Наталья Андреева

Смерть по сценарию

Глава 1

СОСЕД

1

Июньским утром Алексей Леонидов вышел в сад и… даже покачнулся от ударившего в лицо потока свежего воздуха. Холодная, затянувшаяся весна, казалось, навсегда лишила человечество надежды на наступление лета. В мае шел снег, потом ударили морозы, и листочки передумали распускаться, яблони — одевать сады в белые брачные одежды. Все находилось в состоянии анабиоза и не стремилось раскрыться навстречу прекрасному времени года — лету. Оно пришло незаметно.

Всю прошедшую неделю Леонидов напряженно трудился. Жена уехала на дачу вместе с сыном, и он целиком отдался работе. Дома его никто не ждал, никто не выговаривал, что муж стал похож на привидение, которое появляется в двенадцать ночи и пугает кровожадным воплем: «Хочу есть!» Алексей спокойно задерживался на работе, разбирался в скопившихся бумагах, ужинал вечером где-нибудь в кафе. Приехав домой, он никому не должен был рассказывать, как прошел день, сколько истрепал себе нервов и как охрип от бесконечных телефонных звонков и устал от вереницы людей, которым все время что-то надо. Вместо разговоров с женой можно было просто лечь спать с мыслью о том, что завтра с раннего утра его снова ждет напряженная, закрученная тугой спиралью гонка за тем, чего все равно никогда не успеть сделать до конца.

Поэтому Леонидов до сих пор, до сегодняшнего дня, был уверен, что на улице по-прежнему холодно. Утром, заводя машину, и ночью, после парковки ее у дома, он зябко кутался в накинутый пиджак и спешил поскорее в тепло. Вчера Алексей рано закончил свои дела и к десяти часам вечера уже добрался до дачи. Он побродил немного по окрестностям, привыкая к чистому свежему воздуху, но, так и не почувствовав наступления тепла, быстро лег спать и спокойно уснул.

Проснулся в восемь, позволил себе еще часок поваляться в постели рядом с теплой, сонной женой, а потом встал и, брызнув в лицо ледяной водой из умывальника, вышел в сад.

Вот там и нашло на него это великое «ах!». Оказывается, яблони успели не только зацвести, но почти и отцвести: белые лепестки, похожие на крупные снежинки, усыпали грядки и блестящую росой траву. Капли росы лежали в больших листьях, как в чашах, посылая маленькую цветную радугу прямо в глаза. Алексей даже зажмурился от непривычно ярких красок. Вокруг что-то гудело, царапалось, трещало, и эти звуки сливались в звучные аккорды, совсем непохожие на телефонные звонки. Под ногами что-то копошилось, стрекотало, жужжало, двигалось… Ошеломленный этим кипением жизни, Алексей, озираясь, привстал на цыпочки и принюхался:

«Что за черт? Сплошное движение, как на крупной магистрали. Где я? И медом пахнет. Да откуда здесь мед, если у нас в саду пчел нет?»

Пахли одуванчики, покрывшие все вокруг обильными свежими желтками. Эта млеющая под лучами ослепительного солнца гигантская яичница-глазунья выглядела так аппетитно, что Алексей замер, закрыл глаза и расслабился.

— Жить хорошо! Нет, все-таки мне везет, что я родился! — Эти слова Леонидов сказал вслух и с нахлынувшей радостью прислушался к шуршанию согревшегося сада. Внезапно за стареньким серым забором раздались знакомые городские звуки. Рокот мотора, деловитые голоса напоминали и еще что-то забытое за последние несколько месяцев, что-то из бывшей, не слишком удачной карьеры оперативного работника — следователя Московского уголовного розыска.

Старые вишни росли вдоль забора слишком густо, за ними лишь угадывалось какое-то движение, но проникнуть в его суть было так же трудно, как в сплетение тугих ветвей. Алексей только вздохнул, не решаясь потревожить деревья, потом поморщился и пошел в дом, чувствуя, что от влаги кроссовки намокли и потяжелели.

Саша уже встала. Она была на четвертом месяце беременности, небольшой животик округло прорисовывался под слабо завязанным пояском домашнего халатика. На старой электрической плитке в коридоре Саша варила овсяную кашу и то и дело облизывала ложку розовым, как у котенка, язычком. Ее сын Сережка бегал вокруг дома, поглядывая на соседский забор: не проснулся ли его друг, который вчера пообещал ему вынести водяной пистолет. Алексей втянул носом соблазнительный молочный запах и сказал:

— Сашка, кончай облизывать ложку. Ты так всю кашу слопаешь, пока варится.

— Все равно половина моя.

— Это с чего ж половина твоя? — Алексей потакал жене в ее маленькой слабости поболтать и напомнить мужу, что у них скоро будет ребенок.

— Нас двое. — Саша погладила себя по животу, вздохнула и снова лизнула ложку. — А ты чего так рано вскочил?

— В саду хорошо. Давно такая погода?

Саша засмеялась:

— Лешка, ну ты даешь! Совсем заработался, скоро на гнома будешь похож.

— Почему на гнома?

— Потому что они тоже считают, только они алмазы считают, а ты деньги, да и то не свои, а фирмы.

— Разве я маленький и горбатый? Нет, ты посмотри, посмотри! — Леонидов глубоко вздохнул, расправил плечи и сделал грудь колесом.

— На что там смотреть? Зарядку небось месяц уже не делал? — Она угадала: недавно вылупившемуся коммерческому директору было не до физкультуры.

— Не наступай мне на больную мозоль. — Алексей подошел, обнял ее сзади, руками подбираясь к животику.

— Лешка, отстань, каша сгорит.

— Все равно там мало что осталось, а я и бутербродами обойдусь.

— Ну тебя, Сережка войдет…

— Тише… — Он стал ее целовать, тыкался носом в Сашин затылок, пытаясь дотянуться к ее губам, к розовому язычку, нацеленному на ложку.

— Нечего было спать ночью.

— Сашенька, я не хотел, оно само так получилось. Только лег на подушку, подумал, что вот она рядом, любимая ласковая жена, и — хлоп! — очнулся утром.

— Устал?

Алексей вздохнул:

— Ты же знаешь, что если меня запрягли, то я поеду, сколько бы ни навалили на мой воз.

— Не жалеешь, что Серебрякова тебя сманила?

— Нет, Сашенька, меня не сманивали, я сам так решил.

— Значит, пожалел?

— Но ты ведь довольна! Зарплата коммерческого директора — это не капитанское жалованье муровца, которое еще и задерживают. А чем вас, три рта, кормить? — Алексей ласково погладил верх Сашиного живота, где, как он предполагал, находилась умная головка будущего наследника.

— Ох, сварилась, сгорит, сейчас сгорит! — Жена схватила полотенцем с плитки кастрюльку и побежала в комнату.

— Сережка, иди есть! — крикнул Алексей.

Они сели за стол. Алексей сразу же налил огромную чашку крепкого кофе. Саша насторожилась:

— Леша, ты каждое утро так?

— А что? Бессонницей не страдаю, очень даже наоборот. Малыш, ты не переживай. У меня еще огромный невыработанный ресурс в организме, я небольшой, но жилистый. Протянем. Кстати, ты не в курсе, что там за шум у наших соседей слева?

— Да что там может быть, когда там всего один сосед, и очень спокойный человек.

— Кто?

— Паша Клишин, писатель.

— Паша? Не какой-нибудь Павел ибн Хоттаб или как там его, а по-семейному так — просто сосед Паша.

— Фу! Ревнуешь? Леонидов, не верю! Все очень просто. Мы с Пашкой в одной школе учились, он твой ровесник, а наши отцы вместе на заводе работали, в одном цеху, вот и получили дачные участки рядом.

— Значит, Пашка?

— Ну да. И не надо на меня так подозрительно смотреть! Он знаешь какой красавец? Зачем ему старая женщина, да еще и беременная?

— Ну спасибо, утешила, дорогая моя старушка. Красавец сосед по имени просто Пашка в непосредственной близости от моего сокровища, с которым еще и в одной школе учились. Знакомиться не надо. Ох, Шуренок, я тут у вас порядок наведу!

— Ладно, я знаю, какие у вас там в фирме девицы бегают, и мы еще посмотрим, где и кому надо порядок наводить.

— Ладно-ладно, разберемся, — примирительным тоном сказал Алексей. — Так какие там книги твой дружок писатель пишет?

— А он не из знаменитых, публиковался мало, да я и не поклонница такого творчества.

— Какого?

— Знаешь, Леша, это не тема для разговора за столом. Да и дался он тебе, поговорить, что ли, больше не о чем?

— Все. Закончил, раз не тема. Спасибо за кашу. Пойду пройдусь. Дела по даче какие есть?

— Конечно. Воды наносить — раз, тебе нужно сделать для нас недельный запас, парник полить — два, терраску изнутри фанерой обить — три…

— Все, все, все. А зачем террасу-то?

— Там дует, и комары в щели лезут.

— Ох ты, боже мой! Придется пройтись сразу с двумя ведрами, и не один раз, это я уже понял. А ты говоришь — зарядка!

Алексей вышел в коридор, загремел ведрами, переливая оставшуюся воду в одну большую емкость, потом выскочил из дома.

Он прошел всего несколько шагов, когда калитка решительно распахнулась, и молодой парень в джинсах и светлой, простой рубашке вошел в проем шагом административного лица, которое готовится выполнить очень важную, возложенную на него обществом функцию.

— Здравствуйте! Вы хозяин?

— Я хозяин. Добрый день. — Леонидов поставил на землю ведра. Он сразу же догадался, кто этот человек. Он недавно сам был таким же, и с первого взгляда признал коллегу по бывшей профессии.

— Я Михин Игорь Павлович, старший оперуполномоченный, капитан. Вот мои документы.

Алексей взял удостоверение, подержал в руке, открыл и усмехнулся:

— Бывает.

— Вы это о чем? — насторожился Михин.

— О себе. Так что там случилось на даче у соседа, Игорь Павлович?

— А вы откуда знаете, что что-то случилось и именно там?

— Допустим, слышал звуки за забором.

— Ну и что? Может, гости приехали?

— Да. Гости. О чем вы хотели спросить?

— У вас документы есть?

— Права. В доме.

— Предъявите.

— Обязательно. Только для начала, может быть, вы мне на слово поверите, что я, Леонидов Алексей Алексеевич, коммерческий директор фирмы «Алексер», эта дача — собственность моей законной жены, на что у нее есть все нужные бумаги?

— Коммерческий директор? Фирмы «Алек- сер»? — Михин хмыкнул, покосившись на стоявшие у крыльца «Жигули» пятой модели стандартного бежевого цвета. Потом внимательно осмотрел старый дом, лужайку с одуванчиками вместо роскошного цветника, как это было модно у не так давно родившегося, но уже сильно поредевшего после семнадцатого августа «среднего» класса. Кроме этих скромных атрибутов жизни людей, далеких от широко рекламируемых благ, в поле зрения старшего оперуполномоченного попали еще деревянные некрашеные ворота, скамейка у крыльца и скромный розовый куст, старательно обкошенный стоящим здесь же орудием простого сельского труда.

— Ну, коммерческий директор я шестой месяц. Так вы что-то хотели спросить, капитан?

— Необходимо взять ваши показания.

— А по какому делу вы хотите взять у меня показания?

— Что, протокол желаете?

— Непременно.

— Хорошо. Все запишем как положено, не сомневайтесь. Дело серьезное: сегодня в восемь часов утра женщина, которую ваш сосед Павел Клишин нанял для помощи по хозяйству, нашла его мертвым на полу в кухне. Смерть наступила приблизительно в десять тридцать вечера. Вы были вчера здесь в это время?

— Да, был.

— А ваша жена?

— Разумеется.

— Что вы делали?

— Спали.

— Так рано?

— Знаете, всю прошедшую неделю мне не приходилось засыпать раньше двенадцати, так что это для меня в самый раз.

— А для вашей жены?

— Она беременна и плохо себя чувствует.

— Что ж, вы ничего-ничего не слышали?

— Не знал, что мои вечерние слуховые ощущения утром кого-то заинтересуют, извините.

— Это совсем не весело.

— А я не смеюсь. Просто вчера ужасно устал, и было ни до чего. А как его убили?

— Почему вас это интересует?

— Ну, на выстрел я бы среагировал, а выстрела не было. Так что там: нож, петля, яд?

— Мне не нравится ваш, простите, цинизм.

— А мне ваша… — «Тупость», — подумал Леонидов, а вслух сказал: — Неуверенность в том, что можно постороннему сказать о причине, по которой Павел Клишин отправился на тот свет.

— Хорошо. Допустим, его отравили.

— Цианистый калий?

— Откуда вы знаете? — Михин насторожился.

— Самый популярный яд. И достать его не так-то сложно.

— Вам?

— А у меня что, был мотив?

— Так вы юрист?

— Я человек, которого, как я понимаю, вы подозреваете, но чья вина не доказана, а со мной разговариваете так, будто поймали злодея.

— Хорошо. Ваша жена живет здесь постоянно?

— Неделю. Она учительница в школе. Неделю назад начались летние каникулы, и я перевез их с сыном сюда.

— Какие у нее отношения были с покойным Павлом Клишиным?

— Они давно знакомы, учились в одной школе.

— Клишин тоже жил на даче один.

— Могу за него только порадоваться, мне самому катастрофически не хватает в последнее время одиночества и тишины.

— Значит, не хотите помочь следствию.

— Хочу. — Внезапно Леонидов почувствовал ностальгию по тем временам, когда сам настороженно следил за действиями эксперта, вслушивался в каждое слово, чтобы не пропустить самое важное из того, что тот соизволит обронить загадочным и тихим голосом.

— Так помогите.

— Послушайте, Игорь Павлович… — По укоренившейся привычке Леонидов с первого раза запоминал имена, потому что ничто так не отталкивает человека от собеседника, как небрежное отношение к его персоне. — Послушайте, капитан, нельзя ли мне посмотреть… Ну, что там, в доме, как он лежит, как все: мебель, запахи и прочая обстановка.

— Это еще зачем?

— Предлагаю свою персону в качестве понятого. Понятых-то нашли? Небось эта тетка, которую писатель для своего хозяйства нанял, ревет и толку от нее мало.

— Вы ее знаете?

— Да не знаю я никого. Первый год приезжаю на эту дачу, потому что еще прошлым летом был свободен и отдыхал совсем в иных местах.

— Тогда с чего вы взяли, что тетка, а не девушка?

— Потому что Павел Клишин, по словам моей жены, был красавцем. На даче он наверняка от баб отдыхал, зачем ему еще и здесь молодая да смазливая домработница? К нему небось любовницы приезжали. Неужели охота на отдыхе терпеть скандалы? Нет, он должен был приискать особу, которая ему в матери годится, не иначе.

— Я никак не пойму…

— Ну и не надо. Так можно?

— Ну, пойдемте. Может, вы и вспомните чего. — Михин устал от этого разговора, недомолвок, догадок и непонятной конфронтации и, пропустив Леонидова, пошел следом за ним.

Они вышли на улицу, к желтым, пышно цветущим акациям, Леонидов не сразу даже вспомнил, что это акации, так его выбило из колеи это утро: сначала свет и упоение жизнью, потом воспоминания о работе, от которой он получал когда-то удовольствие, если удавалось раскрыть запутанные дела. Теперь сзади него шел этот капитан Михин, рядом с крыльцом остались два пустых ведра, а Саша испуганно выглядывала из-за двери, прижимая к губам голубой, испачканный кашей фартук.

Клишинская дача была последней в ряду домов на длинной деревенской улице. За ней начинался лес, и грунтовая дорога переходила в шоссе. Подъездов к дому было два: один с улицы, другой прямо с шоссе, к воротам со стороны леса. Строение Павла Клишина было поновее, чем леонидовская дача, вернее, недавно отреставрировано. Под небольшой домик подвели кирпичный красно-коричневый фундамент, покрасили, пристроили еще одну террасочку, отделали под жилую комнату второй этаж. Повсюду еще пахло краской, витал запах влажных опилок и свежей воды. Дом был выкрашен в приятный ярко-голубой цвет, забор также покрасили, гараж был закрыт, окна — тоже, но дверь распахнута, и везде люди, люди, люди…

Леонидов осмотрел и калитку, и забор, и сад, и асфальтовую дорожку, на которой, естественно, не осталось никаких следов.

«Какое бестолковое покрытие, — подумал он. — Зачем асфальт в дачном поселке? Мог бы и песочком дорожку присыпать, а по бокам посадить декоративные кусты. Да, ничего полезного для следствия, одна сплошная каменистая припухлость, черт ее подери вместе с трупом. И что его угораздило погибнуть именно здесь, места, что ли, мало? Пропали выходные — факт!»

Леонидов вздохнул еще раз, уже глубже, и вошел в дом.

Павел Клишин лежал в небольшой кухоньке, руки согнуты, словно пытались зацепиться за чистый, свеженький пол, густые светлые волосы пушистым ореолом раскинулись вокруг головы, одна нога чуть поджата, голова неловко повернута набок, лицом к углу, где висела маленькая иконка. Понять, каким был этот человек при жизни, было сложно, потому что лицо исказилось и посинело, тело утратило форму и словно размазалось по полу, скрадывая вычурной позой и рост, и сложение лежащего человека. Понятно было только, что он блондин и скорее худой, чем толстый. За столом писал заключение об осмотре трупа судмедэксперт, второй оперативник вместе со следователем из прокуратуры что-то обсуждали на улице, толпились соседи-дачники. Все выглядело так же обыденно и рутинно, как Алексей и привык за годы работы в МУРе, когда выезд на происшествие так же неприятен, но так же необходим, как поход к зубному врачу. Что писатель мертв уже не один час, Леонидов, и не заглядывая в листок пишущего эксперта, понял сразу.

— А что там? — кивнул он на прикрытую дверь.

— Будто не знаете? — усмехнулся Михин.

— Давайте исходить из того предположения, что я здесь никогда не был, — хмыкнул Алексей.

— Что ж, если так, тогда там дверь в единственную в этом доме жилую комнату на первом этаже.

Алексей посмотрел на стол, где весьма выразительно стояли три стакана: один с зеленоватой густой жидкостью, пахнущей мятой, почти полный. Другой — с чем-то прозрачным, как вода, был тоже полон, а третий с напитком, похожим на расплавленный рубин, наполовину пустой.

— Что в стаканах?

— Зеленое — мятный ликер. В другом полном — водка.

— А яд, конечно, в вине.

— Откуда вы знаете? — Михин опять с подозрением посмотрел на Леонидова. Его лицо стало похожим на хищную мордочку хорька.

— In vino veritas — латынь: «Истина в вине». Вы что, хотите, чтобы поэт умер, отравившись такой гнусностью, как водка? Это было бы пошло — подсыпать яд, скажем, в суп или в чайник. Видимо, убийца очень уважал покойного, был снисходителен к его слабостям, а главное, к призванию. Ликер, судя по всему, для дамы. Для дамы, которая носит и любит все зеленое. Осталось выяснить, для кого водка. Соображали, конечно, на троих, но как по-разному соображали! Один смаковал, другой хотел напиться, третий рисовался и по нечаянности или злому умыслу хлебнул вместе с божественным нектаром яд. Вино-то не из дешевых, такие бутылки покупают только к праздничным датам, если не зарабатываешь бешеных бабок.

— Это вы, конечно, не про себя? — Михину не нравились рассуждения Леонидова, он разглядывал Алексея, как бабочку, на которую обязательно надо накинуть сачок, чтобы пополнить коллекцию редким изворотливым экземпляром.

Алексей взял сосуды с жидкостью, внимательно осмотрел и понюхал: они были из дешевого набора, состоящего из графина и шести стаканчиков простого белого стекла, украшенного аляповато нарисованными цветочками. Три стакана стояли на столе, три других вместе с графином — за стеклом старого буфета. Леонидов открыл дверь, принюхался, насторожился, потом чуть ли не носом влез в графин и обнюхал оставшиеся чистые стаканы:

— Эти почему не берете на экспертизу?

— Они же чистые.

— Вот именно. Чистые.

— Послушайте, вы…

— Алексей Алексеевич. Настоящие профессионалы запоминают имя-отчество важного свидетеля с первого раза. Я Леонидов Алексей Алексеевич, и вам повезло, что я не обидчив.

— Да что вы тут во все суетесь? Ходите, нюхаете… — не выдержал Михин.

— А в комнату можно?

— Нет.

— Спасибо. — Леонидов открыл дверь и поспешно вошел в комнату.

Как он и предполагал, это было нечто вроде рабочего кабинета: диван для отдыха, стол, стул, компьютер на столе. Алексей подошел, нажал на кнопку пуска, потом включил монитор.

— Смотрели уже, Игорь Павлович?

— А что тут интересного? — удивился Михин.

— Рабочее место писателя, вот что. Как, вы думаете, пишутся нынче книги? Человек уже не сидит с гусиным пером и чернильницей, пачкая кляксами шершавый лист бумаги, и даже образ творца с печатной машинкой на столе тоже устарел. Прогресс стремительно меняет облик самых древних профессий. Однако насчет этого мы в подробности вдаваться не будем, всякие там интернеты оставим, тем более что модема я среди подключенных устройств не наблюдаю. Так. «Рабочий стол», очень хорошо. Где, по-вашему, хранит писатель свои шедевры, а? Конечно, папочка «Мои документы». И что там у нас? Творчество. Вот оно. Смотрите, господин капитан Михин: очень интересный файл под названием «Смерть на даче». Откроем: пятнадцать страниц, не густо. Это говорит о том, что Павел Клишин как раз над этой вещью и работал последнее время.

Открываем файл, там есть такой пунктик под названием «Сводка», а в нем же кнопочка с надписью «Статистика». Вот так:

файл: Смерть.1.DOC

каталог: C\WINDOWS\Moи док.1.

создан: 1.01.99. 10.33

сохранен: 3.06.99 20.50

кто сохранил: Паша

число сохранений: 122.

— И что вся эта тарабарщина значит? — Михин уставился в монитор.

— А значит это, Игорь Павлович, что за пять месяцев до своей смерти писатель Павел Клишин начал писать весьма интересную вещь, с очень впечатляющим названием «Смерть на даче». Это мы с вами пили накануне первого января этого года водку, на следующее утро отсыпались до часу дня, потом доедали салаты и похмелялись, а он работал. И в половине одиннадцатого уже начал корябать свою галиматью, оказавшуюся пророческой. И в тот день, когда его убили… а, кстати, из чего вы делаете вывод, что его убили?

— В доме явные следы посторонних, на столе два стакана, много чужих отпечатков. Домработница говорит, что Павел Андреевич кого-то ждал…

— Так вот, пока он ждал, открыл эту самую «Смерть на даче» и стал работать, и, вероятнее всего, это занятие прервала его собственная смерть. Ну-ка, что там у нас: «Пальцы мои скрючены…»

Леонидов не успел дочитать до конца, а только до слов: «Мое тело лежит…», как Михин неожиданно вмешался:

— Как все это убрать?

— А можно мне это творение себе на дискетку скопировать? Тут целая коробка подобного добра, не пожалейте. Уж очень впечатляет.

— Все вещи будут опечатаны до конца следствия, а потом переданы наследникам, нечего вам сюда лезть. Не имею права разрешить.

— Хоть дочитать дайте эти странички, уж очень интересные вещи пишет покойник и так образно выражается, даже мурашки по коже. Может, это и называется талант? Кстати, и про цианистый калий пишет, мол, от него все произошло. Как вам?

— Я сам почитаю.

— Осторожно только, не сотрите файл. На всякий случай его лучше скопировать на несколько дискет, хотя я уверен, во-первых, в том, что это и скопировано, и распечатано на бумаге, а во-вторых, что это только отрывок. Львиная доля «Смерти…» стерта или почему-то перенесена на другой носитель и кому-то отдана, может, даже в редакцию.

— С чего такое предположение?

— Не мог же человек на несколько месяцев оставить необычное оригинальное произведение на пятнадцатой странице и продолжить его писать только летом? Посмотрите на число сохранений: 122.

— Ну и что?

— А то, что этот файл открывали по меньшей мере 122 раза и все 122 раза делали в нем изменения. Что ж он, каждое слово, что ли, по стольку раз исправлял? Этот факт говорит о долгой кропотливой работе над произведением, так я думаю, хотя я не писатель.

— Где же остальной текст?

— Ищите. Но если такой роман действительно существует, то это будет самое странное дело из всех, которые я знал. — Леонидов проболтался.

Михин уставился на него с интересом:

— Дело? Вы кто? Чем вы занимаетесь?

— Я — человек.

— Вы работали в милиции? — спросил Михин в лоб.

— Вы тут записями покойного писателя займитесь, а мою персону оставим пока. Я отдыхать сюда приехал, и мне, между прочим, с понедельника опять пахать. Есть еще вопросы?

— Появятся.

— Когда появятся — заходите. А если нет — всего хорошего, а то моей жене в ее положении очень вредно волноваться.

— А протокол? Вы же протокол хотели.

— Считайте, что это была приватная беседа с частным лицом, я не настаиваю на протоколе.

Идя к выходу, Леонидов на старом комоде заметил пачку фотографий, зацепился за нее взглядом, потянул к себе, рассмотрел верхнюю и присвистнул:

— Да, хорош!

Павел Клишин был очень, очень фотогеничен. Вне всякого сомнения, любой человек, фотографировавший Павла в какой-нибудь компании, направлял объектив именно на это улыбающееся лицо, это лицо просто притягивало к себе. Павел Клишин был яркий блондин, на цветных фотографиях его глаза получались ярко-синими, волосы отливали золотом, четко очерченные губы приоткрывали белоснежные зубы. И вообще изображение Павла Клишина могло бы с успехом потягаться с фотомоделями, рекламирующими зубную пасту.

На большинстве фотографий его окружали женщины, женщины, женщины: разных мастей, возрастов, объемов груди и бедер. Причем в таком количестве, что Леонидов понял, что следствию придется не слишком легко распутывать связи покойного красавца.

«Похоже, это не человек, а сплошной роман, и неудивительно — при таких-то физических данных! В плавках тут его нигде нет?»

Были фотографии Клишина и в плавках, и даже в очень откровенных, потому что скрывать физические недостатки ему было незачем: у него почти не было этих самых недостатков. Павел был строен, тонок в талии и с широкими плечами, как полагается настоящему мужчине, ухожен и натренирован. На снимках, где было понятно, что это юг, его тело покрывал изумительный золотистый загар, который бывает только у настоящих блондинов.

«Черт его знает, почему он писатель? Трусы бы лучше по телевизору рекламировал или презервативы. Бывает же такое!» — крутилось в голове у Леонидова, пока Михин вставал из-за стола, чтобы забрать у него фотографии.

— Про это не забудьте. — Леонидов сам подал ему толстую глянцевую пачку. — Ох и долго же вам придется устанавливать «ху из ху» здесь. Запаритесь, бедняжки, — не сдержавшись, ехидно добавил он и вышел в кухню.

Михин уставился ему вслед, ожидая, когда Алексей выйдет на улицу.

А Леонидов еще раз взглянул на тело и удивился тому, как смерть съела с лица покойного яркие краски, составлявшие суть удивительной фотогеничности и привлекательности этого человека при жизни. Теперь Павел лежал на полу совсем серый, тусклый, и было хорошо видно, что рот у него самый обычный, как и все остальное в лице, нос не слишком-то ровный, лоб сильно покатый, а глаза не очень-то и большие.

Под настороженным взглядом Михина Алексей вышел, дверь за собой закрывать не стал, к калитке не пошел, а свернул к покосившемуся забору и одним махом перелетел через него к своим вишням. Саша стояла, нагнувшись над грядкой, увидев его, ойкнула и испуганно распрямилась:

— Ты что?

— Твоего замечательного соседа убили!

— Не может быть!

— А чего это ты так разволновалась, Клишина, что ли, жалко?

— Жалко, конечно, но сейчас я не о Паше. Ты на себя посмотри!

— А что?

— Узнаю этот мерзкий блеск в глазах.

— Почему мерзкий?

— Именно с такими глазами ты толкал в санатории свою обличающую преступников речь. Вот и сейчас тебя просто распирает влезть в это дело, я же вижу.

— Вовсе нет, с чего ты взяла? — надулся Алексей.

— Да? Правда?

— Ну, конечно, дурочка. Я уже сказал следователю, что ничего не знаю. Мы с тобой спали. Сами они во всем разберутся. Хотя, черт возьми, интересное дело! Представь себе, он сам написал, что его отравили именно цианистым калием! — Алексей вздохнул и, решительно выбросив писателя Павла Клишина из головы, потащился в сарай за фанерой: не допускать же, чтобы беременную жену ночью съели комары.

2

День прошел спокойно: суета за забором продолжалась часов до двенадцати дня. Потом люди стали садиться в машины. Алексей слышал, как удалялся постепенно в сторону города шум моторов, а потом все затихло. Он немного покопался в земле, подумав, что на следующей неделе надо бы привезти сюда маму. Пусть она помогает Сашке ковыряться в грядках. Посажено было немного, и воды он каждый выходной приносил достаточно, чтобы это немногое полить, но за жену все равно было неспокойно. А у них с мамой был и свой участочек, только совсем в другом направлении от Москвы. Мама не хотела его бросать, хотя здесь и дом был, и к столице ближе.

«Нет, пора сводить два летних приусадебных хозяйства в одно, не наездишься в два конца, да и Сашке сейчас тяжело. Ладит же она с матерью, значит, проживут лето вместе. — Приняв такое решение, Алексей позволил себе расслабиться. Спрятал в кустах лопату и разлегся в одуванчиках. — В конце концов, почему это коммерческий директор должен у себя на даче непременно выращивать огурцы? А если, как в прошлое лето, опять все зальет проклятый дождь? Нет, родное Подмосковье — зона слишком рискованного земледелия. Так почему я каждый год должен рисковать своим здоровьем и деньгами, потраченными на семена? Это уже не отдых, а садизм какой-то».

За такими крамольными мыслями застукала его Саша:

— Лежишь?

Он вскочил.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Лешка, можешь не притворяться.

— И о чем же?

— О смысле жизни, вернее, о бессмысленности своей сегодняшней работы на благо будущего урожая. Где лопата?

— Ах, отстаньте, Александра Викторовна. Я накуплю вам кучу плодов и овощей по осени, это мне обойдется дешевле, чем постройка нового парника.

— Да я шучу, Леша, просто мне тут немного скучно. Отпуска у тебя не будет в этом году, как не было и в том, а так интересно смотреть, как из земли пробивается маленький листик, потом обрастает другими листиками. Потом под землей или над землей появляется то, что так вкусно съесть с грядки, вытерев о подол халата. Я даже боюсь, что не смогу срубить этот вот кочан, когда он будет большим. Я с листочками разговариваю иногда, не молчать же целыми днями? А тебя нет…

— Я же работаю… — начал было он, но Саша оборвала его:

— Не начинай. Пойдем ужинать?

— Уже ужинать?

— Что, жалко день?

— Еще бы. Как быстро выходные проходят, а тут еще этот твой сосед.

Пока Александра ставила на стол вареную картошку, посыпанную выращенным в теплице укропом, салат из покупных помидоров и огурцов со своим, парниковым же луком, селедочку, начатую прохладную бутылку водки, к которой Леонидов иногда прикладывался по выходным, тарелку с ветчиной и сыром, Алексей задумчиво рассматривал разводы на клеенке и молчал.

— О чем думаешь? — Саша наконец села.

— А где Сережка? — очнулся Леонидов.

— Он быстренько все проглотил и умчался к другу.

— Ему здесь хорошо?

— Любому ребенку в деревне хорошо. Так о чем ты так задумался?

— Да все про твоего писателя.

— Все-таки зацепило?

— Дело интересное. Я слышал как-то по телевизору в одной литературной передаче…

— Ты и такие смотришь?

— Ну, там было про загадку смерти какого-то гения…

— Понятно тогда, если загадка смерти.

— Смейся-смейся! Так дело в том, будто существует теория Эйнштейна, что настоящий, гениальный писатель или поэт — сгусток непонятной энергии, вроде как ее проводник, или особое, притягивающее эту энергию тело. И будто бы другие тела, которые попадают в его орбиту, могут изменить свое движение.

— Ну и что?

— Понимаешь, сила и влияние таких людей настолько велики, что они даже способны предсказать собственную смерть. Знает человек, где и когда его убьют, но ничего изменить не может, в назначенный день его туда тянет неодолимо.

— Все равно не понимаю, к чему ты клонишь.

— Я давно видел эту передачу. Конечно, переврал половину и сказал сейчас только о своем впечатлении. Но меня поразило то, что я сегодня у Клишина прочитал. Он описал, как лежит мертвый, и то, что его убили именно цианистым калием, представляешь? Там еще дальше было что-то вроде: «Мое тело лежит…» Михин не дал дочитать. Что ты про все это думаешь?

— Знаешь, Леша, твои домыслы были бы верны, если бы Павел был гениальным писателем или просто очень талантливым. Я читала его произведения. Конечно, я всего лишь учитель, не критик и не литературовед, но…

— Что «но»?

— Я бы сказала, весьма странное творчество.

— А все гениальное сначала кажется современникам странным и чуждым. Это потом начинаются дифирамбы и восторги, а вначале — только гонение и хула.

— Не знаю. Мне не нравится, что он писал и как писал. Впрочем, тебе стоит самому почитать, чтобы остыть от своей блестящей догадки.

— А что он был за человек в школе?

— Звезда. «Звездный» мальчик. Помнишь эту сказку Оскара Уайльда? Красивый, упавший с неба принц смеется над всеми, а потом в наказание превращается в уродца и только тогда становится к людям добрее. Так вот, Клишину не помешало бы повторить судьбу этого принца.

— Что, был таким злым?

— Очень неприятным. Редкий контраст: любуешься человеком, но стоит ему открыть рот и оттуда не слова, а жабы. И такое отвращение от этого — брр!

— А его талант? В чем была «звездность» Клишина?

— Он писал в то время неплохие стихи, пародии на одноклассников, зачитывал их на каких-нибудь школьных вечерах. Все смеялись, конечно, это было очень остроумно, но зло. Я даже некоторые строчки переписывала тайком из школьных стенгазет, как и другие девочки. Многого уже не помню, отрывки только, но тогда все читала.

— И так уж все зло было?

— Это сейчас нам, взрослым, кажется веселым и безобидным. А если читают при всех? Дети ведь безжалостны и очень обидчивы, а тут про недостатки вдруг узнают все и все смеются. Пашу даже пытались избить.

— Получалось?

— Он в старших классах увлекся тяжелой атлетикой. Говорили, мол, напал бзик физического совершенства. Очередная бредовая идея посетила. Вообще весь Клишин состоял из всяких бзиков. Постоянно придумывал себе новый путь к совершенству: то в состояние нирваны на уроке впадал, то вбивал себе в голову, что внутреннее здоровье не может процветать без физического. Сила воли у Павла еще в школе была громадная. Он бросался на спортивные снаряды с таким остервенением, будто это последний барьер между ним и всемирной известностью. Во всяком случае, избить его было не просто, не многие рисковали.

