставляю ложку в банке с мороженым «Haagen-Dazs», поднимаюсь с дивана и шлепаю к двери с дурным предчувствием. Приближаюсь к глазку и… отпрыгиваю назад. Не может быть! Это он. Первый порыв – затаиться за дверью и сделать вид, что меня нет дома, но мне сразу же становится стыдно за саму себя. Давай, Элена, веди себя как взрослая женщина, встреться с ним лицом к лицу.

Опускаю ручку и открываю дверь наполовину. И Леонардо, его харизматичная магнетическая личность, материализуется у меня перед глазами. Он очень элегантен. На нем белая рубашка с серебряными запонками, слегка расстегнутая на загорелой груди, темные брюки, лакированные черные ботинки, а на шее шарф из серого шелка. Волосы зачесаны назад, наверное, с гелем (никогда не видела его с такой прической), щетина более ухоженная, чем обычно. И эти дьявольские глаза, которые кажутся подкрашенными, настолько они черные.

Чувствую, как слабеют коленки, но с уверенным видом становлюсь на пороге, скрестив руки, с прямой спиной. Я охраняю свое пространство и не позволю Леонардо внедриться в него.

– Какого черта ты здесь делаешь?

Он смотрит мне прямо в глаза, с расширенными зрачками. Но этот взгляд не обезоружит меня.

– Позволь мне войти, и я тебе объясню.

– Нет, я не дам тебе войти. – Одна только мысль о том, что он может осквернить этот дом, заставляет меня вздрогнуть. – Если хочешь сказать мне что-то срочное, можешь сделать это сейчас. – Сглатываю. – В противном случае – убирайся.

У меня пересохло в горле. Я чувствую себя сильной, но не настолько, чтобы противостоять горе́, которая сейчас передо мной, и повелевать нахлынувшими на меня чувствами. Мои ноздри улавливают его запах, а я никогда не могла устоять перед этим призывом.

– Давай, Элена, открой уже, наконец, эту чертову дверь.

– Нет. Мы прекрасно можем поговорить и здесь.

Леонардо протягивает руку к наличнику, затем прислоняется к нему лбом, опасно приближаясь к моему лицу. Он кажется обессиленным, как боец, возвращающийся с войны. Прекрасный воин, уставший от борьбы.

– А ты молодец, ты знаешь? – шепчет он, смирившись.

– Почему?

– Ты не пришла.

Когда его слова доходят до меня, я не знаю, какой принять тон и в какую позицию встать: оставить руки скрещенными или опустить их, перенести вес на правую или левую ногу, опустить глаза или поднять, или смотреть неподвижно в другом направлении.

– Да, я не пришла, – повторяю, как эхо.

– Жаль… вечеринка удалась. Я даже развлекался, до определенного момента, – он обнажает белые зубы в горькой улыбке. – Потом вдруг огляделся вокруг и понял, что мне нет дела до всех этих людей. – Он говорит так, будто слова сами по себе срываются с его губ, не оставляя ему выбора. – Ты была единственной, кого я хотел бы видеть сегодня вечером.

Прекрасные слова, произнесенные слишком поздно. Сказанные сейчас, таким образом, они ранят меня больше, чем оскорбление.

– И ты пришел сюда, чтобы сказать мне это? – я изображаю саркастическую улыбку, мне стоит нечеловеческих усилий оставаться спокойной.

– Да, и это тоже, – отвечает он.

– Ну, а еще что? – Сжимаю зубы и сглатываю оставшуюся слюну. – Ну же?!

И вдруг понимаю: что бы он ни собирался мне сказать, я не хочу стоять здесь и слушать его. Собираюсь захлопнуть дверь у него перед носом, но Леонардо удается опередить меня и заблокировать ее. Он распахивает дверь одной рукой и врывается. Дверь закрывается за его спиной с глухим зловещим звуком.

Пол дрожит у меня под ногами. Я не в силах ничего ему сказать, не могу даже смотреть на него, уши и глаза болят. С ним всегда так – все мое тело реагирует на его присутствие.

Отхожу к стене, но Леонардо уже надо мной. Опирается руками о стену за моей спиной, образуя вокруг меня неприступную клетку.

– Я пришел сказать, что ты нужна мне, Элена, что я не могу без тебя. – Его голос ядом проникает в каждую клетку моего тела. Его глаза горят так сильно, что почти обжигают кожу.

– Убирайся! – рычу, собрав все силы и весь свой инстинкт выживания, чтобы не поддаться.

– Может быть, я все испортил, я был идиотом, но…

– Но что, а? Убирайся! – повторяю ему и самой себе, словно мантру.

– Ты только так говоришь, но сама знаешь, что это не то, чего ты хочешь.

Силы покидают меня, я чувствую злость, тоску по нему, неуверенность – чувства, которые долго боролись внутри меня, а затем успокоились, внезапно снова проснулись и создают полную сумятицу.

Сжимаю кулаки, ударяя по стене за моей спиной.

– А вот и нет, я хочу, чтобы ты ушел! – Перевожу дух. – Ты причиняешь мне боль, Леонардо. А я не хочу больше страдать.

Изображение змеи с картины Караваджо материализуется у меня перед глазами. Стараюсь оттолкнуть Леонардо от себя, но у меня не получается даже сдвинуть его. В отчаянии начинаю бить его кулаками и давать пощечины, но он не реагирует.

– Возможно, несмотря ни на что, в нашей истории был смысл.

– История? – я широко распахиваю глаза. – И с каких это пор она стала историей? Разве это не должно было быть просто приключением?

Впервые вижу, как Леонардо опускает глаза перед моим взглядом.

– Скажи, что ничего не чувствуешь ко мне, и я уйду, – говорит он на одном дыхании.

– Даже если и чувствую, что это изменит? – выкрикиваю ему в лицо. – Я хочу нормальной жизни и нормальной любви.

– Ты счастлива с ним? – Леонардо снова провоцирует меня.

– Да перестань…

На сей раз я опускаю глаза. Возможно, у нас с Филиппо не пылающая страсть, возможно, но я счастлива, я повторяю это себе каждый день.

– Не отвечаешь? – поддевает меня он.

– Он понимает меня. И он хороший, – отвечаю уверенно.

– Ты понимаешь, что говоришь? Ты останешься с ним, потому что он хороший?

– Хватит, Леонардо, теперь уходи отсюда, немедленно. Я больше не хочу играть в твои извращенные игры.

– Черт, ты что, не поняла, что для меня это уже не игра?! – Его хриплый голос перекрывает мой. – Я больше не могу без тебя, Элена.

Удар прямо в сердце.

Наши лица совсем близко, и взгляды сливаются воедино. Пространство между нами замирает на мгновение, потом начинает сокращаться с потрясающей быстротой. Я даже не осознаю, в какой момент его губы опускаются на мои.

Я сжимаю губы и зубы. Не хочу дать ему это удовлетворение, я не сдамся. Но Леонардо не останавливается, забирает обе мои руки в свою и удерживает их у меня над головой, бедрами пригвоздив меня к стене. Я ощущаю его желание на себе. Другая рука уже в волосах, с силой оттягивает их, заставляя меня приподнять лицо. Его губы уже на моей шее, зубы с жадностью пробегают по коже. В его напоре есть что-то дикое, первозданное, возбуждающее.

– Прекрати… – я почти умоляю его.

– Не могу, – шепчет он, мягко обнимая меня за шею рукой.

Ну тогда прекрати ты, Элена, говорю себе. Ты теперь знаешь, как распознать, что принесет тебе пользу, а что причинит боль. И он сделает тебе больно.

Но его губы снова на моих, его дыхание внутри меня, его сердце бьется рядом с моим. И я больше ни о чем не думаю.

Потом он медленно спускается на мои ключицы и затем на левую грудь. Сжимает настолько сильно, что причиняет мне боль, будто собирается вырвать у меня сердце и уничтожить его.

Испускаю крик от боли, он обнимает меня и поднимает на руки. Стараюсь освободиться, но его желание слишком сильно, а мое сопротивление чересчур слабо.

Леонардо швыряет меня на диван, яростно сдирает с меня майку, обнажая грудь. Потом срывает с меня шорты – почти жестокими движениями. Он укладывается поверх меня, блокируя своим весом, я снова пытаюсь избежать этого, но он уже промеж моих ног, его член напирает внизу.

В одно мгновение он внутри меня, и все останавливается. Мы так и лежим, соединенные. И это мгновение длится вечно – два тела, объединенные в одно.

Я прекращаю сопротивляться и в конце концов сдаюсь сама себе, еще раньше, чем ему, потому что понимаю теперь, что боль мне причиняет не Леонардо, а его отсутствие.

Теперь я точно знаю, что даже наша бесконечная борьба в каком-то смысле – тоже занятие любовью.

Он двигается медленно, почти неощутимо, и я открываюсь под его толчками. Мы смотрим друг другу в глаза, сами удивленные, пьяные от желания, оглушенные удовольствием. Единение наших душ и плоти никогда не было таким совершенным. Мощный оргазм, неотвратимый, ожидаемый, высвобождается из наших тел.

– Я чувствую тебя! – кричу в его распахнутый рот, а он стонет, мы кончаем отчаянно, на последнем издыхании.

Потом мы лежим обнаженные, в тишине, обнявшись. Наши тела, руки и ноги, волосы и кожа слились в одно. Потом его губы произносят заветные слова:

– Я люблю тебя.

Они произнесены шепотом, но отзвук внутри меня оглушающий. Эти слова все меняют, переворачивают мир. Я хотела услышать их от него больше всего на свете и никогда не находила смелости признаться в этом даже самой себе.

– Я тоже тебя люблю.

Задыхаюсь, наконец-то свободная от тяжести, которую не могла больше переносить.

Я счастлива и взволнована одновременно. Слеза стекает по щеке, и я не делаю ничего, чтобы остановить ее.

– Мне очень жаль, – бормочет Леонардо, осушая ее пальцем. – Я пробовал устоять, я пробовал удержаться от этого, но у меня не хватило сил. Я люблю тебя и ничего не могу с этим поделать.

Я смотрю на промежуток между нашими телами, и на мгновение у меня возникает грустное предчувствие: я вижу, как Леонардо удаляется от меня и разделяющее нас расстояние увеличивается, пока не становится непреодолимым.