— Девочки, наверное, с ума сходили?

— Конечно. Представляешь себе, каким Паша стал после штанги? Мистер Олимпия, разделывающийся с рифмами, как повар в китайском ресторане с живой рыбой. Никогда не видел по телевизору, как они ножами орудуют? Вот так же и Паша со словами: вскроет, обрежет, почистит и швырнет на раскаленный металлический лист: «Готово!»

— Образно. Значит, был талант?

— Ну, преподаватели литературы за ним ходили вереницей, прочили великое будущее, даже парту, за которой он сидел, берегли. Для мемориальной таблички, не иначе. Но все равно Паша был подлец.

— Это почему же?

— Он ничего хорошо ни о ком не говорил, только одни гадости.

— А тебе?

— Всем. У него были еще и пародии на влюбленных в него девочек. И вообще Павел никогда не скрывал любовных записок к себе, смеялся над ошибками и над содержанием, любил говорить: «Пойду на свидание только к достойной, той, которая напишет маленький литературный шедевр».

— Нашел такую?

— Знаешь, Леша, ты увлекся. Теория твоя — бред. Не знаю, кого там подгоняли под теорию Эйнштейна, только Клишин туда не подходит, ничего он предсказать не мог и никаким гением не был.

— Что-то мне не нравится…

— Все! Слышишь? Не желаю! Хочу смотреть телевизор и говорить о приятных вещах.

— Ну, хорошо. Спасибо за ужин и за интересный рассказ. Посуду помочь вымыть?

— Я пока еще не слишком беременная. Живот не сильно мешает то есть.

— Ну, смотри. Пойду по программам пошарю, новости послушаю, может, мне уже пора обратно в органы возвращаться, чтобы прокормить семью?

Леонидов понял, что Александра не захотела продолжать разговор о Клишине, но выяснять почему, не решился: у каждого человека бывают в жизни болезненные воспоминания, а раздражать из-за пустяка беременную женщину — жестоко. И Алексей смирился, уставившись в телевизор. Но в душе у него все кипело, любое услышанное слово вызывало ассоциации и бурю эмоций, он сдерживался, пока «Времечко» не рассказало про этого кота.

Позвонила какая-то девушка и рыдающим голосом поведала печальную историю о том, что на окраине битцевского лесопарка, где она гуляет с молодым человеком, на сосну залез кот и не может слезть с дерева уже девять дней. А его хозяйка, бедная старушка, рыдает, а не в состоянии заплатить ни спасателям, ни другим службам с длинными лестницами.

На передачу сразу же обрушился шквал звонков, и, хотя были и другие сюжеты, всех взволновала именно судьба бедного животного. Многие рыдали по этому коту, и Александра тоже разохалась и прослезилась:

— Какие жестокие люди! Как же он там девять дней сидит, без еды?

— Плохой кот: за каким лешим он на эту сосну залез, если домашний?

— Как ты можешь?! — Саша готова была заплакать.

Леонидов подозревал, что беременные женщины становятся очень жалостливыми и слезливыми… Но дело было даже не в коте. Вернее, совсем не в коте.

— А ты представь, что я тоже сижу на высокой сосне, которая называется «Фирма «Алексер». Также душераздирающе ору, как этот самый кот, и тоже не могу слезть. Кому меня жалко? Кто разрывает телефон бесконечными звонками и предлагает деньги, чтобы оплатить спасателей?

— Тебя туда никто не гнал…

— А его кто гнал на эту сосну? И вообще, кто-нибудь кого-нибудь куда-нибудь насильно загоняет? Если это, конечно, просто жизнь? Сами лезем, но жалеем почему-то только бессловесную тварь.

— Вот, я так и знала! Стоило только появиться этому трупу, и ты… Господи, зачем все так случилось? — Саша расплакалась и взялась руками за живот.

— Ну все. Все, Саша. Александра, слышишь? — Алексей сжал зубы и мысленно велел себе замолчать.

— Это не я виновата! — рыдала она. — Ты сам…

— Конечно сам.

— Можешь там больше не работать…

— Конечно могу.

— Ты это сделаешь?!

— Нет, успокойся.

— А вдруг у меня не будет молока? Как мы его прокормим? — Она вцепилась в живот.

— Хватит плакать. У тебя будет все самое лучшее, клянусь. Я буду орать на своей сосне, но спасателям тебе платить не придется. Я все-таки не домашний кот. Мне приходилось слезать с деревьев и повыше. Не реви, Сашка, не реви. Давай не будем, а?

— Хорошо, не будем. Просто мне страшно.

— Ну, это в твоем состоянии естественно. Забудь про своего писателя, я ни слова больше не скажу. Иди ложись.

— А ты?

— Я за Сережкой пойду, потом посмотрю телевизор и лягу. Я привык поздно ложиться.

Она опять заплакала.

— Теперь чего?

— Жалко тебя…

— Все, спать. Потом ты начнешь реветь по жертвам войны в Югославии, а через десять минут будешь убиваться о бездомных детях. Это, конечно, понятно, но сейчас ты должна успокоиться и подумать о своем собственном ребенке. А уж мы, несчастные орущие коты, будем решать мировые проблемы. — Леонидов вздохнул и пошел в сиреневые сумерки за Сережкой.

3

Капитан Михин Игорь Павлович пришел к ним на дачу на следующий день. Вошел в калитку, окинул вопросительным взглядом лужайку около дома и сам дом, в доски которого пятнами, похожими на стригучий лишай, въелась салатовая краска. Леонидов нутром почувствовал неожиданный поворот событий, внутри что-то ухнуло, и сердце камнем затвердело в груди. Он пошел навстречу старшему оперуполномоченному Михину, заранее пугаясь того, что сейчас придется услышать.

Михин тянуть не стал, спросил сразу в лоб:

— Какие отношения у Павла Андреевича Клишина были с вашей женой, Алексей Алексеевич?

— Обычные, то есть соседские. — Леонидов внутренне напрягся.

— Да? А если вы прочитаете вот это?

Очевидно, Михин успел распечатать тот текст, те пятнадцать листов, что насторожили Алексея еще вчера. Дали ему сейчас не все пятнадцать, а только несколько выдержек, но того, что дали, хватило для удара, который и профессионала борца сразу свалит с ног. Сев на крыльцо и вынув из прозрачной папки несколько листов бумаги, Леонидов прочитал следующее:

«ПАВЕЛ КЛИШИН. «СМЕРТЬ НА ДАЧЕ» (ОТРЫВОК)

…Моя дачка расположена в живописнейшем месте: вокруг только лес и поля, похожие на плитки соевого шоколада, такие же безвкусные и ненастоящие, лишенные, как натурального какао, плодородного, неоднократно перепаханного темного слоя перегноя. Зато лес действительно хорош — ароматный, как настоящий зеленый чай, и такой же полезный для измученного городским кислородным голоданием организма.

Что-то потянуло меня на гастрономические сравнения: поля, как шоколад, лес похож на заваренный веник, хотя позавтракал я плотно. Но, по моим наблюдениям, здоровое пищеварение — неотъемлемая часть сосуществования с природой, и поэтому жрать на свежем воздухе хочется постоянно. Ах, все было бы прекрасно для меня, если бы не соседи, зарывшиеся в свои огородные грядки, как кроты. Не знаю, как быстро плодятся последние, но эти преобразователи плодородного слоя планеты с каждым годом все больше сминают здоровую зелень и сажают вместо нее любую растительность, которую только можно жрать. А годится для процесса пищеварения, как оказывается, очень многое, вот и появляются рядом со мной все новые грядки и новые дачи, а по выходным покой остается мечтой, а сон становится роскошью.

Один такой соседский экземпляр я наблюдал вчера через заросли старых вишен: тощий мужик с красными глазами в спортивном костюме «Адидас». Меня тошнит, словно беременную женщину от запаха вареного мяса, от всех этих эмблем, без которых не мыслит свое существование так называемый средний класс наполовину процветающих негодяев. Почему наполовину? Да потому, что целиком они никогда не смогут вскарабкаться на тот пьедестал, куда пытаются втащить свое больное самолюбие, — мешает происхождение и образование, полученное наскоком, большими деньгами или измором преподавателей. О том, что этот мужик — коммерческий директор какой-то очередной грабиловки, я узнал от его жены. Эта беременная, у нее уже заметно выпирает живот (надо же чем-то удержать кормящего мужа), училась вместе со мной в средней школе, была влюблена в меня, бегала за мной. Впрочем, она была не слишком глупа, серьезнее, чем все молодые телки, занятые только своими прическами и тем, чья грудь успела вырасти больше и насколько она заметна на уроке физкультуры под обтягивающей майкой. И я вспомнил, эту женщину зовут Александрой…

Мы гуляли с ней в школе. «Гуляли» — это такое смешное слово, которым подростки обозначают определенного рода контакты между созревшими в половом отношении и весьма зелеными в моральном особями противоположного пола. Вот и с этой Александрой у меня было несколько романтических мгновений и много пустых разговоров о том, что вообще надо делать без лишних слов. Кажется, тогда, много лет назад, я послал ее далеко и надолго, устав просвещать в вопросах отношения полов. Сейчас очень плохо помню, так их было много, этих влюбленных девочек, но эта до сих пор влюблена в меня, и стала вешаться мне на шею. «Чем меньше, тем больше» — согласно формуле, выведенной великим классиком. В этом году круглая дата его рождения, ставшая предлогом для массовых народных гуляний. Но я сейчас не о литературе, а о поводе, по которому она рождает на свет свои шедевры, то есть о любви. И почему наши дачи оказались рядом? Приехала эта Александра сюда неделю назад, и я очень расстроился, я сразу понял, будет мешать работать, по- собачьи заглядывать через забор и делать вид, что у нее засорился газ или дымит труба, — словом, искать причину, по которой одиноко живущей на даче женщине непременно нужны в доме мужские руки.

Так оно и вышло: мне пришлось прийти в их дом. Не знаю, чего уж он там коммерческий директор, но мог бы, по крайней мере, найти деньги, чтобы сложили новую печь, а не замазывать жидкой грязью под названием глина огромные дыры между облупившимися кирпичами. Сейчас полно способов, чтобы обогреть жилое помещение, так зачем останавливаться на самом геморройном? Конечно, я попытался что-то сделать, но мне это не слишком-то удалось. Потом был неизменный кофе, ностальгические воспоминания о школе, о неудачном романе, она рассказала, что пыталась из-за меня травиться, но вместо яда наглоталась слабительного и целый день просидела в туалете.

Я смеялся, потому что эта Саша временами мила, глаза у нее такие же синие, как и у меня, я много знаю про этот цвет, потому что каждое утро, бреясь, от скуки рассматриваю в зеркале собственное лицо. У нее есть сын, он убежал гулять на другой конец поселка. Мы остались одни, и мне не составило труда без отвращения поцеловать ее и сделать вид, что я все понимаю и принимаю и в дальнейшем воспользуюсь моментом. Все было так просто и откровенно, что мне стало скучно.

Да, я любвеобилен и не против маленьких приключений и случайных страстных ночей, но с достойным противником, равным мне по той степени разврата, которая успела достаточно закалить мою душу от всяческих драм при расставании. Между противоположностями возможна только борьба, а потом уж единство, и то кратковременное, а что может быть более противоположным, чем мужчина и женщина, вечный укор и вечное оправдание? Поэтому я осторожен, я вижу таких же чувственных телом и мертвых в душе женщин по особому взгляду, который совсем не прозрачен и блестит, подобно нефтяному пятну на чистой воде: дорого, жирно и мерзко. Рот этих женщин слегка приоткрыт, так же как и их ножки под короткими юбками, и в каждом движении такая власть, что не жалко отдаться на милость победителя, впрочем, с правом выкупа из плена. Это как у Киплинга: «Мы с тобой одной крови, ты и я…» Эта кровь, эта порода охотников за удовольствием, ни к чему не обязывающим, чувствуется сразу, и она не грозит покушением на мою свободу.

Так вот, я отвлекся: в этой женщине, в этой Александре, нет моей крови, она обычная домашняя курица, не слишком толстая и страшная, но и не слишком интересная, для того чтобы я решился… Разве только от скуки? Все равно соседа нет и бедную женщину просто жалко.

Жаль, что я не люблю описывать всякие подробности интимных отношений между мужчиной и женщиной. Все эти поцелуи взасос, долгие старания его над ее грудью, потом восторг «сладкого ущелья», как это любят называть, непременный океан любви и рай, разверзшийся прямо на грешной земле, а конкретно на какой-нибудь кровати, траве, песке, тигровой шкуре — это уже в зависимости от фантазии автора. В этом так же мало реальности, как в выигрышном лотерейном билете, единственном на многомиллионный тираж. Ха-ха! Ну, было и было, ничего особо райского я не вкусил, не стоило трескать то яблоко, из-за которого изгнал нас с небес Господь. Да мужику, по моему мнению, не очень-то и хотелось, все проклятая прародительница.

Самое гнусное, что начинается всегда одним и тем же — новизной ощущений от незнакомых запахов и движений, а кончается разочарованием и ожиданием разного рода обязательств и глупых слов вроде: «Тебе понравилось, милый?» Мне не понравилось с этой Сашей, потому что никаких новых открытий не было сделано, а старые уже приелись. Наверное, пора попробовать что-нибудь экзотическое, нестандартное в плане размера, роста и дежурного набора конечностей.

Плохо только, что у нее есть муж, оказывается, он бывший мент, наверняка такой же тупой, как все представители этой малоинтеллектуальной профессии. Как он попал в коммерческие директора, интересно? Наверняка это плата за очень деликатную услугу: подсуетился найти козла отпущения, на которого можно свалить чужую вину, впрочем это не такая уж редкость в нашем правовом государстве. Вот с этим мужиком не стоило бы связываться: он ревнив и наверняка не очень разборчив в средствах, воспитанный своей ментовкой. А жена его слишком болтлива, чтобы в нежном припадке раскаяния не поделиться секретом тайных отношений с соседом.

Интересно, может он достать цианистый калий? Еще бы! Человек, который ежедневно добывает для фирмы выгодные контракты, в состоянии достать ампулу с ядом, чтобы отомстить любовнику жены. Конечно, можно предположить, что господа офицеры предпочитают пистолет или шпагу, но это пережитки прошлого, зачем нужен необоснованный риск? Кстати, я видел, как сегодня, то есть четвертого июня, этот мужик приехал на своих бежевых «Жигулях». Он маскируется, не ездит на дорогой иномарке, делает вид, что зарабатывает мало и грабить у него нечего, но это все туфта. «Не верю!» — как говорил Станиславский плохому актеру. Сегодня эту классическую фразу за свой стиль жизни заслужил каждый второй. И конечно, женушка уже проболталась насчет меня, потому что после ужина первым делом сосед подбежал к моему забору и, воровато оглянувшись, — не видит ли кто? — нырнул прямо под вишни, а потом через штакетник перемахнул на мой участок.

Не ссориться же из-за бабы с представителем своей мужицкой породы, тем более что для меня это случайность, которая ничего для меня не значит? И если бы он просто попытался набить мне морду, мы разошлись бы с миром. Но этот тип оказался не из тех, кто идет на компромиссы, он был настроен решительно, когда я пригласил его выпить со мной водки. Вина не стал предлагать. Нет толку расходовать деликатный напиток на человека, желудок которого настроен на количество градусов, а не на годы выдержки. Мы сели, я разлил водку в стаканы и отошел открыть окно, потому что хотел курить.

Конечно, я не видел, как он подсыпал яд, иначе разве стал бы пить? Да ни за что! Надеялся, что без разговора по душам покушение на мою жизнь не состоится. Они ведь так любят поговорить, эти люди, привыкшие все решать в процессе длинных бесед с трубкой возле уха. И чего он сдернулся? Не знаю. Я свидетельствую только о том, что действительно было, зачем мне теперь врать? Если не становиться пошлым, то можно было бы сказать, что этот мужик отравил меня из-за забора, который нанятые мною рабочие поставили на двадцать сантиметров дальше в глубь его участка. Но версия смешна и неправдоподобна, поэтому пишу правду. Жаль, не увижу, что с ним будут делать его бывшие коллеги — менты. Очень жаль. Но это я еще успею представить, пока не выпил из стеклянного стакана, в который, быть может, уже насыпан яд…»

Алексей прочитал написанное и сначала не понял, что чувствует: сомнение, боль, ненависть? Все было так мерзко, особенно про Сашу. И если бы Павел Клишин уже не был мертв, он немедленно кинулся бы его убивать, но не шпагой и не с пистолетом, а голыми руками, чтобы почувствовать, как под пальцами хрустнет горло. А кожу на этом горле можно просто разорвать ногтями, чтобы от вида и ощущения теплой крови прошло тупое недоумение. Михин понял по лицу Леонидова, что он прочитал написанное, протянул руку за листочками:

— Ну, Алексей Алексеевич, что теперь скажете об отношениях вашей жены и Клишина?

— Откуда эта писанина?

— А из той книги, что вы начали читать. «Смерть на даче». Последняя работа писателя.

— И что там еще, на остальных пятнадцати страницах? Пардон, две прочитал, две здесь, осталось немногим более десяти.

— Ну, остальное не так интересно, там философские размышления о писательском труде, о жизни, людях. Так, всякая дребедень, которая лезет из некоторых писак. Но это… Это мотив. Вы знали про Клишина и жену?

— Я не верю.

— Да? А покойный был другого мнения. Так где вы достали яд?

— Я не был у Клишина в тот вечер. Это его фантазии, не понимаю только зачем.

— А он пишет, что были. И все-таки, как насчет вашей жены?

— Со своей женой я сам поговорю. На основании записок мертвеца вы все равно не имеете права меня задержать, ищите улики.

— Да, а это? — Михин достал из чемоданчика пахнущий ландышами голубой платок и кнопку с надписью «Райфл». Алексей узнал и платок, и кнопку: платок Сашин, кнопка от его собственной джинсовой старой рубашки, в которую он переодевался, когда приезжал на дачу.

— Где нашли? — хрипло спросил Леонидов.

— Платок в спальне наверху, кнопку у трупа.

— А стащить их из моего дома Клишин не мог? Все это косвенные улики, яда у меня никогда не было, а таких кнопок…

— Нам поискать в вашем доме рубашку без кнопки, да?

— Не надо. Я уверен, что рубашка там есть.

— Даже так?

— Слушайте, я никогда не думал, что окажусь в такой дурацкой ситуации… Черт, не верится даже. Но это полная чушь! — Алексей растерялся.

— Смотрите, сколько против вас улик: посмертные показания Клишина — раз, платок, удостоверяющий, что ваша жена была в доме покойного, — два, пуговица опять же показывает, что в доме покойного были вы, — три. Осталось выяснить, могли ли вы достать яд и найти свидетелей, которые, быть может, видели вас на даче Клишина. Ордер на обыск и вопрос вашего задержания до предъявления обвинения — дело нескольких дней. Сами знаете, добровольное признание облегчает… Ну, не мне вам рассказывать, на какие сутки в заключении рождается его необходимость у подозреваемого. Цена любого блага, даже самого маленького, зависит от обстоятельств, в которые попал человек. Свобода, конечно, категория призрачная, а купить за нее можно вещи весьма конкретные.

— Я не дурак, все понял. — Как всякий живущий по законам общества человек, Леонидов был слаб для тюрьмы, и ему стало страшно. — А моя жена? Ей вы не поверите?

— Показания супругов в расчет не принимаются. Конечно, она скажет, что законный муж в тот вечер не вылезал из дома, кто ж сомневается?

— А если она скажет, что никакой связи между ней и Клишиным не было?

— Разумеется, не было. Ха-ха!

— А если это правда?

— Докажите.

— И докажу. А пока у вас нет ни ордера на обыск, ни санкции на мое задержание, прошу. — Он пошел к калитке и открыл ее. — Всего хорошего.

Леонидов чувствовал, что если останется один, то обязательно вспомнит все и найдет выход. Ему нужно было остаться одному, сесть и вспомнить, и чтобы для этого было хотя бы несколько дней.

— Может, покаяться хотите?

— Ну уж нет. Я хочу доказать, что ваш покойный писатель — маньяк, который только и делал, что врал про людей и выставлял их в самом гнусном свете. Только зачем он это делал? Вот это надо бы выяснить…

— Что ж, до встречи, Алексей Алексеевич!

Леонидов наконец остался один. Он четко помнил все, о чем писал Клишин, и теперь пытался отфильтровать правду от лжи в его рассказе.

Ну, никакого соседа из ревности я не убивал, это уж точно. И в доме у него четвертого июня тоже не был. Это постулат, от которого надо оттолкнуться в своих рассуждениях. А когда Клишин все это написал? В январе? Не мог он тогда такое написать, потому что с Сашей встретился на даче в мае и не знал, что она замужем именно за мной. Прошлым летом сюда приезжал совсем другой человек, не я. Я появился только осенью и никогда здесь раньше не был. А Клишину было все равно, за кем Саша замужем. Он просто знал, что муж существует, и сочинил эту историю об убийстве из ревности. Потом, в том же мае, увидел меня, и ему осталось только внести недостающие конкретные детали в описание мужа. Или же немного изменить под образ другого человека уже написанный текст. И внес он эти злосчастные изменения, вероятнее всего, только на прошлой неделе. Кусочек-то небольшой, всего полстраницы. А моя работа? Упоминание обо мне как о менте и обо всех ментах в частности? Это Клишин мог узнать только от Александры, значит, они встречались. На даче или где-то, но встречались.

Значит, Саша мне изменила? Саша?! Мне?! Что сделать с ней? Убить, развестись? Стой, стой, стой… Если Клишин соврал насчет твоего вечернего посещения, то почему он не мог насочинять, что переспал с Сашей? Значит, свою невиновность ты принимаешь за постулат, а ее — нет? Это подло. Надо спросить и все узнать у нее и вместе подумать, что мы можем противопоставить этому бредовому обвинению, вот и все. Рассказать все это беременной женщине? А если ей станет плохо, если что-то случится с ребенком? Но если меня посадят, будет еще хуже. Суд ей и ребенку не пережить, хватило первого мужа-убийцы. Можно подумать, что все, что с ней случается, — рок. Саша! Ей так досталось, столько пришлось пережить, а я поверил запискам какого-то сумасшедшего. Нет, надо выяснить все это сегодня и сейчас».

Он подошел к сосне, на которой висел умывальник, плеснул ледяной водой в лицо, стало полегче. Леонидов фыркнул, промокнул капли полотенцем и пошел искать жену.

Она сидела в саду на табуретке и грелась на солнышке, подставляя его лучам уже загорелое лицо и бледные плечи. Алексею были видны коричневые веснушки на ее щеках. Заглянув ей в лицо, он тихонько позвал:

— Саша!

Жена открыла глаза, улыбнулась ему, и Алексей уже без всяких слов поверил всему, что расскажет сейчас эта женщина. Потому что просто любил ее, и все.

— Саша, у нас неприятности. Только не вздрагивай так и не переживай. Давай вместе подумаем, что делать, и расскажи мне, ради бога, правду.

— Правду? Какую правду?

— Про тебя и про Клишина.

— Про Пашу? А что случилось?

— Только спокойно. Знаешь, пришел тот капитан, Михин, он дал мне почитать несколько листков, в которых, — ты спокойнее только, — Клишин пишет, что переспал с тобой, а я, будто бы из ревности, задумал его отравить. И отравил.

Александра так возмутилась, что сначала даже не поняла, что мужа обвиняют в убийстве:

— Какая чушь! Клишин со мной переспал! Да я выгнала его, он тут бродил и лез со своими слюнявыми поцелуями! Тоже мне, неотразимый и всесильный! Что он себе вообразил?

— Саша, он много чего вообразил, возможно, из мести. Знаешь, как говорят: нет дыма без огня. Ты вчера так резко оборвала рассказ о нем, что я решил, что пламя все-таки было. Должна быть веская причина, чтобы оболгать человека. Чем ты ему насолила?

— Это обязательно нужно рассказывать?

— А тебе нужно, чтобы я сел в тюрьму?

— Ну хорошо. Давай пойдем сядем куда-нибудь в тень, у меня плечи сгорят.

— Посмотри, старая яблоня еще цветет, наверное, поздняя? — Алексей кивнул на завалившуюся набок яблоню с подпорками, окруженную вверху розовой душистой дымкой.

Они сели на лавочку, в тень. Саша вздохнула:

— До сих пор не верю, что Павел мог такую гадость про меня написать. Было бы из-за чего. Все, что у нас с ним было, — история такая давняя и детская, что просто смешно. Знаешь, не очень-то приятно вспоминать первую любовь, думаю, она никогда не бывает счастливой. В пятнадцать лет все слишком по-детски, делаешь кучу глупостей, веришь в то, что все чувства светлые, что будешь любить до гроба, а все кончается поцелуями на скамейке.

Я тебе рассказывала, что Пашу в школе девчонки доставали любовными записками и как он заявил, что пойдет на свидание только к девушке, способной написать что-то достойное, маленький литературный шедевр? Меня это задело, я разозлилась и написала.

— Ты была в него влюблена?

— Сначала нет, он казался мне таким самодовольным, таким… ну, слишком уверенным в себе, и девчонок было жалко, это же мерзко, когда так издеваются? Правда?

— И что же ты написала?

— Стихи. Знаешь, не в высоком смысле поэзия, а так, обычная банальность.

— Нет, мне очень интересно, чем ты зацепила такого ценителя, как Клишин?

— Я прочитаю несколько строчек, прочитаю, чтобы ты отстал.

Я не имею целью вас затронуть

Тем, что владею легкостью строки.

Скажите мне, да кто же из девчонок

Не написал любовные стихи?

И сами вы, читая много книжек,

Себе давно создали идеал.

Скажите мне, да кто же из мальчишек

Любовные стихи не написал?

Ну и так далее.

— Неплохо. Я не знаток поэзии, но рифма складная.

— Вот именно, только рифма. В пятнадцать — это уже неплохо. Паша пригласил меня в кино, как это было тогда принято. Мы стали встречаться. Конечно, вся женская половина школы умирала от зависти, но мне было не по себе. Знаешь, у меня в то время было немного другое представление о любви, я же была домашней девочкой, отличницей, да и написала стихи, только чтобы осадить Пашу. Я испугалась.

— Чего?

— Его силы. Он рассуждал так просто, что не было повода даже задуматься, что же с нами происходит. Это были не романтические вздохи, не обмен цитатами из любимых произведений и не осторожные робкие поцелуи. Не знаю, кто его этому научил и где он получил уроки любви, но в десятом классе он уже знал, чего ему надо от девушки: просто и откровенно тащил в постель. Были в нашей школе девочки соответствующие, но я была не из их числа. Я хотела учиться дальше, готовилась поступать в институт. На дискотеки почти не ходила. Такая была несовременная дурочка. И тут — Павел. Весь из себя…

— И ты?…

— Я не могла сказать «нет», все это было слишком неожиданно, ты, наверное, не можешь понять.

— Куда уж мне. Я же не красавец мужчина.

— Да, ты не красавец, но не надо злиться. Ты-то сам в кого был влюблен в девятом или в десятом классе: в девочку с огромными очками и железными пластинками на зубах? Ну, вспомни. Это естественно для такого возраста — любить самых красивых. И потом, в Павле был какой-то магнетизм, это точно. Красота тоже бывает разной, одним даже в метро нет прохода, а других за несколько метров обходят, почему? Это животный магнетизм, обоняние чего-то звериного, даже на уровне запахов… А мне просто было интересно, детская жажда чего-то взрослого, первое чувство созревания, тем более что родители никогда и не рассказывали про такое. Книжек не было, в фильмах все заканчивалось свадьбой, или двое просто лежали в постели, а что они там делали, думаешь, я в пятнадцать лет знала?… Но ничего не случилось, Бог, наверное, уберег. Просто я слишком долго отказывалась, все находила какие-то предлоги, ему надоело. Он обозвал меня сопливой девчонкой, я его ударила, и это случайно увидели ребята из десятого, параллельного класса. Представляешь? Они были рады развеять миф о Пашиной неотразимости, я на несколько дней стала героиней школы. Клишин взбесился и буквально кидался на меня, я так испугалась — ужас! Заперлась дома, не отвечала на его звонки, ходила везде только с подругами, короче — выстояла. Потом все утряслось, начались выпускные экзамены: у меня в восьмом, у него в десятом, и стало не до того. Но так Пашу в школе никто из девчонок не оскорблял.

— В сущности, детская история.

— Ну да, детская. А я и не говорила, что была какая-то драма. Ерунда. Что ты хочешь в пятнадцать лет?

— Думаешь, из-за этой истории он затаил зло? Не верю.

— Это все, Леша. Больше ничего между нами не было, честное слово. Только надо знать Пашу. Этот человек был необыкновенно амбициозным, мнительным, злопамятным, просто ужас какой-то. Хорошее редко помнил, но зато всех, кто его когда-то обидел, поносил при каждом удобном случае. Мерзкий характер! Я так удивилась, когда он на наш участок притащился, стал вспоминать ту давнюю историю, все пытался докопаться, любила я его тогда или не любила. Даже не поняла, зачем ему понадобились признания в том, что было в душе у пятнадцатилетней девочки.

— Значит, он все-таки приходил? Печку замазывать?

— Какую еще печку? Я сама все делаю, и, повторяю, я не собиралась с ним общаться, хотя с тех пор он стал еще более интересным и привлекательным. Тогда был еще мальчишка, а сейчас — фотомодель, секс-символ с обложки журнала. Но я с того самого восьмого класса весьма настороженно отношусь к красавцам. Знаешь, так бывает, когда один раз обожжешься. К тому же я беременна, мне вообще ни до чего. Понимаешь? Иногда так замутит, что только одно желание — лечь и подремать. А он пришел, расселся тут, просил кофе, стал вспоминать школьные годы, шутить. Говорил, что влюбился в меня тогда не на шутку. Влюбился! Паша! Да никогда не поверю! Это был какой-то умысел, что-то ему было надо, но что — я так и не поняла.

— Может, тебя? Он же лез с поцелуями? Пытался тебя соблазнить? Только честно, Саша, я не буду обижаться.

— Знаешь, пытался, но как-то вяло. Это не страсть. Когда мужчина действительно хочет женщину, то все слова, движения другие, а для чего Паша ко мне лез — не знаю. Во всяком случае, он ничуть не обиделся, когда я его выпроводила. Понимаешь?

— Прекрасно понимаю. Сегодня я прочитал, что абсолютно посторонний мужик переспал с моей собственной женой. И не скажу, что это было слишком приятно.

— Он что, подробно описал?!

— Ну, быть может, слегка иносказательно, но вполне понятно. И что, думаешь, я почувствовал!

— Бедный Лешик! Ну и сволочь же Паша!

— А когда он был здесь у нас, один в комнате не оставался?

— Оставался. Не могла же я его все время развлекать? К тому же я делала вид, что у меня куча дел, его присутствие в доме нежелательно, но он не уходил.

— Еще бы! Ему же надо было спереть твой голубой платок и выдрать пуговицу из моей джинсовой рубашки. Поэтому он и торчал.

— Но зачем?

— Почему-то ему было необходимо убедить следствие, что именно я отравитель. В чем здесь дело и при чем тут книга, которую он написал? Вообще, в этом есть какая-то мистика. Чтобы понять его поступки, мне надо знать, что это вообще был за человек. Сам ли он все придумал, или случившиеся — просто цепь совпадений, хотя слишком их много.

— Леша, что же теперь будет?

— А ничего. Яда у меня не было, Клишина я не убивал, ты с ним не спала. Кто бы еще засвидетельствовал, что я к ним четвертого июня не ходил?

— Постой, ты же приехал в девять, а в десять уже спал.

— Ну да, а этого чокнутого писателя убили в половине одиннадцатого вечера, когда я уже второй сон смотрел. А ты где была?

— Телевизор смотрела, потом, в начале одиннадцатого, соседка Настя привела домой Сережку. Она еще спросила, где ты, а я кивнула за занавеску: «Вон, намаялся и спит». Ты так сладко сопел, слышно было.

— Вот именно. Соседка слышала, как я сладко сопел носом в начале одиннадцатого, как раз в то время, когда, как пишет в своей книге Клишин, я сыпал ему в стакан яд. И соседка сразу ушла?

— Леша, где ты видел, чтобы две женщины летом, да еще на даче, да еще вечером, разошлись через пять минут и не обсудили, что, где и у кого взошло?

— Действительно, это было бы сюжетом для маленького фантастического рассказа. Сколько времени вы обсуждали свои грядки?

— Ну, не меньше двадцати минут.

— Что ж, родная моя, это уже почти алиби. Можно зацепиться, на худой конец. Да, этот Паша подсунул нам с тобой хорошую свинью. Надо еще подумать, как я могу доказать, что не травил эту скотину.

— Леша, он же умер!

— И слава богу! Вернее, слава богу, умер до того, как у меня появилось зверское желание помочь ему отправиться на тот свет. Нет, он еще позволил себе высказаться о моей бывшей профессии как о малоинтеллектуальной, плел всякие гадости, представляешь? Тоже мне, непризнанный гений! Это вообще свидетельствует о недалеком уме: валить всех людей в одну кучу и подгонять под какой-то стереотип. Можно подумать, среди писателей все интеллектуалы, потомственные интеллигенты, люди с университетским образованием. Нет уж, в каждом стаде бывает и паршивая овца, и та, с которой впоследствии сдирают золотое руно.

— Ох ты и разговорился!

— Я разозлился. Во мне, знаешь, профессиональная гордость проснулась. Не все мы такие тупые, как он пишет: мол, никто не узнает, не найдет, не догадается. Всех выведу на чистую воду! Ничего себе вывел: очернил порядочную женщину, будущую мать, оболгал совершенно незнакомого человека, вылил кучу грязи на тех, кто пытается привлечь к ответственности его же убийцу. Нет, я просто в бешенстве.

— И что теперь?

— А ничего. Я пожертвую выходными и частью вечернего отдыха в рабочие дни, чтобы узнать, что же на самом деле за этой писаниной кроется и зачем нужна была Клишину эта мерзкая комедия. Вот так.

— А я?

— Что — ты? Разве тебе не обидно?

— Обидно, конечно, Паша мертв…

— А если эту книгу издадут?

— Ты что?!

— А ничего. Я, конечно, не Арнольд, который Шварценеггер, и не красавец Павел Клишин, но и не тощий мужик с красными глазами в костюме «Адидас». И я сделаю все, или чтобы эта книга вовсе не была опубликована, или чтобы в послесловии стояла сноска, что дело раскрыто, истинный убийца найден, а все, что соизволил написать автор, — не более чем домыслы и плод больного воображения. Вот так-то.

— Ты знаешь, я не люблю эти твои расследования, но здесь ты прав: я не хочу, чтобы мои друзья, знакомые и вообще все, кто нас знают, подумали, будто в книге написана правда. Я не буду злиться и не буду тебе мешать.

— Спасибо, Саша. Ты меня прости.

— Ты когда поедешь-то?

— Куда?

— Домой, не в родное же управление.

— Завтра хотел, но придется сегодня вечером. Ты не обидишься?

— Уже нет. Давай только не будем об этом говорить сегодня больше, а?

— Не будем, — легко согласился Леонидов. — И чтобы реабилитироваться за необоснованное подозрение, я сейчас же возьму молоток, фанеру и пойду спасать тебя и Сережку от комарья.

4

Алексей уехал в город в восемь вечера, чтобы не слишком обижать Сашу и дать себе немного времени для нужных мыслей. В том, что эти мысли будут, он не сомневался: мозг изголодался по любимой работе, слегка его уже иссушили цифры, договоры о поставках и бесконечные телефонные разговоры о ценах и сроках. Хотелось просто подумать о людях, о жизни, о тайных движениях человеческой души и о том, что ничего нет в мире прочного и жить по-прежнему можно расхотеть в любой момент, независимо от социального положения и зарплаты. Смириться с этой зыбкостью значило пассивно ждать, как с твоей судьбой разберутся другие, а попробовать подвести под нее фундамент — рисковать самим существованием конструкции.

Леонидов заехал по дороге в мини-маркет, работающий круглосуточно, купил еды, которую не надо было готовить, две бутылки пива и соленую рыбину. Потом, слегка повеселевший, уже подъезжая к дому, принял решение и, поднявшись в свою квартиру, первым делом кинулся к телефону. Ему повезло: Барышевы были дома, приехали с дачи и отдыхали от грядок перед новой рабочей неделей. Трубку взял Сергей.

— Да?

— Барышев, привет.

— А, коммерческий. Здрасьте!

— Приехал от сохи?

— Да, удалось оторваться. Теща использовала меня по максимуму, вспахал все, что мог, и все, что не представлял, что могу, — тоже.

— Интересно, тебя там за мини-трактор, случайно, не держат?

— Ха! Куда ему! Я еще и микрокультиватор марки «КМС» — по борьбе за урожай. На мастера не вытянул еще, меньше года брачного союза за плечами, но через пару лет сосуществования с такой тещей уже сдам любой норматив. Чего звонишь-то, вечно ты мой занятой?

— Тебя не удивит, например, Серега, что у меня неприятности?

— Ты для них родился. Аня что-то ничего не говорила.

— Да не на работе. Вернее, те, что на работе, меня мало задевают. Тут другое…

— Ну?

— Некий хрен отдал Господу душу за забором моей дачи и оставил нечто вроде посмертных мемуаров, где упоминается моя жена в роли его любовницы, я в амплуа ревнивого мужа, а далее сюжет «Отелло», только в роли Дездемоны этот белокурый красавец, а я в перспективе на скамье подсудимых. Как тебе?

— Неплохо. Изложение невнятное, но суть понятна. А не врешь?

— Если бы! Самое гнусное, что подкатывается ко мне такой же старший опер, капитан, каким я и сам когда-то был. Только потупее малость.

— Кто потупее? Ты?

— Да я…

— Ладно хорохориться, скажи лучше, что ты будешь делать?

— Тебе вот звоню.

— У вас есть план, мистер Леонидов?

— Есть ли у меня план? У меня всегда есть план!

— И моя роль?

— Ты давно на шухере не стоял?

— С детства, когда яблоки у соседской бабки воровали.

— А как насчет отмычек, коварных замков и небольшого конфликта с законом?

— Ну, ради друга. И куда нужно залезть?

— На дачу к этому Тургеневу. Мне нужны его бумаги.

— Издать хочешь?

— Понимаешь, я видел только два небольших фрагмента. Остальное, как говорит мой серый прообраз в лице капитана Михина, — философские измышления. Боюсь, что для него любое грамотное слово — уже атавизм, но уверен, что из пятнадцати листов мелким шрифтом можно немало выловить. Меня уже кое-что насторожило. Я хочу, чтобы и ты глянул, и еще меня интересует продолжение этой писанины — «Смерти на даче». Я просто уверен, что оно есть, только где?

— Как? «Смерть на даче»? — Барышев озадаченно хмыкнул.

— Ну что, Серега?

— И когда грабим банк?

— Давай завтра ночью по-тихому, чтобы ни Сашка, ни твоя супруга не знали.

— А мое алиби для второй половины?

— Ночное дежурство.

— Ох, попаду я с тобой под дело о разводе.

— Ладно, кто за кем заезжает? Твоя машина как?

— Так же, как и твоя. «Жигуль», он и с дверями от «мерседеса» — «жигуль». Когда ты себе джип-то купишь, коммерческий директор?

— Когда на пенсию пойду. Значит, улизнешь из дома, и мы катим на дачу к писателю, прихватив соответствующий инвентарь.

— Что брать?

— А я знаю? Ключи какие-нибудь, отмычки, или лучше выставить раму и залезть в окно?

— Ладно, на месте обсудим. Жди.

— До завтра.

Леонидов положил трубку, и ему стало легче: друзья — они всегда друзья. Лезть же в чужой дом за казенной печатью всегда удобнее с надежным и физически сильным товарищем. В Сергее Барышеве Леонидов ничуть не сомневался, они давно уже забыли ту зимнюю историю и дружили не то что домами или семьями, а душами настоящих мужиков.

Весь следующий день Леонидов сидел на работе как на иголках. Даже неприятности и мелкие неудачи не замечал, поэтому все у него шло как по маслу: чем меньше нервничаешь, тем лучше получается, это уж точно. К вечеру Алексей быстренько свернул дела, заехал в хозяйственный магазин, купил зачем- то топорик, тиски, набор отверток, пару нитяных перчаток и еще моток веревки. «Господи, на гору я, что ли, собираюсь лезть? Там окно всего-то на высоте полутора метров», — ругнул он себя, но веревку взял.

Барышев появился часов в десять вечера. Огромный, одетый в камуфляжную форму, со спортивной сумкой в руке.

— Что там? — кивнул на нее Леонидов.

— А, всякая хрень. Думаешь, я лазил в чужие дома? Я честный.

— Верю. Но мне эти бумаги знаешь как нужны?

— Что, все так серьезно?

— Этот урод еще и пуговицу от моей рубашки отодрал и спер женин платок, чтобы никто не сомневался, что Сашка была его любовницей.

— А зачем?

— Это я и хочу понять. Так что поехали, нечего тянуть.

— Погоди, еще не стемнело.

— Пока доберемся, пока в кустах посидим. Стемнеет, как раз еще пара часов, и… А потом, не собираешься же ты прямо к дому подъезжать? Надо хотя бы полтора километра пешочком протопать, здесь я надеюсь на твой опыт в ночных маршбросках.

— Тогда карту местности давай, Леонидов. Я на даче у тебя ни разу не был и в темноте вообще могу не туда забрести.

— Обойдешься. Это тебе не приграничная зона, а всего-навсего деревня Петушки, где там блуждать?

— Если нет карты, обязательно нужен проводник. Поскольку ты местный житель, ты и поведешь.

Леонидов быстренько надел темную куртку, подхватил сумку и вместе с Барышевым спустился вниз к машине. Доехали они часа за полтора, когда уже основательно стемнело, в лесочке оставили «Жигули» и побрели к поселку, прячась за кустами вдоль проселочной дороги. При малейшем шорохе оба замирали, втягивали голову в плечи и плюхались в мокрую от вечерней росы траву. Леонидов злился:

— Так мы до утра будем идти. Давай представим, что мы просто люди. Что, никто здесь не ходит, что ли, по ночам?

— Чего бы с фонарем и с флагом не шагать по этой дороге, вопя при этом: «Мы хотим влезть в чужую дачу!»

— Хватит ехидничать, пришли, вот дача! — Леонидов махнул рукой на темный дом впереди.

Они перелезли через забор со стороны леса и подошли.

— И что дальше? — спросил Барышев.

— Что? что? замок ломай!

— Бездарность ты, Леонидов, в чужой дом влезть не можешь. Тут легче окно выставить, и печать милицейскую не нарушим, и шума немного произведем.

— Выставляй.

Барышев отправился штурмовать окно.

— Леха, помоги! — гулким шепотом позвал он через несколько минут.

— Чего?

— Шатается, давай надавим вместе посильнее. Раз-два!

— Тише! Сашка услышит! Знаешь, какой у беременных сон чуткий?

— А почему надо от Александры скрывать?

— Потому что она врать не умеет, если спросят, обязательно будет краснеть… Ой!

Окно хряснуло и поддалось: у Барышева была сила маленького бульдозера.

— Серега, а я пролезу?

— Не надо было жрать так много за обедом.

— Ладно, жди тут.

— Быстрее. Фонарик возьми.

Леонидов попал на кухню, где стоял стойкий запах лекарств. Он обошел кухню, заглянул в настороживший его еще в прошлое посещение буфет, потом прошел в комнату, включил компьютер, нашел дискету и скопировал «Смерть на даче». На всякий случай скопировал и другие текстовые файлы, внимательно прошелся по всем папкам, хранящимся на диске «С». Бумаг покойный не любил, во всяком случае, Алексей не нашел ничего интересного ни в тетрадках на столе, ни в его ящиках. Так, несколько писем, обрывки заляпанных едой черновиков, клочки с каракулями. Письма Леонидов прихватил, остальное оставил. Он был уверен, что все ценное, касающееся творчества, Клишин переносил на более прочный носитель, чем бумага. Пару дискет с пометками кривым, словно размазанным почерком Алексей тоже прихватил с собой.

Потом немного подумал и выглянул к Барышеву:

— Серега!

— Ну?

— У меня идея.

— Не надо.

— Надо. Сашка мне рассказывала, что здесь какие-то местные хулиганы по дачам шастают. Ничего ценного не берут, а просто тусуются и ломают все по пьянке. Все равно поймут, что сюда влезали, давай под местных закосим?

— Точно?

— Конечно. Если и будут искать, то не те, кто занимается убийством Клишина, факт, я эту процедуру знаю. Да и кто заявит? Подумаешь, хулиганы! К нам тоже прошлой весной влезали.

— Ладно, тогда давай быстрее.

Леонидов вернулся в дом, учинил небольшой беспорядок: бесшумно перевернул несколько стульев, порвал бумаги, чтобы скрыть пропажу писем, прошелся по кровати, поразбросал вещи и вылез в окно.

— Все.

— Грязные следы остались?

— А что?

— Так на тебе были перчатки. Получится смешно, если отпечатков рук не найдут, а отпечатков ног сколько угодно. Какие-то странные хулиганы получаются, безрукие. Ботинки сожги на всякий случай, надеюсь, они не новые.

— Точно. У меня старые кроссовки в машине есть, а эти по дороге в болотце заброшу, мало ли у кого на этой планете стандартный сорок второй размер.

— Хорошо бы дождь пошел.

— Почему?

— Потому что сорок шестой размер даже на нашей планете не очень-то и стандартный.

— Погоди, сейчас твои следы затопчем.

— Все, хватит, пошли отсюда. В крайнем случае получим за мелкое хулиганство. Дадут условно, учитывая прошлые заслуги.

Той же дорогой друзья пошли обратно к машине. Оглянувшись, Алексей сквозь густые ветви деревьев заметил, что в его доме зажегся свет.

— Черт, Сашка все-таки проснулась.

— Главное, она не видела тебя.

— Тьфу-тьфу. Ты спать-то где будешь?

— На ночном дежурстве. У тебя, конечно, не возвращаться же в такое время к жене — глаза выцарапает.

— Спасибо тебе, Серега.

— Не за что. Ты постоянно в мою жизнь вносишь разнообразие. Только не забудь рассказать, что там с этим писателем. Интересно.

— Погоди, мы еще вместе будем над этими бумагами колдовать, может, и ты чего-нибудь разглядишь, мне личная обида мешает.

— Ну, если там про тебя гадости написаны, я с удовольствием почитаю.

В полной темноте они добрались до машины и не спеша поехали к городу. Леонидов страшно устал, он не представлял себе, как выдержит гонку на работе и еще самостоятельное частное расследование, но пока об этом думать даже сил не было. Он сладко задремал, пока Серега Барышев аккуратно выводил машину на шоссе…

Глава 2

ПАШИНЫ МЫСЛИ

1

Два следующих дня Алексей просто не мог добраться до записей Павла Клишина: дискета и другие бумаги, изъятые с дачи писателя, лежали дома в столе и за душу не тянули. Оно и понятно: всякое действие происходит только тогда, когда срабатывает катализатор, ускоряющий процесс. Пришел, например, капитан Михин, завел Леонидова — и тот влез к Клишину на дачу. Не проявляли к Алексею в эти два дня никакого интереса бывшие когда-то родными органы внутренних дел — и творения Клишина валялись в пыльном ящике письменного стола. Леонидов уже и пожалел о том, что сдернул Барышева и решился на действия противоправные, хотя и необходимые. Работа навалилась, затянула, оттеснив на время все посторонние мысли и дела. Так было до среды, и Алексею уже начало казаться, будто произошедшие за выходные неприятности только случайный эпизод, не имеющий последствий.

Поэтому когда Марина Лазаревич, секретарша, доставшаяся в наследство от бывшего коммерческого директора Сергеева, открыла дверь и голосом заговорщицы произнесла: «Леша, там какой-то тип из милиции», Леонидов сразу и не сообразил, о чем речь.

— Из какой милиции?

— Представился как старший оперуполномоченный Михин. Я даже документы проверила на всякий случай, а вдруг врет?

— Михин? А!… Нет, этот не врет, он оттуда.

— Сказать, что ты в банк собираешься?

Тут Алексей вдруг вспомнил, как сам первый раз пришел сюда, в белый офис «Алексера», когда вел расследование по делу об убийстве владельца фирмы Серебрякова, а все начальство срочно уехало в банк, и рассмеялся:

— Ну уж нет, не будем уподобляться кое-кому. Пропусти сюда этого парня, я готов лечь на амбразуру: не хватает только связки гранат.

— Ты какой-то нервный, Леша. Ты это про что?

— Приготовь, пожалуйста, кофе, мне необходимо делать паузы, чтобы обдумывать свои ответы, а глотать — это так естественно.

— Ну да?

— А ты думаешь, почему во время деловых бесед так необходимы напитки?

— Почему?

— Чтобы процесс обдумывания проходил естественным образом, а глаза не просто избегали собеседника, а разглядывали узор на чашечке или стакане, понятно?

Марина фыркнула, открыла дверь и, кивнув кому-то в приемной, сказала:

— Проходите, пожалуйста, — и ослепительно улыбнулась, отчего появившийся в дверях Михин сразу уставился в пол. — Алексей Алексеевич, вас соединять с кем-нибудь? — При посторонних и клиентах они с Леонидовым соблюдали субординацию и были на «вы».

— Пока нет, Марина, скажите, чтобы перезвонили минут через пятнадцать.

Она вышла, прикрыла дверь.

— Садитесь, пожалуйста, Игорь Павлович. — Леонидов кивнул на кресло напротив своего стола.

— Вот, значит, как и где работают коммерческие директора? — Михин оглянулся. — Теперь верю, что вы действительно занимаете эту должность в солидной фирме.

— А без атрибутов? Без стола, монитора и секретарши в приемной не смотрюсь? — Кабинет Сергеева так и остался тем безликим местом, в котором Леонидов ничего не изменил за несколько месяцев своей работы. На окружающую обстановку Алексей обращал мало внимания, главное, что она не раздражала, но Михин сразу же оценил дороговизну евроремонта и приличную офисную мебель.

— Я тут о вас справки навел, Алексей Алексеевич. Вы ушли из органов пять месяцев назад в моей должности и таком же звании, только не из РОВД, а из Московского уголовного розыска Москвы. И с хорошей репутацией ушли. О вас легенды ходят, мол, Леша Леонидов такие дела раскрывал.

— И что? Люди с министерских постов уходят, президенты переизбираются, но живут же после этого? Решение оставить карьеру — это не смертельно, поверьте. После этого можно не только выжить, но и достойно жить.

— Это уж точно — достойно. Вы на большие деньги польстились?

— Да. Польстился на большие деньги. О моей бывшей работе все?

— Это больная тема?

— Нет. Просто не заставляйте меня видеть в вас коллегу, я все-таки подозреваемый или уже нет?

— Подозрение с вас я не снимаю, хотя достаточно ясно понимаю, что если Клишина убили вы, то доказать это практически невозможно.

— Это еще почему?

— Ну, вы же знаете, на чем можно засыпаться, и постарались улики уничтожить. В доме все чисто, отпечатков ваших нет, следов грязной обуви тоже, никто вас не видел ни входящим в клишинскую дачу, ни уходящим из нее. Все-таки профессионал, чего уж тут.

В этом месте Леонидов чуть улыбнулся, вспомнив, как недавно ночью они с Барышевым, бывшим десантником, а ныне сотрудником вневедомственной охраны, весьма непрофессионально лезли в чужое окно. Да, ампулу из-под цианистого калия так просто раздавить каблуком где-нибудь в лесочке за пятьдесят километров от поселка, на обратном пути в Москву: никто и не узнает, с какого химико-фармацевтического завода она взялась. И свидетелей нет, кроме покойника.

— Вам весело, как я вижу?

— Грустно. Если я на Библии сейчас поклянусь, что не убивал никакого писателя и вообще не знал, что он заходил в мое отсутствие на дачу к жене, вы же мне не поверите? Что значат какие-то слова человека, не замеченного до сих пор ни в какой антиобщественной лжи, когда есть пуговица от рубашки и голубой, пахнущий духами жены платок?

— Ну отчего же? Я как раз вчера беседовал с вашей женой. Она, похоже, вообще врать не умеет, рассказала мне про школьный роман с Клишиным, про то, что он был мстительным человеком и ничего и никогда никому не прощал.

— Вы были у Саши?

— А что такого странного? Из-за нее же весь этот шум.

— И что заставило вас принять ее взгляд на Клишина? Ну, насчет Пашиной мстительности и злобы?

— Я время зря не терял, разговаривал кое с кем из его знакомых, надо же было узнать, писал ли он, основываясь на реальных фактах, или был мастер пофантазировать.

— И что вы узнали, Игорь Павлович?

— С детства не люблю литературу и, честно скажу, ни черта в ней не понимаю. Скажем, нормальный человек просто доложит: «Я вышел из дома и пошел на электричку». А сочинитель непременно выдаст: «Роса на траве блестела, что-то там тра-ля-ля-ля звенело где-то в воздухе, и вдали обязательно гудок паровоза и дым, похожий бог знает на какое мифическое животное». И в итоге из обычной двухчасовой поездки в вашу, допустим, деревню Петушки на поливку огорода выйдет лирическая басня о том, какое это счастье — просыпаться утром и топать черт знает куда по росистой траве. Весь этот бред и есть литература.

— А почему басня?

— Да потому, что все вышесказанное неправда. Все чепуха. Вот взять, например, этого писателя Клишина: врал он? Конечно врал! Все говорят, что

был он человеком особенным, а заключалась его особенность в том, что у Павла Андреевича был исключительный дар наживать себе врагов. У него не складывались ни с кем отношения: ни с женщинами, хотя он был красавцем; ни с издателями, хотя он, без сомнения, был талантлив; ни с друзьями, хотя многие хотели бы таковыми стать. Он был уникальным, умел говорить и говорил людям те вещи, которые они меньше всего хотели бы от кого-то услышать, и люди просто стали бояться с ним разговаривать и общаться.

В это время Марина Лазаревич приоткрыла дверь и внесла небольшой поднос с чашечками, банкой растворимого кофе и сахарницей. Михин прервал патетический монолог, уставившись на ее ноги, весьма высоко открытые короткой юбкой. Девушка не задержалась, из чего Алексей сделал вывод, что ей их разговор через едва прикрытую дверь неплохо слышен.

— Секретарша у вас, смотрю, весьма симпатичная девушка.

— И что?

— Как жена смотрит на это?

— Каждый день по телефону вежливо говорит ей «здрасьте». Ну, так что вещал людям этот писатель?

— Писатель? Ну да, мы о Клишине. — Михин наконец отвлекся от темы красивых ножек и продолжил мысль: — Я тут изложу некоторый итог, на основании того, что услышал от его знакомых. Павел Клишин просто не умел говорить и писать приятных вещей. Вернее, как утверждает один издатель, не мог себя переломить. Ведь не секрет, что идеальный вкус есть у единиц, а дорогие вещи покупают все, и все хотят подтверждения тому, что не зря потратили деньги. Попробуй скажи откровенно человеку, что он отвалил кучу бабок за дерьмо, — и наживешь себе врага на всю жизнь. Поэтому нужным людям обязательно надо врать, пусть даже тебя воротит от цвета их новой машины, а костюм за двести баксов смотрится на толстом брюхе хуже, чем на том же Клишине дешевые джинсы и футболка. Некоторые люди на комплиментах карьеру делают: не умей хорошо работать, умей хорошо врать начальству, кому не приятны дифирамбы в собственную честь? Даже очень умные директора и начальники попадаются на такой крючок просто потому, что боятся самостоятельно трезво оценить себя и своих жен, а Клишин умел замечать в людях все самое смешное, нелепое, их затаенные движения души, которые человек и сам от себя скрывает. У каждого есть больное место, так Павел Андреевич обладал необыкновенным даром сразу это место нащупать и просто из интереса туда тыкать: что будет? Было очень плохо: у писателя в итоге оказалась куча врагов.

— А как же талант?

— Так и талант был того же рода: Клишин изумительно описывал то гадкое, что так отлично замечал в людях.

— Значит, в моем случае я больше всего на свете боюсь, что жена мне изменит? — предположил Леонидов.

— Видимо, так, Вернее, вы ее наверняка очень любите, — любовь к ней и ее любовь ваша опора в жизни, а Клишину это показалось нелепым и смешным.

— И я действительно тощий и красноглазый?

— Ну, у каждого во внешности есть недостатки, идеальных пропорций в природе не существует, а на тех, что изредка попадаются, люди большие деньги зарабатывают. Вспомните свою работу в розыске: как описывали свидетели других людей? Например, спрашиваешь: «Кто к нему приходил?» Ответ: «Какая-то женщина в очках». Представляешь сразу тетку, смотрящую целый день телевизор или читающую книжки на диване под настольной лампой, а потом оказывается, что это ослепительно красивая девушка с отличной фигурой и белозубой улыбкой, но действительно в очках, хотя очки ей идут. Вы худой, пусть даже тощий, и глаза у вас воспалены от постоянного недосыпания, но брюха совсем нет, фигура стройная, волосы густые, черты лица правильнее. Перечисли все это — возникает сразу совсем другой образ. Вот из чего я делаю вывод, что Клишин мог просто описать события под тем негативным углом зрения, под которым он привык воспринимать окружающие события и окружающих людей.

— И кто же, по-вашему, его убил?

— А вот это вычислить необыкновенно сложно: Павел Андреевич успел насолить всем знакомым, друзьям и любимым женщинам, если таковые были.

— И вы полагаете, что он не мог никого любить?

— С таким взглядом на людей? Я тут пробовал читать его книги… Мерзость одна.

— Знаете, Игорь Павлович, у меня такое чувство, что это не допрос, а попытка посоветоваться. Вы зачем пришли-то?

Михин вздохнул и как бы между прочим сказал:

— На дачу к Клишину в понедельник ночью какие-то хулиганы влезли.

— Что, все следы уничтожили? — Леонидов закрыл нижнюю половину лица чашкой кофе и отхлебнул из нее, потупив глаза.

— Да не в следах дело. Следы, что следы? Вот и жена ваша говорит, что ничего не слышала — спала. А ведь сон у беременных женщин такой чуткий…

— Ну, все бывает, исключения есть из любых правил.

— Я человек конкретный, Алексей Алексеевич, у меня нет склонностей ни к анализу, ни к самокопанию.

— Я не заметил: вы прекрасно изложили писательскую концепцию Клишина.

— С чужих слов, Алексей Алексеевич, с чужих слов. Чтобы понять этого писателя и вообще всю ихнюю братию, надо самому писателем родиться или хотя бы что-то в жизни прочитать. А я школьную программу скрепя сердце одолел, до сих пор не помню, кто старуху пришил топором: Рахметов или Раскольников, а это самое близкое из прочитанного, потому что про убийство. Чего уж про остальное говорить! Я чую, что «висяк» у меня будет. Да. Я понимаю, когда убивают из-за денег, или ножом в пьяной драке, или зять тещу порешил, но когда убивают из-за идей…

— А почему вы решили, что здесь какие-то идеи?

— Да роман этот покоя не дает, эта злосчастная «Смерть на даче». Вы почитайте некоторые места и сразу поймете.

— Где ж почитаю? Дайте! — Леонидов через стол протянул Михину руку. Тот посмотрел грустно. Глаза у него оказались темными, глубокими, как две чернильницы, Алексею тут же захотелось обмакнуть в них гусиное перо и написать что-то о чудных мгновениях. Не такой уж плохой парень оказался этот Игорек Михин, особенно когда сказал: «Я все равно на мелком хулиганстве не специализируюсь. Ну залезли и залезли, ничего же не взяли: ни вещей ценных, ни компьютер, ни одежду. Так, покуролесили немного, и что? Все равно наследник пока не объявился, возмущенных нет. А вы почитайте, Алексей Алексеевич, а я еще зайду».

Он вздохнул, залпом выпил остывший кофе и попрощался. Дверь не успела за ним закрыться, как в кабинет влетела Марина:

— Ты от нас уходишь?!

— С чего ты взяла?

— Разве он тебя не уговаривать приходил, Михин этот? Чтобы снова в милицию? Неужели Ирина Сергеевна отпустит?!

— Тише ты. Просто соседа моего по даче убили, я свидетель, а никак не рулевой всего этого безобразия.

— Да? А зачем он еще придет?

— Марина, сколько раз говорил, чтобы ты дверь за собой закрывала.

— Я только конец слышала. Ваши коммерческие тайны меня мало интересуют, все равно через мои руки все потом проходит: все счета, факсы и печати, а тут такое!

— Ты молчи только и Серебряковой не говори. Этой фирме уголовных преступлений на весь оставшийся век хватит.

— А Саша знает?

— Да, ей не повезло. Ладно, Марина, кто там звонил, пока я так надолго отвлекся?… — И Алексей снова со вздохом взялся за телефон.

2

Жаруч что свалилась на Москву в начале июня, в общем-то ждали. Вернее, предполагали, что она должна когда-нибудь наступить после такого жуткого майского холода. Надо же было наконец-то взойти и подрасти всему, что настойчивые огородники запихали-таки в промерзшую землю. Но когда эта долгожданная жара свалилась наконец на огромный заасфальтированный и зацементированный город, люди почувствовали себя неважно. Действительно, кому охота задыхаться в помещениях и общественном транспорте и ежесекундно чувствовать на себе потную, горячую одежду? А магазины ведь должны работать, торгаши — торговать, водители — водить то, что обязано в любую погоду исправно ездить, милиционеры — следить за порядком.

Леонидов выбирался из офиса уже вечером, не раньше девяти часов. В его кабинете исправно работал климатконтроллер, установленный еще роскошным Павлом Сергеевым, поэтому отрегулированные двадцать три градуса и напряженный рабочий день сглаживали впечатление от любой погоды. Но сегодняшний вечер для Алексея стал открытием: он вышел и почувствовал, что в пиджаке жарко. Люди разделись до всего, что еще подпадало под определение «прилично». Улицы Москвы напоминали гигантский пляж, на голые участки тел внимания никто не обращал, все пялились на людей в костюмах с единственной мыслью: «И не жарко?» Почувствовав себя идиотом, Алексей поспешно снял пиджак и пошел к машине. Его «Жигули» выглядели так, будто их металлические части сняли только что с прокатного стана и слепили в небольшой раскаленный коробок.

«Как жить?» — отчаянно подумал Леонидов, забираясь в эту камеру пыток. Все мировые катаклизмы мгновенно ушли в глубокую тень перед индивидуальной бедой: необходимостью торчать в этом городе в тридцатидвухградусную жару.

На ближайшем к дому рынке у обалдевших от непривычной для столицы погоды и оттого сильно обсчитывающих, но непременно в свою пользу продавцов Алексей купил фруктов и овощей. В жару хотелось есть только продукты, содержащие много воды. Воду Леонидов тоже купил и мороженое, два мороженых после секундной паузы. В его квартире все нагрелось так, что Алексей понял: быстро не уснуть. Он со вздохом достал из «дипломата» распечатку скопированного на даче у Клишина. Наугад взял один из листков и, открыв бутылку минеральной воды, сел в кресло. Это была та самая философия, которая отпугнула Михина: рассуждения Клишина о людях и о себе. Данный листок, например, был как раз о себе, то есть о Павле Клишине как незаурядной человеческой личности. Оказалось, что свою персону он воспринимал с той же долей ненависти, что и окружающих.

СМЕРТЬ НА ДАЧЕ (ОТРЫВОК)

«…и каждый день я вижу в зеркале именно это лицо. Какая гнусность, что приходится с утра бриться! Отрастил бы бороду, да не могу преодолеть временный отрезок колючей щетины, похожей на наждачную бумагу, которой не хватает только незаконченного деревянного изделия, чтобы его отшлифовать. Именно из-за подобного неудобства я по утрам спросонья иду в ванную и пялюсь в зеркало, приходя в отчаяние. Лицо мое похоже на цветную коробку дорогих шоколадных конфет, такое же яркое и пустое внутри, где крохи настоящего шоколада размазаны с плотностью десять граммов на десять квадратных сантиметров: глаза слишком синие, волосы слишком желтые, рот слишком яркий, ресницы слишком черные. Зачем? Это величайшая цветная глупость, которую я видел в жизни, от нее тошнит уже через час, а мне приходится рассматривать буйство плохо сочетающихся красок каждый день. Это самое большое наказание в моей жизни, хотя многие со мной не согласятся. Если бы лишние килограммы не вызывали у меня раздражения и страх перед многочисленными болезнями толстых людей не давил бы так на психику, я отрастил бы здоровое брюхо и успокоился наконец. Но я ужасно мнителен: когда, взбегая на пятый этаж, обнаруживаю у себя одышку, сразу начинаю думать, что это рак. Смешно? И мне. Поэтому в спортзал я хожу тайно, и тайно же не ем жирного и мучного.

Будь я при всех моих жеребцовых статях дураком — это было бы огромное для меня счастье. Но мне не везет: слишком ясно понимаю и чувствую, чем привлекаю к себе всех этих женщин и что они хотят от меня слышать и получить. Им плевать на то, что я мыслю, важно только, что умею двигаться, есть, пить, укладывать их в постель и, вообще, что я живой, а не экранный и не журнальный вариант. Конечно, были и такие, которые утверждали, будто любят мою бессмертную душу. Совсем по Льву Толстому, черт возьми! Бессмертная душа! Какого Дьявола она попала в эту дешевую оболочку? Так вот о тех женщинах: все они врут. Быть может, попривыкнув к моему конфетному лицу, они вгляделись бы и в душу мою и попытались ее понять, но это до первого появления со мной на публике. На улице или в гостях я не теряю ощущения, будто попал на выставку собак, что я породистый пес на поводке у раздувшейся от гордости хозяйки и она с восторгом демонстрирует публике, какая у меня редкая масть, роскошный экстерьер и сколько на подобных же собачьих выставках я успел получить медалей. Любая женщина, идущая со мной, не устает ловить завистливые взгляды соплеменниц и чувствовать себя пусть временной, но владелицей того, что не каждой доступно.

Многие мечтают хоть на миг оказаться в шкуре очень красивого человека и понять, что он чувствует. Могу с уверенностью сказать только одно: красота не вызывает доверия. Что угодно — зависть, восхищение, желание обладать, но не доверие. От красивых людей ждут чего-то такого же неординарного, как и их внешность, и потому относятся настороженно. Вот почему это мешает мне быть тем, чем я хочу быть: писателем. Я не могу ничего знать, потому что со мной никто не бывает откровенен, могу только догадываться, и это моя трагедия…»

Тут Леонидов почувствовал, что у него пересохло в горле, и налил себе воды. Пока он понял только одно: покойный писатель был человеком весьма оригинальным в своих взглядах и далеко не таким однозначно циничным и отвратительным, каким воспринимали его другие. «Негодяй поневоле» — так Алексей про себя назвал Клишина.

Самому Леонидову иногда тоже хотелось почувствовать себя красавцем, и определенную долю истины в словах писателя он находил. Но чтоб так ненавидеть собственную внешность! И какую внешность…

«Ох, кабы мне бы!» — вздохнул Алексей, но тут вспомнил, что у Клишина трудно понять, где ложь, где правда, он часто врет и любит события искажать, все вышенаписанное могло быть просто позерством. Ну, устал человек от постоянных домогательств, только это не значит, будто теперь сможет без них прожить. Леонидов посмотрел на пачку бумаги: «Нет, лучше кино посмотреть, в больших дозах творчество Клишина несъедобно».

«Смерть на даче» была заброшена, зато на столе появились купленные на рынке фрукты. Очистив банан, Алексей включил телевизор и попытался выслушать очередную версию первого канала о событиях в стране и мире. Банан Леонидов съел, речь диктора застряла в горле, через ушные раковины проникнув в организм, и едва не испортила процесс пищеварения. Юбилейные волнения уже улеглись, но Пушкин на этой неделе еще оставался живее всех живых, и все желающие продолжали делиться воспоминаниями о том, как они перечитали недавно то, что нормально успевающие школьники с детства знают наизусть.

Устав от обсасывания прошедших торжеств, Леонидов лег в постель и вытащил из пачки следующую страницу. Она начиналась словами: «Творчество — это состояние постоянного нервного стресса». Он нашел в себе силы прочитать:

СМЕРТЬ НА ДАЧЕ (ОТРЫВОК)

«…стресса. Писатель — это всего лишь проводник. Он похож на электрический провод, по которому идет ток от генератора к источнику света для окружающих. Дело в том, что находящийся вокруг нас воздух насыщен словами. Эти слова берутся отовсюду: из тех мыслей, что вертятся в любой голове, из звуков, доносящихся с улицы, из того невидимого горла, что орет беззвучно и внушает нам желание куда-то идти и чего-то делать. Слышат не все, только те, чья психика менее устойчива и подвижна, и это особая нервная организация, неприятная для окружающих.

Обижаясь на меня, люди и не подозревают, что я всего лишь зеркало. Да-да, именно зеркало, потому что только отражаю их самих, их слова, настроение и мысли. Если человек внутренне не агрессивен, то я ему улыбаюсь и говорю приятные вещи, от которых в свою очередь улыбается он. Но таких, увы, мало. Большинство — люди с большим самомнением, пренебрежением к окружающим, лицемерные и скрытные. Они говорят гадости завуалированные и очень обижаются, когда слышат в ответ гадости откровенные: а именно — правду о себе. Если их неискренняя улыбка отражается от моего лица и уходит обратно к собеседнику как отвратительная гримаса, так разве я в этом виноват? Как писатель, я всего лишь изучаю, я настраиваюсь на того человека, с которым в данный момент рядом нахожусь, как на определенную волну радиоприемника, я его ловлю, а потом слушаю те звуки, что эта волна доносит. Вот и все. И никакой моей неприятности для окружающих. Как говорится, неча на зеркало пенять…

У меня очень много врагов. Вернее будет сказать, что моими врагами считают себя все знакомые со мной люди, исключая тех женщин, что еще рассчитывают мною поживиться. Плохо мне от этого? Не знаю. Во всяком случае, мое творчество имеет неприятную особенность: оно не видит ничьих достоинств. Я пишу о людях гадости, но пишу не сознательно. Это просто та аура, которая меня окружает, а я проводник ее содержания. Скажите мне, что может написать счастливый человек? Сопли. А несчастный? О, несчастье имеет столько оттенков, что скучать не приходится! Страдают все, и очень разнообразно: миг наслаждаются и вечность страдают. Словно в один из редких праздников напьются вволю дряни, испытают минутный кайф — потом весь следующий день мучаются газами и еще неделю выводят прыщи на лице. Вот это и есть счастье и его последствия. Я, например, чем больше сегодня ною и жалуюсь на жизнь, тем лучше у меня завтра все получается. Мой рецепт удачи — действие от противного — дарю человечеству.