Но в этот самый момент он прижимает меня к себе, будто хочет преодолеть это пространство. Прижимает к груди и целует в волосы.

Теперь в этой комнате только мы вдвоем – два тела, два оживших сердца, которые переживают вечное настоящее этого момента.

Мы долго лежим, тени проникают в промежутки между сплетением наших обессиленных тел. Я не чувствую тяжесть тишины и даже не чувствую потребности думать. Мой внутренний голос, обычно такой навязчивый, давящий и бдительный, сейчас молчит.

С закрытыми глазами поглаживаю по спине Леонардо, представляя себе рисунок его татуировки: этот неудаляемый знак рассказывает мне о нем, хотя я и не понимаю, о чем он говорит, и сейчас неподходящий момент, чтобы пытаться понять это. Леонардо трется носом о мою шею и целует в ключицу.

– Я бы хотел остаться, но мне нужно вернуться туда, – шепчет, глядя прямо мне в глаза. – Все, наверное, уже интересуются, куда я пропал.

– Я понимаю.

Нежно убираю ему за ухо прядь влажных волос. Я хочу, чтобы он побыл еще со мной, но должна отпустить его. Филиппо может вернуться с минуты на минуту. Образ Филиппо в моих мыслях уже не имеет очертаний, формы и запаха. Он словно пропал в черной дыре, как и все месяцы, проведенные нами вместе.

– Я люблю тебя, Элена, – Леонардо говорит это моим глазам, целуя меня.

– Я люблю тебя, Леонардо, – прижимаюсь лицом к его груди, чтобы насладиться еще немного теплом его сердца.

* * *

Леонардо ушел. Только что вышел из этого дома, который я перестаю чувствовать своим. Эти стены помнят его аромат, видели его руки, наши обнаженные тела.

Ничто не будет уже таким, как прежде. Мы с Леонардо не говорили о будущем, ничего не обещали друг другу, но оба знаем теперь, что любим взаимно. И после всего этого, я понимаю, не могу больше оставаться здесь. Я должна уйти немедленно, прежде чем пройдет ночь и утро остановит меня.

Глава 11

– На сколько ночей вы задержитесь? – спрашивает портье.

– Пока на одну, потом увидим.

– Пожалуйста, – он подает мне ключи от номера и провожает по коридору. – Вот, вторая дверь справа. Если вам что-нибудь понадобится, я на ресепшен.

Уже почти полвторого, и я одна, в номере 4 отеля «Мари 1» – скромненький отельчик в районе Термини. Это первое, что мне попалось онлайн из недорогих вариантов.

Ожидая такси, которое должно было привезти меня сюда, я распахнула все окна, чтобы выветрился наш с Леонардо запах, и пока летний ветер задувал внутрь, приготовила чемодан с вещами первой необходимости. (Пожалуй, впервые в моей жизни у меня такой минимальный багаж.) Потом закрыла окна. Пошла в комнату, достала из принтера белый лист бумаги, присела на барный стул (тот самый на который обычно сажусь за завтраком) и взяла ручку.

Дорогой Фил…

Я начала так, поддавшись импульсу, а затем остановилась. В моем воображении пробегали все события наших взаимоотношений: каждый совместно проведенный час – от первого поцелуя до разговора несколько часов назад. Это последний акт уже закончившейся истории любви. Рука дрожит, готовясь нанести ей последний удар.

Представила, а что, если я останусь здесь? Что тогда я скажу Филиппо, когда он вернется? Что могло бы ранить его меньше, чем мой побег? И даже если я найду подходящие слова, как смогу потом находиться с ним под одной крышей? Уйти – единственный выход, но я не могу не оставить ему хоть какое-то объяснение.

Поэтому я быстро набросала несколько слов. Просто чтобы сказать ему: я не могу больше оставаться с ним, потому что в моей жизни есть другой мужчина. Сухо, кратко, без извинений, оправданий и объяснений, потому что объяснения нет. Если он возненавидит меня, то должен дойти в этом до конца.

Я сложила листок пополам и положила его на виду на мраморную столешницу, освещенную подсветкой (единственный свет, который я оставила включенным).

Прежде чем выйти с сумкой на плече, я в последний раз оглянулась вокруг. Квартира, которую я разделяла с Филиппо последние пять месяцев. Хотя мой поступок может казаться подлым, иногда нужно больше смелости, чтобы уйти, чем остаться.

Я не боюсь встретиться с ним. И знаю, что рано или поздно придется, но мне нужно время. Сейчас мне нужно обозначить дистанцию между нами. Я не могу больше навязывать ему свое присутствие в этом доме. Этот разрыв болезненный, но лучше обрубить все сразу. И на сей раз возврата назад не будет.

Так что я выскользнула из подъезда, как воровка, и села в ожидающее меня такси. Несмотря на поздний час, дороги полны машин. Рим никогда не спит, особенно в летние ночи вроде этой. Однако все происходящее воспринимается совершенно отдаленным от меня.

* * *

Вот так я оказалась в этом номере отеля, который безуспешно старается быть уютным. Растянулась на кровати со скрещенными за головой руками и устремленным в потолок взглядом. Филиппо уже наверняка вернулся и нашел мою записку. Одна лишь мысль об этом причиняет мне боль. Но я не имею права жаловаться, поскольку ему сейчас гораздо больнее. Я недостойна всей той любви, которую он подарил мне.

Пусть он возненавидит меня, если ему так будет легче.

Я прошу тебя об этом, Фил, в тишине. Я действительно не хотела бы, чтобы ты пролил ради меня хоть одну слезу. Я недостойна твоих слез. Виноватая и счастливая, такой я чувствую себя теперь, потому что предпочла послушать сердце, а не разум, потому что не смогла устоять, потому что наконец-то решила быть честной с самой собой.

В этой комнате не хватает света. Это крепость с маленькими окнами и настолько низким потолком, что оставляет тебя без воздуха. Видимо, у меня приступ паники. А в моем минимальном багаже нет успокаивающих капель. Я одна и должна полагаться только на себя. Очень хочу позвонить кому-нибудь – Гайе, моей маме. Но, выйдя из дома, я сразу же выключила телефон, чтобы не рисковать увидеть имя Филиппо на экране. И он наверняка уже пытался мне дозвониться сотню раз.

Чувствую холод, хотя ночь снаружи еще теплая. У меня озноб, к счастью, в последний момент я засунула в чемодан мою старую, распущенную по швам толстовку «Адидас», которую надеваю обычно по утрам, когда иду за журналом в лавку на углу или сижу по вечерам на балконе. (То, чего я больше не буду делать, по крайней мере в той квартире.)

Открываю мини-холодильник и вытаскиваю бутылочку «Гран Марнье». Свинчиваю пробку и отпиваю несколько глотков. Моментальное тепло щиплет в горле. Да, пить одной нехорошо, но немного алкоголя – это то, что мне сейчас нужно, чтобы не умереть от одиночества и тоски.

С бутылкой в руке выглядываю в открытое окно и слушаю звук уличного движения в раскаленном воздухе. Снаружи все кипит жизнью, и понимание этого утешает меня. Я хочу уснуть у этого окна, избежав кошмаров, которые снятся в кроватях отелей, и дождаться здесь наступления утра. Завтра, когда я включу телефон, мне потребуется много сил, чтобы объяснить, рассказать, понять… чтобы сказать правду, чтобы попрощаться и пойти по новой дороге, которая ведет к сердцу. Но я не боюсь. Смотрю на небо, недостижимое – закрытое дымчатым занавесом городского освещения. Мысли возвращаются на два часа назад, когда Леонардо был внутри меня и я прижималась к нему.

* * *

Филиппо ожидает меня в «Античном баре» на Острове[75]: это я попросила встретиться там. Сегодня утром, проснувшись, если можно так сказать, я включила телефон и нашла десяток пропущенных звонков от него. Тогда я отправила ему эсэмэску, попросила встретиться в баре на Острове Тиберина (психологически я не смогла бы вернуться в нашу прежнюю квартиру). Может быть, дрейфующий остров (пусть и не окруженный морем) немного упростит это болезненное объяснение.

Сегодня воскресенье, и через несколько дней Феррагосто[76]. Римляне в эту пору покидают город, поэтому вокруг мало народу, и почти все – туристы. Я чувствую себя одной из них: начала путешествие к некой цели, но пока не нашла подходящий путь, чтобы достичь ее.

Я уже переживаю то, что должна буду сказать и что Филиппо от меня ожидает. Мне вспоминается фильм, который мы видели вместе, «Любовь моя, помоги мне» с Альберто Сорди и Моникой Витти. Та сцена на пляже в Сабаудии, когда она признается ему, что любит другого и не может ничего сделать, чтобы противостоять этому чувству. Я желаю себе, чтобы для меня эта встреча закончилась лучше, чем для Витти, хотя у Филиппо есть прекрасный повод, чтобы мне наподдать.

А вот и он, я вижу его издалека – сидит за столиком в ожидании. Он напряжен, в солнечных очках и нервно подрагивает ногой. Когда он видит меня, то прислоняется к спинке стула и глубоко вздыхает. Словно говорит: «Вот он я перед тобой. Давай, вонзай лезвие сюда, прямо в сердце».

* * *

Мы говорим уже полчаса и пока живы, без царапин и слез. Я заказала кофе, он стакан воды. На наших лицах читается, что ни один из нас не спал ни минуты, отравленный тревогами и болью.

Филиппо вовсе не ненавидит меня, как я надеялась (или не показывает этого). Его страдание пока не перешло в злость. Думаю, для этого понадобится время. Он пришел сюда без надежды вернуть меня, заставить изменить решение: он хорошо меня знает и понимает, что я не истеричка. Если я сделала нечто подобное, то потому, что так решила и не вернусь назад.

Я пытаюсь уверить себя, что человек, сосредоточенный на том, чтобы сложить вчетверо салфетку, не может быть разозленным. Пока еще не знаю, является ли это просто наблюдением или доказательством того, что мы не созданы друг для друга. Сейчас я уже сомневаюсь в том, что за парой мы были. Действительно, Леонардо удалось набросить тень на мою историю с Филиппо. Пожалуй, между нами никогда не было всепоглощающей страсти, а просто единение душ, обусловленное взаимным вниманием. И, конечно, очень приятное единение, но оно оставило после себя что-то горькое и неправильное.