Так, все поняли, например, как следует сдавать экзамены в ГИБДД? За день до этого надо напиться, разбить чужую машину, попасть в приемный покой, весь следующий день стонать от боли и ругаться с приятелем, а в день, который был запланирован для вас как самый неприятный, вдруг почувствовать, что вас пронесло, такой ерундой покажется предстоящий экзамен…»

Тут Леонидов даже хрюкнул, почувствовав, что ему смешно. Этот парень и впрямь был не дурак, и Алексею нравились некоторые его рассуждения и как он писал. Потом ему вдруг стало скучно, он бросил листки обратно в стол и набрал номер Барышева. Трубку взяла Анечка.

— Аня, Барышев дома?

— Алексей Алексеевич? — Анечка работала в «Алексере» продавцом и стеснялась демонстрировать особые отношения с семьей коммерческого директора Леонидова.

— Девушка, десять часов, я уже не на работе.

— Сейчас Сергей к телефону подойдет.

На другом конце провода Барышев взял трубку:

— Бездарный Леонидов, это ты?

— Я, я, глупый огромный Барышев. Кстати, не такой уж я бездарный, версия о хулиганах прошла, хотя некоторые слишком умные и догадались. Но нас с тобой простят.

— А если нет?…

— Ладно тебе, Серега. Тот капитан в офис приходил, почти мирился и жаловался, что не понимает творчество Клишина.

— А ты понял?

— Читаю вот. Местами весьма живо, а иногда в сон клонит.

— Стоило хоть?

— Чего?

— Того. У меня Анюта рядом, не могу же я открытым текстом заявить про поход вокруг чужой дачи.

— Сам пока не знаю. Какое-то мнение у меня уже сложилось, не хочешь послушать?

— В десять вечера? А если я усну?

— А я уже сплю. Нет, Серега, я просто приглашаю вас к себе на дачу в выходные, у нас в стране их нынче целых три штуки намечается.

— В честь чего?

— А как же? А День независимости? Никто толком не знает, чего от чего у нас теперь не зависит: то ли расходы от доходов, то ли Президент от Думы, но все празднуют, и весьма охотно, потому что лето. Целых три дня отдыха в такую погоду — разве не радость? Раньше, во времена моей туманной юности, именно летом и зияла злосчастная дырка, но была ликвидирована вместе с социалистическим режимом.

— Слушай, Леонидов, да ты обчитался, несешь ахинею. Так мы празднуем или нет?

— Празднуем. Приезжайте часикам к двум, за день ваш огород не увянет, а чтобы не расслабляться, можете мой полить.

— Я думал, ты бескорыстный, а ты бесплатную рабочую силу ищешь, всего-то.

— Да, но обещаю достойно ее накормить.

— Согласен. Маршрут я помню, надо только перед женой прикинуться, что попал в ваши края впервые. А ты смотри не проговорись.

— Ладно, значит, до субботы?

Леонидов повесил трубку и подумал, что Саша ничего о гостях не знает и придется в пятницу после работы закупить продукты.

«Придется злоупотребить служебным положением и попросить кого-нибудь из водителей заехать на рынок. Неужели я становлюсь барином? Подло, Леонидов, но иначе ты теперь не проживешь». На этом душевные терзания закончились, как и фрукты в вазе на столе, он лег в теплую от жары, а не от человеческого тела постель, накрылся простыней и уснул, поставив будильник на привычное время.

3

Когда Леонидов появился на даче с двумя большими сумками, набитыми разнообразной едой и бутылками, Александра удивленно раскрыла глаза:

— У нас что, прием намечается?

— И по высшему разряду. Завтра часам к двум Барышевы приедут. Ты не против?

— Так ты с Барышевым на дачу к Паше лазил?

Он уставился на жену:

— Когда?!

— Да ладно тебе, бедная овечка. Не прикидывайся уж. Тут Михин недавно приходил и лез с расспросами о моем чутком сне, я сразу поняла, что без тебя не обошлось. Уж больно тихо хулиганы себя вели, к тому же рано утром, перед тем как это обнаружили, я рядом с дачей кое-что нашла. Не твое? — Жена держала в руках его блокнот, а он искал его уже дня три и сегодня утром списал как потерянный навсегда в неизвестном месте.

— Саша!

— Эх ты, профессионал! И чему тебя учила твоя сыщицкая работа? Ходить на кражу с паспортом и правами, а потом надеяться, что любимая жена прикроет тыл? Нет, Леонидов, с тебя штраф.

— Согласен на все. Каюсь.

— Тогда завтра целых полдня, пока я буду обед готовить, будешь таскать в душ воду из колодца.

— Есть!

— Напоминаю, что до колодца метров двести, ведер два, в каждом по десять литров, а бачок в душе абсолютно пуст.

— Саша, я же умру!

— Не умрешь, но похудеешь. Приказы старшего по званию не обсуждаются. Рядовой Леонидов поворачивается кругом и идет на кухню принимать пищу.

— Саша, с каких пор жена по званию старше мужа?

— С тех самых, когда ловит его на очередной глупости. Рядовой Леонидов, почему вы еще не в процессе движения?

— Иду, иду. Только Барышеву не говори, он и так меня бездарностью обозвал.

— Оба хороши. Один идеи дурацкие подает, а другой как огромный ребенок, честное слово. Ты хоть алиби-то свое отработал?

Саша вошла за Леонидовым в кухню и стала разбирать сумки, пока он полез ложкой в какую-то кастрюлю.

— Свинина? Леша, это же так дорого! Нам еще долги за машину отдавать.

— Прорвемся. Там еще много чего, ты разбирай, разбирай.

— Хорошо, что ты Барышевых пригласил, я уже заскучала совсем.

— Есть у меня мысль, завтра с Серегой додумаем. Жаль, спать охота, меня на свежем воздухе клонит куда-нибудь урониться.

— Ты что там ищешь?

— Еду.

— Еду я тебе в сковородке разогрела, а в кастрюле — это собаке.

— Ой, а что она ест?

— Какая разница?

— Я это только что проглотил. Саша, я умру?

— Да. Завещание написал? Леша, ты что? Это просто позавчерашний суп, он даже не совсем прокис. Ну еще хлеба немножко и кусок печенки.

— Сырой?! — Леонидов обессиленно опустился на стул. — Это ужасно.

— Что ужасно-то?

— Все. Жизнь ужасна. Еда — и та ужасна.

— Брось, Лешка. Недавно рассказывали по телевизору, как один геолог, у которого ноги отнялись, два месяца лежал в хибаре без еды. Даже замазку из окон выковыривал и жевал. Так нашли его живым, и сейчас он в больнице килограммы набирает. Ученые там его исследуют, как это так и где в кроличьей шапке, которую он сварил, органические и питательные вещества. А ты из-за собачьего супа ноешь.

— Сашенька, экстремальная еда не отравляет организм только в экстремальной ситуации. Конечно, где-нибудь в обезвоженной пустыне я мог бы поискать органику и в обычном речном песке, если бы отбился от каравана. Но здесь, у себя дома, рядом с двумя сумками, полными деликатесов, съесть нечто, предназначенное какому-то псу! Нет, это жестоко. А что в сковороде?

— Жареная картошка и пара наисвежайших домашних котлет.

— Давай.

— Может, водки выпьешь для дезинфекции, а то как бы диарея не прихватила.

— Кто-кто?

— Это так загадочно в одной рекламе называют процесс, когда человек полдня из туалета не вылезает. Смешно, а главное, как деликатно и красиво.

— Тогда давай водки. Знаешь, я сегодня пойду спать в террасу. Как там?

— Жара. Нагрелось за день, даже душно. Ты иди, а мы с Сережкой позже придем, ночи-то какие стоят, а? Светло как днем, можно гулять и гулять, и все так здорово поет, а лягушки квакают.

— Чего ж они квакают?

— Глупый ты, у них же сейчас самая любовь.

— Ay нас? — Леонидов потянулся к Саше и полез целоваться.

— А у нас всегда любовь. Только маслеными губами не лезь к моему чистому халату.

— А если вытру?

— Тогда я, пожалуй, приду к тебе на диван сегодня ночью.

— Приходи. — Он прижался к жене и почувствовал, что не так уж все и ужасно. Можно даже на несколько деньков в ту хижину, как геологу, только бы знать, что потом будет эта жара, эта дача и красивая, пахнущая ландышами жена, ласково целующая его в теплую выгоревшую макушку.

…Сергей Барышев с Анечкой приехали на знакомых Леонидову «Жигулях» минут в двадцать третьего. Барышев вылез из машины, огромный, мокрый, в коротких шортах и черной майке, выразительно открывающей роскошную мускулатуру. Светленькая Анечка уже успела загореть, она была вся медно-золотистая, волосы выгорели до белизны, а губы потемнели от горячих лучей всесильного солнца. Она сразу кинулась к Саше, стала что-то щебетать, с завистью косясь на ее животик:

— Ой, Сашка, какая молодец! Уже второго! Я тоже хочу.

— Второго? — усмехнулся Серега.

— Ну тебя, мы и на первого-то никак не решимся.

— Я уже давно. Спроси коммерческого директора, отпустит он тебя в декретный отпуск или нет? Все вопросы можно решить здесь же, так, Леша?

— Так, так. Вам уже пора, скоро годовщина свадьбы.

— Ну, еще три месяца, успеем. Как, Аня?

Обмениваясь шутками, они прошли в сад. Сюда, к старым раскидистым яблоням, Алексей вынес с утра стол и положил кирпичики по бокам вырытой ямы, чтобы на них класть шампуры. Одуванчики вокруг уже были не желтыми, а белыми, легкий ветер поднимал вверх тончайшие кружевные семена, и временами сад напоминал комнату, в которой вспороли и выпотрошили бабушкину пуховую подушку.

— Вот заразы, в рот ведь будут лезть. — Леонидов кивнул на поляну одуванчиков.

— Ничего, этим не отравишься, особенно если чем-нибудь этаким запить. Ты водку-то будешь, Леонидов? — Серега выразительно кивнул на влажную прозрачную бутылку, по которой каплями стекала расплавившаяся на жаре прохлада из ледяной морозилки.

— А то! Да под шашлычок, эх! — Алексей придвинул кастрюльку с мясом и вручил Барышеву шампур. — Угольки я нажег, можно закладывать.

Часа через полтора мужчины, уже слегка объевшиеся и захмелевшие, растянулись под яблоней на зеленой травке и блаженно разглядывали плывущие по небу белые мохнатые облака.

— Смотри, Серега, вон то — вылитый верблюд.

— Где? Какой верблюд? Это скат.

— Сам ты скат, у него же два горба. А за ним какая-то ящерица.

— Акула.

— Откуда эта морская тематика? Ты не в круиз собрался?

— Какой там круиз! К матери в Тамбовскую губернию. Мне там как раз и будет ежедневный круиз вокруг двадцати соток картошки.

— Когда поедешь-то?

— В конце августа, на урожай.

— Вообще по человеческим ассоциациям можно многое узнать. Вот тебе то акулы в этих облаках мерещатся, то скаты. Значит, на работе проблемы: какая-то хищная рыба норовит тебя пожрать.

— Не будем о неприятном. Если тебе в белом и пушистом видится верблюд, это что?

— А я верблюд и есть. Еще и убийство какого-то писателя навьючили. До кучи, значит.

— Кстати, разобрался с его шедеврами?

— У тебя хотел кое-что спросить. Ты сейчас как?

— Ну, если больше пить не будем, то вполне. Неси творение. Как там оно называется?

— «Смерть на даче».

Алексей на всякий случай посмотрел, что делают женщины, и успокоился: обе надели купальники, разлеглись на солнышке и шептались о чем-то настолько женском, что он не решился даже подойти. В прохладном доме Леонидов прихватил прозрачную папку с распечаткой и пошел к Барышеву под яблоню. Вместе они склонились над «Смертью…».

— Так, ну это про тебя и Сашу. Гнусно, ничего не скажешь. Мерзкий тип, рожу бы ему набить, да помер, к несчастью.

— А дальше интересно. Там он пишет про себя, про писательские муки и про то, что ни в чем этом не виноват.

— И что? Где мысль?

— Я тут сделал несколько выдержек, подчеркнул интересные места. Ты послушай. Нет, не смотри сюда, а так, на слух, что тебе это напоминает? — Леонидов отодвинулся и с выражением и акцентами на нужных словах зачитал: — «Истина — это не последняя, а предпоследняя инстанция, последней всегда остается вера, хотя она слепа, а истина зряча. Выходит, что в человеке главенствуют слепые чувства, так кто он после этого?»

— Философ. Не любил парень людей, а?

— Вот еще: «Семья — это попытка установить более тесные узы с людьми, которые кажутся тебе близкими по духу, но в итоге оказывается, что в кругу, куда тебя пытаются затащить, столько лишних! обитателей, что начинаешь думать: а стоит ли?»

— Не женат, значит, был парень, а?

— После такого вывода, как следующий, не удивительно. Вот послушай: «Любовь — это один из самых слепых инстинктов, целиком основанный на противоречиях, нелепостях и недоразумениях. Отсутствие в ней логики подразумевает отсутствие разума, отсутствие разума — отсутствие воли, а отсутствие воли — полную деградацию личности. Значит, любовь — низшее из чувств, так почему оно тогда самое великое для человека?»

— Бред.

— Не бред, а определенная жизненная концепция. Отрицание основных человеческих ценностей. Вот что это за бред. А вот уже ближе к теме: «Мой Бог — это моя совесть, назвать меня неверующим нельзя, но то, во что верю я, для других неприемлемо. Поэтому со своей жизнью я имею право поступать согласно своей религии, а она не пассивна по отношению ко всему, а активна». Ну? Серега?

— Стой-стой. Он был псих?

— Писатель. Улови мысль — три заданных вопроса и один ответ: «…со своей жизнью я имею право поступать…»

— Самоубийца?

— Вот. И я так подумал. Был задуман неплохой спектакль, голова у парня варила: умудрился и к Саше зайти, и платок стащить, и пуговицу отодрать. Зачем подставлял? Непонятно. Мстил за детскую обиду? Такой зрелый, сложившийся человек, писатель, красавец, талант и помнить про какую-то девчонку? Не поверю.

— Тогда что? Ты понял?

— Сначала подумал, что понял. После десяти листов такого чтива совершенно был уверен, что Клишин — самоубийца, причем помешанный на собственном величии. Не было мотива: почему? Я объяснил это легкой шизанутостью, больше ничем. Да, его не публиковали, но Павел Андреевич не бедствовал: дачку ты сам видел, дамочки по нему с ума сходили, и дамочки, заметь, не бедные. Словом, мужчинка был не из дешевых. Статейки в газеты пописывал, гонорары получал, славы не было, это да. Но ведь непризнанные гении тем и утешаются, что уверены, будто настоящий талант современники не понимают. Рассудит, мол, история, а памятники у нас ставят только после смерти. Больная страна, страдающая некрофилией, как я недавно по телевизору услышал. Так что безвестность писателя — это не повод.

— А что же повод?

— Да ничего. Его убили, Серега.

— Ты же сам…

— Да, пока не прочитал вот это: «…Мое тело лежит у стола, потому что я не смог умереть сидя. В сидячей позе есть смирение, а я хочу просто упасть, ни на миг не согнув коленей. Я хотел посмотреть в глаза Ему и спросить: «Ну что, ты доволен?» Его изображение висит в углу, и никто в этом доме не смеет зажигать перед ним свечу в дни великих религиозных праздников, потому что те, кто сюда придут в этот вечер, не верят ни во что, кроме стакана с ядом, стоящего на столе. Если я прав, то лежу сейчас возле стола, голова левой щекой собирает с пола пыль и остатки опилок, правая нога чуть согнута в колене, левая выпрямлена, глаза открыты и остекленели, руки раскинуты, ладони открыты. Я ухожу пустой, все оставив здесь. А все — это моя последняя книга…»

— И что? Из чего ты, Леша, сделал вывод, что писателя убили? Я ничего не нашел.

— Вот и я сначала ничего не заметил. Так, прочитал, пробежал глазами, пропустил, пошел дальше, а потом вдруг всплыло. Я видел труп Клишина, Серега. И он лежал точно в такой же позе, какая здесь описана.

— Ну и что?

— А то. Ты можешь сколько угодно позировать, прицеливаться к стакану с ядом и видеть себя после смерти красивым и спокойным. Можешь даже выпить этот цианистый калий и приготовиться красиво упасть, но, когда яд начинает действовать, в дело вступают инстинкты, самый могучий из которых у человека — желание жить. Ты видел, как умирают от мгновенно действующего яда? Прежде всего наступает удушье, человек хватается руками за горло, потому что яд парализует, сердце останавливается и воздуха не хватает. Тем более повернутая в нужную сторону голова, нога, согнутая в колене. Нет, Серега, ему просто подыграли, еще теплое тело положили согласно сценарию, так он и окоченел.

— Погоди, значит, убийца дал яд, потом посмотрел, как Клишин корчится в агонии, тут же передвинул его к столу и заботливо по книге все устроил? Да это же монстр!

— Не знаю, кто это. А главное, не пойму — зачем. Такое ощущение, что написали пьесу, всем раздали роли, даже мне и моей жене, хотя мы не соглашались ни на какое действо, занавес подняли и она началась. Только парадокс в том, что пьесу написала жертва, то есть тот человек, который на события теперь влиять никак не может. Понимаешь? Но действие-то идет! Каким образом он мог заставить актеров исполнить свои роли так близко к тексту, с убедительностью, и, главное, зачем? Ты понимаешь?

— Я все равно ничего не понимаю. Слушай, давай выпьем, что ли? — Он принес нагревшуюся бутылку, два стакана, плеснул туда водки и, чокнувшись с Алексеем, продолжил мысль: — Я человек физически сильный и не такое повидал в жизни в бытность свою в горячих точках на службе в Вооруженных Силах. Я боюсь только того, чего не могу задушить голыми руками, — всякой мистики и привидений.

— Брось, тут не мистика. Это какой-то розыгрыш, рожденный больным воображением, но породил его человек.

— Хочешь взять неизвестного монстра за жабры?

— Ну, во-первых, не хочу, чтобы эта «Смерть…» появилась в печати. Во-вторых, не могу представить, что его поймает Игорек Михин. А про милиционеров ты у Клишина читал?

— Что, честь мундира задета?

— А не надо всех считать глупее себя. Я и Сашке уже об этом говорил, и тебе повторяю.

— Ну, если тебе будет нужен еще раз взломщик с руками, способными согнуть железную кочергу…

— Ты мне всегда нужен. Знаешь, Барышев, я тебе втайне иногда завидую: если бы я был таким высоким, здоровым, сильным и, главное, спокойным. Ты по жизни идешь без всяких дурных мыслей, как по проспекту, а я все закоулки какие-то ищу, меня в стороны швыряет, и помойки на пути часто попадаются, не то что на твоих элитных тротуарах. Но когда мы вместе, то ты — вроде как моя действующая рука.

— Так. Стакан поставь.

— Ладно, я понимаю, что сам, вроде Клишина, начинаю нести бред. Последнюю не надо было пить, пардон. Все, забыли. Пойдем, что ли, купаться?

— А ты не потонешь после водки и шашлыков?

— А ты, Серега, на что? Я видел в санатории, как ты плаваешь. Парочку Леонидовых за волосы из воды вынешь одной левой.

— Раз доверяешь, тогда пойдем. Женщины! Купаться! — заорал Барышев так, что Анечка с Александрой вздрогнули и вскочили.

— Сережа, ты нас напугал! — накинулась Аня на мужа.

— А чем вы так увлеклись? Пошли охладимся, дамы.

Речки в деревне Петушки не было, не повезло местным жителям с природным водоемом. Но жадные до отдыха дачники скинулись на экскаватор и вырыли пруд, вполне пригодный для купания. Сначала на берега завезли несколько машин речного песка, чтобы создать иллюзию настоящего пляжа, но песок со временем куда-то рассосался, местами зарос травой, и теперь все зрелище напоминало большую грязную лужу, особенно после того, как местные ребятишки перемесили все дно, бултыхаясь целый день у берега. Конечно, вода в пруду прозрачной и без того не была — дно илистое. Через пару лет после того, как пруд вырыли, в нем завелись пиявки и лягушки, но, когда на улице больше тридцати градусов жары, уже все равно, с кем вместе ты будешь плавать, в смысле с какими животными.

Женщины еще жались и косились на мутную воду, не плывет ли что-нибудь зеленое лупоглазое, а Барышев с Леонидовым уже бултыхнулись с разбега прямо с мостков и поплыли, отфыркиваясь, к противоположному берегу.

— Ух, хорошо! — заорал Леонидов. — Сашка, ныряй!

Александра с Анечкой робко сползли в воду по деревянной лестнице.

— Ой, лягушка!

— На суп ее! — крикнул Барышев. — Дамы, ловите зеленых, вечером сварим!

— Дурак здоровый, — сказала, подплывая к нему, жена. — Не бултыхай ногами, я плаваю плохо. Саша! Ты где?

Они обе по-лягушачьи поплыли на середину.

Берег пруда был облеплен желающими пересидеть огненный день в периодическом общении с прохладной водой; люди с надеждой поглядывали в высоченное, пронзительное, голубое небо, но оно не обещало ничего, кроме того, что завтрашний июньский день будет таким же жарким. Оводы кружили у воды, натыкаясь на потные тела, лениво кусая их, падали, сбитые лениво отмахивающимися от них руками. Все вокруг расплавилось и изнемогало в ожидании сумерек, которые, может быть, принесут долгожданную прохладу.

Этот жаркий летний день, казалось, не предвещал ничего неожиданного.

Глава 3

ПАШИНА ЛЮБОВЬ

1

Старший оперуполномоченный капитан Михин пришел ровно в десять утра, когда все еще спали, потому что накануне часов до двух ночи играли в карты. А потом никак не могли расстаться с теплым летним вечером, который вовсе не спешил переходить в ночь, а висел над поселком на пару с полупрозрачным серпом месяца. Они раскачивались рядом: кусок земного спутника и парящая в духоте темнота, рождая ощущение мягкости, когда совсем не хочется спать.

Потом Леонидов все-таки задремал и видел сладкие сны, уткнувшись в теплое Сашино плечо. Ему было жарко даже под легким покрывалом, так нагрелась за день терраса. Вместе с ослепительными солнечными лучами в дом ворвался громкий стук во входную дверь: человек был настойчив и уверен в том, что его непременно должны впустить. Алексей выругался нехорошими словами и пошел открывать.

— Здрасьте! — шутливо поклонился он, узрев на пороге Игоря Михина. — Имею право без ордера никого не впускать в свое жилище, потому как владею им безраздельно на правах частной собственности.

— Алексей Алексеевич, мне срочно.

— Что? Новые улики против меня?

— Как раз нет. Вечером в пятницу прислали из Москвы вот это. — Он потряс перед Леонидовым толстым конвертом. — Пришло в ГУВД начальнику самого сурового отдела с соответствующим пояснением, что, мол, убит такой-то и о своей смерти хочет сообщить то-то и то-то. Пока они там разобрались, кто такой Клишин, где и как его убили и куда все это девать… Да… Вчера читал, читал и теперь не знаю, что с этим делать.

— А что там? — Алексей с опаской кивнул на конверт.

— «Смерть на даче». Продолжение.

— Когда отправили? Откуда? Почтовый штамп смотрели?

— Конечно. В понедельник отправили.

— Значит?…

— Значит, это не Клишин, а кто-то другой. Клишина в понедельник схоронили. Да вы сначала прочитайте, интересные вещи пишет, а с вас подозрение полностью снимается.

— Спасибо ему. Что ж, проходите, Игорь Павлович.

— Да ладно уж там… Павлович.

— Ну тогда ты теперь просто Игорь, а я просто Алексей. Сейчас еще просто Серега подвалит, ты, главное, его не пугайся.

— Такой страшный?

— Не то слово — зверь!

Леонидов прошел на кухню и поставил на плиту чайник.

— Игорь, ты завтракал?

— Ну…

— Понятно. Сейчас чайник закипит, я пока тут по началу пробегусь.

Леонидов открыл конверт, вынул сложенные пополам листки и вытащил первый.

СМЕРТЬ НА ДАЧЕ (ОТРЫВОК)

«…о любви. Я сидел с одним приятелем на крыльце своей дачи, и мы вместе наслаждались теплой ночью, которая обволакивала нас, как вата: мягко, пушисто и стерильно. Он вздохнул:

— Эх, сейчас бы с девочкой да в какой-нибудь ароматный стожок, а, Паша?

— Пойдем.

— А девочку?

— Да полно.

— Слушай, как это у тебя так получается? Вот мне почти сорок, я до сих пор не женат, и не потому, что не хочу: дошел уже до такого состояния, что все равно на ком.

— Ну и дурак.

— Да? А я вот их, баб, боюсь со всеми их закидонами. Меня одна в институте бросила, но это я еще могу понять, потому что денег ни хрена не было и хаты тоже, но сейчас? Была у меня одна девка: не фотомодель, конечно, но видная. Пожили немного, а чуть прижало меня, так она тут же тряпки собрала и слиняла. Как тебе? Потом, конечно, выправился, дела снова пошли, так думал, что вернется, а ничего подобного. Звонил, а она тянет, отговорки какие-то ищет, то занята, то мама болеет, то брат в институт поступает — ерунда, в общем. Любила бы, так прилетела в тот же миг, да что я говорю — просто тогда не ушла бы. С тех пор маюсь так, со случайными, но не везет, душа ни к кому не лежит. Может, нет никакой любви, надо просто заплатить хорошо? Но ты же, Паша, никому не платишь?

Я засмеялся:

— Но денег не беру.

— А предлагают?

— Отстань.

— Нет, ну ты скажи, предлагают? Я, конечно, понимаю, что по сравнению со мной ты мистер с журнальной обложки. Но не в одной же красивой роже дело? Или в ней?

— Не в ней, успокойся.

— Но почему? Слушай, познакомь меня с какой-нибудь своей, которая уже надоела. Я не гордый, может, и мне перепадет.

— Это уже было. Не пройдет, знаешь ли.

— А почему?

— Я раньше жалел всех своих приятелей, которым в любви не везло, знакомил, сводил, сватал, советы глупые давал, а потом остыл к этому делу. Бабы все равно принцев ждут, это у них на уровне генетики, хотя и есть свой нормальный, карманный, прикормленный муж, чего уж больше? А все равно у каждой глубоко в душе эта мечта, чтоб на белом коне, да в ноги, да была бы только ночка, а к ночке «мерседес».

— Но у тебя же нет «мерседеса»?

— Зато я родился принцем, а это тоже на уровне генетики. Понимаешь, нельзя отобрать у человека мечту: во-первых, жестоко, а во-вторых, она неистребима, как сурепка на наших подмосковных полях. Уж сколько мы в детстве ее пололи, пололи, а ты глянь сейчас — ее еще больше. И как растет, зараза, как растет! Ну знакомил я своих женщин со своими холостыми друзьями. Но скажи ты мне, кто, видя перед собой желанную звезду, обратит внимание на тусклую, пусть и надежную для жилья планету?

— Ну и самомнение у тебя, Клишин.

— Поспорил бы я с тобой на какую-нибудь красотку, да и это уже было — скучно. Знаешь, я бы с удовольствием раздал всем своим друзьям по кусочку этот дар — вызывать в людях сильные чувства, очень сильные, но, наверное, это могут только поэты.

— Ладно, спать пошли.

— А с девочкой в стожок?

— Я уже не хочу. После твоих измышлений любая потенция пропадет.

— Видишь, значит, могу вызывать сильные чувства?

— Да ну тебя.

Конечно, я рисовался перед ним, перед удачливым приятелем-бизнесменом. И в моей жизни бывали провалы по части женского пола* не такой уж я неотразимый. Просто когда-то уже решил, значит ли что-нибудь для меня любовь, и сделал свой выбор…»

Тут Леонидов наконец обратил внимание на давно уже закипевший чайник. Он оторвался от рукописи и посмотрел Михину в лицо:

— Неплохое начало, а, Игорь?

— Про принцев на уровне генетики? Это мне понравилось, потому что самому в любви не везет, а почему — не понимаю.

В кухню заглянул Барышев, увидев постороннего, застеснялся своего голого торса: он был в багряных атласных трусах, а остальные части тела прикрывала только рельефная мускулатура.

— Серега, заходи, свои.

Барышев протиснулся в дверь.

— Это Игорь Михин, ты в курсе, а перед тобой, Игорь, тот самый страшный Серега.

— Леонидов, ты зачем обо мне лжешь?

— Я про внешний вид говорю, а не про твое добрейшее содержание.

Капитан и бывший десантник пожали друг другу руки, Барышев сел к столу.

— Что это ты чтением с утра занялся, Леха?

— А это та самая «Смерть…». Продолжение Игорь принес, в пятницу пришло в ГУВД. Только я пока ничего интересного не нахожу: так, какие-то размышления о личном. Где же криминал?

— Дальше читай. — Михин протянул руку. — Давай основное выберу?

— На, я пока на стол соберу, пусть женщины подремлют, их здесь как раз и не надо.

Алексей полез в холодильник, достал остатки вчерашней роскоши: сыр, колбасу, шпроты, кусок шоколадного вафельного торта.

— Серега, хлеба порежь.

Они уселись к столу, раскидав в его центре тарелки и разлив по чашкам кипяток, соединив его с порошком растворимого кофе. Леонидов придвинул к себе самую большую чашку:

— Ну что, я, пожалуй, дочитаю, а потом устроим диспут по поводу прочитанного. Как там раньше было модно? Прочитали — надо обсудить, высказать мнение. Хотя истина зачастую рождается не в споре, а в мордобое, потому что слово в наше время далеко не такой веский аргумент, как кулак. Легчают слова, полновесных уже и не остается, одна чепуха. Зато если глянуть на нашего Серегу…

— Ты со вчерашнего никак не угомонишься? Я сейчас свой аргумент применю. — Барышев выразительно положил на стол огромную крепкую руку.

— Понял. Барышев, тебе дать первый листок?

— А, давай. Хоть и не люблю я эту писанину.

— Тихо ты, не дай бог, Сашка проснулась, она тебе даст! Жена у меня, Игорь, эту литературу в школе преподает и, естественно, как каждый учитель, считает, что ее предмет самый главный и без него никак нельзя. Ну что, отобрал основное?

— Ага. Вот. — Михин протянул несколько листков.

Алексей глотнул кофе и стал читать:

СМЕРТЬ НА ДАЧЕ (ОТРЫВОК)

«…Долгое время я думал, что меня Бог обделил этим смешным и страшным даром: умением любить, что это удел низших и неразумных существ, что слепые инстинкты не для человека, замахнувшегося на то, чтобы остаться на века в своих творениях, — шутка, не принимать всерьез маниакальный бред, — но я ошибся.

Я всего лишь человек, и ничто человеческое… ну, в общем, понятно. Конечно, мне нравились красивые девушки, это естественно, так же как и желание ими обладать, но назвать это любовью — значит просто-напросто себя обделить. Я не рассчитывал на чувство, никак не связанное с половым инстинктом к яркой самке, поэтому свою любовь сразу и не заметил. Мы учились в одном институте, на одном факультете, на одном потоке и даже в параллельных группах, чего уж я никак не ожидал. Мне казалось, что это должно быть неземное видение, которое мелькнет в уличной толпе, или на балконе Большого театра, или в картинной галерее — словом, там, где самое место романтике. Но жизнь есть жизнь.

Два года я смотрел на нее из последнего ряда в студенческих аудиториях и думал только: «Она некрасива».

Мне всегда нравились яркие блондинки с длинными ногами, спортивные, модно одетые, уверенные в себе. Поэтому, глядя на каштановые волосы, стянутые цветной резинкой, я часто вздыхал: «Бедная девочка».

Постепенно эта мысль стала навязчивой, я стал представлять, как заставляю эту девушку часами торчать в тренажерных залах, как покупаю ей дорогие нарядные платья, косметику, как веду к знаменитому парикмахеру и как она выходит оттуда под руку со мной, ослепительная, благодарная мне за то, что я сделал из нее настоящую женщину. К концу второго курса я уже думал, глядя на нее: «Она некрасива, но…» И это «но» раздражало меня все больше, не давало покоя. Чаще всего я смотрел на эту цветную резинку в ее волосах. Мне казалось, что это ужасно больно, когда в волосы намертво вцепилась такая дрянь, в сердце образовывался провал, куда сладким потоком лилась щемящая нежность. Потом, конечно, я злился: «Баб, что ли, мало?» — и пытался забыть…

Баб вокруг действительно было много. К концу второго курса я стал звездой местного масштаба и обладателем самого длинного донжуанского списка (почти по Пушкину). Но эта резинка все равно не давала мне покоя, и в один прекрасный день я твердо решил: сниму ее, и дело с концом.

После того как в тот день закончились лекции, я подошел к ней и сказал:

— Девушка, у вас очень красивые волосы.

Она покраснела, а я продолжил: — Только резинка вам не идет. Можно? — Я уверенно протянул руку и изо всей силы потащил цветной клочок из волос. Какое это было наслаждение! Самая сладкая минута в моей жизни, если что-нибудь когда-нибудь буду вспоминать на смертном одре.

— Ой! — вскрикнула она.

— Больно? — Я почти испугался.

Резинка лежала на ладони, словно мертвая бабочка, несколько выдранных темных волосков тянулись за ней, щекоча мою руку. Я поднял глаза от резинки к ее лицу и, когда увидел, как эти каштановые волосы рассыпаются по худеньким плечам, понял, что ко мне наконец пришла любовь.

Ее действительно звали Люба…»

— Черт возьми, — сказал Леонидов, глотнув наконец остывший кофе. — Да он и правда поэт, этот Паша Клишин.

— И подлец, — мрачно добавил Михин. — Ты читай, читай.

Алексей протянул этот листок Барышеву, а сам взял следующий:

«…Я начал с того, что сделал ей больно, а закончил тем же. Боже мой, но как это было! Мне показалось тогда, что Москва вымерла, что этот многомиллионный город враз опустел, выбросив меня и ее на свой необитаемый берег. Это было похоже на эпидемию холеры, чумы, свинки, чего угодно, потому что нас окружили невидимыми кордонами, как будто вся Вселенная заботилась о том, чтобы мы были одни. Я бросил писать прозу и стал писать только стихи. Они были плохими и жутко однообразными, но что может еще до обалдения счастливый человек? Только повторять на все лады: «Люблю, любимая, с любовью, про любовь…»

Я испарялся как личность с поверхности земного шара, словно вода, дошедшая до точки кипения. Я жил и не жил, потому что не чувствовал ни голода, ни собственного веса.

А какие ночи, какие были ночи! Потом ни разу в жизни я не приходил в бешеный восторг при взгляде на одну только выпирающую косточку женской ключицы, и никто не целовал с такой страстью.

А кончилось все тем, чем и должно было кончиться, когда любовники теряют элементарную осторожность: она забеременела. Нет, я ее не разлюбил, просто испугался. И не того, что буду отцом, а того, что вся моя жизнь так и кончится: женитьба, пеленки, молочная кухня, коклюши и ветрянки, работа в какой-нибудь газете, вечная нехватка денег, страдающие, безмолвные глаза жены — словом, обычные мужские страхи в такой момент. Я всегда считал себя личностью, человеком весьма оригинальным и имеющим на все свой собственный взгляд. И тут вдруг я оказался в плотной шеренге таких же лиц такого же пола и явственно почувствовал, как со всех сторон в меня упираются чужие плечи.

Жалею ли я сейчас, почти через четырнадцать лет? Какая может быть жалость? Мой поступок тогда был так естествен. Короче, я взбесился и стал на нее орать. Дело было в общаге, в ее комнате, откуда я выгнал ее подругу на пару часов, чтобы вправить любимой мозги. Слова вылетали из меня бесконтрольно.

— Дура, идиотка! Я тебе говорил, чтобы предохранялась, говорил?!

— Я не умею, — плакала Люба. — У меня не получилось.

— Ты что, не могла сделать то, что все нормальные бабы делают? И что теперь?

Она подавленно молчала.

— Хватит рыдать. Короче так: ребенок не нужен ни мне, ни тебе, поняла? Да на кой черт сопли эти, пеленки, папа-мама. Мне всего только двадцать лет, и тебе двадцать. Ты сегодня быстренько выясни, где можно сделать аборт, и не тяни.

— Где?

— Ну, спроси у своих подружек. У этой, как там ее, Гали, Вали… Рыжая такая. У нее на морде написано, что уже прошла через это.

— Валечка хорошая…

— Что?! Все вы хорошие. Ты спроси, а потом узнаешь, кто из нас прав. Завтра я приду с деньгами, мне тут гонорар отвалился за одну работу, так что не переживай. — Вспомнив, что у меня есть деньги, я сразу успокоился. Я уже жалел, что наорал на Любу, — ей делать аборт. Захотелось ее обнять и успокоить. Все остальное помню до сих пор, так все было больно. Подошел, положил руку ей на плечо:

— Люба, ну, Люба. Все, все, говорю, все…

— Почему же так, Паша?

— Не знаю. Я любил тебя. И похоже, никогда со мной такого больше не случится. Но было, понимаешь, было. С тобой у меня было все. Знаешь, эти дни, часы, минуты, это такое… Я благодарен тебе безумно, потому что не знал, как об этом писать. Что такое писатель, не ведающий любви, как он может судить о людях, а? Теперь я понял, что это упоение, быть может, даже счастье, но это коротко, с этим и ради этого нельзя прожить жизнь. Ты понимаешь?

— Значит, ты меня бросаешь?

— Люба, если я останусь с тобой, то больше ничего уже не напишу. Когда я с тобой — я в людях недостатков не вижу, такие они добрые, милые, хорошие, всем хочется верить и всех любить. Это чувство слепого щенка, которому остается только утонуть, когда его потащит к реке хозяин. Я за тобой не вижу ничего. Как с этим жить, а главное, зачем жить?

— Ты дурак, Паша.

— Сама дура, — разозлился я и решил уйти, потому что она ничего не поняла. — Значит, завтра, добавил я и ушел.

…Когда на следующий день я пришел, Люба сидела очень бледная. Жалко и страшно было смотреть, а рядом суетились две подруги.

— Господи, что? — Я задрожал, девушки переглянулись и вышли.

Она прошептала:

— Знаешь, Паша, я жутко боюсь врачей, мне Валя посоветовала горчичники, и я вчера…

— Вот идиотка! И как?

— Вроде началось…

— Значит, все? — обрадовался я.

— Наверное.

— Ну и хорошо. Я же тебе говорил, что у подружек надо спрашивать. Видишь, и идти никуда не пришлось.

— Да, не пришлось. — Она сказала эти слова как-то вяло.

— Тебе что, плохо?

— Да…

— Может, я пойду, а ты полежишь?

— Паша!

— Да?

— Ты иди, Паша. Я все поняла, мы лучше сейчас расстанемся. Иди.

— А завтра?

— Нет. Это все.

— Ну, как знаешь. Скоро сессия, потом лето, я записался в стройотряд. Поедешь?

— Нет, наверное.

— Тогда до осени?

— До осени.

И я ушел. А потом действительно была сессия и лето, и осень была, только Люба почему-то ушла в академический отпуск, как мне сказали в деканате, по состоянию здоровья. Появилась она в университете только через два учебных года. Я уже был на пятом. Мы даже не встречались. Очень редко я видел ее каштановый хвост, опять стянутый цветной резинкой, где-нибудь в коридоре, но она ко мне не подходила, а я тем более. Через год, заканчивая учиться, узнал, что Люба выходит замуж, и даже не расстроился: ну с кем не случается такой не слишком веселый и длинный студенческий роман?

…Потом как-то случайно я встретил ее на улице вместе с мужем и сначала даже не узнал: она сделала прическу, приличный макияж и смотрелась вполне стильно в сером брючном костюме. А главное, что меня поразило, Люба держалась очень уверенно. Я сразу вспомнил пушкинскую Татьяну: «Она была нетороплива, не холодна…» — и так далее. Правда, ее муж на генерала не тянул: здоровый такой тюфяк с лицом дегенерата в умеренной степени дебильности. Да и я не тянул на Онегина — в душе не разгорелось никакое пламя, даже сожаления и того не почувствовал — увы! Так, порадовался ее хорошему виду, хотел пройти мимо, да поймал узнающий отчаянный взгляд. Остановился, сказал тупое:

— Здравствуй, Люба, как живешь?

А что еще? Пройти мимо — я все-таки неплохо воспитан мамой-библиотекаршей. Для «ахов» слишком холоден. Она замерла рядом со своим амбалом мужем, тогда я так и не понял почему. Вообще, не знаю, как я потом попал к ее дому, зачем меня туда занесло. Кажется, шел к очередной бабе, заманившей меня в гости, а они с мужем, видно, жили в этом доме. Ох уж эта огромная, но такая тесная Москва! Люба попыталась что-то ответить, но этот муженек так стиснул ее хрупкую руку и так выразительно уставился на меня, что она поперхнулась, а я пожал плечами и пошел себе дальше. Вдруг услышал ее крик:

— Паша!

Я обернулся, но это было не мне. Мимо, задев меня острым локтем, пронесся небольшой загорелый пацан. Наткнувшись на меня, он буркнул:

— Дяденька, дай пройти, — и посмотрел сердито ярко-синими глазами, похожими на две льдинки.

Что-то кольнуло меня в сердце, что-то знакомое и странное. Помню я даже спросил:

— Эй, сколько тебе лет?

— Мама не велит с посторонними разговаривать, — на ходу бросил он и побежал дальше.

Тогда я ничего и не понял. Просто подумал, что для спокойной Любаши малец был слишком деловым и с характером. Вот и все. Вернее, тогда все.

Потому что было еще и потом: через десять лет после ее замужества. Я пришел в издательство, так, не в свое, левое, принес роман. Не собирался его там издавать, просто хотел, чтобы почитали редакторы из другого издательства, и, если бы захотели издать, можно было бы надавить на своих и потребовать пересмотреть условия договора. Дело не в романе, конечно. В приемной на месте секретаря сидела моя Любаша, в возрасте уже за тридцать, и смотрела на меня как на привидение. Вот тут у нас снова и закрутилось.

Но как она изменилась! Люба, моя домашняя, робкая Люба начала курить, в лексиконе появились резкие, порой не совсем приличные словечки. Даже любовники были, я сразу это понял. Сначала мы просто узнали друг друга, и это узнавание без последствий остаться не могло, тем более что мне теперь ничего не грозило.

Все-таки, как ни крути, женщина в жизни мужчины бывает только одна — все остальные только ее тени. И сама Любаша была теперь тенью того, от чего я много лет назад отказался. Но и этого мне хватило, чтобы сразу же сдаться, как только она хотела приехать ко мне. Никогда не думал, что буду втянут в такую пошлость, как любовь втроем, что буду класть трубку, услышав по телефону голос мужа, буду заботиться о том, чтобы Люба не опоздала к ужину, если к этому ужину ее ждали. Не предполагал, что не хватит сил, чтобы оборвать всю эту ерунду. Что ж, я справедливо наказан. Лучше уж лежать теперь отравленным ядом, чем жить такой жизнью. Она все равно ни к чему бы не привела.

Конечно, бедняга сосед был тут ни при чем: он выпил свою рюмку, я свою, мы мирно поболтали о том, что жена Цезаря вне подозрений. Я поклялся, что близко не подойду теперь к его даче, раз он такой ревнивый, и поспешил его спровадить. Потому что сами понимаете, кого ждал в тот вечер, когда меня убили.

Она приехала в половине девятого на электричке, открыла дверь, такая свежая, радостная, в светлом дорогом костюме и с украшениями из зеленоватого, неизвестного мне камня, которые удивительно шли к ее глазам. Я еще говорил, как любил ее необыкновенные глаза! Это не глаза, а поэма об изумрудах, сияющих так, что непременно хочется упрятать их в шкатулку, хранить там и любоваться, когда жизнь покажется слишком тусклой. И вот она смотрела на меня этими глазами, и мне снова было только двадцать лет, и я любил снова и ту хрупкую ключицу, и каштановые волосы, и смуглый выпуклый живот. Я, естественно, сразу же потащил ее в свою спальню, где все кончилось слишком быстро, чтобы я успел сообразить, что даже не сказал ей «здравствуй».

Она тоже обвилась вокруг меня, как стебель гороха вокруг той палки, срубленной в лесу, которая уже не может расти дальше, а только держит этот стебель и тянет его вверх, чтобы он мог жить, и цвести, и дать плоды… Тогда я наконец от нее оторвался, мокрый, легкий, счастливый, и сказал то, что должен был сказать еще десять минут назад:

— Здравствуй, Люба. Давай начнем сначала.

— Это как?

— Пойдем вниз, выпьем чего-нибудь, потом включим музыку, поговорим, потом поднимемся в спальню…

— Хорошо, я согласна. Давай начнем все сначала.

Мы спустились вниз, я достал зеленый мятный ликер, который купил для нее, — она любит все сладкое и зеленое. Себе налил вина. Мы сели за стол и долго разговаривали, может быть, час или больше, а потом приехал ее муж. Прозрел наконец после пары лет наших тайных свиданий и рогов, которые давно уже должны были снести потолок в их тесной прихожей. И кто ему выдал место наших встреч, ума не приложу, но это уже не важно. Он вообще должен был находиться в рейсе, этот шоферюга, его никто не ждал, но почему-то уже приехал. Я, конечно, попытался выкрутиться, как джентльмен. Наболтал что- то про нашу совместную деятельность, направленную на издание моей книги. Он, естественно, не поверил, покрутил в руках стакан, сказал, что за рулем и что намерен окончательно забрать домой свою законную жену. Ха! Жену! Да даже его сына зовут Павлом! Вот идиот.

Иногда я его жалел: ну что он вцепился в эту женщину, баб, что ли, мало? Зачем вообще женился на ней, если Люба до конца своих дней будет принадлежать только одному божеству — мне. Не знаю уж, почему я взял этот злосчастный стакан, когда он уехал? Как будто не знал. Но выпил.

Снимите отпечатки с двух стаканов, что стоят на столе, — они там есть, вам так необходимы. Один — Любин, с зеленым ликером, — не надо трогать, она слишком любила меня, чтобы отравить, а даже если и отравила, то так мне и надо. Я дарю вашему следствию другой стакан — на нем следы тех рук, что сыпали яд, и ее муж не будет, думаю, отрицать сей факт, потому что действительно меня ненавидел. Я чувствовал эту его ненависть как что-то материальное, как камень, который повесили мне на шею, и рано или поздно он должен был потянуть на дно.

И вот я мертв, а он жив, но разница между нами небольшая. Хотите, я даже буду на суде его адвокатом? Надо только зачитать вслух: «Я, Павел Клишин, прощаю мужа моей любимой женщины за то, что она ему не досталась». Много этому глупому не давайте, а то свихнется от мыслей, которые ему не по зубам.

Счастливо провести расследование, а я пока остаюсь…

Весь ваш Павел Клишин».

— Ну это понятно. Письмо с того света. — Леонидов вздохнул. — И что? Есть отпечатки?

— Вполне четкие, и на двух стаканах. Были они там: и любовница его, и муженек-шоферюга. — Михин хищно оскалился.

— Что, дактилоскопию проводили?

— Я их еще и не видел, этих двоих, просто ежу понятно…

— Этот писатель-фантаст мог и приврать, как в моем случае.

— Ну, отпечатки пальцев — не платок с пуговицей. А, Сергей, ты как думаешь?

— Думаю, что надо ехать к этой Любе. Откуда письмо отправлено?

— Из Жулебина, там и живут Любовь Николаевна Солдатова и ее муж, Солдатов Никита Викторович. Я проверял, — ответил Михин.

— Что, выходит, любовница заложила собственного мужа? Читала ведь творение, зачем послала?

— Из мести. Такая любовь, как же!

— Нет, мужики, вы как хотите, а все это бред. — Барышев решительно рубанул рукой горячий воздух. — Он пишет, что этот Никита — здоровый крепкий мужик, ну, вроде меня. Зачем ему травить любовника, с которым свою жену застукал? Да я бы голыми руками. — Серега растопырил огромные ладони и потряс ими перед Леонидовым.

— Это если все неожиданно и спонтанно: пришел случайно, застукал, спустил с балкона, а внизу, опять же случайно, оказалось пятнадцать этажей. А если ситуация давно известна и в тюрьму не очень-то хочется? Этот отрывок когда написан? В день смерти? Сомневаюсь. А все остальное? Ну, положим, начало сотворил в январе, про меня и Сашу досочинил третьего июня, а про Любу? Не мог же он весь день писать?

— Почему? — удивился Барышев.

— Потому что часа два терся у нас на даче, с девяти вечера ждал гостей. У Александры надо спросить, может, у него на даче днем были визитеры. А творчество — это тебе не мух на окнах давить. Тут настрой нужен, вдохновение, а не только одна мухобойка.

— Выходит, он и на самом деле все предвидел?

— То-то и оно. Еще немного, и я начну верить в переселение душ. А насчет сроков я рассуждал только потому, что хотел вам доказать, что убийство спонтанным не было, а значит, даже такой амбал вполне мог за год додуматься и до цианистого калия. Так что, Игорь, в Жулебино тащиться?

— Нет, кто ж в такую жарищу в выходные сидит в Москве? Само собой, что они на даче, а их дача тоже в этом направлении, только подальше, километров пятьдесят.

— Только! Вот оно что! Значит, ты заранее спланировал нашим транспортом воспользоваться, поэтому рвался с утра в этот дом?

— Алексей Алексеевич, вы же на этой гнусной дедукции собаку съели. А я что? Ноги плюс пистолет. А ну как они не расколются?

— Значит, мне не только тебя везти, но и присутствовать?

— А разве вам не интересно?

— Барышев, тебе интересно?

— Мне поспать сегодня днем интересно. Если к перепуганной и без того бабе три таких хмыря заявятся, что с ней будет?

— С женщинами останешься?

— Останусь. Искупаемся, дожарим оставшийся шашлычок, на травке полежим.

— Тогда я испаряюсь, а ты Сашке скажи, что по делам и скоро буду.

— Подставляешь?

— От тебя не убудет. Ну все, пошли, Игорь.

2

…Семья Солдатовых отдыхала на даче в полном составе: муж, жена, сын, свекровь и свекор Любови Николаевны и еще очень старенькая бабушка ее мужа. Немаленькое семейство разместилось в стандартном щитовом домике, свеженьком, компактном, только что выкрашенном, и собиралось пить на веранде чай из блестящего самовара. Леонидов удивился покою, царящему на дачке. Сама Любовь Николаевна терялась в своем семействе среди обыденных разговоров о погоде, ценах, задержанной пенсии вместе со своим высшим образованием, зелеными глазами и вечной любовью к писателю Павлу Клишину.

Эта женщина не показалась Леонидову необычной: типичная мать и жена в возрасте за тридцать. Не толстая, но и не худенькая, не блондинка, но и не брюнетка, с лицом загорелым, но не слишком ярким, как это бывает с людьми, которым удивительно идет загар, и от этого они сразу запоминаются золотым сияющим свечением. Любовь Павла Клишина оставалась загадкой для всех, включая и его самого.

Появление человека из милиции произвело в семействе откровенный переполох: Солдатовы как-то сразу сжались, самовар потускнел, как и свежая краска на доме, загар на лицах поблек и показался Леонидову серым.

— Вы проходите, проходите, — замахала руками толстая тетка в сарафане, делая вид, что она нисколечко не боится, а просто смутилась от нежданных гостей. — Чаек вот с нами. Любочка, чашки подай гостям.

— Спасибо, мы просто заехали с Любовью Николаевной поговорить.

— А и поговорите, только вот чаек…

Леонидов тем временем присматривался к здоровому мужику, Солдатову Никите Викторовичу, который и слова еще не сказал, но сразу было понятно, что он недоволен. На вид мужик и в самом деле был туповат: надежный, прочный, как большой дубовый пень, на котором годовыми кольцами выступали плотные, затвердевшие мозоли на крепких сплюснутых руках. В нем с первого взгляда угадывался шофер, который водит не такси и не красивую дорогую иномарку шефа, а нечто груженое, такое же тяжелое и не слишком маневренное, как и он сам. Что связывало Любовь Николаевну, худо-бедно, но закончившую факультет журналистики МГУ, с этим амбалом, как прозвал его Клишин, понять пока не удавалось.

— Все-таки чаек потом будет. Можно, мы с вами в дом пройдем? — спросил Алексей побледневшую, испуганную не меньше, чем все остальные, Любовь Николаевну.

— Лучше в беседку, в сад.

— Хорошо. Пусть будет беседка.

Они пошли по крохотному ухоженному садику, где над каждой былинкой ежедневно работало все это трудовое семейство, туда, где было сколочено из досок самодельное подобие резным и дорогим беседкам, которые можно увидеть на дачах богатых людей. Любовь Николаевна присела так, как будто собиралась сбежать при первом же неосторожном намеке. Леонидов спросил ее в лоб:

— Вы посылали на этой неделе в ГУВД конверт с продолжением романа Павла Андреевича Клишина «Смерть на даче»?

— Какой конверт, какая «Смерть…»? — Лицо еще больше побледнело, стало пепельным, зеленые глаза растворились в едкой кислоте отчаяния.

— Не слышали про такой роман? Но с писателем Клишиным были знакомы?

— Паша… Паша… — Она принялась всхлипывать, стала тереть глаза, а Леонидов ежился и подумал, что нельзя спрашивать о покойных любовниках женщин в месте, где нет поблизости воды.

Михин заикнулся было:

— Я за водой пойду? Вам плохо?

— Конечно, я слышала про этот злосчастный роман, — неожиданно заявила Любовь Николаевна, — и читала отрывки.

Воды женщина явно не хотела, вернее, не хотела, чтобы о ее истерике узнали муж и свекровь. Слезы высохли, глаза посветлели, и Леонидов понял, что никакая дактилоскопия не понадобится.

— Но я ничего не посылала, не знаю, о чем речь.

— Тогда кто? Ваш муж заявил сам на себя?

— Муж? Заявил?

— В той замечательной главе, что попала в руки капитана Михина в пятницу, — Леонидов кивнул на Игоря, внимательно разглядывавшего любовь писателя, — в той главе так упоительно рассказывается о вашем романе с Павлом Андреевичем и о том, как вас ревновал муж и как подсыпал яд в стакан. Вы помните этот стакан?

— Какой яд? Какая глупость!

— Фантазия писателя?

— Да, фантазия, — уверенно заявила она.

— А ваша любовь тоже фантазия?

— Он что, про все это написал?

— Вы не читали?

— Я не котировалась у Павла как достойный литературный рецензент.

— Что ж, тогда, думаю, вам стоит почитать. Ты позволишь? — Леонидов взял у Михина отрывок, который сегодня утром впервые прочитал сам.

Любовь Николаевна сначала колебалась: читать или не читать, потом нерешительно тронула первый листок. Ее щеки то бледнели, то краснели, она морщилась, почти плакала, потом, нахмурившись, замирала, и все ее чувства отражались на лице. Наконец все кончилось, Леонидов понял, что она уже прочитала и просто боится что-либо сказать. Сидит, не решаясь поднять глаза от бумаги и признать даже небольшую долю правды, которая наверняка там была.

— Любовь Николаевна, не надо.

— Что?

— Я и про себя и про жену свою прочитал отнюдь не деликатные вещи, что ж поделаешь. Так он врал?

— Да если бы это было правдой! Если бы было правдой! Да разве я тогда могла бы? — Она захлебнулась своим горем, как соленой морской волной, охнула и прижалась к шершавому деревянному столбу беседки.

— Вас не было на даче в тот вечер?

— Да была я там, господи, была! Только Паша меня не любил. Ну, тогда, в конце второго курса, может быть, что-то и было, хотя я никогда не верила, трудно было верить. Он все себе придумал, как придумывал эти свои романы, надо же было деть куда- то все эти красивые слова, эти описания, эту не поддающуюся контролю страсть. Все ложь. Он был человеком расчетливым, холодным, умел подавлять любые лишние чувства в себе. А любовь, по Клиши- ну, — это лишнее чувство.

— Значит, вы не были его любовницей в течение этого года?

— Любовницей? Я? Да вы на меня посмотрите: некрасивая, не слишком удачливая в жизни тетка, зажатая в тиски семейством этих людей, которым вообще наплевать на литературу, даже если я на ней деньги зарабатываю для их дурацкой дачи! Любовницей… Да если бы это было возможно, если бы он меня захотел, я бы нашла силы вырваться из этого болота, послать к чертям и самовар этот, и бесконечные грядки, и вечные напоминания о том, какую меня взяли в этот безупречный дом…

— А какую?

— Это не относится…

— Так вы любили его?

— Да, я была им больна. Мне не нравилось то, что он писал, мне нравился он сам. Это я с ума сходила по каждой родинке на его теле, я, слышите, а не он! С моей души все это содрано, как кожа, он влез туда, этот оборотень, высосал всю кровь и потом написал это! — Она потрясла папкой, из которой вылетел белый лист и упал на пол беседки. Любовь Николаевна тут же нагнулась, схватила его и стала бережно стряхивать с бумаги свежие опилки.

— А зачем вы были тогда вечером на его даче?

— Уж не потому, что он так страстно захотел затащить меня в постель. Красиво написано, но меня там не было, в постели этой. Хотя наверху, в спальне, кто-то был, я слышала шаги. Мы с ним были не одни в доме, понимаете?

— Так что же вы там делали?

— Говорили о вещах, не имеющих никакого отношения к его смерти. Это личное, и это касается моей семьи, я не собираюсь объяснять.

— А ваш муж?

— Да, он приехал. Не знаю, кто ему позвонил и сказал эту глупость, будто мы с Павлом любовники. Говорит, какая-то женщина.

— Женщина позвонила? И он приехал?

— Да.

— Ваш муж ревнив?

— Не знаю.

— Как это?

— Очень просто: этот человек меня мало интересует, я не знаю, на что он способен.

— Зачем вы вышли за него замуж?

— Зачем выходят замуж женщины, когда приходит время, а любимый мужчина бросил? Просто чтобы устроить свою жизнь все равно с кем.

— Есть те, которые хранят верность…

— Да? И что с ними потом происходит? Всю жизнь упиваться воспоминаниями тех мгновений, которые, конечно, были прекрасны, но всего лишь были? Романтика приходит и уходит, а дети, проблемы, работа, деньги — все это остается, и именно это и есть жизнь.

— Так между вашим мужем и Клишиным была ссора?

— Ну, если это можно назвать… Никита заикнулся было насчет того, чтобы Паша не лез… ну, не лез, куда его не просят. Паша рассмеялся и сказал: «Что, морду набьешь?»

— Ваш муж не производит впечатление физически слабого человека. Почему же Клишин был так уверен, что ничего не будет?

— А разве в драке всегда побеждает тот, кто физически сильнее? Побеждает тот, кто в себе уверен, и не обязательно иметь здоровые кулаки, надо просто наплевать на то, что тебе может быть больно. Знаете, в тот вечер у меня было ощущение, что Паше вообще наплевать, когда его будут бить и смогут ли убить. Он был уже почти мертв.

— Как это?

— Не знаю. Разве с вами такого не было? Момента, когда вы теряете в жизни столько, что не боитесь смерти, а сами ее торопите.

— Допустим. Что же он такое потерял?

— Уж не любовь, во всяком случае.

— Он и на самом деле был так неотразим?

— Да.

— Так коротко?

— А что тут говорить? О том, каким он был необыкновенным человеком? Чушь. Просто это была такая гремучая смесь физической красоты, ума, таланта, обаяния, сексуальности, если хотите, что она могла взорвать любую крепость. Я имею в виду неприступные бастионы женской добродетели. Так лучше?

— Очень образно. Я понял. — Леонидов вздохнул. — Значит, отпечатки на стаканах ваши? Не отрицаете?

— Зачем? Я же говорю, что в доме кто-то был. Этот человек, я уверена, женщина, найдите ее, она должна сказать, как все произошло с нами: со мной и Никитой. Когда мы с мужем ушли, Павел был жив, а в доме он был не один.

— Кто это может подтвердить, кроме той неизвестной личности, перед существованием которой мы пока поставим вопросительный знак?

— Не знаю. Не будете же вы с секундомером высчитывать дорогу отсюда до Пашиной дачи? О том, во сколько мы приехали, могут сказать и свекровь, и соседка.

— Все произошло в пределах двадцати минут. А показания у нас есть только одного человека — покойника, как это ни парадоксально. Придется с вашим мужем поговорить. Скажите, он мог достать цианистый калий? Ведь Клишин и потом мог выпить из стакана, в который перед уходом незаметно бросили яд?

— Мой муж не имеет понятия о том, чем можно отравить человека.

— Ну, это вы так думаете.

— Цианистый калий для него — слово из крутых боевиков. О том, что такой препарат не вымысел, как все приключения его любимых героев, Никита вряд ли подозревает. Что такое кухонный нож, например, или топорик для рубки мяса в условиях собственного дома, он знает прекрасно. Если бы эти орудия были причиной смерти, я не стала бы так уверенно утверждать, что муж ни при чем.

— Хорошо, Любовь Николаевна. Все-таки мы должны побеседовать с вашим мужем.

— Ради бога. Можно я оставлю себе это? — Она кивнула на лежащую в прозрачной папке «Смерть…». — У вас ведь есть дискета?

— Конечно. Но вы же сказали, что не любите творчество Клишина?

— Это лучшая его вещь. Пожалуй, ему все-таки удалось оставить что-то значимое, оригинальное, не похожее на все остальное. Я плохой критик, но мне понравилось. Покажу в издательстве, может…

— Не надо, — вмешался Леонидов. — Там есть вещи, публикации которых для себя лично я бы не хотел.

— Где? Я не нашла.

— В начале книги.

— А вы не думаете, что текста рукописи нет у кого-нибудь еще?

— А где она может быть целиком?

— Не знаю. Ищите.

— Теперь придется. Дорого бы я дал, чтобы дочитать до конца роман. Ну что, Игорь, пойдем беседовать с Никитой Викторовичем?

Они поднялись и вышли из беседки. Между деревьями Леонидов заметил натянутый гамак, там кто-то лежал. Они с Михиным проходили мимо, Алексей взглянул в тень лениво шевелящих листвой деревьев и толкнул Игоря в бок:

— Помнишь, с утра я заикался насчет того, что начну ото всей этой ерунды верить в переселение душ?

— И что?

— Теперь верю. — Он кивнул в сторону гамака.

Услышав чужие голоса, оттуда резко выскочил

парень лет четырнадцати, стройный, синеглазый, светловолосый и загорелый. Вот его лицо как раз светилось, потому что кожа была золотистой, яркие глаза притягивали взгляд так, что хотелось вставить это чудо в рамку и носить с собой, чтобы время от времени любоваться им. Леонидов спросил:

— Павел?

— Ну. — Парень захлопнул книгу и хотел пройти.

— Слушай, Паша, а ты стихи пишешь?

— А это никого не касается. — Он резко дернул плечом и быстрым шагом прошел впереди их. Леонидов усмехнулся:

— Понял теперь, кто послал тебе эти страницы?

— Да ну?

— Вот так. Только чем Клишин зацепил сынка? Про его любовь с матерью красиво написано не для Любови Николаевны. Для сына написано, точно.

— Думаешь, они общались?

— Конечно. Я теперь многое в этой истории начинаю понимать. Сейчас поговорим с Никитой Викторовичем, тогда все станет совсем ясно.

Никита Викторович места себе не находил, пока Леонидов с Михиным разговаривали с его женой. Вообще Солдатов производил впечатление стопроцентного флегматика, без всяких там меланхолических и холерических отклонений, поэтому, если он нервничал, значит, его очень сильно все происходящее задело. Увидев, как сначала пронесся мимо него в дом сын, а потом появились люди, беседовали с его женой, он дернулся и пошел им навстречу:

— Послушайте, э…

— Алексей Алексеевич и Игорь Павлович, смотря к кому вы обращаетесь, — помог ему Леонидов.

— Ну да. Вы не трогайте пацана, мужики. Пацан учится, книжки читает, и пусть себе. Экзамены у него в этой самой спецшколе, не трогайте, мужики.

— Мы не разговаривали с Павлом, а с вами вот хотелось бы.

— Ну, со мной. А что со мной говорить? Жена у меня умная, а я так, при ней. Любку спросите, если что, она и разъяснит. А я что — шофер я. Хороший шофер, конечно, начальство меня ценит, в зарплате не прижимает, дело свое я знаю, а всякие там эти интеллигентные штучки — это лучше к жене моей.

— Любовь Николаевна нам уже все и разъяснила. Несколько вопросов можно в дополнение?

— Вопросов? Да насчет чего? Насчет этого ее хмыря, что ли, которого грохнули?

— Да. О том, как вы относились к писателю Павлу Клишину.

— Как относился? Да как черт к кресту, вот как относился.

— Боялись, значит?

— Кого? Этого паршивого интеллигента? Да боялся шею ему ненароком свернуть, если он еще вокруг моего Пашки будет крутиться.

— Вашего? Разве он не сын Клишина?

— А? Любка разболтала? А клялась, дура, что не вспомнит ни разу.

— Да при чем тут жена, мальчик на Клишина так похож, что никакой экспертизы не надо.

— Похож? Ну да, не повезло.

— Он знает, что его отец — другой человек?

— Знает… Да сам черт не поймет, что он знает, а что нет. Конечно, этот писатель как узнал про сына, стал возле него крутиться, а малец и рад — как же, кровь у них родная. А когда, значит, Любку аборт делать посылал, так не подумал, что может парень родиться. А я этого парня вырастил, в садик его маленького водил, нос от соплей вытирал и в школы разные устраивал. Конечно, мне этого не понять — малец кучу бумаги марает или краски переводит — это, конечно, глупости. Профессия, она вот, — он поднял вверх свои огромные, местами порезанные руки, — в руках, а не в голове. Шел бы на механика учиться, раз не дурак, имел бы деньги, халтуру, пол- литра по выходным в свое удовольствие, жену да детишек, а то будет всю жизнь с такой-то рожей по бабам болтаться, как этот ваш Клишин. Уж слишком он красив, Пашка мой, как картинка какая — из тех, что в журналах печатают. Мужику ни к чему это. Сейчас уже девки каждый вечер домой звонят, а ему только четырнадцать. Еще штангу эту домой приволок, гимнастика, значит. Воду бы бабке в огород потаскал, а не железку свою каждое утро. Дурь. — Солдатов наконец выговорился, вытер рукой рот, сплюнул на тропинку.

— Так зачем вы все-таки рванулись к Клишину на дачу?

— Баба какая-то позвонила.

— И что?

— Ну, интеллигентная дамочка, культурная, вроде жены, так все грамотно изъяснила: «Ах, у вашей Любы свидание, ах, я неравнодушна к Павлу, ах, мы совместными усилиями должны их разлучить…» Я только из рейса вернулся, не успел и руки помыть. На дачу собирался, а тут она… Ну я, как дурак, полез в свой «жигуль» да дернулся, куда дамочка сказала. Приехал — они сидят, беседуют. Ну и что? У этого писателя небось баб разных было в очереди, как раньше за колбасой, моей дурехи не хватало только. И не верил я никогда, что между ними что-то есть.

— А ребенок?

— Ребенок… Небось не один у него ребенок. По всей стране небось нарожали от такого-то. Ну, приехал я туда, ну, покрутился, велел Любке собираться, про Пашку-меньшого сказал, чтоб не лез. Сам себя чувствовал дураком. Зачем поехал? Чепуховина какая-то.

— Вы знаете, Никита Викторович, что такое цианистый калий?

— Чего? Калий? Которым травануться можно?

— Да, травануться.

— Слыхал.

— А у вас фотографы есть знакомые или из химиков кто?

— Из каких еще химиков? Вы все про писателя этого? Да если бы я его захотел пригрохать, мне никакие химики не нужны. Химики… Мы без всякой химии монтировкой по башке. Да не нужна ему была моя дуреха Любка, а Пашка — что Пашка? Взрослый уже совсем, все равно в моем доме ему не житье, цепляться за него я не собираюсь, он уже лыжи навострил.

— Куда?

— Да кто его знает, куда? Мы с ним не очень-то… ладим.

— Понятно. А в доме, когда вы там были, был кто-то еще?

— Не видел. Но наверху шуршало что-то. То ли человек, то ли кошка. Не знаю. Не буду врать.

— Значит, с Павлом-младшим отношения у вас не очень?

— Да не лезьте вы в больное. Очень — не очень, вам-то что? Растет, питается, одевается как все, недавно велосипед новый ему купил, на штангу эту денег дал, что еще?

— Все нормально, Никита Викторович, все нормально. Ну что, Игорь, пойдем с Любовью Николаевной попрощаемся?

— А чайку?

— Да нет, спасибо.

Они с Михиным пошли обратно к беседке. Вдруг откуда-то из-за дерева к ним шагнул золотокожий синеглазый парень и, прищурившись, зло спросил:

— А что, этого не арестуете?