– Я хотя бы могу узнать, кто он? – спрашивает он меня внезапно.

Я хотела бы уберечь его от этого унижения, но потом подумала, что намного унизительней знать правду наполовину. И Филиппо достоин всей правды, какой бы болезненной она ни была.

– Это Леонардо.

Я не могу разгадать его выражение лица за темными очками, но вижу, как зубы впиваются в губу, а руки сжимают бумажную салфетку, которую он складывает уже четверть часа.

– Прямо у меня под носом, – комментирует хриплым голосом, отбрасывая салфетку резким жестом.

– Фил, не говори так.

– Почему нет, если это правда? – он повышает голос со страдающей улыбкой. Потом задумывается: – Теперь мне многое понятно.

Я хотела бы помешать ему делать скорые выводы и причинять себе еще большую боль.

– Когда он появился у тебя, я решила больше не видеться с ним, – говорю в надежде, что мой голос перебьет поток его мыслей. – Я всеми силами постаралась избегать его, но не смогла.

– Поэтому ты не пошла вчера на вечеринку?

– Да, – признаю, понимая, что это все равно не оправдает меня в его глазах.

Филиппо кивает, и мы замираем ненадолго в тишине. Я слушаю музыку ветра, который долетает от платанов на побережье Тибра.

– Вы собираетесь жить вместе? – спрашивает он через какое-то время.

Я чувствую, как кровь стынет в жилах. Я никогда не думала об этом, и высказанная таким образом, эта мысль представляется еще более абсурдной. Как я могу объяснить Филиппо, что оставляю его ради мужчины, который наверняка никогда не будет моим?

– Не знаю, – отвечаю, – я ни в чем не уверена. Я знаю только, что дальше так не могло продолжаться.

– Это ты не могла так больше продолжать. Я бы прожил с тобой всю жизнь.

Несколькими словами он ставит меня лицом к лицу с правдой, поскольку знает, что любовь, которую он по-прежнему чувствует ко мне, – это лучшее оружие, способное поразить меня. Хорошо, пусть будет так: в этом матче нет победителей, согласно правилам игры.

Он опускает взгляд на стол и вздыхает:

– Ну и что мы теперь будем делать? Ты вернешься домой? За твоими вещами и всем остальным.

Мы уже заняты обсуждением практических вещей, самых сложных. Раненные и кровоточащие, теперь начнем делить книги и диски.

– Пока нет. Я провела ночь в отеле и…

Моя неуверенность затрагивает струны его души.

– И ты там и останешься?

– Фил, я могу о себе позаботиться, – обрываю его. Не хочу, чтобы он беспокоился обо мне.

Мы поднимаемся из-за стола и отходим. Ничего не говорим друг другу и когда доходим до конца моста, скованно прощаемся (и я не могу поверить, что испытываю неловкость с ним). В любом случае, мы еще увидимся, и это делает все чуть менее драматичным. Я продолжаю идти по тротуару, задаваясь вопросом, смотрит ли еще на меня Филиппо или тоже уже пошел своей дорогой. Я не в силах обернуться и посмотреть, поэтому убыстряю шаг. Группка ребят в футбольной форме пробегает мимо меня. Легкий теплый ветер продолжает поддувать, деликатно щекоча мне кожу, а от Тибра поднимается тот самый неповторимый смешанный дух моря и земли. Лето – это худшее время года, чтобы грустить.

Глава 12

«Вперед Элена, давай, дорогу ты знаешь».

Это голос Рима, пустынного и жаркого, мощная музыка, которая призывает меня набраться храбрости, не останавливаться на перепутье. Я знаю дорогу, это правда, мне уже не нужна карта, чтобы ориентироваться. Я иду медленно, солнечные очки скрывают мешки под глазами, внутри – все вверх дном из-за прошлого, оставшегося за спиной, но в голове удивительно легко при мысли о будущем, навстречу которому я иду. Было мучительно оставить Филиппо – мужчину, которого, как я пыталась убедить себя, я люблю. Но теперь сердце ведет меня к дому Леонардо – мужчины, которого… я уверена, что хочу и… люблю, пусть даже сама мысль об этом внушает мне страх.

Мы больше не виделись с того вечера. Это случилось всего три дня назад, а мне уже кажется, что прошел целый век. Леонардо не объявлялся за это время, и меня это немного беспокоит, но лишь до определенного предела: это молчание вписывается в его манеру поведения, которую я уже изучила. Я, со своей стороны, пообещала себе не искать его, пока не проясню все с Филиппо, и так и сделала. Я даже подождала день, прежде чем бежать к Леонардо. То, что со мной происходит, настолько кардинально, что я почувствовала потребность побыть в одиночестве, чтобы собраться с духом и привести мысли в порядок. Естественно, мне это удалось не до конца, и даже сейчас не знаю, правильно ли поступаю.

Но я решила оставить сомнения и паранойю: время неуверенности прошло. Все, что могло случиться, уже случилось, поэтому пора посмотреть вперед. Мне любопытно и страшно одновременно узнать, что же там, впереди. Я иду к Леонардо, чтобы поговорить с ним, понять, были ли сказанные им в тот вечер слова, изменившие для меня все, подлинными или я просто вообразила их себе. И хочу сказать ему то единственное, в чем я теперь уверена: что люблю его.

Я иду вдоль набережной Тибра. Река напоминает длинную позолоченную змею, сонную и безобидную. На улице почти никого нет. Очень жарко. Солнце палит безжалостно, асфальт тротуаров испаряет облака пара и влажности, а ветер, который дул вчера, утих. Воздух тяжел и неподвижен. Но я не сдаюсь. Осталось немного, и я не хочу садиться в такси. Ходьба помогает мне собраться с мыслями. Мне надо подготовиться, эта встреча будет решающей.

* * *

Я думаю о Гайе. Я до сих пор ничего ей не рассказала. Вчера ночью она попыталась перезвонить мне, после того, как я искала ее утром. Слишком поздно, подружка. Однажды, без спешки, я все тебе расскажу, но не сегодня. Я отправила ей эсэмэску, обобщенное «все ок», за которым последовало: «У тебя есть планы на Феррагосто?» Обычно мы проводили этот день вместе, на пляже Лидо вместе с ребятами из Муро, а потом оставались допоздна смотреть салют и прощаться с летом перед наступлением Венецианского кинофестиваля. В прошлом году мы запустили в небо китайские фонарики. Волшебные воспоминания о моем мире до Леонардо. Думаю, какие мы с Гаей были год назад: она – еще одинока, но уже устремленная в преследовании Беллотти, а я – после давно закончившейся истории с Валерио, пока неспособная начать новые отношения. Вряд ли Гайя обрадуется моему последнему выбору, но в любом случае она сможет меня понять.

Я оставляю Тибр за спиной и пересекаю улицу прямо перед домом Леонардо. Смотрю наверх – двери и окна открыты: он дома.

Захожу в пустующий подъезд, темнота и прохлада ласкают меня, и спешно поднимаюсь по лестнице.

Вот я и пришла. Третий этаж, вторая дверь направо. Снимаю солнечные очки и нервно привожу в порядок волосы. Я слегка вспотела, но для него это не будет проблемой. Потом делаю глубокий вздох и звоню в дверь. Опускаю руку на сумку, висящую через плечо, чтобы придать себе равновесие.

Дверь открывается, но его нет на пороге. Появляется женщина, которую я никогда прежде не видела, что-то вроде лунного явления. В первый момент я думаю, что ошиблась этажом, но на табличке звонка написано «ФЕРРАНТЕ», значит, я позвонила правильно, ну и кто тогда эта женщина?

Это поистине роковая женщина – образ Femme Fatale у Velvet Underground[77]. Высокая, изящная, миндалевидные глаза – темные и проницательные, они оттенены кругами. У нее густые брови, выраженные губы и осунувшиеся щеки. Длинные черные волосы, слегка растрепанные, заколоты на голове костяной заколкой. Ее красота – мощная и дикая. И сразу же чувствуешь, что в ней есть нечто отчаянное – нечто, придающее ей трагичность. Словно эта женщина не смогла спастись от себя самой.

На ней длинная цыганская юбка и белый топ без бретелек, завязанный на шее, который делает ее кожу еще более темной. Между указательным и средним пальцем правой руки она держит зажженную сигарету, которой нервно затягивается, распространяя в воздухе интенсивный аромат табака. На безымянном пальце ее левой руки я замечаю золотое обручальное кольцо. Это уж точно не прислуга, думаю я. И она явно оказалась здесь не случайно.

Из колонок проигрывателя доносится грегорианский напев вроде Dies Irae, что еще больше подстегивает мое любопытство и обеспокоенность.

Женщина приподнимает брови и вопросительно смотрит на меня, не произнося ни слова, ожидая, что я заговорю первой. Морщина, пересекающая ее лоб, делает ее еще более интригующей.

– Добрый день, – я чуть ли не заикаюсь, – я ищу Леонардо.

Чувствую себя так, будто вошла в церковь голой. Хотя знаю, что не делаю ничего дурного, но у меня ясное ощущение, что я оказалась не в том месте и не в то время.

– Леонардо сейчас нет. – У нее хриплый голос и сильный сицилийский акцент. Телефон, внезапно зазвонивший внутри квартиры, заставляет ее обернуться. – Извини меня на минутку, – говорит она и удаляется, чтобы ответить, оставляя дверь распахнутой.

В тот момент, когда она поворачивается ко мне спиной, я вижу нечто, от чего у меня перехватывает дыхание. На ее обнаженной спине – та же татуировка, что и у Леонардо между лопаток, странный символ, похожий на якорь… Мне становится плохо.

– Да? – говорит женщина, поднимая трубку. – Да, точно, это Лукреция. – Пауза. – О, привет, Антонио… (Это партнер Леонардо, и по ее тону очевидно, что они хорошо знакомы.) – Да, я приехала вчера…

Лукреция. Я снова смотрю на ее спину, на которой выражена истина, не разгаданная мной прежде. А сейчас она мне представляется такой ясной. Лукреция – это объяснение всему, это недостающий кусочек пазла, который я ищу с тех пор, как влюбилась в Леонардо.