— Кого?

— Ну, этого. — Пашка кивнул с гримасой в сторону дома.

— Отца?

— Ха! А то я не знаю!

— Что не знаешь?

— Про настоящего. Не мог же я родиться от этой тупой скотины.

Леонидов даже обалдел:

— Паша, этот мужик — муж твоей матери, кормит тебя тринадцать лет, одевает. Нормальный мужик.

— Да? Все, чего не понимает, называет так презрительно: интеллигенция. Что, крутить баранку — высшее призвание? Это, по-вашему, нормально? — Парень скривил рот.

— А что высшее призвание?

— А то, что мой настоящий отец говорил. Только вам я не буду повторять.

— Почему?

Он молчал, не собираясь ничего объяснять, Леонидов сам полез на рожон:

— Потому что мы менты? А менты, по твоему отцу, все как один тупые? Так?

— Я этого не говорил.

— Значит, ты хочешь жить, как твой настоящий отец?

— Да. Хочу и буду.

— И то, что ты прочитал, тебя не смущает?

— Откуда вы знаете, что я прочитал?

— Он просил тебя отправить конверт, если вдруг умрет?

— Ну и что?

— И ты поверил, будто твой отец, то есть Солдатов, мог насыпать в стакан яд?

— Мое дело, во что я поверил.

— Да ты просто хочешь от него избавиться.

— Да, хочу. Ненавижу его.

— Ладно, Паша, нам с тобой не договориться. С Клишиным ты часто виделся?

— Нормально.

— Значит, редко. И тем не менее он успел тебя обработать.

— Не смейте так об отце! Я фамилию сменю, скоро я буду паспорт получать! И отчество сменю! Я буду Павлом Павловичем Клишиным, поняли? И все буду подписывать: Павел Клишин. Вот так.

— Паша! Что ты так кричишь? — Из беседки к ним бежала Любовь Николаевна.

— А чего они…

— Что вы к ребенку пристали? Что вы ему сказали? Зачем это все надо? Зачем?!

— Он талантливый мальчик? — Леонидов посмотрел вслед убегающему парню и повернулся к Любе. — Он пишет? Что?

— Да вам-то какая разница. — Она вытерла глаза, но мать взяла верх над испуганной женщиной. Ей захотелось рассказать о сыне, о том, какой он необыкновенный и замечательный. — Да, я не сделала тогда аборт.

— Почему Павлу не сказали?

— Что бы это изменило? Жениться он на мне не женился бы, денег от него мой муж принципиально не хотел брать.

— Откуда же Клишин узнал?

— А что, он на него не похож, не заметно, что это его сын? — Она горько усмехнулась. — Увидел — и понял, что ж еще?

— И мальчику он сказал?

— Мой сын очень умный. Слышите, вы? Он всегда понимал, что эта семья ему чужая. Он — человек другой породы, он тоже родился принцем. Паша очень хорошо сказал в своей книге об этом, и то, что они друг друга поняли, — это естественно.

— Ну, Игорь, что скажешь?

— Клишина они не травили.

— И это все? — Леонидов рассмеялся, до слез рассмеялся. — Сразу видно человека практичного: тут такая семейная драма, а ты со своим выводом, что, мол, Клишина они не травили. Вот что я тебе скажу. Если бы парень был повзрослее, я бы подумал, что продолжения пишет он.

— Какие еще продолжения? Одно только и было.

— Погоди, еще не вечер.

3

В машине они молча ехали минут десять, потом Михин сказал:

— И что дальше?

— А что ты хотел?

— Если это не они, если все написанное — просто вымысел и бред, то кто же тогда? Ждать очередного послания с того света?

— Тут полный тупик: никаких следов, кроме этих двух отпечатков, ничего. А может, они не все сказали?

— Конечно не все.

— Почему же мы тогда ушли?

— Потому. Сегодня к ним больше нет вопросов, понял? И не паникуй. Тебе надо успокоиться, телевизор посмотреть, а в начале новой недели заняться биографией этого писателя. Как там раньше называлось? Серия «ЖЗЛ», вот. Представь, что ты один из ее авторов, это не так уж скучно. Не с неба же этот Клишин к нам свалился, не с другой планеты, не зеленый он человечек, не со щупальцами — обычный земной мужик, только здорово смазливый. Были у него и папа, и мама, и врачи-психиатры в детстве, и история болезни в поликлинике, и баба, с которой он действительно спал. Звонила же Солдатову женщина, явно имеющая на Клишина виды.

— А если он не с женщинами?

— Тогда Павел Андреевич должен был непременно это как-то мотивировать в своем творчестве.

— Почему?

— Да потому, что главный герой произведения любого писателя — он сам.

— Ну нет! Читать все это?

— Страшно?

— Я лучше по соседям его пройдусь, по друзьям, знакомым. Моя правда в ногах, а не в этих непонятно откуда появившихся посланиях.

— Эх, Михин, Михин! Какой редкий случай, когда можно вычислить убийцу не выходя из дома, а ты все розыском занимаешься. Кстати, узнай насчет его завещания. Родители, так я понимаю, умерли?

— Ну да.

— Отчего?

— Не знаю. Умерли и умерли. Вроде несколько лет прошло, но жил Клишин и на даче, и в Москве один, это точно.

— Выясни обязательно, как они умерли, может, авария, несчастный случай или групповое самоубийство.

— Шутишь?

— Делать мне нечего. Детей законных у Клишина тоже нет, так я опять понимаю? А остальные родственники? Кто его хоронил?

— Тетка вроде.

— Узнай, ей ли он все завещал. Идеи идеями, а от меркантильных поползновений тоже умирают, и даже великие люди.

— Знаешь, Алексей, ты высади меня у платформы, я в родной город поеду.

— А что так?

— Устал. На такой жаре полдня и по таким делам — помираю совсем. Поезжай в пруду своем плавать, а я тоже переоденусь — и на пляж. Хватит на сегодня.

— Как хочешь. Если придет еще один конверт, ты мне позвони на работу или домой после десяти.

— А ты уверен, что придет?

— Почти…

…На даче у Алексея все было тихо и спокойно: он просто никого там не нашел.

«На пруду все, где же им быть?» Есть Леонидову не хотелось, при мысли о горячей пище организм поджимался и начинал активно протестовать. Постоянно хотелось только пить, пить и пить, хотя вода, казалось, испарялась, не доходя до желудка.

«А быть может, сегодня я видел будущее нашей русской литературы в плетеном гамаке между двух яблонь, — лениво подумал Алексей. — А, бог с ним, с будущим. Да здравствует настоящее, если оно содержит в себе прохладную воду в этот жаркий день! Да здравствует пруд!»

Он быстренько надел плавки, запер дом и побежал к воде.

Они все были там: Барышев лежал пластом под раскаленным солнцем на остатках песка, прореженного чахлой травкой; Саша — в теньке довольно сочных кустиков у воды; Анечка рядом с ней, но на солнышке, подставляя для загара худенькие плечи и спину. При виде Алексея Саша фыркнула:

— Если бы он у любовницы был, я бы еще поняла. Если бы с машиной каждый день лизался, разбила бы ее молотком вдребезги. Но скажите мне, ради бога, как расцарапать лицо этой страсти постоянно лезть в чужую жизнь?

— Между прочим, я просто не стал тебя будить.

— Да, значит, ты хороший? Еще в пятницу была в прекрасном настроении, думала: у нас будет целых три дня выходных. Три! Три дня муж будет рядом, и я снова почувствую, что замужем не за привидением, не за свидетельством о браке, которое ты, Леонидов, кстати, успел потерять, не прошло и года, а за нормальным человеком из мяса и костей. И где мои три дня?

— Александра, есть еще целое завтра.

— Да? Ты хочешь сказать, что завтра сюда не приедет никакой Михин и вы с Барышевым не будете взламывать чужие сейфы, как какие-то медвежатники?

— Какие еще сейфы? — ахнула Анечка. — Сережа, что ты сделал?!

— Ну вот, Саша, обязательно было…

— Сережа! Ты меня обманул?!

— Это тогда, когда ночное дежурство…

— Да ты что?! — Анечка вскочила и кинулась на Барышева с полотенцем.

— Тихо ты, народ смотрит!

Она обернулась, увидела, что люди вокруг действительно заинтересованно подняли головы, и кинулась к дому. Саша за ней.

— Бабы, ну бабы! — вздохнул Барышев.

— Пойдем за ними?

— Еще чего. Сейчас поплачут вместе за компанию, потом помирятся, потом обед будут готовить.

Ну а уж к обеду я пойду мириться. Кстати, как съездил?

— А, не хочу об этом. Слушай, Серега, у тебя ведь проблемы на работе. Ну так и брось ее.

— А что искать? Где мое место под солнцем? По-? ка, кроме этого, ничего не нашел. — Он хлопнул рукой по песку рядом с собой.

— Пойдешь ко мне, начальником охраны?

— Друзья вместе работать не должны, потом начнется дележка денег, я начальник — ты подчиненный, я сказал, и ты будешь делать, и дружбе конец. Невесело.

— Вот-вот, за одну такую идею мы с тобой только что получили.

— Что, пойдем каяться?

— Я за твоей широкой спиной, Леша.

— Барышев, боюсь, ты уронишь на мое худое тело свою гигантскую тень и женщины меня не заметят. Лучше я за тобой, ты же мне друг?

— Ты хитрый, Леонидов. Всегда больше попадает не тем, кто подал идею, а тем, кто принял ее слишком близко к сердцу и принялся осуществлять.

Они встали, отряхнули песок и пошли к даче.

Глава 4

ПАШИНА ЛЮБОВНИЦА

1

После того как они помирились с Александрой, Леонидов целых три дня жил спокойно. От жары бизнес понемногу стал затухать, народ в магазин не рвался, пережидал за городом жару; утюги и пылесосы стояли себе спокойненько на своих полках, новая партия товара застряла на растаможке, и Алексей немного передохнул. Он даже закончил в среду свой рабочий день почти в нормированное время, то есть около семи, солнце еще пекло так, что захотелось под холодный душ, а после еще и бутылку ледяного пива.

«Интересно, что говорят по этому поводу наши правдивые синоптики? В мае все рекорды бил жуткий холод, а в июне их же бьет жуткая жара. Не год, а глобальный катаклизм какой-то. Конец тысячелетия, елки, — это тебе не просто так, это… это… это…» — Леонидов задумался о том, что же конкретно в его жизни значит конец второго тысячелетия, и погрустнел: с одной стороны, здорово, конечно, что в такой короткой жизни попался на пути столь значимый для истории рубеж, а с другой — ничего особенного не ощущалось.

«Если бы его мелом на асфальте нарисовали, шагнешь — и окажешься в великом будущем. Если бы это было что-то осязаемое, материальное, как, скажем, шербет в стаканчике за семь рублей. А то что? То же самое, как день рождения, — все тебе внушают, что ты на год стал старше: и мама, которая в этот день тебя родила, и друзья, которым хочется по достойному поводу поесть, выпить и сказать все, что они о тебе думают, и жена, потому что нужно обязательно покупать подарок, но ты-то сам не чувствуешь, что постарел. Стареют не тогда, когда об этом сообщает календарь, а когда очередное событие шарахнет так, что на голове появляется клок седых волос, а душа…» — Он замечтался и налетел на пост ГИБДД, не успев сбросить скорость.

Конечно, «Жигули» у Леонидова были неказистые, этот инспектор прицелился было к роскошному «мерседесу», но «мерседес» и не собирался ничего нарушать, а Леонидов нарушил, причем нахально и перед самым носом. Помахивая полосатым жезлом власти, инспектор лениво побрел к жертве, благосостояние которой не внушало существенного пополнения его дневного бюджета.

— Нарушаем, — козырнув и представившись, заявил тот Леонидову.

— Не отрицаю. Сколько?

— Ну, как положено: давайте права, оплачивайте штраф, квитанцию принесете — отдадим.

— Ясно. — Алексей достал из бумажника две купюры.

Инспектор вздохнул:

— А права?

Алексей опять же не стал спорить и достал третью купюру. «Слава богу, что я теперь работаю коммерческим директором, капитану Леонидову содержание транспортного средства не потянуть. Дурацкий день».

…Холодный душ вернул ему приятное настроение, бутылка пива заставила взглянуть на потерю денег философски: «Зато если бы я ехал с работы в душном автобусе, то был бы сейчас злой. А так — тоже злой, но целый, а не превращенный общественным транспортом в потную отбивную».

Где-то в девять зазвонил телефон.

— Алексей? Это Михин.

— Счастье-то какое. А я спать собирался.

— Да? В девять часов?

— Ты откуда звонишь, что-то шум и плохо слышно?

— Я тут в метро, как раз на станции, рядом с твоим домом.

— И что ты там делаешь?

— Мимо проезжал, собирался ехать на вокзал, чтобы отбыть в родные пенаты, да дай, думаю, позвоню.

— Позвонил?

— Да слышно плохо. Может, я возьму бутылочку пивка и зайду?

— Что ж тебе остается, если плохо слышно. Номер автобуса знаешь? Одна остановка…

— Найду, найду. — Михин быстренько повесил трубку, пока Алексей не передумал.

«Не было печали, так твою, — ругнулся про себя Леонидов. — Хорошо, что Сашка на даче, сейчас бы еще и попало».

Михин не заставил себя долго ждать, Алексей заподозрил, что тот звонил из телефона-автомата, что висит на углу соседнего дома, а вовсе не из метро. Вид у Игоря был просто восторженный.

— Сияешь? Значит, не письмо.

Михин вынул из сумки три бутылки пива, пошел на кухню и выставил их на стол:

— Продавщица клялась, что холодное.

— Ну да, это в лифте оно так нагрелось, а не в ее киоске. Поставь пока в холодильник и возьми там те две, что я принес.

— Вот, значит, как живут коммерческие директора? — Игорь оглядел небольшую кухню, мебель, оставшуюся еще со времен Сашиного первого брака, клеенку на столе, которой, часто промахиваясь по хлебу или колбасе ножом, Леонидов ежедневно наносил резаные и колотые раны.

— И что? Живут, не умирают.

— А чего так?

— Я же тебе сказал, что директор только с января этого года, до того был вроде тебя — опер.

— И как это тебе повезло?

— Спроси лучше, как меня угораздило. Слушай, Игорь, а ты женат?

— Нет, — с опаской ответил Михин.

— То-то я смотрю, не торопишься никуда. Давай я тебя с девушкой познакомлю, а? У меня на работе знаешь какие есть? Ох и девушки! Секретарша моя Марина — ну, ты видел…

— Да уж. Попроще ничего нет?

— Эх ты какой — попроще. Боишься, с расходами на такую жену тоже придется переквалифицироваться в коммерческие директора?

— Фирм на всех не хватит, — буркнул Михин, открывая пиво.

— А ты чего такой радостный-то? Убийцу нашел?!

— Я много чего нашел, вы только с философией этой…

— Кто «вы»?

— Ну, ты и твой писатель. Оба чокнутые. А мы люди приземленные, мы все ползком да по закоулкам, наши преступники за деньги убивают, а не потому, что хотят прославиться в истории на вечные времена.

— Кого ты там теперь в подозреваемые определил, а, Игорек?

— Не надо иронизировать, факты — упрямая вещь.

— Это потому, что упрямые люди их подгоняют.

— Я ничего не подгонял, просто по твоему же совету прошелся по тем местам, где Клишин родился и вырос, поговорил с соседями, знакомыми и так далее. Родители его действительно погибли в автокатастрофе года три назад, ты как в воду глядел, но интересно не это. Я про тетку, которая Клишина хоронила: эта мадам лет сорока пяти — женщина энергичная и жутко предприимчивая, замужем никогда не была, имеет дочку, все заработала сама, ни на чьи плечи никогда не опиралась, зато свое плечо всегда активно подставляла всем. Эта Вера Валентиновна имеет свой бизнес: несколько продовольственных магазинчиков. Так, павильоны, ничего солидного, но доход всегда был достаточно стабильным. До семнадцатого августа 1998 года. Цены на продукты резко подскочили вверх, закупочные тоже, умные люди закрылись на учет и пережидали, пока все утрясется, но продуктами-то торговать надо всегда, это же не утюги с пылесосами, а предмет повседневной необходимости. Наша дама сделала глупость, закупила по новой цене товар, а продать его по той же цене не смогла, потому что после цены снова упали. Сколько стоил, например, в сентябре килограмм рйса? До тридцати пяти рублей доходил. А масло подсолнечное? До шестидесяти рублей за литр.

— Ты у нас прямо как мать семейства — такие вещи помнишь.

— А потому что я живу не как ты. Обо мне женушка любимая не заботится, у мамы сестренки моей хватает с ее годовалым дитем, так-то. Представляешь, как многие тогда прокололись на этих продуктах? Особенно на кофе и всяких там макаронах. Вот с того самого августа наша Вера Валентиновна села в лужу. Где взять денег? Естественно, под проценты у тех, кто даст. А как отдавать? Короче, я так понял, что запуталась наша дамочка в долгах не то что как в шелках, а как во всех существующих на белом свете материях.

— Ну и ликвидировала бы свой бизнес.

— Да? Сначала надо заработать и рассчитаться с долгами. Те люди, которые легко деньги дают, так же без проблем умеют их с должников вытрясать.

— Ну а Клишин разве был богатым человеком?

— Знаешь, Леша, не бедным. Это с какой стороны на все дело посмотреть. Конечно, дела у него своего не было, но в остальном… Была у него раньше родительская двухкомнатная квартира в центре — он ее поменял на однокомнатную улучшенной планировки в новом районе с большой доплатой. Часть денег ушла на реконструкцию дачи: колодец вырыли, насос присоединили, чтобы ведра руками не поднимать, котел для отопления поставили, удобства с улицы в дом перенесли, но какой-то капитал остался на счету в твердой валюте. Плюс та однокомнатная, что в новом районе, плюс сама дачка недалеко от Москвы, заново отделанная, плюс машина, на которую наш писатель сам заработал пару лет назад или очередная бабенка купила… Это я не уточнял пока.

— Что за тачка?

— «Тойота».

— Не из дешевых. А почему я ее у дачи не видел?

— Я выяснил, машина на ремонте в сервисе. Писателю в правое переднее крыло не так давно какой- то идиот въехал, сейчас за счет этого клиента и выправляют, вернее, выправили давно. Клишин еще в прошлый вторник должен был машину забрать. Сложи-ка всю эту недвижимость плюс движимость и деньги на счету. Что получится?

— Должно быть, хватит долги Веры Валентиновны отдать.

— И останется, чтобы вытащить дело из той ямы, куда оно провалилось.

— Значит, путем простых арифметических вычислений ты, Игорек, сделал вывод о том, что в смерти Клишина была заинтересована его тетка? Завещание есть?

— Завещания нет. По закону она наследница, потому что родители умерли, законных детей нет, других дядей-тетей тоже. Она да Пашина двоюродная сестра — и все родственники.

— А если объявится завещание? Его искали?

— Завещание не всплывало. Значит, есть мотив, четкий, стандартный, тот, который мне по душе больше, чем какие-то философские бредни. Была у Клишина на даче женщина в тот вечер? Была.

— Тетка, по-твоему, была?

— Я думаю, что она. Надо проверить, есть ли у нее алиби на тот вечер.

— Вера Валентиновна тоже сейчас на даче где-нибудь?

— Да нет у нее дачи, продала прошлой осенью, нужны были деньги. Сидят сейчас с дочкой в Москве, наследство ждут.

— Ну, еще целых полгода.

— Заявление о вступлении в наследство можно уже сейчас подавать, не уверен, что она это уже не сделала.

— Что ж, Игорь, по твоим раскладкам выходит типичное убийство из-за денег? — Леонидов уже так напился пива, что его понесло: в голове стоял приятный туман, речь лилась легко, будто вода под напором из вовсю открытого крана, неумолимая пьяная логика строила ее так, как хотелось.

— Да, из-за денег. — Михин тоже осоловел от пива и от жары.

— А хочешь, я сейчас разобью твою теорию в пух и прах?

— Давай.

— Сколько у нас в стране населения?

— Ну, миллионов двести.

— Близко. А сколько среди них убийц?

— Ха!

— Не «ха», а доли процента. Получается, исходя из статистики, что способность убить другого человека — это аномалия.

— Ну, Леха, все в жизни бывает, можно в темном переулке пьяного с ножом повстречать и дать ему доской по башке, да так, что из него и дух вон.

— Правильно. Но сейчас я имею в виду убийство не спонтанное, не случайное, а тщательно продуманное и спланированное. Вспомни, как чистенько все было в доме Клишина: улики только те, на которые сам же писатель и указывает, свидетелей тоже нет. Если и есть — повязаны так, что не признаются. Ну, кто может такое совершить? Да еще разложить тело согласно описанию в книге? Кто?

— Псих.

— Логично. Или псих, или человек очень умный, который хочет стопроцентно избежать наказания. Там даже отпечатков его нет, уверен, что все стерто, есть только один прокол, кроме позы, но не о нем речь. Сейчас о том, что убийца — человек, без сомнения, умный, а разве умный человек не может сам заработать себе на достойную жизнь?

— Опять же, Леха, все в жизни бывает, есть и непризнанные гении.

— А я вот недавно в одном фильме слышал такую мысль, что если человек умеет что-то делать лучше других, то заработать большие бабки для него пара пустяков. Так будет такой человек убивать из-за денег?

— Будет, — упрямо заявил Михин, отпивая из кружки, в которую было налито пенистое пиво уже из той бутылки, что принес он.

— Почему? — обалдел Леонидов.

— А потому, что, может, он думает, что умеет лучше других убивать. Разве на таком таланте заработать нельзя?

— Браво, Михин, браво! Так ты дошел до профессионального киллера, только не думаю, что киллер будет травить кого-то ядом, читать философские бредни Клишина и выдавать себя. В этом случае все было бы замаскировано под самоубийство, нет никаких следов — дело бы закрыли. Я не знаю тетку Клишина, может, она и способна на такое, но только не из-за денег.

— Ладно, я тебе докажу. Хочешь, поспорим?

— Да что с тебя взять?

— Ну так, на ерунду.

— Нет, Игорек, спорить я не буду, потому что на днях ты должен получить очередной конверт с указанием на очередного подозреваемого и после этого завязнешь, проверяя новые улики Клишина. Тебе не до тетки будет.

— Что? Какой конверт?

— Обычный, как тот, в котором пришло первое продолжение шедевра.

— Да ни хрена! — Михин даже треснул кулаком по столу. — Я к тебе, Леонидов, не приду больше, ты эгоист себялюбивый, ты давишь мои версии на корню!

— Придешь, куда денешься. По моим расчетам, это будет в пятницу.

Михин вскочил и пошел к двери.

— Ты куда?

— Домой.

— Да сколько времени, видишь? Оставайся уж, в доме есть раскладушка.

— Меня здесь не понимают. Электрички до двенадцати ходят, а мне с утра на работу. Мы не бары и не коммерческие директора, потолкаемся и в народе… — Михин гордо вскинул голову и стал возиться с замком.

Алексей со вздохом открыл ему дверь.

— До встречи, Михин Игорь Павлович! — крикнул он вслед оперативному уполномоченному, который скатился по лестнице, не дожидаясь лифта.

Леонидов усмехнулся и отправился на кухню: в голове у него по-прежнему шумело, и, как это всегда бывает после пары бутылок пива, жутко захотелось есть. С тех пор как жена уехала на дачу, обычно он обходился на ужин бутербродами. Лезть в холодильник было бесполезно, на пустых полках лежали только засохшие куски. Дверцу Алексей открыл машинально, уставился в прохладное нутро с подозрением. Один из кусков оказался сыром, другой — полукопченой колбасой, засохшей до того состояния, когда она сжимается в два с половиной раза. Стояла еще какая-то кастрюля, он вынул ее из холодильника, замер над крышкой.

«Стой. Я ничего в ней готовить не мог, значит, осталось еще от Александры. Не надо открывать, ничего хорошего там уже быть не может — время свое дело сделало. Попадет. Приедет жена — и попадет. Надо открывать».

Он вздохнул и снял крышку: за слоем плесени сантиметров в пять ничего не было видно. Леонидов залюбовался на шедевр, созданный его безалаберностью. Плесень была жутко хороша: серо-зеленые оттенки так густо переходили один в другой, что в самом центре образовалось даже красивое бирюзовое пятно.

«Красиво как! Ах ты, моя плесенюшка! — умилился Леонидов. — Жалко губить, такая красота! Может, поставить ее обратно и подождать? Она вырастет, расплодится во всю кастрюлю, будет меня любить, узнавать, потом, в один прекрасный день, я научу ее говорить слово «папа» и буду показывать за деньги. Эх, классно будет! Аттракцион «Говорящая плесень» — и всю оставшуюся жизнь не надо работать ни в каком «Алексере». Но — попадет. Разве жена оценит? В лучшем случае заставит отмывать эту кастрюлю и заодно еще парочку других, а в худшем…»

Он даже зажмурился, представив себе, что будет в худшем, и так, с закрытыми глазами, залил плесень горячей водой из-под крана. Лицо при этом было у него такое, будто под водой гибнет заветная мечта и все будущее благосостояние. Когда Алексей глаза все-таки открыл, плесень оторвалась от той почвы, что ее породила, и плавала сверху, словно остров погибших кораблей, набухая и стремясь ко дну. Леонидов вздохнул, закрыл кастрюлю снова крышкой и поставил поближе к раковине, чтобы в следующий прилив энтузиазма отмыть этот злосчастный сосуд и не получить нагоняй. Спать он отправился на голодный желудок, решив, что потеря пары килограммов еще никому не вредила.

2

Михин не позвонил ни на следующий день, ни в пятницу. Алексей махнул на все рукой, доработал спокойно до выходных, спокойно уехал вечером на дачу. Затишье на всех торговых фронтах продолжалось, в столице в такую погоду остались только сумасшедшие и те, кого сильно прижали жизненные обстоятельства. Расположившись в саду на скамейке, Леонидов сначала даже и не понял, что в соседнем доме горит свет, потому что за работой забыл и о том, кому эта дача принадлежала, и о своей недавней вылазке на ее территорию. Только в половине одиннадцатого, любуясь светлой июньской ночью, он вдруг сообразил, что сбоку сквозь густые вишни красиво просачивается между черными полосами древних стволов золотистое расплывчатое пятно. Алексей приподнялся со скамейки и вытянул шею в сторону сияющего окна.

— Саша, а кто там? — спросил он жену.

— Никак не успокоишься?

— Соседи же, все равно придется общаться. Вдруг снова объявился какой-нибудь молодой да интересный, а я тебя одну оставляю на целую неделю.

— Да? Хочешь сказать, будто ревность? Чушь и никакого другого интереса.

— Клянусь! — Алексей тайно, по-детски скрестил в кармане пальцы, прикрывая свое вранье. Он стеснялся обманывать жену, но ложь была такой крохотной, что вполне могла разместиться как раз между носовым платком и ногтем указательного перста.

— Ну тогда ревновать отныне буду я, потому что вчера на соседнюю дачу прибыли две дамы: одна бальзаковского возраста, но прекрасно сохранилась, а другая просто юная особа в потрясающем купальнике.

— Что же так потрясает в этом купальнике?

— Минимум затраченного на его создание материала, конечно. Такой крохотный треугольничек на переднем пикантном месте, еще пара в районе груди и несколько веревочек. Даже нижнее белье сейчас менее откровенно.

— Ты становишься консервативной, жена Александра. Хочешь, тебе такой куплю?

— Боюсь, после вторых родов мне будет уже не до бикини.

— Ничего, будем вместе оздоровительным бегом заниматься. Так ты с ними познакомилась?

— Они не проявили желания познакомиться с соседями. Приехали, поохали по поводу выставленного окна и беспорядка, нашли пьянчужку из местных, который это окно на место вставил, выгребли грязь, вот и все.

— Интересные женщины?

— Я тоже женщина, как же я могу отзываться о существах такого же пола, тем более что сама уже не так стройна?

— Ты же у меня умница, и ты добрая.

— Да? А вот и злая.

— Да я сам завтра все увижу.

— Попробуй только!

— Да что ты, Сашка, честное слово! Я такой хороший муж.

— Когда тебя караулишь. Пойдем спать, ты устал.

Леонидов побоялся дальше проявлять любопытство и покорно побрел за женой в дом, тем более что комары уже достали. Этих врагов номер раз в период любимого времени года образовалось после наступления тепла такое множество, что не стало никакого сладу. Уж чем только не мазался Леонидов, хоть бы один из летучих подавился! Особенно взбесил его приборчик, якобы испускающий ультразвуковые сигналы и отпугивающий насекомых. Этот приборчик пищал на шее у Алексея так, что голова начала болеть, но комары не люди, у них мозгов нет, болеть нечему, и кушают они кровушку в полное удовольствие, не обращая внимания на то, что по технологии должны падать замертво.

«Жулики, все жулики!» — горестно вздохнул Леонидов, вздрагивая от очередного укуса в область ноги, и поспешно скрылся в доме.

…Увидел он этих двух дам на следующий день тайно от Александры, когда сделал вид, что интересуется парником в той части сада, где раскинулись вишни. Дамы торчали в саду, обе в купальниках, грядками не интересовались, ни своими, ни чужими, а просто принимали солнечные ванны. Два полотняных полосатых шезлонга вынесены были на зеленую лужайку перед крыльцом, ровная дорогая трава, похожая на ту, что искусственно покрывает престижные газоны, была примята алюминиевыми ножками и женскими ногами в пляжной яркой обуви. Купальники на женщинах тоже были яркие, и эти цветные аляпистые пятна создавали на изумрудном фоне такой торт-мороженое, что Леонидов поморщился. Старшая дама встала и прошла в дом совсем близко от забора, у которого затаился Алексей. Он разглядел очень хорошо и светлые, коротко подстриженные волосы, и стройную фигуру, ухоженную по всем правилам модных диет, потом загорелое золотистое лицо, дорогие темные очки и подумал, что на вид разница между теткой и племянником была куда меньше, чем одиннадцать лет.

Если старшая дама была еще хороша для своих сорока пяти, то младшая смотрелась просто как фея: тоже беленькая, стройненькая, немного полноватая в бедрах и весьма похожая манерами и очертаниями загорелого тела на энергичную маман. Она с шезлонга не поднималась, но Алексей и не жаждал подробностей: порода Павла Клишина была налицо, это были его тетка и двоюродная сестра.

«Черт, неужели Михин прав, а я дурак? Не было никакого письма, а эти дамы, приехавшие в дом, как хозяева, вполне реальны, и по их виду ни за что не скажешь, что беспомощны. Вера Валентиновна если и полезет в чужой карман, то не за словом, а за пачкой купюр. У нее такая походка, что любитель свободной охоты не подойдет — сразу видно женщину, которая в жизни все выбирает сама — и нижнее белье, и верхнюю одежду. Ладно, хватит, надо линять, а то Сашка застукает на этом вернисаже и обидится».

Через густые ветки было видно, как старшая дама вышла из дома, направилась к вишневым «Жигулям», четверке, открыла переднюю дверцу и нагнулась в салон. Алексей попятился было уже от забора, когда услышал нежный загадочный свист. Свистели не со стороны клишинской дачи, а гораздо правее, там, где от поселковой улицы прикрывали не очень целый забор засыхающие кусты сирени. Леонидов пошел туда, вспоминая, где в штакетнике есть дырка побольше. Как раз у этой дырки и торчал поникший Михин, не решаясь проникнуть на территорию, которую недавно отверг как место возможного посещения.

— Мы теперь калитки не открываем? — ехидно поинтересовался Леонидов. — Мы теперь решили через забор, только не за яблоками, а за чужими идеями, они слаще, чем недозрелые фрукты.

— Да ладно тебе.

— Что ж не позвонил?

— А я гордый.

— И сегодня?

— Сегодня уже нет. Письмо пришло, Леха. Теперь уже в Москве знают, кому пересылать, даже читать не стали.

— Да? И что в нем?

— «Смерть…», конечно. Продолжение следует.

— И в нем Клишин пишет, что не тетка на даче в тот вечер была?

— Не тетка, — вздохнул Игорь.

— Любовница?

— Ага. Жена ругаться не будет? Тут всего несколько листков, ты почитай, а я спрячусь.

— Ну, давай располагайся на зеленой травке. Тебя комары не кусают?

— Кусают. Откуда в жару столько тварей? А?

— Не знаю. И главное, все на мою территорию норовят, даже через дырку в заборе. Ладно, шутка, давай свою «Смерть…».

— Она у нас уже общая. — Михин протянул листки, запрятанные, как и прочие, в прозрачную папку.

Страницы были разложены по номерам, полученный на этой неделе отрывок начинался точно с того места, которым оборвался предыдущий.

Леонидов вынул последние листы и прочел:

СМЕРТЬ НА ДАЧЕ (ОТРЫВОК)

«Павел Клишин.

Ха-ха! Мне весело, честное слово! Шофер-дальнобойщик, подсыпающий цианистый калий в стакан с дорогим французским вином, — это мое изобретение, я его не продам даже за всю оставшуюся от остальных гениев мировую славу. Он даже не застал меня в постели с собственной женой, да и не могло там ее быть, в этой постели, потому что верхняя комната в тот вечер была занята. Конечно, я был когда-то неравнодушен к Любе — святая правда, но никогда не стоит воскрешать первую любовь, иначе в предмете, когда-то вызвавшем в твоей душе блаженный восторг, может найтись целая куча мелких гнусностей. Так, однажды в спившемся алкаше бывшая восторженная девушка-школьница запросто может узнать парня, которому в десятом классе посвящала романтические стихи.

Страницы юношеских романов надо закрывать сразу, после первого же прочтения, и никогда к ним; не возвращаться, тем более не пытаться дописать. Дело, конечно, было в Пашке, в моем сыне, которого я когда-то велел убить на первом же месяце появления в утробе матери, а он выжил, родился и стал моим вторым «я». Такое полное повторение может быть только случайным, хорошо, что я долго про него не знал, сын без моего влияния идет по моему пути, а это значит, что дорога верная.

Мы говорили в тот вечер о Пашке с Любой. Я сказал, что написал завещание, в котором все оставлю ему при условии, что он будет, как сам того желает, носить мое отчество и фамилию. Она согласилась, а что скажет этот ее амбал, меня интересует мало, потому что я знаю своего сына, как знаю себя: он не уступит. Любаша, правда, пыталась что-то сказать про моих родственников, которым все это нужно, а я так и не понял, откуда она узнала про Веру и ее денежные затруднения. Я категорично сказал, что Вера не получит ничего. Мне больно вообще всякое упоминание о ней, больно даже это слово употреблять не как имя, а как символ того, что человек принимает безо всякого доказательства.

О Вере я не хочу говорить вообще, не хочу говорить больше и о Любви, а до Надежды мы еще не дошли — рано. Надежда остается последней, так, что ли? Как смешно у меня получилось с женщинами — все три составляющие того, чем жив человек, налицо, а я помирать собрался. Вернее, уже умер, лежу теперь, вспоминаю. После своей смерти человеку остаются только цветные сны, целиком состоящие из воспоминаний жизни, самые мелочи становятся значимыми, каждый миг заново переживается вечностью. А что еще делать, если тела больше нет и новые поступки невозможны?

Сейчас я уже целую неделю пытаюсь вспомнить, как пахнет жасмин. Я любил это время года: май и начало июня, когда сначала во всем цветении доминирует желтый цвет, — это рождение, потому что от солнечного тепла появилась жизнь. Потом желтое сходит, облетает, появляется белый цвет, облаками окутывает все, начиная от яблонь и переходя на то, что зацветает позже. Ослепительная вспышка — и брачная чистота, а потом, уже после этой свадьбы, появляются и голубое, и розовое, и красное, и… Он пахнет не так, как желтый, этот белый цвет, не медом, но свежестью и тонкими оттенками тайны, которая заставляет замирать сердце от аромата любого цветка.

Вы не любите жасмин? Вы, наверное, любили розы. Все любят розы, и это так же скучно, как любить икру — общепризнанный деликатес. Любить цветок, старательно выращенный для того, чтобы в нужный момент за него отстегнули кучу бабок, — пошлость, которую в женщинах я никогда не любил. Почему все считают, что любить цветы — привилегия женщин? Вам я иногда их дарю, так почему бы мне не почувствовать, насколько хорош мой подарок? И не надо думать, что я жадный, ради бога — я могу нести в руках и эту орхидею в коробочке, похожую на составляющую могильных венков, которыми торгуют бабушки под праздник Пасхи. А вообще-то я жадный, раз с отвращением достаю из кармана кошелек, рассчитываясь за эту восковую спелость.

Нет, это я про жасмин, а вовсе не про жизнь, которая кончается так же внезапно и без согласия на то ее хозяина, как и происходит его рождение. Мы, увы, не властны ни в начале жизни, ни в ее конце — первого не просим, второго не хотим. А что такое середина, которая остается от арбуза, когда родители и червяки заботливо обкусали края, одни из благих побуждений, другие потому, что просто неразумные, созданные для этого природой твари? Самое сладкое и самое ненадежное, ибо уже не цепляется ни за что.

И все-таки я о жасмине. Об этих белых четырехгранных чашечках, аромат которых сравним только с красотой сонета, сложенного хорошим поэтом в честь достойной дамы сердца. Я таких не писал, но толк в них знаю. Гениальный творец таких сонетов — природа, которая слагает фарфоровые колокольчики ландыша, упоительные, как первый взрослый поцелуй; и объемную сирень, сладкую, сочную, пышную, как черничное мороженое, выступающее из хрупкого вафельного рожка; и дикий шиповник, похожий на румянец новобрачной, которая понимает, что это ее день и она самая прекрасная сегодня. Только сегодня, но — самая.

Жасмин — один из таких сонетов, я его перечитываю каждый год. Сначала перечитывал только запах, а потом, когда присмотрелся, — нежную гармонию белого с зеленым, понятную только ценителю неброских, но очень дорогих вещей. Это я намекаю на женщину, которую выбрал за белые волосы и зеленоватые глаза. Этот цвет глаз мне нравился всегда, еще с первого дня любви и до последнего дня моей жизни.

Что же делать, если человек навсегда остается привязанным к тому, с чем связаны самые сладкие в его жизни воспоминания. А она пахла почти так же, как жасмин, — упоительно. Пахли белые волосы, уж не знаю, крашеные или нет, во всяком случае, никогда не видел на ее макушке тех зловещих черных прядей, которые вылезают, когда женщина перестает следить за собой. Пахли ее наряды, яркие, броские, как и имя, не слишком популярное, но красивое — Алла.

Я еще остро помнил все, что было у нас с Любой, мне было года двадцать четыре. Числился я в то время в аспирантуре; надо же было где-то числиться, а в когорте великих писателей место пока не освободилось, пришлось довольствоваться написанием какого-то ученого бреда, чтобы дослужиться до званий и степеней. Мне эти степени, честно говоря, на хрен были нужны, но Аркадий Михайлович Гончаров, мой научный руководитель, который эту аспирантуру для меня и выбил, вцепился мертвой хваткой. Увы, всем нужны талантливые ученики. Кто, скажите мне, не мечтает похвастаться перед коллегами тем, что рассмотрел, вытащил из пустой породы и огранил настоящий бриллиант? Нет таких.

Я был тогда просто Паша Клишин — нищий аспирант, веселый парень и красивый мужик. Последнее в то время было наиболее для меня ценно, потому что помогало с деньгами на карманные расходы: каюсь, что с голодухи продавал свое тело в качестве манекена на показе мод. Десять лет назад индустрия моды в нашей нищей стране была на таких задворках, что о профессиональных манекенщиках-мужчинах и речи не было. Слава богу, размерчик у меня стандартный, ростом Бог не обделил, налицо мужественный греческий профиль, крутой подбородок и все прочие атрибуты героической мужской красоты, которая так подходит под любой костюм. Да, я их немало поносил, не гнушался иногда и ремеслом натурщика, часами стоя на помосте и наблюдая, как бездарно множатся мои черты на десятках мольбертов. Я тиражировал себя не из тщеславия, до сих пор помню, как на мое лицо в каком-то модном журнале того времени одна женщина поставила чайник у себя в кабинете. Чайник был горячим, и я понимал: что-то нужно было под него подложить, чтобы не испортить полировку стола, но чувство у меня было мерзкое, когда я лежал под ним со всеми своими мужественными чертами, от которых, когда его наконец убрали, остался только вечный ожог. Бр-р-р! Мерзко! О, бедные женщины на полиэтиленовых пакетах, как я вас понимаю! Ваши пламенные взгляды и великолепные тела ежедневно в гигантских количествах трутся о чьи-то ноги, трескаются, рвутся, прислоняются к грязным поверхностям. Где тут тщеславие, скажите мне? Кто их помнит? Когда у тебя в руках два пакета по пять килограммов, уже все равно, кто на них изображен: красивое тело, собор Парижской Богоматери или просто футбольный мяч.

Алла тоже была манекенщицей. В двадцать пять самое время спросить: «А что дальше?» Естественно, мы встретились на каком-то показе: я в очередном костюме и она в вечернем платье с бездарным волнообразным декольте. Единственный плюс от моей эпизодической карьеры манекенщика — хороший вкус в одежде. Я оценивал ее не по броскости и яркости, а по удобству. Что толку в вещи, которая где-то сползает и все время вызывает чувство неловкости? Вот если ее не чувствуешь и она в то же время красива — это да. Но таких я ощущал на себе мало, очень немногие хотел иметь для себя. С Аллой мы разговорились первый раз именно об этом: о ее платье, про которое я сразу спросил, удобно ли в нем ходить и не вываливаются ли при каждом шаге плечи. Плечи действительно вываливались, а вместе с ними и начало восхитительной высокой груди, которую я оценил, даже ее еще не касаясь.

Алла никогда не была дурочкой, это ее счастье. А мое? Это был расчетливый роман: она искала себе мужа, я никак не искал жену, но обоим хотелось появляться вместе в людных местах блестящей, очень красивой парой и наслаждаться опытностью друг друга ночами в ее крохотной комнатке в коммуналке. Эта комнатка досталась Алле при размене с бывшим мужем, деспотом, жутким ревнивцем и неудачником, как она всегда утверждала. При размене однокомнатной квартирки он получил такую же комнату в коммуналке, свободу от своей ревности и красавицы жены, а Алла — возможность для более удачного брака. Но я был не вариант, у меня не было даже своей собственной однокомнатной квартирки. Жил с родителями, подрабатывал телом и писал книги, которые в то время, естественно, невозможно было издать. Тогда издавали только книги причисленных к кормушке, а не то, что население желало бы читать. О времена! Как хорошо, что вы канули в вечность и у каждого марающего бумагу теперь есть шанс.

Так вот, я со своим цветком жасмина наслаждался этими ночами и не думал ни о будущем, ни о том, какой эта история будет иметь конец. Все произошло до банальности просто: я познакомил Аллу со своим научным руководителем, тогда еще кандидатом наук, но с докторской перспективой, с Аркадием Михайловичем Гончаровым. Ему было сорок, всю сознательную жизнь он занимался тем, что пытался доказать свое родство с семьей Гончаровых, а через них и с Александром Сергеевичем Пушкиным. Он был пушкинистом или пушкиноведом (я не знаток этих терминов) и все свои многочисленные научные работы высидел в архивах, как клуша из яиц высиживает выводок бестолковых цыплят. Большинство этих яиц, на мой взгляд, были тухлыми, цыплята не выжили, сдохли после первой же публикации, но это не мешало Аркадию Михайловичу с гордостью называть число напечатанных работ.

Состоять преподавателем МГУ и подающим перспективы кандидатом филологических наук было весьма престижно. Гончаров имел и шикарную квартиру, доставшуюся от родителей, и автомобиль «Жигули», и дачу, и командировки в соцстраны на семинары и сессии (опять же не силен в терминологии) — одним словом, полный джентльменский набор того времени, с которым можно было покорить сердце любой дамы. Умная Алла свою выгоду поняла сразу: это был Брак именно с большой буквы, и счастье, что Гончарова до сорока лет еще не подхватила какая-нибудь золотая рыбка с челюстями акулы-людоеда. Вернее, он был так поглощен своим предполагаемым родством с прекрасной Натали, что долгое время не замечал других женщин. Но Алла! Я не знаю, что там было с Гончаровой, но белое с зеленым кого угодно сведет с ума, если оно еще и пахнет как жасмин.

Я, смеясь, наблюдал за этим романом: за ужимками Аллы, ее приемами, с помощью которых женщина привязывает к себе мужчину, за его непониманием сначала и откровенным рабством в конце. Хотите сказать, что я ревновал? Нет. Я изучал, ведь это действительно было весело. Гончаров еще так смешно тушевался передо мной. Ведь Алла была моей девушкой, а я подыгрывал обоим, изображая разбитое сердце бедного Пьеро, но в душе хохотал.

И она его на себе женила, господа! Пятнадцать лет разницы между женихом и невестой, когда мужчине сорок, еще не кажутся такими удручающими. Мужчины стареют рано, если они жрут все подряд, пьют и не бегают трусцой по утрам, а особенно если они не поднимают в жизни ничего тяжелее ручки и, вместо того чтобы один квартал пройти пешком, садятся в собственный автомобиль. Ну, еще и эта гнилая голубая кровь, эта наследственность, которая губит здоровье потомственных интеллигентов, из которых никто не знает, что такое свежий деревенский воздух, здоровая зелень прямо с грядки и парное молоко. Город — это вампир, вся жизнь уходит в заковавший его камень, а дыхание превращается в парок выхлопных газов. Представьте, что стало сейчас с этим ее профессором, и попробуйте обвинить молодую еще женщину в прелюбодеянии. Это не прелюбодеяние, а ошибка природы и, конечно, самой Аллы.

Но это все было потом, через десять лет, а тогда счастливая невеста и стремительно лысеющий жених шли в загс, окруженные цветами, толпой знакомых и перспективой безоблачного счастья, как деревья дымкой в начале мая. Конечно, эта юная листва облетела быстро, наступило и лето, и осень, и забытый Паша Клишин снова понадобился даме, бросившей его когда-то ради Брака.

За эти десять лет я прибавил и в весе, и в цене: машинка у меня «тойота», квартира стала своей, дачку я сам для себя отделал так, что предпочитал жить в поселке и осенью, и ранней весной, не считая лета. Аллочка тоже не растерялась, когда муж медленно, но верно начал идти ко дну. Она стала усиленно карабкаться на тот гребень волны, который вынесла к берегам родины западная индустрия моды. Иными словами, понадобились и наши, отечественные кардены, чтобы было кого вписать в летопись знаменитых имен. По-русски вписать, разумеется. Конечно, Алла была просто умна, но никак не талантлива, ее модели не отличались полетом фантазии, только добротностью и прочностью. Этакая приземленная попытка почувствовать себя авиалайнером. Такая романтичная с виду женщина была начисто лишена пресловутого романтизма во всем остальном. Я видел ее коллекции и, честно скажу, решил для себя, что без них никто ничего бы не потерял.

Года четыре назад она открыла собственное ателье, не процветающее, но вполне стабильное, регулярно проталкивает свои работы на какие-то показы, иногда они даже проходят, но славы на этом поприще ей не снискать. Все-таки для славы нужно что-то еще и от Бога.

Но не о финансовых проблемах Аллы здесь речь, а о том, что она начала стареть. Когда женщина по годам переходит в четвертый десяток, она начинает ценить то, чем когда-то разбрасывалась. Стройная фигура, тело, которое раньше было упругим, требуют осторожного с собой обращения и неустанных забот, как и кожа на лице. Молоденькие и изящные откровенно обнажают то, что сорокалетние предпочитают прятать. Конечно, Алла и сейчас красавица, но она смертельно боится старости.

Чем красивей женщина была в молодости, тем больше ей есть что терять. Дурнушки спокойно относятся к своему возрасту, для красавицы каждый прибавленный год — это трагедия. Они с отчаянием смотрят на сморщенных старух и прикидывают мысленно, какими они были лет сорок назад. А ведь это грозит всем!

Все эти годы я поддерживал отношения со своим бывшим научным руководителем, ведь он по-прежнему считает меня своим учителем. Я заходил к ним, часто видел Аллу и прикидывал так, между делом, когда же она снова захочет попасть в мои пламенные объятия. Интересовало меня это мало, я не держусь за женщин, особенно за таких расчетливых. Они интересуют меня только в качестве экспериментальных белых крыс: чистенькие, сытенькие, с розовыми лапками и здоровыми инстинктами. Для того чтобы эксперимент прошел успешно, мне даже особых усилий не требовалось, не надо было постоянного присутствия, долгих пламенных речей и поцелуев украдкой. Я решил все сделать в чистом виде, пусть, мол, само зреет под плотно пригнанной крышкой в колбе, пока не взорвется. Требовалось только изредка появляться в их доме при полном параде, на их даче в обтягивающих плавках и бросать на хозяйку нежные многозначительные взгляды.

Лет пять Алла терпела, все-таки она умница, потом взорвалась так, что я сам испугался обрушившейся на меня горящей кровли. Если красивая женщина еще и умна, она своего добьется. Алла подловила меня однажды на собственной даче и разразилась страшными клятвами, что только меня любила, что страдала все эти годы, каждый день жалела о предательстве и сделанном выборе, раскаивается и готова принадлежать только мне, единственному, раз и навсегда. Если бы я ее хоть немного любил, она остыла бы через месяц, но я просто пользовался, потому что под рукой всегда надо иметь женщину, с которой полезно разрядиться, а какую-нибудь мымру я не хочу, они меня не возбуждают.

Вообще-то я человек спокойный, страсть копится во мне неделю, иногда две, но если не получает разрядки, я становлюсь одержимым. Мои сны делаются беспокойными, я возбуждаюсь от поправленной тайком на плече бретельки у случайной прохожей девушки, прижавшейся нечаянно женской груди где-нибудь в магазине, длинной юбки с разрезом, в котором мелькает что-то такое, что непременно хочется познать. Манит только то, что тайно, скрыто, — не обнаженные тела и не откровенная порнография, а интимный взгляд, поправленный ненароком чулок и высокий каблук, выглядывающий из-под платья. Я не люблю откровенность, мне обязательно надо срывать с чего-нибудь покров, и тогда я могу воспламениться мгновенно и жаром своего поцелуя распять женщину на влажной кровати.

Алла знает правила моей игры, она женщина моей породы и никогда не просила того, что хочется взять. Мы не спрашивали друг друга, можно или нельзя, хочется или нет, мы вообще не любим слов, только страсть, после которой внутри становится удивительно легко и пусто и хочется только лежать, ни о чем не думать, верить в хорошее и просто жить.

Пять последних лет ее брака мы встречались по меньшей мере раз в месяц. Если бы мы жили вместе, нашей сомнительной телесной гармонии надолго бы не хватило — я это понимал, Алла нет. Она все хотела бросить своего стареющего профессора и соединиться со мной, но я не такой дурак, чтобы на ней жениться. Страсть к чьему-то красивому телу — это еще не любовь, просто здоровая потребность, обеспечивающая здоровый образ жизни. Но поселить у себя постоянно этот мелочный расчет, разговоры о деньгах, тряпках, подругах, которые получили в жизни больше, — это значит кончиться как личность самому. У Аллы какая-то нездоровая мания конкуренции со всеми красивыми и удачливыми женщинами, она себя постоянно с кем-то сравнивает, постоянно ревнует к тому, что другие смогли достичь, а она нет. Алла во всех ищет изъяны и, пока не найдет, ни за что не успокоится. Я тоже в какой-то мере предмет ее гордости: писатель, пусть неудачливый, но талантливый, красивый, — словом, такой любовник, которого нет у многих ее близких подруг и просто знакомых женщин, она готова меня убить, но только не потерять.

Понимаете, на что я намекаю? Конечно, Алла узнала про Любу и стала ревновать. И ко всему прочему за эти пять лет я очень от нее устал, да и разговоры о браке зашли слишком далеко. Да, я решил Аллу бросить, она, без сомнения, была против, мы ссорились, если можно назвать ссорой извержение двух вулканов, один из которых давно потух, а другой все больше кипит в своем чреве. С Любой мы встречались не для того, чтобы вместе спать, просто у нас был Пашка и были совместные интересы в издании моих творений. Но Алла поняла сразу все так, как должна была понять такую ситуацию ревнивая женщина: у меня роман, и я бросаю ее из-за другой бабы.

Алла стала за мной следить. В тот вечер она приехала на дачу с намерением помешать моему свиданию и устроила очередной скандал. Я с трудом уговорил ее спрятаться в спальне, пока не уйдет Люба. Алла топталась там, наверху, несомненно подслушивала, потому что я слышал и шорох, и шаги и понимал, что с этим надо кончать. Ужасный вечер! Я не знал, чья рука положит в стакан яд, и мучился от этого.

Потом Любу все-таки увез муж. Алла спустилась, и стала выяснять отношения. Тоска.

— Я все слышала: у тебя еще и внебрачный сынок есть, — кричала Алла. — А чего это ты о наследстве заботишься, Паша, не помирать ли собрался?

— Когда имеешь дело с тобой, всего можно ожидать.

— А мне что ждать? Мне? Тридцать пять лет, муж — старый идиот, детей нет, любовник мечется, как крыса в мокром трюме, и норовит дать деру. Паша, я тебя не отпущу. Я тебе тоже могу ребенка родить, хочешь?

— Такого не родишь.

— Это почему? — заносчиво фыркнула она. — Эта корова смогла, а я нет?

— Эту корову я любил, а такие дети, как Пашка, получаются только от большой любви. Тебе же вообще лучше не рожать. Таким женщинам иметь детей противопоказано.

— Каким «таким»?

— Ты для себя живешь, для своей фигуры, тебе не пережить ни пятен на лице, ни раздутого живота, ни боли. А ребенка кормить? Ты, своей великолепной грудью? Что останется от этого сокровища через несколько месяцев после того, как ею попользуется твое же дитя?

— Давай просто тогда жить вместе.

— Да не сможем мы просто жить. Поищи себе другой предмет гордости, сделай коллекцию, способную потрясти мир, сотвори чудо. Я даже готов дать несколько идей, лишь бы ты от меня отвязалась.

— Идей? Да что ты понимаешь в моде?

— Я понимаю в красоте. Эти твои последние полосочки вдоль и поперек на всем протяжении показа меня просто перевернули внутри: думал, что вырвет.

— Мерзавец! — Алла позеленела почти так же, как ее великолепные глаза.

— Тебе давно надо было спросить у меня, что такое настоящие чистые линии, я все-таки большой специалист по части того, что в женской одежде возбуждает мужчин.

— Ты сам, как баба, с этими твоими цветочками, стишками, непрактичностью и возней на кухне, которую я терпеть не могу!

— Потому что ты не баба и никогда не будешь ею, даже если и случайно родишь. Впрочем, что я говорю, как это ты да родишь случайно, у тебя сколько там вперед расписано, год, месяц? Поделись опытом, как запланировать свою жизнь, чтобы от тебя не сбежал мужчина?

— И зачем я за тебя замуж не вышла десять лет назад?

— Да ты что, смеешься? Я сам, своими усилиями выдал тебя за этого профессора, я вас познакомил, я ему про тебя рассказывал, подогревал интерес, я облегченно вздохнул, когда вы наконец поженились, и следил за вами и думал, насколько тебя хватит. А сейчас мне просто надоело, я понял, что в тебе больше ничего интересного нет, все будет повторяться по кругу, пока ты окончательно не превратишься в старуху

Последнего Алла уже не могла спокойно пережить, напоминание о грядущей старости начисто лишало ее самообладания.

— Ты во мне умудрился оскорбить сегодня всех сразу: и мать, и женщину, и модельера. У тебя талант, Паша. Я терпела, я выслушала все, но надо знать, каких стоит наживать себе врагов, а каких нет. Прощай.

— Погоди, выпей рюмку вина на дорожку, я сейчас тебе налью.

— Принеси лучше мой сотовый, я забыла его наверху.

— С удовольствием. Не хочу, чтобы это был повод ко мне вернуться.

Я поднялся наверх, в спальню, никакого сотового там, естественно, не оказалось, а когда спустился переспросить, внизу уже не оказалось и самой Аллы. Все исчезло из моей жизни как миф, все, кроме бокала с вином, из которого я потом отпил, чтобы успокоить нервы, — все-таки скандалы с такими женщинами бесследно не проходят. В середине груди вдруг кольнуло и заныло: кому не жалко десять лет своей жизни, которые испортила такая бабенка?

Интересно, куда она дела ампулу с остатками цианистого калия? Сунула в кармашек своей модной сумочки? Конечно, туда, где лежит ее старая помада и носовой платок. Алла педантична, она выбрасывает использованную тару только в урну, а никакой урны поблизости нет, а в Москве она забыла обо всем, кроме нашего последнего разговора. Поэтому я просто уверен, что эта ампула до сих пор лежит в ее сумочке, хотя яд в ней давно уже разложился и стал безобиден, как обычный уж, по виду похожий на змею, но без всякой отравы в шипящей пасти. Кто же еще может убить таким способом, как не женщина, вспомните об этом. Если бы Алла подумала немного и успокоилась, вряд ли она стала бы меня травить, зачем? Кроме хлопот, моя смерть ничего не прибавит и не убавит в ее жизни, просто она сделала это в порыве отчаяния, сам спровоцировал, каюсь, но уж больно мне не терпелось отправиться на тот свет. Зачем? Об этом я еще скажу, а пока отдаю в руки правосудия женщину, которая должна понести наказание хотя бы за то, что не способна понять, зачем живет…»

— Да. Зачем живет? — Леонидов положил пальцы на глаза и надавил слегка, так они болели от чтения на ярком солнце. — Когда пришло?

— В пятницу.

— Почему не позвонил?

— Не поверил. Откуда ты узнал, что будет письмо?

— Должен же у этого шедевра быть конец.

— А что в конце?

— Истина.

— Значит, никакое расследование вести не надо, надо только получать эти странные послания с того света и следить за развитием событий?

— Ну, улики проверять надо. Что ты сидишь? Беги, хватай, ампула там есть, я не сомневаюсь. Выяснил, где эта Алла живет?

— Выяснил. Кстати, письмо отправлено как раз из того района.

— Да некстати оно оттуда отправлено. Кто это сделал? Сама Алла? Ревнивый профессор? Зачем? Столько лет носил рога и решил наказать жену? Проверяй, проверяй, Михин.

— Слушай, Леша, поедем со мной туда?

— Куда?

— К этой Алле. Раз ты уверен, что ампула там есть, значит, мы ее и изымем. Я выдам тебя за понятого, хочешь?

— А ты думал о том, откуда ампула там взялась, в этой дамской сумочке?

— Откуда?

— Есть у меня мысль, только это похоже черт знает на что.

— Так поедем?

— А жена? Ты соображаешь, что будет с Александрой, если она узнает, что я опять умчался лезть в чужую жизнь, как она называет мои походы совместно с тобой и Барышевым.

— Что, мне одному?

— Во-первых, никого в этой профессорской квартире нет сейчас, они на даче, как все нормальные люди в такую жару. Где у них дача, ты не знаешь, поэтому вношу единственное рациональное предложение на данный момент.

— Какое?

— Завтра вечером, а именно в воскресенье, я уеду отсюда часов в семь, опять же как делают все нормальные люди, мы с тобой встретимся у ближайшего к дому этой Аллы метро и заедем в профессорскую квартиру. Надеюсь, что дама работает и отпуск в июне не берет, опять же как все нормальные люди.

— Что ты заладил: «Как все нормальные, как все нормальные…»

— Потому что в такую жару можно думать только о речке и читать только этикетки на прохладительных напитках.

— Значит, завтра встречаемся, во сколько?

— Я думал, ты не такой настырный. В девять, раньше не доеду. Где?

— Метро «Преображенская площадь».

— Да, тогда пораньше надо выезжать. А сейчас линяй отсюда и беги купаться на пруд, не зря же ты ехал в такую даль.

— Какую даль? Я живу в местном районном центре, к тому же у моей мамы дача тут неподалеку.

— Похоже, все знакомые и подозреваемые сейчас здесь, поблизости. Сашка идет! — Леонидов откатился от кустов к парнику, Михин исчез за забором.

Жена Александра шла по саду, вглядываясь в высокую траву, не лежит ли где, уставившись голубым взором в небо, любимый муж.

Любимый поспешно схватил молоток и стал прибивать оторванную ветром пленку к деревянному столбу теплицы.

— Поздно, Леонидов, поздно.

— Ты о чем, дорогая?

— Не надо делать вид, что все это время ты работал в поте лица.

— А разве не видно?

— Вот именно: не видно. Тунеядец.

— Разве я не спасаю твой парник?

— Ты его сейчас доломаешь. Опять лежал мечтал или строил цепочку логических размышлений?

— Сашенька, я просто задремал. Давай поговорим лучше о погоде, самая мирная тема.

— Что о ней говорить? В Анапе плюс двадцать шесть, у нас плюс тридцать.

— Вот видишь, как замечательно: все престижные курорты в июне этого года климатически переместились в Московскую область, не надо никуда ехать, деньги тратить, тем более что мини-море за забором, цены на фрукты такие же, как на юге.

— Зубы заговариваешь, Лешечка?

— Радуюсь, что ты у меня такая свеженькая, загореленькая, пупсик ты мой, дай поцелую. — Он полез к жене, забыв и про Михина, и про страницы «Смерти…», присланные неизвестным лицом, и про свои плохие мысли о том, что жизнь ничего не стоит, если кроме работы ничего в ней нет, — просто погрузился в родной запах ландышей и губами ласково попробовал вкус золотистой загорелой кожи.

3

Случилось так, что соседские дамы сами напросились на знакомство. Это знаменательное событие произошло воскресным утром, когда Алексей спокойно возился со своим парником. Старшая дама крикнула ему через забор:

— Мужчина, эй! Послушайте, мужчина!

— Это вы мне? — Леонидов уже начал привыкать к обращению «господин» и хотел даже преподать даме урок хороших манер, но тут вспомнил, что на нем нет ни костюма, ни галстука, одни только спортивные трусы, да и те не из дорогого магазина, блеклые, рваные по швам. «Ладно, откликнусь и на «мужчину», не помру», — смирился он и повернул корпус к даме.

— Послушайте, вы можете подойти? — спросила та, уже приблизившись к вишням со своей стороны.

Алексей придвинулся поближе к забору, дама сняла темные очки, то ли из вежливости, то ли потому, что в тени густых деревьев было плохо видно. Глаза у нее оказались, как две стальные пули: серые, литые и того калибра, который бьет наповал.

— Что-то случилось?

— Вы не могли бы показать, как включается насос, я не знакома с такой техникой.

— Грядки полить хотите?

Дама своими металлическими глазами намертво пришила Леонидова к забору:

— Хочу принять душ. Если вы еще не успели заметить, то сегодня жарко.

— А тут пруд рядом, народ купается, ничего.

— Я купаюсь, — дама выделила последнее слово, — только в море. К пиявкам в эту рыжую глину лезть не хочу.

— Зря. Говорят, что глинистая вода целебная, нечто вроде грязевых ванн. Грязевыми ваннами на курортах-то не брезгуете?

— Так вы можете включить насос? — Дама начала терять терпение.

— Могу. Ничего, если я через забор к вам перелезу?

— Если это ваш стиль жизни — ради бога.

Насчет стиля жизни Леонидов было усомнился, но выдавать себя не стал, вскарабкался на колья.

— Не беспокойтесь, не сорвусь, — выдохнул он и кулем свалился к ее ногам, обутым в пляжные модные шлепанцы на высоченной платформе.

— Алексей Алексеевич.

— Вера Валентиновна, — неохотно процедила дама и пошла вперед, снова закрыв темными очками мелкие морщинки возле глаз.

Насос включался просто, Алексей справился с ним быстро, Вера Валентиновна на это только пожала плечами:

— Благодарю. Вы — местный житель? Где в этой дыре находится ближайший магазин?

— Вообще-то я коммерческий директор крупной фирмы, — тщеславно заявил разозлившийся вконец Леонидов. Это был редкий случай, когда собственная должность вызвала у него упоение и желание положить упоминанием о ней собеседника на обе лопатки. — А магазин здесь в трех километрах, в ближайшей деревне, прямо по дороге поезжайте и не заблудитесь.

— Коммерческий директор? — Дама с сомнением уставилась на худое леонидовское лицо и его старые спортивные трусы.

— Фирма «Алексер».

— Соня, иди сюда, нам помогли включить насос! — тут же закричала Вера Валентиновна и Леонидов был мгновенно представлен белокурой дочке. — Сонечка, Алексей Алексеевич любезно показал, как включать этот жуткий агрегат. Кофе с нами не выпьете? — Ее тон стал таким, что Леонидов понял: дама умеет общаться не только с поставщиками, но и с клиентами.

— Благодарю, в другой раз. Жена не знает, куда я пошел, будет искать и волноваться, она у меня беременная, ей вредно, — злорадно сказал Леонидов, чтобы сразу обрубить все намерения дамы как-то связать его с дочкой.

— Жена? — Вера Валентиновна слегка осела.

— Вы заходите к нам запросто, по-соседски, чаю попьем, на мальчика моего посмотрите, поговорите с Александрой о своем, о женском.

— Так у вас еще есть дети? Вы такой молодой с виду, не подумала бы, что у вас дети.

— Это только с виду. Так заходите.

— Спасибо, воспользуюсь приглашением. — Дама почти потеряла к Леонидову интерес. — Соня, ты первая пойдешь принимать душ?

— Иди ты, мама, я еще позагораю.

Мама ушла, а Соня на всякий случай улыбнулась Леонидову, и он машинально подумал, что пора втянуть наметившийся живот. Инстинкты мужчины в таких случаях сильнее самосознания.

— Вы студентка, наверное?

— Так заметно? — Девушка вела себя уверенно с незнакомым мужчиной, слишком уверенно, чтобы стало понятным, что Соня из породы женщин, которые не создают лишних преград в отношениях с противоположным полом, а сами предпочитают крушить любые едва наметившиеся барьеры.

— И что вы изучаете?

— Сейчас модно быть ближе к экономике. Допустим, я изучаю менеджмент и маркетинг.

— И что вы после этого изучения собираетесь продавать?

— Я говорила об экономике, а не о торговле.

— Ну, экономить что собираетесь?

— Это у вас чувство юмора такое своеобразное, господин коммерческий директор?

— Слышали, как представился? Каюсь, тщеславен. Но ваша мама зато предложила чашечку кофе, а это, наверное, не каждому такая честь?

— А мне что предложить? — Соня откровенно прищурилась, ее глаза были гораздо светлее, чем у матери, но в них временами тоже закипала расплавленная сталь.

— Леша! — услышал со стороны своего участка Леонидов, — Леша, где ты?!

— Жена. — Деланно вздохнул он. — Улетаю.

— Не забудьте ей сказать, что просто включали насос! — крикнула ему вслед Соня.

«Ох и девушка, — сокрушенно охал Алексей, перелезая обратно через забор. — Красивая? Да все они красивые в двадцать-то лет».

Жена Александра встретила неприязненно, ее синие глаза потемнели до цвета грозового неба, она смотрела на мужа, вылезающего из-под ветвей, так, что он понял: будет ругаться.

— Саша, я включал им насос.

— Да? Такие беспомощные?

— Они женщины городские, привыкли, что вода льется, стоит только повернуть кран, их можно только пожалеть.

— А меня? Я какая? Одна живу здесь целую неделю и не зову никаких мужиков. Подумаешь, цацы! Дамы из высшего общества, а ты, как дурачок, и побежал, только тебе свистнули.

— Саша!

— Замолчи! Где ты болтаешься целую неделю? С кем?

— Да почему я должен оправдываться? — Он разозлился. Доконало не то, что подозревают, а то, что повода для ревности абсолютно не было. — Все беременные такие нервные?

— А все мужики такие сволочи?

— Да ты что? С чего завелась?

— Если еще раз там тебя увижу…

— Ультиматумы будешь ставить?! А чтобы не убежал, будет двое детей? Все бабы так делают: свяжут по рукам и ногам, потом права качают.

— И ты после этого?…

— Уеду после этого. Дура!

Он побежал в дом за брюками, Саша заревела в саду, Леонидов не мог поверить в то, что эта истеричка — его любимая жена, психанул, сел в машину. Мотор взревел, «Жигули» вылетели из ворот, краем глаза Алексей заметил, что жена за ним не бежит и останавливать не собирается.

«Дура! Ну и пусть. Сколько можно меня пасти? «Я тут целую неделю одна, мне никакие мужики не помогают…» А я там один, в такой жаре в этом дурацком городе вкалываю как проклятый, и вместо покоя по выходным эти истерики, надо мне? Друзья через забор пролезают, на женщину другую не посмотри. Что я, не мужик? Дура!»

…До вечера он болтался по Москве, поехал в центр, со злости зашел в итальянский ресторан пообедать. Одна девушка из прежней жизни, той, что была до женитьбы на Александре, показала ему этот ресторан, он сразу полюбил аромат горячей, заполненной чем-то острым и вкусным пиццы, запах пряных специй и этой неторопливой атмосферой покоя и томления. Он приезжал сюда потом и с женой, когда в «Алексере» стал больше зарабатывать, и теперь тоже сидел за столиком, но один, и злость проходила, утекая вместе со временем в прошлое, которое никто и никогда уже не сможет вернуть.

«Ладно, завтра поеду мириться, не разводиться же из-за ерунды? Развестись с Сашкой? Смешно. Она — моя женщина, вся моя, люблю и глаза ее, и волосы, и запах. Так почему? Наверное, нервная работа, усталость и плюс еще этот чертов писатель со своим шедевром…»

Тут Алексей вспомнил, что его в девять часов вечера ждет Михин у какого-то метро. Название метро он вспомнил с трудом после утренних событий, но раз обещал, надо ехать. «Может, дома еще у этих Гончаровых никого не будет?» — тоскливо подумал он.