Я оставляю ее на телефоне и убегаю, не попрощавшись. Бегу вниз по лестнице, почти в трансе, а в голове все кусочки складываются в леденящую душу разгадку. Татуировка… в виде якоря – это монограмма: две зеркально соединенные спинами буквы «L». Два инициала: Леонардо и Лукреция. У Леонардо есть жена, бог знает, где он прятал ее все это время, и я узнала об этом вот так, почти случайно – в тот день, когда пришла передать свою жизнь в его руки.

Выхожу из дома и не знаю, куда идти, на меня накатывает паника, голова кружится, я чувствую, как земля уходит из-под ног. Если бы только я могла провалиться сквозь землю и исчезнуть навсегда! Мне приходится прислониться на мгновение к фонарю посреди улицы, чтобы не упасть.

Картина продолжает приобретать ясность перед моими глазами, одна за другой детали всплывают наружу, как при реставрации, и получающийся рисунок ошеломляет меня.

Теперь я понимаю, почему Леонардо пропадал на многие дни в Сицилии и не хотел, чтобы ему звонили. Возможно, он был там с Лукрецией. Вот почему иногда, когда он говорил по телефону, у него был этот странный взгляд, такой трагичный, озабоченный тенями издалека. Вот почему, когда я упоминала эту татуировку, он застывал, выстраивая между нами стену молчания. И так случалось всякий раз, когда я пыталась узнать что-нибудь о его личной жизни. И, конечно, поэтому с первого же дня он не велел мне влюбляться – он уже принадлежал другой.

Но тогда почему? Почему сказал мне «люблю» именно сейчас? Какой в этом смысл? И в тот момент, когда я теряюсь в этих вопросах, громкое рычание мотора прерывает мои мысли. Я оглядываюсь и вижу его. Леонардо паркует свой «Дукати» перед домом и снимает шлем. Он уже заметил меня и все понял. Я пытаюсь избежать встречи, уходя по тротуару быстрым шагом. Не знаю, куда иду. Куда угодно, главное – подальше от него.

Из-за спешки сталкиваюсь с женщиной с ребенком на руках, но продолжаю идти, опустив голову, не извинившись. Леонардо сошел с мотоцикла и идет за мной, его шаги гулко отдаются на мощеной мостовой. Я не должна оглядываться, не сейчас.

– Элена! – кричит. Повторяет мое имя три-четыре раза, может, и больше.

Я закрываю уши ладонями, чтобы защититься от этого настойчивого голоса и продолжаю идти. Не хочу его видеть. Не хочу слышать. Не хочу его – и все! Чувствую только отчаянное желание плакать, но не буду этого делать. Не позволю ему увидеть мои слезы.

Леонардо продолжает преследовать меня. «Элена, остановись!» – говорит, хватая меня за руку.

– Оставь меня! – я кричу и отчаянно вырываюсь. Прохожие на тротуаре таращатся на нас, будто все происходящее и так уже не достаточно унизительно.

Непоколебимая, продолжаю упрямо идти вперед, взгляд устремлен перед собой, кулаки сжаты, готовы к защите, сердце под замком внутри железной брони. Перехожу улицу, рискуя попасть под такси. Леонардо побеждает, хватает меня за запястье, держит крепко и не дает вырваться.

– Элена, прошу тебя, давай поговорим. – В этой просьбе я слышу и его авторитарный тон, и тень мольбы.

– Теперь ты хочешь поговорить? – цежу сквозь стиснутые зубы, стараясь высвободиться из его хватки. – Теперь, когда я все узнала?

О, если бы вместо глаз у меня были два кинжала – силы столкнуть его с парапета вниз, в Тибр.

– Я не хотел, чтобы ты узнала таким образом.

– Ну и когда же ты собирался мне все рассказать? – У меня сжимается горло, но я пообещала себе не плакать и не буду плакать.

Леонардо поднимает руки, будто чтобы успокоить меня.

– Я прошу тебя просто выслушать.

– Я от тебя не хочу слышать ни слова, – и собираюсь обойти его, но он блокирует меня своим телом. Помимо своего желания, я нахожусь в сантиметре от его груди, погруженная в его запах.

– Пожалуйста, – его просьба выглядит отчаянной и искренней. – Ты все равно меня возненавидишь, но позволь хотя бы объяснить.

– А что тут объяснять? – спрашиваю, смирившись, делая шаг назад. – Мне и без того все кажется достаточно ясным.

– Ты ошибаешься, Элена. Потому что есть вещи, которые ты не можешь знать. Вещи, которые я всегда держал в себе и никому не рассказывал.

Леонардо смотрит вдаль, на шее кадык ходит вверх-вниз. Я смотрю на него, как загипнотизированная.

Внезапно меня озаряет новое понимание: Леонардо сейчас требуется, чтобы я выслушала его, точно так же, как мне нужно услышать его слова, которые опять разобьют мне сердце.

– Давай… – вздыхаю под конец, скрестив руки на груди.

Леонардо прислоняется к парапету на набережной реки, глаза опущены. Он словно ищет конец нитки очень запутанного клубка. Собирается с силами, потом начинает рассказывать.

– Лукреция была любовью всей моей жизни, долгое время назад. Я думал, что проведу всю мою оставшуюся жизнь с ней. Но все вышло не так, как мы надеялись.

Он начинает свой рассказ издалека. Я стою перед ним, и мне ничего не остается, как заглушить все мысли и оставаться здесь, застывшей, и слушать его. Давай, Леонардо, рассказывай. Я хочу все знать.

– Мы познакомились в лицее, в Мессине, и поженились в двадцать лет: мы любили друг друга и не хотели ждать, не видели в этом смысла.

Одной рукой он похлопывает себя по лопатке:

– Эту татуировку мы сделали почти сразу же после свадьбы: две сплетеннные «L», навсегда.

Покачивает головой и улыбается собственной наивности.

– Мы были молоды и полны иллюзий, даже заносчивы в нашем счастье. И мы действительно так себя чувствовали, многие годы. Затем Лукреция забеременела и на седьмом месяце потеряла ребенка. Эта травма что-то затронула в ней, может быть, нечто, что было всегда, но оставалось на дне. Моменты мрачной депрессии перемежались с моментами экзальтации: иногда она целыми днями не выходила из дома, не ела, оставаясь в полурастительном состоянии. Потом приходила в себя и снова становилась веселой и бездумной. У нее всегда был нестабильный характер, поэтому первое время я не волновался. Думал, что, пережив боль потери, она снова станет прежней. Но все только ухудшилось.

Она превратилась в чужую. Эта была больше не она. Иногда я смотрел на нее, и даже лицо казалось мне незнакомым. Ее сердце, которое прежде было сгустком страсти, остыло и голова больше не работала. Я пытался помочь, но она отталкивала меня. И именно тогда она начала исступленно думать, что я изменяю ей, что недостаточно ее люблю. Она ненавидела меня, обвиняя в том, что я – причина всех ее проблем. Однажды, во время одного из своих приступов ярости, она ранила меня ножом. Я не знал, что делать. Не имело значения, что будет со мной, я видел, что она страдает и хотел освободить ее от всей этой боли, но был бессилен перед ее болезнью.

В конце концов она сама решила освободиться – оставшись дома одна, перерезала себе вены. Я нашел ее в ванной умирающей.

Его голос вздрагивает, и Леонардо останавливается на мгновение, чтобы сглотнуть. Чувствую, как моя враждебность разрушается под ударами его слов, его боль уменьшает мою ярость.

– В госпитале ей диагностировали биполярный синдром[78] и посоветовали обратиться в специализированную клинику. Я хотел вернуть ее домой: она ведь была моей женой, я любил ее больше жизни и готов был ухаживать за ней. Но мне сказали, что, если она останется со мной, это только ухудшит ее состояние. Наши родственники предложили приютить ее и посоветовали мне уехать, для моей же пользы. Я был истощен, почти на грани срыва. Даже врач, который наблюдал за ней, посоветовал мне сменить обстановку.

В конце концов я смирился с ситуацией и оставил Сицилию. Это было трагичное, но единственно возможное решение на тот момент. Мне еще не было тридцати, а я уже чувствовал себя конченым человеком. Не прерывая контакта с Лукрецией, я начал путешествовать, работая на кухнях по всему миру, словно одержимый, до тех пор, пока не остановился здесь, в Риме, где мне удалось открыть свой первый ресторан.

Я так много страдал, я думал, что умру, но вместо этого, к своему удивлению, начал постепенно возвращаться к жизни. Поначалу чувствовал себя виноватым, хотя не осознал этого до конца. Я думал, что не могу быть счастливым, и стремился только к чисто физическим удовольствиям. Это было единственное противоядие той боли, которую я носил в себе. И именно тогда начал искать удовольствие во всем. Это был инстинкт, который выражался таким образом. Секс, вино, еда – все то, что доставляло мне в какой-то степени удовольствие, стало моим лекарством. Не для излечения, а просто чтобы не умереть.

– Я никогда не прерывал связи с Лукрецией, но издалека. Все советовали мне начать жизнь заново и развестись, но я об этом даже не помышлял: я оставался верен ей и в глубине души знал, что ни в кого больше не влюблюсь. И я не хотел, чтобы другая женщина полюбила меня.

Через год Лукреции стало лучше, и ее выписали из клиники. Мне иногда разрешали навещать ее. Но она по-прежнему держала меня на расстоянии. Говорила, что любит меня, но не готова снова быть вместе. Она продолжала лечиться, и никто не мог сказать, выздоровеет ли она когда-нибудь. Иногда с ней случались приступы, но все реже. При любой удобной возможности я возвращался в Мессину, к ней. Мне не было дела до того, что говорили все вокруг: я не мог быть с ней, но и не желал быть ни с кем другим.

* * *

Леонардо делает паузу, отводит глаза от реки и ищет меня. В его глазах – темный отблеск. Он роется в своей душе, показывая мне, что же там на дне.

– Потом появилась ты. Я сразу же понял, что ты отличаешься от других. Такая хрупкая, что, казалось, сломаешься от моих ласк, и в то же время такая сильная: я видел твой страх много раз, но ты ни разу не сбежала. Поначалу ты была для меня просто вызовом, более интересной игрой, чем с другими, но которой однажды пришел бы конец, как обычно. Однако вместо этого… Ты помнишь тот день, в Вальдобьяддене?

Я киваю, не в силах произнести ни слова. Как я могла бы забыть его? Каждая секунда осталась в моей памяти. Предзимний сельский пейзаж, начавшийся ливень, мы укрылись тогда в ближайшем деревенском доме: нас приютили Себастьяно и Аделе – пожилая пара хозяев дома.

– Я понял все в тот день. Тому мужчине, Себастьяно, хватило одного взгляда, чтобы заметить то, чего я не желал видеть, – что я влюбился в тебя. Он сказал это с такой искренностью, естественно, не представляя, какую бурю его слова вызвали внутри меня. Я перешел границу, не мог больше контролировать игру и поэтому решил, что ее надо прекратить. Ты никогда не сможешь понять, чего мне стоило расстаться с тобой, но это было наиболее верное решение, на тот момент.

Пока Леонардо говорит, воспоминания из прошлого предстают в новом свете. Теперь я знаю: он оставил меня не потому, что устал от меня, а потому, что влюбился и тоже страдал.

– Но зачем ты вернулся, почему, если уже все решил? – спрашиваю его с яростью, в бессилии что-либо изменить.

Я могла бы по-прежнему наивно убеждать себя, что счастлива, если бы в тот проклятый день в ресторане он не вернулся снова в мою жизнь.

– Потому что это было сильнее меня. Когда я увидел тебя, меня на несколько секунд как будто парализовало, а потом я решил заключить пари с судьбой. Поместил в твою тарелку зернышки граната: если бы ты поняла их значение и пришла ко мне, это было бы знаком, в противном случае я позволил бы тебе уйти навсегда. А потом все так и случилось… Однако в глубине души я продолжал убеждать себя, что продолжается игра, что это было лишь небольшое увлечение. Внушал это себе, чтобы чувствовать себя в праве искать тебя снова и снова… Так продолжалось до последней ночи, когда я понял, что бессмысленно обманывать себя. И тебя.

Воспоминание о нашей последней встрече накрывает меня, как тень. Мы молчим, смущенные и виноватые, как двое выживших после катастрофы.

– Я сказал тебе правду, – говорит Леонардо, – я люблю тебя. И хотел, чтобы ты знала это, хотел попробовать прожить эту историю, начать все заново.

У него надломленный голос, он нервно проводит рукой по щекам и губам, будто хочет удержать в себе слова, которые не вправе высказать.

– Лукреция приехала в Рим вчера, сюрпризом. Говорит, что ее терапия подошла к решающему моменту, что она хочет попробовать снова жить вместе. Ты не можешь себе представить, как я желал услышать от нее эти слова еще совсем недавно. Но сейчас они оказали на меня эффект холодного душа. Но как я могу разочаровать ее, после всех этих лет? Я по-прежнему ее муж, и она нуждается во мне, я – единственная ее надежда на новую жизнь.

Я знаю, понимаю все. Ну или, по крайней мере, могу попытаться понять его. Но не могу не чувствовать себя как обреченная на смертную казнь.

– То есть это конец, – говорю, почти не разжимая губ.

Чувствую, как слеза стекает по щеке. Ну вот, я плачу, хотя и пообещала себе не делать этого. Я не могу требовать, чтобы Леонардо не сдержал свое обещание.

Он притягивает меня к себе и сжимает так крепко, что почти причиняет мне боль. Я прислоняюсь к нему, прижимаясь мокрым лицом к его льняной рубашке.

Именно сейчас, когда я знаю, что люблю его, а он меня, я понимаю, что он никогда не сможет стать моим. Никогда. Только недавним вечером, когда он был внутри меня, мне казалось, что все возможно. А теперь не осталось ничего, кроме этой абсолютной правды, которая все аннулировала и придавила нас, жестокая и окончательная, как приговор. Я не могу вынести этого, чувствую боль в костях и мышцах. Каждый сантиметр кожи наполнен болью. Сердце стучит неровно и, боюсь, может перестать биться с минуты на минуту.

Я отрываюсь от его тела и осознаю, что это последний раз, когда мы соприкасаемся. С этого момента больше никаких контактов, я никогда больше не почувствую сладкое счастье прижиматься к его груди, наслаждаясь его запахом. С этих пор я должна привыкнуть жить без него.

Я смотрю на Леонардо и теперь понимаю, насколько он уязвим. Хотя у него прямая спина, сухие глаза и сжатые челюсти, я знаю, что он страдает. Этот измученный мужчина принял свое решение. И какие бы оправдания я ни находила, факт остается фактом: он выбрал не меня.

– Мне очень-очень жаль, Элена.

– Нет, не говори так, – опускаю взгляд, – больше ничего не говори.

Все случилось настолько быстро, что мои чувства перемешались и наплыли друг на друга. Всего три дня назад это я была той, что оставляет, а теперь оставляют меня – жестокий закон возмездия. И я переживаю сейчас ад лишения надежды.

На меня вдруг находит усталость, приходящая издалека, она настолько сильна, что я закрываю глаза. Покачиваюсь, думая, что сейчас упаду в обморок, от жары, боли, нехватки кислорода и сна. Но я не хочу падать. Набираюсь сил, чтобы устоять на ногах, и поворачиваюсь к нему спиной. В этот момент я словно даже забыла, как ходят: делаю шаг, потом другой, потом еще один…

Знаю, что он не предпримет ничего, чтобы остановить меня. Прощай навсегда, Леонардо.

Ты перевернул мой мир, зажег его на краткое волшебное мгновение. Потом внезапно свет погас, и снова наступила темнота. Еще более непроницаемая, чем прежде.

Глава 13

Только кофе в «Сант-Евстахио» в состоянии вывести меня из комы, в которой я пребываю уже несколько дней и которая, к сожалению, распространяется и на мою утреннюю работу.

Уже перевалило за одиннадцать, и я прервалась на кофе вместе с Паолой. Наконец-то, когда реставрация почти завершилась, мне удалось вытащить ее из этой церкви. Сегодня утром я увидела, как она ошиблась почти четыре раза, а этого не случалось ни разу за пять месяцев. С тех пор, как она порвала с Борраччини, я заметила в ней небольшие изменения. Несколько раз она пришла на работу с опозданием. В ее волосах, всегда безупречных, видны отрастающие корни. И у нее постоянно уставший и рассеянный вид, как у того, кто плохо и мало спит. И я, как никто, понимаю боль Паолы, которую она носит в себе.

В отельчике у Термини я провожу бесконечные мучительные ночи. Проснувшись, чувствую себя грустной развалиной, мне сложно стоять на ногах и держать глаза открытыми. После всего того, что произошло, я чувствую себя безнадежно одинокой там, несмотря на то, что портье очень старается быть вежливым со мной и делает все, чтобы я чувствовала себя как дома. Наверное, отель не лучшее размещение для того, кто только что покончил не с одной, а с двумя историями любви. Надо как можно скорее найти путь к побегу.

Вот поэтому, пока Паола собранно попивает свой мокаччино (я осушила свой эспрессо одним глотком), вынимаю из сумки «Порта Портезе»[79] и в очередной раз начинаю изучать объявления «сдается квартира». Страницы все помятые, полные подчеркиваний и объявлений, обведенных ярким желтым фломастером. Я изучаю газету уже три дня с фломастером в руках, словно зубрю учебник перед экзаменом. Найти подходящее место мне представляется невыполнимой миссией. Квартиры, которая бы мне понравилась, похоже, не существует: одна слишком большая, другая совсем маленькая, в третьей плата безумно завышена, в четвертой ванная без окон, еще одна в ужасном состоянии или далеко на периферии.

Но я уверена в одном: несмотря ни на что, я останусь в Риме, даже после того, как реставрация закончится. Вернуться в Венецию равносильно самоубийству. Поскольку планы совместной жизни с Филиппо остались в прошлом, меня больше ничего не привлекает в моем городе. Он переедет туда сам, откроет свою архитектурную студию и начнет жизнь сначала. А я останусь здесь, зализывать раны и собирать свою жизнь по кусочкам. Все намного печальнее, чем я себе представляла, но зато реалистично. И каждый день уверяюсь все более, что это даже к лучшему.

Переворачиваю страницу, в глаза бросается объявление, набранное жирным шрифтом: «Сдаем небольшую квартиру на Виа делле Мура Франчези, состоящую из: прихожей, большой комнаты, кухни, просторной спальни, туалета с душем. Реструктурированная и отделанная в мельчайших деталях, подходит также в качестве pied-а-terre[80], свободный контракт. Готова к заселению». Я моментально выделяю его – кажется, неплохо.

Паола наклоняется ко мне:

– Ты что делаешь, ищешь квартиру?

– Да, – отвечаю, не отрывая глаз от газеты.

– Почему?

Поднимаю глаза от страниц и делаю глубокий вздох.

– Проблемы с моим парнем. Мы расстались, и я решила переехать. – Не хочу ничего больше рассказывать.

– Мне жаль, я не знала.

Судя по взгляду, который Паола бросает на меня, она, кажется, поняла, что под словом «проблемы» скрывается очень болезненный клубок. Но Паола – скрытный человек. Она не рассказывает много о себе и точно так же другим не задает личных вопросов. Если иногда ее закрытость казалась мне равнодушием, сейчас я очень ценю ее.

– Вот это вроде интересно, – продолжаю, пытаясь изгнать меланхолию и сменить тему. – Хотя я и понятия не имею, где находится Виа делле Мура Франчези.

Я смотрю на нее, надеясь, что она поможет мне, поскольку знает Рим как свои пять пальцев. Вместо этого Паола склоняет голову, будто изучая меня. Потом вдруг говорит:

– А почему бы тебе не переехать ко мне?

Раскрываю широко глаза, ошеломленная:

– К тебе?

Она пожимает плечами с невозмутимым видом, потом, будто всегда об этом думала, заявляет:

– Места у меня много.

У меня нет слов. Я – в квартире Паолы?

– Ты уверена? Мне не хочется тебя беспокоить…

– Элена, ты меня не побеспокоишь, – отвечает она уверенно, – иначе я бы тебе этого не предложила.

– Ну, тогда спасибо. – Я по-прежнему удивлена, но чувствую, что могу пожать эту руку, которую мне протягивает вселенная. Надеюсь, это хороший знак.

– Можешь переехать уже сегодня вечером, – говорит Паола, – ну или завтра, как тебе удобней.

– Лучше завтра.

Таким образом, в обед я могу заехать в квартиру и забрать все свои вещи, не рискуя встретить Филиппо. Обычно по средам он работает в студии на Виа Джулия. А вот сегодня он, скорее всего, на стройке, в двух шагах от дома. Собирать вещи в его присутствии было бы унизительно и лучше избежать этого. Смиряюсь с мыслью провести еще одну ночь в отеле, но она будет последней.

– Ну, хорошо, – заключает Паола, – тогда я соберусь и приготовлю тебе комнату.

– Нет, не стоит, спасибо, я все сделаю завтра. – Потом быстро добавляю: – Естественно, я буду платить тебе арендную плату, это должно быть ясно с самого начала.

– Да ладно, мы обсудим это потом… Пока не думай об этом. Разделим расходы. Все равно квартира моя. То есть она принадлежала моим родителям, потом я ее отреставрировала. – Паола смотрит мне в глаза, как это сделала бы старшая сестра. – Элена, мы хорошо сойдемся вместе, вот увидишь… Кроме того, мне тоже компания не повредит!

– Два разбитых сердца в одном шалаше. Будем утешать друг друга… – у меня вырывается нервный смешок.

– И в самые сложные моменты будь спокойна: я умею готовить потрясающий сакер-торт, это самый калорийный и действующий антидепрессант в мире.

Она подмигивает мне, потом смотрит на часы в баре:

– Уже поздно! Мы что-то засиделись. Все, пора обратно в церковь, долг зовет.

Хотя в последнее время она и изменилась, все же глубоко внутри это прежняя Паола. Я поднимаюсь и следую за ней, оставляя наполовину открытый «Порта Портезе» на столике. Теперь он мне больше не нужен.

* * *

На следующий день я уже обустроилась в своем новом жилище. Квартира у Паолы потрясающая. Она небольшая, но комфортная: две спальни, ванная с двумя мойками и большая гостиная, выходящая на Кампо деи Фиори. И видно, что здесь живет человек, который каждый день общается с искусством: красочные стены, книги о живописи и кисточки разбросаны повсюду. И везде всевозможные кошки – разных форм, размеров и из разных материалов: подушки, подставки для бумаги, мыло, пепельницы, чашки, тарелки. У нее даже кофеварка в форме кошки.

Когда я спрашиваю ее, с чего началась эта страсть, Паола рассказывает мне, что ее мать, теперь уже совсем пожилая, раньше заботилась о бродячих кошках.

– В Риме их миллионы, наверно, больше, чем в любом другом городе, – рассказывает она. – Если пройдешь по Ларго Аргентина, ты увидишь их одну на другой, борющихся за пространство среди археологических развалин и мяукающих как пруклятые. Это очень умные животные и не такие уж скрытные и непривязчивые. Просто нужно знать к ним подход.

– Ну, прямо как с людьми, – подмигиваю ей.

– Да, – на ее лице появляется улыбка, – уже время ужина, ты голодная?

– Прилично. Хотя нужно заниматься чемоданами и коробками… – Только от мысли об этом меня прошибает пот. – …Впрочем, этим можно заняться потом, лучше я тебе помогу на кухне.

Из кухонного шкафа Паола вынимает пачку спагетти с бронзовым узором и взмахивает ими у меня перед глазами.

– Как насчет аматричаны?[81]

– Хорошо бы, – благодарно соглашаюсь я. – Мне стыдно признаться, но за все это время в Риме я еще ни разу ее не попробовала.

– Ну, это надо немедленно исправить! К тому же аматричана – одно из моих фирменных блюд.

Паола открывает холодильник, чтобы еще что-то достать.

– О-о! У меня нет гуанчале![82] – На ее лице появляется досада. – Я была уверена, что он у меня еще есть.

– А что такое гуанчале? – спрашиваю, уставившись на нее.

Паолу неведение подлинной венецианки, даже в том, что касается кухни, явно рассмешило:

– Ну, скажем так: бекон.

– Это та же панчетта?[83]

– Ну, не совсем. Они кажутся одинаковыми, но это не так. И для аматричаны требуется именно гуанчале.

У меня мелькает мысль: «Леонардо уж точно знает все это». И моментально жалею об этом. Он тут же материализуется в комнате, но я изгоняю этот призрак взмахом головы, как неприятный сон.

Паола выглядывает из окна:

– Слава богу, еще открыто! Я спущусь на минутку в магазин внизу.

– Я с тобой!

Следую за ней. Мне просто необходимо выйти из этой кухни, надеюсь, когда мы вернемся, Леонардо здесь уже не будет.

* * *

Ее спагетти алл-аматричана – просто объедение. Хотя мое горло горит от перца и печень стонет от гуанчале, эта тарелка пасты имеет сильный вкус дружбы, а все остальное сейчас не имеет значения.

Мы открыли бутылку «Cesanese»[84] и расположились поудобнее: в тапках, майках и пижамных штанах. Мы словно в отпуске на море. Теплый и наполненный дивным ароматом воздух уютной кухни, музыка Ареты Франклин в отдалении, упоительное ощущение свободы и легкости. У меланхолии появляется неплохой привкус, если запивать ее бокалом вина.

Атмосфера признаний понемногу охватывает нас. Сейчас уже нет смысла держать свои переживания в себе. Мы говорим и слушаем друг друга по очереди, как две старые подруги. Открыться ей мне кажется естественным, потому что сейчас напротив меня сидит человек, способный слушать, не осуждая. С Паолой именно так, поэтому я рассказываю ей все о себе, в том числе о последних месяцах душевного хаоса.

Нельзя сказать, что это облегчает мою душу – еще нет, – но позволяет сблизиться с Паолой и предложить ключ к пониманию моего нынешнего состояния.

После ужина разбираю чемоданы и коробки в своей новой комнате. Это большая комната с двуспальной кроватью и гардеробной. Окно выходит на балкон, полный всевозможных цветов – еще одна страсть Паолы. Осматриваюсь и желаю про себя, чтобы эти четыре стены смогли меня принять и защитить, потому что грядущие дни будут тяжелыми. Но у меня сильные плечи, и я готова к трудностям.

* * *

В прежней квартире, где мы жили с Филиппо, я не смогла собрать все вещи: мне не хотелось там долго рыться. Паола пошла туда со мной, чтобы помочь и, главное – поддержать психологически. Я постаралась сделать все как можно быстрее, почти на одном дыхании. Мы набили два чемодана и пару коробок, погрузили в ее старую «Пунто» и сбежали, как после ограбления банка. Я вряд ли смогла бы осилить эту процедуру без нее.

* * *

– Ну что, разберем одну коробку? – говорит Паола, увидев меня сидящей на ковре посреди одежды, книг, музыкальных дисков и обуви.

– Ты бы мне очень помогла. – Я указываю ей на коробку из-под Оро Сайва[85]: – В ней только книги. Если хочешь, вытащи их…

– Ок, расставлю их на этой полке.

– Спасибо, – и я возвращаюсь к гардеробной с двумя вешалками с одеждой.

– Послушай, так ты этого парня бросила? – спрашивает внезапно Паола, выныривая из коробки.

Я оборачиваюсь и вижу, что у нее в руках фотография, запечатлевшая нас с Филиппо в обнимку на фоне холмов Тосканы. Наши последние романтические выходные. Если быть честной, я забрала ее только ради рамки – папиного подарка. Папа сделал ее для меня своими руками, и мне не хотелось оставлять ее Филиппо.

– Да, это он, – я подхожу к ней.

– Ты, наверное, действительно сумасшедшая.

Она улыбается, глядя на фотографию с лукавой улыбкой.

– Да… но не по моей вине, кое-кто вскружил мне голову…

Смотрю снова на фотографию и думаю, что нужно убрать ее из этой рамки и, наверное, заменить на какую-нибудь другую. Но пока не знаю, на какую.

Паола тоже следует своим мыслям:

– Знаешь, что я думаю, Элена? Самое страшное – это оставаться разумной, правильной и уравновешенной всю жизнь. Прежде чем познакомиться с Габриэллой, я никогда не любила по-настоящему, никогда не теряла голову из-за кого-то. Сейчас мне плохо, но я знаю, что без нее эти последние годы не были бы такими прекрасными. В каком-то смысле я ей благодарна.

Несколько мгновений я молчу – обдумываю ее слова.

– Это поистине очень философский взгляд на наши жизненные передряги, но я пока не готова к нему. – Прикусываю губу. – Пока мне смертельно больно.

– Ну, тогда переходим к тяжелой артиллерии! – она смотрит на меня так, будто готовится сбросить атомную бомбу: – Сакер?

– Точно! – одобряю.

Бросаем наполовину разобранные коробки и направляемся на кухню – организовать спасительную долю калорийного счастья.

Пока ждем, что торт испечется, я крашу волосы Паолы, которая наконец-то решила закрасить отросшие корни… Но вот краска уже впитывается, и мы съедаем по куску сакера. Мы – истинные солдаты счастья, с лицами, измазанными шоколадом.

Я осознаю, что впервые за пять дней улыбаюсь. И странно, что такая простая вещь вернула мне немного хорошего настроения. Действительно, простые вещи возвращают безмятежность. И теперь мне нужно жить ради этого.

* * *

Наступил рассвет моего второго утра в квартире Паолы. Мне хорошо спится в этой кровати, вокруг тихо, по крайней мере до раннего утра. Мне снились путаные сны, но совсем не страшные. А когда проснулась, на мгновение мне показалось, что я у родителей – в своей старой детской спальне с розовыми стенами.

Солнечный луч просвечивает сквозь ставни и падает на тумбочку. Мне не хочется выбираться из постели, здесь так хорошо. Но, как всегда по утрам, – работа зовет… И похоже, не только работа: мой телефон звонит, и это не будильник. Протягиваю руку и беру его: это Гайя. В прошедшие дни я все рассказала ей по телефону: о Филиппо, о Леонардо, о Лукреции и даже о моем переезде к Паоле. На это потребовалось пятьсот минут телефонного трафика… включая всхлипы. Поэтому теперь Гайя каждый день звонит мне, желая убедиться, что со мной все в поряке.

– Алло!

– Доброе утро! – ее голос настолько пронзителен, что я отстраняю телефон от уха.

– Гайя, тебе не кажется, что еще слишком рано? – бормочу, продолжая пребывать в полузабытьи со сна.

– Я же знаю, что ты уже почти проснулась.

– Вот именно: «почти», – подчеркиваю. Приподнимаюсь, поглаживая простыни вокруг себя. – А ты что делаешь в такую рань?

– Нормальные люди в Неаполе в такую рань не делают ничего. – Она смеется. – Просто у Самуэля будильник установлен на шесть, чтобы идти на тренировку. А он собирается очень шумно, так что мне уже не до сна.

– Не жизнь, а сплошные подвиги.

– Меня сделают святой!

– Я вообще-то о нем говорила, балда, – замечаю, улыбаясь.

Гайя смеется еще громче.

– Ну что, приедешь ко мне в Феррагосто? – спрашиваю с надеждой. – Ты просто обязана, мне необходимо с тобой увидеться, – добавляю на едином дыхании.

– Ну конечно приеду. Не могу же я оставить тебя одну в такой момент.

– Я уже поговорила с Паолой, можешь спать со мной в двуспальной кровати.

– А кто собирается спать в Феррагосто? – заявляет она.

Когда Гайя рядом – это стопроцентная гарантия от грусти.

– И ты оставишь Беллотти одного? – перед этим на мгновение я совершенно забыла про ее велосипедиста.

– Да у него все равно на следующий день велопробег, – говорит она, немало не обеспокоенная. – А когда у него соревнования, он ужинает в семь и ложится спать, как старички.

– Ну, здесь ты точно не соскучишься. Жду не дождусь возможности нагрузить тебя своими драмами и жизненными вопросами, – заявляю с неестественной веселостью.

– Прекрасно. У меня тоже новости.

– Мне нужно начинать беспокоиться? Боже, ты не беременна?

– Да перестань… мы этим так мало занимаемся, что ребенок может быть только от святого духа.

– Ну и что тогда? – я уже умираю от любопытства.

– Тссс. Я тебе завтра скажу. В любом случае, знай, что это хорошая новость.

– Ну ладно, пока, стерва!

– Пока!

Она знает, что сейчас мне нужны только хорошие новости, и я абсолютно уверена: Гайя не разочарует меня.

* * *

На следующий день мы с Паолой проводим утро за уборкой квартиры. Потом она уходит навестить свою маму, которая живет за городом, а я брожу по Риму в ожидании приезда подруги. Такие моменты уединения для меня наиболее тяжелые, потому что мысли сразу переносятся туда, куда не должны. Прошло так мало времени с той безумной ночи, и мне надо приложить все силы, чтобы забыть и представить себе, что прошел год и что все идет к лучшему.

Солнце Рима мне в помощь. Этот город, несмотря на воспоминания, помогает мне чувствовать себя лучше, каждый день я открываю что-то новое: античную колонну, вырастающую из асфальта, словно гриб, или статую, которую раньше не замечала, появившуюся внезапно посреди площади. Я счастлива быть здесь.

Гайя не заставляет себя ждать. Прибывает на такси к шести вечера. Паола еще не вернулась, и я пока провожаю подругу в квартиру. Она, как всегда, хороша. Хотя надо признать: с тех пор, как наладились ее отношения с Беллотти, Гайя выглядит еще лучше. Она даже отказалась от каблуков!

Я показываю ей квартиру. Гайя восторженно пищит, видя кошек: она тоже их обожает. Берет в руки подставку для двери из камня с горящими голубыми глазами и нежно гладит ее, будто живую. По-моему, это уже перебор. Мы садимся на мою кровать.

– Ну что за новость ты хотела мне рассказать? – я щиплю ее за бок.

– Любопытно, да?

– Скорее, волнуюсь.

– Ну что, и правда, что ли, рассказать?

– Да не знаю, если хочешь заставить меня подождать еще немного… – Терпеть не могу, когда она держит меня в подвешенном состоянии. – Я и так понимаю, что это связано с Беллотти.

Она кивает с самодовольной улыбкой на губах:

– Беллотти, как ты его зовешь, предложил мне выйти за него замуж.

– Боже мой, Гайя, поздравляю! – я крепко ее обнимаю. Я так счастлива за нее. Правда потом промелькнуло сомнение, ведь от нее всего можно ожидать: – Я надеюсь, ты согласилась?

– И ты еще спрашиваешь? Конечно!

– А кольцо? – спрашиваю, бросая взгляд на левую руку.

– Никакого кольца. Самуэль считает, что кольцо до свадьбы – к несчастью. – Гайя пожимает плечами. – Думаю, он прав. Особенно если вспомнить кольцо, подаренное мне Брандолини…

– А что с ним случилось?

– Мне так и не хватило смелости вернуть его обратно. Подарила своей кузине.

Ну, не так уж плохо, как я думала.

– Не могу поверить, что ты выходишь замуж за мужчину, которого я никогда не видела вживую! – возвращаюсь к теме разговора.

– Всему свое время, Эле, не волнуйся, я вас познакомлю.

– Надеюсь, вы уже назначили дату свадьбы?

– В следующем году, весной. Еще рано планировать точную дату, но готовься: ты будешь свидетельницей!

– Обязательно! – заверяю ее, с ужасом просчитывая сколько месяцев мне остается, чтобы найти подходящий наряд. – Какого цвета должно быть платье? – спрашиваю в панике.

– Эй, подожди! Сначала мы должны выбрать мое. Хотя бы раз в жизни мне тоже будет нужен персональный консультант по шопингу.

Я широко развожу руки:

– Иди сюда!

Гайя прислоняется к моему плечу, словно ребенок. Я люблю ее как сестру. И ее счастье немножко и мое тоже.

* * *

Паола возвращается в девять с тремя картонками пиццы. После официальных представлений мы садимся, скрестив ноги, на ковре в зале, среди множества подушек в форме кошек и двух солевых ламп, в которых отражается синева неба за окном. Едим руками, без тарелок и салфеток, а из стерео раздается голос Джанны Наннини[86] – любимой певицы Паолы.

Потом, когда мы уже закончили с пиццей, Паола в качестве сюрприза достает из винного шкафа бутылку «Principe Pallavicini»[87] аж 2006 года.

– Для специальных случаев, – говорит. – Но мы разопьем его не здесь. Идите за мной.

Мы выходим на лестничную площадку и поднимаемся на последний этаж… Паола открывает небольшую дверь и ведет нас по крутой винтовой лестнице. В конце лестницы открывает другую дверь и, как по волшебству, мы оказываемся на крыше дома.

Отсюда виден весь Рим. Площадь Кампо деи Фиори прямо под нами, простирается вдаль. Купола соборов и крыши освещенных зданий – на уровне наших глаз. Мы будто на воздушном шаре, мне хочется развести руки и взлететь. Это так потрясающе – быть здесь и сейчас, с ними двумя. Не зря говорят, что все кажется еще лучше, если разделяешь это с людьми, которых любишь.

Паола открывает вино и разливает по бокалам:

– За жизнь!

– За любовь! – эхом отзывается Гайя.

– За подруг! – отвечаю я.

Звуки гармоники доносятся с площади, и первые огни салюта появляются в небе, освещая его цветным блеском.

– Подождите, – Паола ставит бокал на землю. – Мне надо кое-что взять, – и скрывается внутри.

Мы с Гаей смотрим друг на друга в растерянности. Некоторое время спустя Паола возвращается на террасу с «Полароидом».

– Надо запечатлеть этот момент.

Мы втроем прислоняемся к ограждению. Я, Паола и Гайя.

Пусть моя жизнь на развилке, пусть в ней нет больше Леонардо, нет Филиппо, – сегодня вечером мне хорошо здесь с подругами. И я снова обретаю надежду.

Музыка все громче, и я больше не грущу. Паола направляет фотоаппарат на нас:

– Готовы?

Вспышка фотоаппарата начинает мигать. Мы вместе улыбаемся, прижимаясь друг к другу, и эти улыбки – совершенно искренние. Огонь взрывается в небе.

«Полароид» выдает нам фото: это мы – наше счастье, наше будущее, которое должно быть еще написано. Теперь-то, я знаю, что вставить в ту пустую рамку…

Выражаю благодарность

Челестине – моей матери.

Карло – моему отцу.

Мануэлю – моему брату.

Катерине, Микеле, Стефано – моим маякам днем и ночью.

Сильвии, ценному советчику, и всем тем замечательным людям, с которыми мне повезло встретиться в воскресенье 10 февраля 2013 года.

Всему издательскому дому «Риццоли», с первого по последний этаж.

Лауре, Элене и Алу – значимым людям в моей жизни.

Всем друзьям, без разбора.

Виктории и Санте (вы навсегда останетесь в моем сердце).

Филиппо П. и наполняющему нас молчанию.

Риму.

Судьбе.

Примечания

1

Лофт – переоборудованное под жилье помещение заброшенной фабрики или другого здания промышленного назначения. Слово loft означает «чердак», в США так называют еще и верхний этаж торгового помещения либо склада.

2

ЕУР (итал. EUR) – урбанистический комплекс в тридцать втором квартале Рима, спроектированный в 30-х годах для Универсальной выставки.

3

Туше (от франц. touche) – удар, касание противника во время фехтования. В контексте спора означает, что замечание поразило оппонента.

4

Вапорйтто (итал. waporetto) – маршрутный водный трамвайчик, единственный вид общественного транспорта в островной Венеции.

5

Виа деи Фори Империали (итал. Via dei Fori Imperiali) – современная улица в Риме, пересекающая развалины античного Императорского форума.

6

Пантеон – храм, относящийся к периоду расцвета архитектуры Древнего Рима, построенный в 126 г. н.э.

7

Пьяцца Навона (итал. Piazza Navona) – площадь в центре Рима в форме вытянутого прямоугольника.

8

Церковь Сан-Луиджи-деи-Франчези (итал. San Luigi dei Francesi) – католическая церковь в центре Рима, недалеко от площади Навона, с 1589 г. – храм французской общины Рима.

9

Доброе утро, мадемуазель Эленб! (франц.)

10

Микеланджело Меризи да Караваджо (итал. Michelangelo Merisi da Caravaggio) – итальянский художник начала XVII века, основатель реализма в живописи, один из крупнейших мастеров барокко. Одним из первых применил манеру письма «кьяроскуро» – резкое противопоставление света и тени.

11

Цикл монументальных полотен, посвященных св. Матфею, признают началом творческой зрелости Караваджо (созд. 1599–1602).

12

Джованни Бальоне (итал. Giovanni Baglione) – итальянский художник и биограф, работавший преимущественно в Риме в конце XVI – первой половине XVII в.

13

Стокгольмский синдром – психологический термин, описывающий эмпатическую связь жертвы с агрессором.

14

Кампо деи Фиори (итал. Campo dei Fiori, цветущий луг) – площадь в Риме, современный центр ночной молодежной жизни. До начала XV века на ее месте была цветочная поляна, отсюда и название.

15

Согласно известной легенде, гуси (жившие в храме на Капитолийском холме, где располагается нынешняя площадь Пьяцца Кампидольо – в центре Рима) спасли римлян своим гоготанием в ночь атаки галлов.

16

Виа делла Догана Веккья (итал. Via della Dogana Vecchia – улица Старой Таможни).

17

Кинотто (итал. chinotto) – безалкогольный напиток темного цвета, наподобие кока-колы, но с горьковатым вкусом, на основе фрукта chinotto из семейства цитрусовых.

18

Паоло Конте (Paolo Conte) – итальянский певец и джазовый музыкант.

19

Джиро д’Италия (итал. Giro d’Italia) – одна из трех крупнейших европейских велогонок, проходящая на территории Италии.

20

Риальто (итал. Rialto) – самый античный район Венеции, знаменитый благодаря одноименному мосту Риальто.

21

Поше́т – (франц. pochette) – мешочек, сумочка.

22

Тестаччио (итал.Testaccio) – название 20-го района Рима, происходит от Mons Testaceus: тридцатипятиметровый вал из черепков (лат. testae) и различных остатков, накопившихся за века.

23

Аранчини (итал. arancini) – закуска из жаренных в масле рисовых шариков с начинкой из сыра – типичная для Сицилии.

24

Качиокавалло (итал. caciocavallo) – мягкий сыр характерной округлой формы, тоже типичен для Сицилии.

25

«Piper-Heidsieck» – марка эксклюзивного шампанского.

26

Гарганелли (итал. garganelli) – тип макаронных изделий, в форме свернутых в трубочку квадратов пасты.

27

Сорбетто (итал. sorbetto) – замороженный десерт из фруктового сока с добавлением алкоголя.

28

Массетто делл-Орнелайа (итал. Мassetto dell’Ornelaia) – ценное красное вино типа мерло, происхождением из небольшого виноградника Орнелайа, в Тоскане.

29

Мина (итал. Mina) – сценический псевдоним певицы Мины Маццини, популярной в 60–80-е годы.

30

Елена, все в порядке? (франц.)

31

Да, все хорошо. Спасибо. (франц.)

32

Сант-Андреа-делла-Валле (итал. Sant'Andrea della Valle) – католический собор в Риме, на Пьяцца Видони.

33

«Дукати» (итал. Ducati) – знаменитая итальянская марка мотоциклов, производимая одноименной компанией La Ducati Motor Holding S.p.A. в Болонье.

34

Понте Систо (итал. Ponte Sisto) – мост, соединяющий площадь Сан-Винченцо и площадь Трилусса.

35

Джаниколо (итал. Passeggiata del Gianicolo) – прогулочная дорога, обрамленная платанами, с которой открывается потрясающий вид на исторический центр Рима.

36

Фонтаноне (итал. fontanone) – фонтан Аква Паола, находящийся на Виа Гарибальди.

37

Бельведере ди Монтеверде (итал. Belvedere di Monteverde) – жилой район в Джаниколо, с элегантными виллами и прекрасным видом на Рим с одноименного холма.

38

Понентино (итал. ponentino) – теплый восточный ветер с моря, характерный для регионов Лацио и Тоскана.

39

Ла Понтина (итал. La Pontina) – региональный марштрут SS 148, соединяющий Рим с низлежащими зонами региона Лацио.

40

Сабаудия (итал. Sabaudia) – курортный город на побережье Тирренского моря, в 90 км от Рима.

41

Джорджио де Кирико (итал. De Chirico) – итальянский художник, представитель метафизического течения в живописи.

42

Чирчео (итал. Circeo) – мыс на Тирренском море.

43

Просекко (итал. prosecco) – белое сухое игристое вино, происхождением из региона Венето.

44

В Италии жители каждого региона говорят с характерным акцентом, позволяющим сразу же определить их происхождение.

45

Спагетти алло скольо (итал. spaghetti allo scoglio) – спагетти с соусом из морепродуктов.

46

Леона (итал. Leonа) – сокращенное от Леонардо; характерная особенность южных диалектов Италии – недоговаривать последний слог.

47

Пьер Паоло Пазолини (итал. Pier Paolo Pasolini) – итальянский поэт, писатель, журналист и режиссер.

48

Альберто Моравиа (итал. Alberto Moravia) – псевдоним Альберто Пинкерле, итальянского журналиста и драматурга.

49

Федерико Феллини (итал. Federico Fellini) – знаменитый итальянский кинорежиссер.

50

Бернардо Бертолуччи (итал. Bernardo Bertolucci) – итальянский кинорежиссер и продюсер, обладатель многочисленных премий международных кинофестивалей.

51

«Fillico Water» – эксклюзивная марка питьевой воды, происходящей из уникального источника в Японии, эта вода также используется для производства лучшего сакэ.

52

Aльберто Сорди (итал. Аlberto Sordi) – знаменитый итальянский актер, блиставший в классических итальянских комедиях о «римской» жизни.

53

Моника Витти (итал. Monica Vitti) – великолепная актриса итальянского кинематографа, одна из основных актрис «итальянской комедии».

54

Театр Адриано (итал. Teatro Adriano) – театр в Риме, в настоящее время используемый как кинотеатр.

55

Raw food (англ.) – сырая пища.

56

Ренцо Пьяно (итал. Renzo Piano) – итальянский архитектор, родоначальник стиля хай-тек.

57

Мафальда (исп. Mafalda) – героиня одноименного комикса, опубликованного в 1964–1973 гг. аргентинским художником Куино и очень популярного в Латинской Америке и Европе.

58

Месье, сударь (франц.).

59

Лучо Баттисти (итал. Lucio Battisti) – итальянский автор-исполнитель.

60

Валь-д’Орча (итал. Val d’Orcia) – просторная долина недалеко от Сиены, в Тоскане.

61

«Мадонна со змеей» (итал. Madonna Palafrenieri) (1605–1606) – один из шедевров Караваджо.

62

Галерея Боргезе (итал. La Galleria Borghese) – музей, расположенный в Вилле Боргезе в Риме, где представлены произведения Караваджо, Тициана, Рафаэля и Рубенса. Эта экспозиция уникальна по числу и значимости представленных полотен Караваджо и скульптур Бернини.

63

Филиппе Даверио (фр. Philippe Daverio) – знаменитый критик-искусствовед, телеведущий передач, посвященных искусству, на итальянском телевидении.

64

«Теленорба» (итал. Telenorba) – название нескольких региональных каналов на итальянском телевидении.

65

Баккала (итал. baccala) – блюдо из сушеной трески, отваренной в соусе из молока со специями.

66

Каччукко (итал. сacciucco) – типичное рыбное блюдо лигурийской кухни, в состав которого входит множество разновидностей рыбы.

67

Трофие с песто (итал. trofie con pesto) – паста мягких сортов с соусом песто, включающим базилик и сыр пармиджано – тоже типичное блюдо Лигурийского побережья.

68

Мост Маццини (итал. Ponte Mazzini) – мост, соединяющий два берега Тибра между районами Сангалло и Фарнезина.

69

Кастелли (итал. Castelli Romani – Римские Замки) – обобщающее название нескольких небольших городков недалеко от Рима, восходящее к XIV веку, когда жители Рима, стараясь избежать экономических трудностей, бежали из города и находили пристанище в феодальных замках пригорода столицы.

70

Озеро Браччано (итал. Lago di Bracciano) – живописное озеро вулканического происхождения к северу от Рима.

71

Лилли Грубер (итал. Lilli Gruber) – итальянская тележурналистка, долгие годы вела выпуск вечерних новостей на одном из основных каналов телевидения.

72

Стол с закусками, который у нас теперь чаще именуют фуршетом. – Прим. ред.

73

Лекция магистра (лат.).

74

Синдром Стендаля – психическое расстройство, возникающее под воздействием произведений искусства; оно сопровождается головокружением и галлюцинациями.

75

ОстровТиберина (итал. L’Isola Tiberina) – единственный остров на реке Тибр, в центре Рима.

76

Феррагосто (итал. Ferragosto) – праздничный день 15 августа, в честь Вознесения Девы Марии.

77

Американская рок-группа 1960-х и 1970-х годов (в переводе с англ. – «бархатное подполье»), стоявшая у истоков альтернативной и экспериментальной рок-музыки.

78

Другое (классическое) название этого психического расстройства – маниакально-депрессивный психоз. – Прим. ред.

79

«Порта Портезе» (итал. Porta Portese) – газета бесплатных объявлений Рима и региона Лацио.

80

Пристанище; временное жилище, второй дом как точка опоры (буквальный перевод – «ногами на земле») (франц.).

81

Аматричана (итал. amatriciana, или matriciana – на римском диалекте) – паста с соусом из помидоров, острого красного перца и копченой свиной щеки, блюдо типичное для Рима и региона Лацио.

82

Гуанчале (итал. guanciale) – вырезка из свиной щеки, копченная особым образом, похожа на бекон.

83

Панчетта (итал. pancetta) – копченая вырезка из брюшной части.

84

«Чезанезе» (итал. Cesanese) – красное сухое вино, производимое в провинции Фрозиноне.

85

«Оро Сайва» (итал. Oro Saiwa) – известная марка печенья для завтрака.

86

Джанна Наннини (итал. Gianna Nannini) – итальянская рок-певица.

87

«Принчипе Паллавичини» (итал. Principe Pallavicini) – название самой крупной частной винодельческой компании в провинции Рима, производящей белые вина высшего качества.

Content

Ирэне Као
Я чувствую тебя

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Выражаю благодарность

Примечания