Но та самая Алла дома была. Михин решил сразу брать быка за рога: позвонил соседям, пригласил понятых на случай обнаружения ампулы из сумочки Аллы Константиновны Гончаровой. Она сначала не поняла, в чем дело, пускать в квартиру никого не хотела, возмущалась, пробовала кому-то звонить. Потом села в кресло, закинула презрительно ногу на ногу, закурила длинную дамскую сигарету и заявила:

— Там все равно ничего нет.

Ампулу с разложившимися остатками цианистого калия нашли в том кармашке, в котором действительно, как и описал Клишин, лежали и старая губная помада, и носовой платок, пахнущий чем-то похожим на запах жасмина. Алла Константиновна замерла, уставилась на ампулу взглядом, таящим в себе больше грусти, чем отчаяния, но не плакала и не пыталась оправдываться: сидела, курила, ждала, когда уйдут соседи, расписавшиеся в протоколе. Захлопнув за ними дверь, опять села в кресло и достала новую сигарету из пачки.

— Ну и что теперь?

— Какие отношения у вас были с Павлом Клишиным? — Это спросил Михин, Алексей молчал, разглядывая женщину. Без сомнения, это была сильная женщина, она не рыдала по пустякам, не ждала манны небесной, внимания мужчин, а если и плакала, то в одиночку, по ночам, закрывшись с головой подушкой, чтобы даже стены не видели, какой временами она бывает слабой. Ее белые волосы были подняты над загорелым лбом, взгляд глаз, похожих цветом на стекло обычной бутылки, уперся в пепельницу, где лежали испачканные яркой помадой окурки дорогих длинных сигарет.

— А какое вам дело до моих отношений с Павлом Клишиным?

— Вы одна живете?

— Нет. С мужем и его племянницей.

— Где они сейчас?

— Муж в деревне пишет научную работу, ему нужна тишина, — с усмешкой сказала она. — Племянница на той же даче готовится к очередному экзамену в институте.

— Так откуда у вас эта ампула?

— Не знаю. — Она передернула плечами. — У меня нет таких лекарств.

— А это не лекарство, Алла Константиновна. — Михин посмотрел на Леонидова, нет ли у него вопросов к Алле, но Алексей молчал. — Это яд, которым отравили Павла Клишина.

— Да? И что?

— Он оставил письменные показания, в которых прямо указывает, что вы были в тот вечер у него на даче, поссорились с ним и бросили в бокал с вином яд.

— Я что бросила? Яд? В бокал с вином? Как романтично! Ах, Паша, Паша, милый мой, ты неисправим и повторяешься. Читала где-то уже про такое, только плохо помню. Да, миледи в «Трех мушкетерах» отравила Констанцию Буонасье. Но такие романы не про меня.

— А откуда тогда ампула?

— Не знаю.

— Но на даче Клишина вы были?

— Да. Была.

— За Клишиным следили?

— Что? Я ему не жена.

— Разве вы не ревновали его?

— Пашу? К чему? К тому, что он слишком красив, чтобы не иметь нескольких любовниц?

— А зачем на дачу поехали?

— Он сам мне позвонил и пригласил. Мои домочадцы, вернее, эти бестолковые чада, предпочитают скрываться в лесу от общества людей, а мне приходится у этого общества вырывать зубами кусок, да посытнее. Я тоже иногда хочу расслабиться, отдохнуть. Паша пригласил, я поехала, что ж тут такого?

— Зачем поехали?

— А зачем женщина, у которой муж на пятнадцать лет старше, еще и живет полгода в каком-то лесу, может поехать к молодому и красивому мужчине?

— Вы были его любовницей?

— Я люблю красивые и дорогие вещи, и я в состоянии их оплатить.

— Он брал у вас деньги? — спросил Алексей.

— Ну, скажем, не отказывался. Но не деньги — подарки, и весьма дорогие. Деньги брал один раз, на покупку машины, когда ему не хватило.

— Разве он ее купил не на гонорары?

— Смеетесь? Какие гонорары способны оплатить такую машину, как «тойота»? Это раньше писатели были обеспеченными людьми, а сейчас большие деньги платят только тем, кто уже прочно обосновался на литературном Олимпе, остальные же просто получают подачки, взять хотя бы моего мужа.

— А что ваш муж?

— Кто теперь будет издавать его работы да еще платить за них приличный гонорар?

— Много вы подарили Павлу Андреевичу дорогих вещей?

— Он того стоил. Очень красивый мужчина, приятно поддерживал любую беседу в компании, следил за собой, фигуру содержал в порядке, умел говорить весьма забавные вещи.

— Забавные?

— Это из той области чувств, которая для меня закрыта.

— Что вы скажете о вашей последней ссоре?

— А что вы хотите? Я приезжаю с определенным настроением, с определенной целью, а там какая-то корова выясняет с ним отношения по поводу внебрачного ребенка, потом еще вдобавок приезжает ее дебильный муженек, дело доходит чуть ли не до драки. Я сериалы по вечерам не смотрю, мелодрамы тоже не уважаю, но если захочется, куплю в киоске кассету и вдоволь изойду соплями. Зачем мне еще и видеть это в доме любовника и терять свое драгоценное время?

— Это вы звонили Солдатову домой и сообщили, что его жена на даче у Клишина?

— Кому звонила?

— Мужу Любови Николаевны.

— А почему это я должна ждать, когда этой бабе надоест беседа с моим мужиком и надоест ли вообще?

— Значит, вы из-за этого поссорились?

— Из-за чего ж еще? Я потом сказала Паше, что подожду другого раза, когда народу в доме будет поменьше.

— Они же уехали.

— Да? Но кто-то прятался в другой комнате, что рядом со спальней. Проходной двор, а не дача! — Алла опять передернула плечами и снова покосилась на пачку сигарет.

— Почему вы утверждаете, что рядом в комнате еще кто-то был?

— Это щитовой дом, а не вилла американского миллиардера. Перегородки такие, что можно просто громко дышать, а в соседней комнате все будет слышно.

— Значит, когда Любовь Николаевна и ее муж уехали, вы спустились вниз, выяснили отношения с Клишиным и тоже уехали?

— А что еще?

— Откуда же ампула?

— Это не моя. Я ее туда не клала. Послушайте, я же не идиотка, чтобы тащить домой эту дрянь, а не выбросить в ближайшие кусты?

— А замуж за Клишина вы не хотели выйти?

— Что?! Замуж? Прожить хотя бы несколько лет с его извращенной романтичностью, стишками и рукописями, которые он ежедневно уговаривает прочитать? Да я бы сдохла от тоски. Он же никуда не хотел вылезать из своего кокона, ненавидел публичное поглощение пищи, зрелище массовых народных гуляний и любые признаки толпы. Его слова, кстати.

— Зачем же тогда брал в подарок дорогие вещи?

— Для себя. Он себя очень любил, мой бедный Паша. Говорил о здоровой жизни в деревне, а сам обожал ежедневную ванну с пеной, которая непременно должна была пахнуть жасмином. Он бросал в стирку белую сорочку, поносив ее один день, полировал ногти и выщипывал волоски на бровях, которые портили ему линию.

— Линию чего?

— Этих самых бровей, чего же еще? Дорогой мужчина, одним словом. Мне приятно, конечно, было появляться на людях с ним, а не с этим моим старичком.

— Почему вы не разведетесь? — спросил неожиданно Леонидов.

— А вот это только меня касается. Я никогда не выворачиваю свою душу перед незнакомыми людьми. Паша покойник — про него теперь можно, но про живых моих сожителей узнавайте не от меня. — Она резко сдавила в пепельнице окурок.

— Скажите, вы оставляли сумочку в одной комнате с Клишиным, когда сами куда-то отлучались?

— Не помню. Зачем Паше моя сумочка? Ну, отходила к зеркалу красить губы, не таскать же ее с собой в ванную? Достаточно косметички.

— Мы выясним, откуда взялась эта ампула. А вы не отправляли недавно никакое письмо по просьбе Клишина? — Леонидов кивнул Михину, что пора уходить.

— Я ему не почтальон.

— Понятно.

Алла Константиновна вместе с гостями прошла к дверям, машинально взглянула в зеркало на стене прихожей, пальцами тронула кожу возле левого глаза, поправила выбившуюся прядь волос. Уже возле открытой двери Леонидов спросил:

— А вашу племянницу как зовут?

— Надежда Сергеевна Гончарова. Вы удовлетворены? Только нашу милую Наденьку не надо сюда приплетать, она девочка нежная, может и растаять, как Снегурочка.

— Боюсь, Алла Константиновна, что мы к вам еще придем.

Дверь за Леонидовым была с громким стуком закрыта, пожелание осталось без ответа.

— Ты про племянницу зачем спросил? — уже в машине вспомнил Михин.

— Потому что в жизни Павла Андреевича, по его словам, были и Вера, и Надежда, и Любовь. Веру с Любовью я уже успел повидать, а Надежда оставалась до сих пор туманной. А на что он надеялся, надо бы узнать.

— И ты думаешь…

— Пока ничего. Ничего, кроме того, что ампулу в сумочку Аллы Константиновны положил сам Павел Клишин.

— Зачем?

— Это дьявольский розыгрыш, цель которого я пока не понимаю.

— А если не Клишин положил?

— Тогда сам профессор или эта клишинская Надежда.

— Убийца может быть в этой семье?

— Еще как! Одна Алла чего стоит. Не женщина — Берлинская стена, четко отделяет Западную часть города от Восточной.

— Так ее же разрушили?

— Вот и сделай то же, что перестройка в свое время.

— А ты?

— Я и так сегодня, как идиот последний, с Сашкой поругался, нет мне прощения.

— Из-за меня?!

— Из-за своей дури. Ты давай ищи по маркировке, с какого химико-фармацевтического комбината могла взяться ампула и как могла попасть в семью Гончаровых.

— Это ж такая рутина!

— А ты праздника хотел? Вокруг этой ампулы все крутится, кто ее достал, тот и пирожок съел.

— А книга?

— Пока там слишком много фактов, которые не подтверждаются. Или Алла Константиновна врет. Ты узнай поподробнее об образе жизни этой дамочки.

— Ну, озадачил. Узнай, найди, проверь.

— Ты же у нас профессионал, а я так, просто погулять вышел. А кстати, я сегодня познакомился с твоей тетей.

— С какой еще тетей?

— Которую ты подозреваешь в убийстве Клишина.

— Уже почти не подозреваю.

— А зря. Нельзя так легко отказываться от того, что подсказывет тебе интуиция.

— Сейчас интуиция мне подсказывает, что будет метро, которое как раз на моей ветке. Ты притормози, Леша.

— Да я до вокзала тебя довезу.

— Не надо. Я не дама, ты не кавалер, я тебе и так должен каждый день звонить и говорить «спасибо».

— А я тебе? Брось ты считаться, Игорь. Это, по крайней мере, я в своей жизни совершаю добровольно и в любой момент могу отказаться, а от остального, увы, нет.

Он остановил машину возле метро, Михин вылез и побежал в ярко освещенное подземное чрево. На улице было еще удивительно светло, даже обильное электричество казалось лишним, так хороша была июньская ночь, сменившая прохладой еще один жаркий день. Алексей почувствовал, что устал сегодня достаточно, для того чтобы лечь спать и отрубиться, не предаваясь горестным мыслям о скандале с женой. Думать об этом не хотелось, потому что тяжело признавать свою неправоту, особенно если девушка, к которой приревновала жена, действительно понравилась.

4

Вечером следующего дня Леонидов ушел с работы часов в семь и сразу поехал в деревню Петушки просить прощения у жены Александры. Ехал он быстро, торопился и старался настроиться на миролюбивую волну семейного эфира. Вообще он чертовски устал, как уставал после каждого такого рабочего дня, прокручивавшего его наподобие центрифуги, как начисто выстиранное белье, и выжимавшего все до капли. Уже к обеду он бывал настолько выполоскан, что просто забывал события предыдущего дня, а к вечеру вылетал на улицу досушиться, чтобы утром хлебнуть новой грязи повседневных мелочных забот. Дорога в этом плане здорово успокаивала, она задавала мерный, убаюкивающий ритм, который единственный мог справиться со взбаламученными нервами.

Оказалось, что Саша его ждала. Она сделала вид, что сегодня — это только продолжение вчерашнего дня, без того куска, что муж провел в гордом одиночестве, и ни о чем не напомнила. Если бы не девять часов вечера и завтрашняя утренняя полуторачасовая дорога в Москву, Леонидов бы покаялся подольше, но сегодня просто буркнул:

— Извини.

На что Александра ответила своим обычным:

— Не будем ссориться, Леша.

Инцидент завершился вничью, стороны отужинали вместе с целью закрепления дружественных отношений. Подавали жареные окорочка с картофельным пюре, салат из свежей зелени с добавлением огурцов и помидоров и компот из сушеных яблок урожая прошлого года. Леонидов прослушал жалобы противоположной стороны на соседа справа, передвинувшего свой забор на десять сантиметров в сторону их участка, тетю Машу, разбавлявшую водой молоко, и вышел на крыльцо, сохраняя достоинство, чтобы все это осмыслить и в роли главы семьи вынести вердикт.

Неожиданно кто-то отворил калитку и негромко, но мелодично позвал:

— Алексей Алексевич!

— Это я, — отозвался Леонидов и попытался вглядеться в сумерки.

Светлая, приятных очертаний фигурка шагнула на территорию его дачного участка:

— Можно?

— Соня? — Он машинально прислушался, где там жена. Саша в доме укладывала спать Сережку: мыла ему ноги и собиралась на ночь зачитать очередную главу из жизни несчастного Буратино. «Ах ты, мой деревянненький», — с нежностью подумал Леонидов и встал с крыльца.

— Вас так хорошо с улицы видно, сзади свет падает, — пояснила Соня. — Не думайте, пожалуйста, что я за вами слежу.

— Жаль, — пошутил он.

— Вы завтра на работу поедете?

— Увы, без вариантов.

— Захватите меня в город: жутко не люблю электрички, а надо послезавтра экзамен сдавать.

— Я рано поеду.

— А я рано встаю. Я жаворонок, — нежно улыбнулась в темноте Соня. — Во сколько к вам можно подойти?

— К восьми. Пока доедем, как раз будет десять.

— А жена что скажет?

— Она так рано не просыпается, — неожиданно для себя сказал Леонидов, и ему стало почти стыдно за это маленькое предательство. «В конце концов, все это в интересах следствия», — мысленно утешил он себя, делая вид, что не замечает, какая у девушки замечательная фигура и еще более замечательные светлые волосы, свободно сейчас падающие волнами на покатые плечи. В сумерках плохо было видно ее лицо, но Алексей и без того помнил, какое оно юное и какая милая ложбинка стекает по упругому подбородку от нижней пухлой губы.

— Значит, я вас не подставлю? — Он почувствовал, как улыбнулась Соня.

— А в том, чтобы подвезти до Москвы соседку, разве уже есть криминал? — Алексей сам себя уговаривал, а Соня только засмеялась:

— Это уже зависит от жены. Я слышала, как вчера на бешеной скорости вылетела из ворот ваша машина, даже испугалась: кто это там решил, что «Жигули» можно использовать на наших проселочных дорогах как полноприводной джип. Вы в канаве не застряли?

— В канаве не застрял, — сухо сказал Леонидов и не стал выяснять, откуда Соня знает, какой привод у джипа, полный или не полный.

— Тогда до завтра?

— Спокойной ночи.

— Малыши, — добавила она и почти бесшумно скользнула обратно в калитку.

«Нет, это уже черт знает что: какая-то соплячка изображает из себя женщину-вамп, а я, как дурак, клюю на ее детские ужимки!» Он злился сам на себя и уже с ужасом думал, что завтра полтора часа предстоит сидеть бок о бок с этим карающим ангелом и пытаться не сморозить очередную глупость. Леонидов на всякий случай прикинул, а не улизнуть ли пораньше, часиков в семь, а потом наврать Соне, что вспомнил о неотложных делах. «Тогда она будет обязательно высмеивать в следующий раз и подкалывать над тем, что я хоть и хорохорюсь, но жену боюсь. Да не жену я боюсь, а то дурацкое положение, в котором могу оказаться: до сих пор женщины не слишком покушались на мою честь или я не слишком сопротивлялся во время этих покушений, потому что был не женат. Как себя вести теперь? Да что за черт, испугался, как невинная девушка первой брачной ночи. Может, и не надо ей от меня ничего, кроме как доехать с комфортом до столицы не в грязной электричке, а на переднем сиденье «Жигулей». Не «мерседес», конечно, и не джип, но и не заплеванный вагон, в котором работяги едут с утра на работу и режутся в карты, перемежая комментарии к дураку обильным матерком». Он почти успокоился от этих мыслей, пошел в дом. Саша только спросила:

— Ты с кем-то разговаривал?

— Соседка спрашивала, не подвезу ли я ее завтра утром до ближайшего метро.

Жена даже не стала уточнять, какая соседка и что ответил ей муж, а Алексей на всякий случай сказал:

— Ты не вставай завтра, я кофе с утра попью и поеду. Спите себе с Сережкой, а тебе вообще нужен отдых и покой.

— Ну да, покой. — Она странно на него посмотрела, ушла к телевизору, потом долго сидела в старом кресле, смотрела какой-то сериал.

«Сашка стала смотреть сериалы. Моя Сашка стала смотреть… Это что-то. Дальше пойдут сплетни о соседском дяде Мише, который напился и устроил скандал, потом детский вязаный носок. С ним она будет часами сидеть у этого телевизора. А потом начнутся бесконечные разговоры о ценах, необходимых покупках, ремонте в квартире, детских болезнях… Стой, Леонидов, стой. Иди спать, сделай хотя бы вид, что просто устал».

Он чмокнул Александру в щеку, ушел на террасу и вскоре заснул.

…Утром он не сразу вспомнил, что с ним едет Соня. Первым делом подумал, что сегодня надо срочно поговорить с Серебряковой об изменении прайса и разработке каких-нибудь новшеств в рекламной кампании: конкуренты объявили о розыгрыше призов дополнительно к покупкам. Леонидов понимал, что все это, конечно, блеф, что и это постепенно приедается, но надеялся на новые, свежие мысли своих сотрудников. От Серебряковой требовались «добро» и финансовая поддержка. Поиск новой идеи, которая помогла бы положительно повлиять на прибыли «Алексера», так занимал мысли Леонидова за утренней чашкой кофе, что он удивился, заметив у машины юную блондинку в модных укороченных штанах и темно-голубой трикотажной кофточке. Потом вспомнил, что это Соня и она сегодня утром едет с ним до Москвы.

— Доброе утро, — вежливо поздоровался он.

Соня кивнула, открыла правую переднюю дверцу машины:

— Можно?

— Да, едем уже.

Алексей сел за руль, аккуратно вывел «Жигули» из ворот на улицу: ломать забор больше не хотелось.

— Я закрою. — Соня выскочила из машины и побежала закрывать ворота.

Минут через десять, которые они провели в молчании, Соня спросила:

— С вами можно разговаривать?

— А почему нет? — удивился Леонидов.

— Ну, некоторые жутко не любят, когда их за рулем отвлекают разговорами пассажиры. А есть еще просто от природы такие молчуны.

— Со мной разговаривать можно, — разрешил Алексей.

— Тогда можно без Алексеевича и на «ты»? Тем более смешно обращаться на «вы» к девушке двадцати лет. Я же еще не старуха.

— Мне, например, тридцать четыре, — вежливо намекнул Леонидов.

— Как много! — засмеялась Соня. — Столько же было моему двоюродному брату, а он всегда оставался для меня просто Пашкой.

Разговор сразу стал Алексею интересен.

— Брату? Это не сосед мой, который недавно умер?

— Вы были знакомы?

— Я с ним нет. С женой Александрой они учились в одной школе, и даже имел место какой-то детский роман ее с твоим двоюродным братом. — Алексей и сам не заметил, как перестал говорить девушке «вы». Нет, с Соней абсолютно не чувствовалось никакой дистанции, как будто они были давно знакомы и даже вместе как-то пили за Новый год.

— А меня Паша вырастил. Я не маменькина дочка — братикова.

— А как же мать?

— Мать все время была занята своим бизнесом, меня отправляла к сестре, а там тоже все работали, кроме Пашки, вот ему и доставалось со мной сидеть.

— Не нравилось, наверное?

— Когда была маленькая, конечно нет. А потом, после того как мне исполнилось лет шестнадцать, мы очень даже сошлись.

— Так он был на четырнадцать лет старше?

— Ну и что? Паша — мой идеал. Если бы он не был моим братом, я бы его на себе женила, — похвасталась по-детски Соня.

— Ну, многие влюбляются в своих двоюродных. Я тоже когда-то жутко был влюблен в одну свою маленькую сестренку.

— Да? И разве не хотел жениться?

— Хотел. Но это все детство.

— Только не у меня.

— Знаешь, я видел школьные фотографии твоего двоюродного братца, — соврал Леонидов. — Он просто был красавчиком, а в твоем возрасте естественно любить именно таких мужчин. Еще обычно по каким-нибудь певцам убиваются или по артистам.

— Да? Не замечала за собой. Они все такие тупые.

— А ты умница?

— Не дура. Паша научил меня, что не надо бояться выделиться из толпы. Стадность — одно из характерных заболеваний моего возраста. — Очень взросло заявила Соня. — Все тащатся по одному кумиру, не потому, что его понимают, а за компанию, все носят одинаковые шмотки, говорят одинаковые глупости, одинаково доказывают родителям, что они уже не дети. В борьбе за свои скверные привычки дети за много веков не придумали ничего нового.

«Не думал, что смогу поговорить с Павлом Клишиным после его смерти», — усмехнулся про себя Леонидов и спросил у взрослого ребенка:

— Кроме умных мыслей, он тебя больше ничему не учил?

— Учил, — с вызовом заявила Соня. — Паша много рассказывал о мужчинах, о том, как ими можно управлять, что им нравится, а что нет, и как легко, например, соблазнить женатого человека.

— Ты для этого со мной в Москву с утра потащилась? Практикуешься?

— В Москву я еду потому, что завтра у меня экзамен, — спокойно парировала Соня, — а с женатыми мужчинами главное не спешить: они должны сначала разочароваться в своих женах.

«Бац, получил, Леонидов! Ай да Клишин, ай да сукин сын! Девочку как накачал! Ну почему он помер раньше, чем у меня появилось желание набить ему морду?»

— Ладно, раз ты мне даешь время, давай поговорим лучше о твоей индивидуальности.

— Что, не по себе?

— Сонечка, я все-таки намного тебя старше, и не надо думать, что всю жизнь был мужем и отцом. Совсем недавно им как раз стал, когда вольная жизнь надоела.

— А как же ребенок, который пойдет в первый класс?

«Черт, попался! Где она успела увидеть Сережку?»

— Ну, семь лет — это, считай, недавно, — выкрутился Алексей.

— Тридцать четыре минус семь получается двадцать семь, — вслух подсчитала Соня. — Если в среднем мужчины живут лет до шестидесяти пяти, то, считай, тебя еще во младенчестве зацапали. И полжизни не прожил свободным.

— Девушка, вы слишком откровенно себя предлагаете.

— А я себя не предлагаю, меня заслужить надо. — Соня закинула ногу на ногу.

«Черт, и кто придумал эту дурацкую обтягивающую модель? Раньше хоть явно не было видно, что там за зад, подумаешь — джинсы! Сейчас же все обтянуто: и это место, и все прочие…»

— Я вообще-то на работу еду.

— А не дашь ли мне свой телефончик? Жены все лето дома не будет, значит, свободным девушкам можно звонить.

— У меня с собой ручки нет.

— Я запомню. У меня память почти уникальная, особенно на цифры.

Леонидов даже не задумывался над тем, зачем назвал ей свой номер телефона. Остальную часть дороги они беседовали вполне мирно: о фильмах, которые он обожал смотреть, о работе, которую временами ненавидел, о Сонином институте и прочем — словом, обо всем, кроме Клишина. Алексей никак не мог найти повод возвратиться к обсуждению взглядов, которые пропагандировал покойный писатель. Тема эта была скользкой, потому что Соня сразу переходила на практическое применение тех постулатов о мужчинах, которые двоюродный брат заложил намертво в ее хорошенькую головку. А если учесть, что местами он был не так уж и не прав, то становилось так же неприятно, как тогда, когда хирург рассматривает предполагаемое место удаления аппендицита. Раздеваться до трусов Леонидову не хотелось, поэтому он решил болтать о чем угодно, только не о взглядах покойного на отношения женщин и мужчин.

Так они доехали до метро, возле которого Соня попросила остановить машину.

— Ты опоздаешь на работу, — сказала она тоном заботливой жены, от которого у Алексея мурашки побежали по коже. — Я выйду здесь.

— Что ж, до свидания, — нейтрально сказал он.

— Ты не сильно удивишься, если как-нибудь вечером я тебе позвоню? — Соня улыбнулась и, не дождавшись ответа, быстро захлопнула дверцу машины.

У Алексея осталось чувство, будто он кругами ходит вокруг капкана, который прекрасно видит, потому что он даже не присыпан ни землей, ни листвой, но не наступить на него уже нельзя.

Глава 5

ПАШИНЫ ПОКЛОННИЦЫ

1

В жизни иногда случаются весьма странные совпадения, про которые человек потом думает, что это вмешалась в череду событий сама судьба. Леонидов уже несколько дней ничего не слышал ни про Михина, ни про дело Клишина, ни про новые послания с того света. Он целиком окунулся в дела фирмы; недавно на Варшавском шоссе, в большом торговом центре, открылся маленький павильончик, в котором они начали торговать компьютерами и комплектующими наряду с обычным уже для «Алексера» ассортиментом бытовой техники. Прошел месяц, когда там началась эта торговля, но дело шло плохо, и Алексей решил сам заехать в магазин, познакомиться с сотрудниками и попытаться выяснить причину плохой продажи их товаров. В четверг, во второй половине дня, он поехал туда и до вечера разбирался с делами. Часам к шести, присматриваясь к посетителям, которых летом и так было не слишком много, он заметил эффектную светловолосую женщину в модном костюме, которую и в толпе трудно было бы не отличить.

Алла Константиновна Гончарова в сопровождении довольно бесцветной молодой особы с надменным видом рассматривала выставленный на витринах товар.

«И чего ее сюда занесло?» — успел было подумать Леонидов, как Гончарова сама его заметила. На лице женщины отразилась целая гамма чувств, начиная от удивления и брезгливости и заканчивая предприимчивостью. Наверное, из-за этого последнего она и подошла.

— Здравствуйте. Извините, что никак не вспомню вашего имени-отчества…

— Леонидов Алексей Алексеевич.

— Да, именно Алексей Алексеевич. Вы тоже что- то покупаете?

— Работаю здесь в некотором роде.

— Вот как? Разве вы не милиционер?

— Нет.

— А тогда, в моем доме?

— Просто подвез своего друга капитана Михина и зашел с ним, не сидеть же в машине?

— Мне так не показалось. Вы вели себя так…

— Извините. Когда-то я был оперуполномоченным, старые друзья иногда обращаются за помощью, но к моей нынешней профессии это не относится. — Он крутился как мог, Гончарова смотрела с недоверием. — Ну, честное слово, я здесь работаю. Хотите, я вам помогу выбрать товар?

— Хочу, — сказала Алла Константиновна с вызовом. — Наде необходимо модернизировать компьютер. Конечно, они с мужем не бог весть что ваяют, но в перспективе… Сейчас так модно: все эти пентиумы вторые.

— Уже третьи.

— Что? Ну да, пусть третьи, и еще этот Интернет. Сейчас все увлечены Интернетом, там все на этих серверах, и по телевидению без конца упоминают. Какой-то электронный адрес, где можно все вышеизложенное посмотреть.

— И вы хотели купить модем?

— Модем? Что это такое? Он нужен?

— Ну, для того чтобы выходить в Интернет, конечно. Какой у вас компьютер?

— Просто пентиум, кажется, без всяких цифр.

— Тогда не слишком просто сделать из него второй и третий.

— Но можно?

— Можно все, но за какие деньги?

— Я располагаю средствами.

— Тогда советую купить новый компьютер, а старый будет для того, чтобы ваш муж с племянницей не гоняли друг друга от компьютера, когда обоим приспичит что-то писать.

— Вот теперь верю, что вы тут продавец, — рассмеялась она. — Кстати, с племянницей моего мужа не знакомы? Это и есть Надежда Гончарова.

Леонидов посмотрел на девушку. На вид ей тоже было лет двадцать с небольшим, как и Соне, но она, очевидно, формировала свое мировоззрение под влиянием другой личности, не Клишина. Во всяком случае, в тени своей тетки ее не было заметно совсем: тоже блондинка, но пепельная, не платиновая, бледненькая, минимум необходимой косметики, стандартное молодое лицо, обычные джинсы и футболка, волосы собраны в хвост резинкой. Леонидов почему- то вспомнил эти страницы у Клишина, который так долго мечтал подобную резинку снять с волос любимой девушки.

Надя смотрела на него с вопросом, с чего вдруг такой интерес появился к ее невзрачной персоне? Тетка помогла:

— Надя, Алексей Алексеевич от своего друга-милиционера наслышан о загадочной смерти Павла Клишина. И он меня, кажется, подозревает, — засветилась кокетливой улыбкой она. — Вы, похоже, играете в частного сыщика?

— А что делать? Жизнь так скучна. Знаете, светские мероприятия мне не очень-то по карману, развлекаюсь как могу. — Он поддержал кокетливый тон. — Так помочь вам с компьютером?

— Вы меня почти уговорили: я готова купить новый, и именно у вас. Не обманете меня?

— Такую женщину, упаси боже!

— Я все больше и больше верю, что вы не милиционер.

— Разве милиционеры не умеют говорить комплименты?

— Они вообще ничего не умеют, — безапелляционно заявила Алла Константиновна.

Леонидов пожал плечами, не собираясь ничего опровергать, взял прайс и усадил ее и Надежду в кресла. Полчаса они обговаривали суть покупки, потом сделали заказ.

— И когда все это будет готово?

— Если вы не спешите, то в понедельник после работы я сам его привезу, установлю и покажу, как пользоваться Интернетом. Только оплатите какое-то время у провайдера. Сколько вам надо: несколько часов для пробы или сразу месяц?

— Ну, я и сама хочу в Интернет. — Алла Константиновна улыбалась все больше, а Алексею все меньше нравился ее заигрывающий тон.

«Неужели так заметно, что я в размолвке с женой, в последнее время женщины на меня уж слишком остро реагируют, а эта определенно ищет замену Павлу Клишину. Но я не супермен, не плейбой, человек весьма средних физических данных, чего уж тут рисоваться».

— Тогда я помогу вам выбрать наиболее экономный платежный план. Можете оплачивать только те часы, в которые точно кто-нибудь собирается работать.

— Как выгодно иметь среди знакомых толкового мужчину. Мой муж в технике ничего не понимает, не способен починить даже утюг.

Тут Алексей перехватил взгляд, которым Наденька одарила свою тетку, и подумал: «Вот теперь я почти наверняка уверен, кто отправил страницы «Смерти…», весьма нелестные для Аллы Константиновны».

— Я установлю вам компьютер в понедельник. — Он посмотрел на часы. — Уже почти семь, у меня дела в центре, мне пора ехать.

— А вы разве не постоянно здесь работаете?

— Так в магазине остаются еще двое продавцов, а у меня свои колеса, приходится мотаться по закупочным делам.

— Так вы в центр?

— Да.

— Тогда у меня к вам просьба.

— Пожалуйста.

— Захватите Наденьку до «Комсомольской». Она сегодня с Ленинградского вокзала обратно на дачу уезжает, до понедельника. А у меня, как назло, срочные дела, не успеваю ее подбросить, а с парой таких сумок мотаться в метро…

— Подвезу, — согласился Леонидов.

— Нет-нет, что вы, я сама. — Девушка неожиданно испугалась так, что Алексей и сам растерялся.

— Надя, что ты как ребенок, — зло прикрикнула на нее тетка. — Не к маньяку же я тебя в машину сажаю, не дури.

— Неудобно.

— Господи, вот воспитание! — Гончарова передернула плечами. Вообще, Леонидов уже заметил, что это ее любимый жест, она все время как будто стряхивала с себя резкие и неприятные слова, которыми злоупотребляла, чтобы они отскакивали, не задерживаясь, и не портили красивую одежду. — Интеллигентность, Наденька, хороша до определенного уровня, а потом тебе могут просто сесть на шею. У меня тоже высшее образование, но пора уже и другие науки осваивать в твоем возрасте. — Она, покосившись на Алексея, опять лукаво засмеялась. Надя покорно пошла за ней и Леонидовым на улицу к машинам.

Из багажника своего белого «форда» Алла Константиновна достала две внушительные сумки, поставила перед Леонидовым, он перенес их в багажник своих «Жигулей».

— У меня нет, ну, совершенно нет времени, чтобы отвезти тебя на вокзал. Ты все понимаешь, — сказала на прощанье Гончарова племяннице и села в белый «форд». Леонидову махнула ручкой и тут же исчезла, ловко влившись на своей иномарке в плотный поток машин.

— Садитесь, Надя. — Леонидов открыл перед девушкой переднюю дверцу.

— Ой, я сзади.

— Вы же не пассажирка такси, а моя знакомая. Я не буду донимать вас разговорами, честное слово.

Надя робко села вперед.

— Пристегнитесь.

Она не слишком удачно потянула за ремень, он застрял. Алексей протянул руку помочь и почувствовал, что Надя краснеет.

— Я не привыкла ездить на машинах, — оправдываясь, сказала она. — Тем более впереди.

— Разве тетя не приглашает вас иногда куда-нибудь с собой?

— Алла? — Девушка даже испугалась. — Нет, нет.

Он осторожно вывел «Жигули» с места для парковки: по стажу вождения и ловкости лавирования в потоке машин до Гончаровой Алексею было далеко. Нарушив обещание, он все-таки попытался разговорить робкую Надю:

— А вы чем занимаетесь?

— Учусь.

— У дяди в университете? — догадался Леонидов.

— Да, на филологическом.

Минут через десять разговора ни о чем он решился:

— Надя, а Павла Клишина вы знали?

Девушка даже заметалась на своем сиденье, схватилась зачем-то за сумочку, щелкнула замком, снова его закрыла.

— Он приходил, — произнесла она как-то нейтрально.

— Не к вам, конечно? — Да, это была не Соня, Надежда Гончарова вообще считала противоположный пол состоящим целиком из жителей другой планеты, даже не в состоянии была признаться в знакомстве с любовником собственной тетки.

— Он к дяде приходил.

— Но вы с ним общались?

— Только на почве литературы.

— Вам нравились его книги?

— Да, — твердо сказала она.

— Глядя на вас, никогда бы не подумал, что вы поклонница такого извращения жизни, описания таких темных ее закоулков.

— Вы читали? — оживилась она.

— Читал.

— Но не поняли, что тут дело не в извращении. — Надя менялась на глазах, обретала уверенность, твердость, когда начала говорить о литературе. — Талант может проявляться в самых разных формах, можно ненавидеть человека и не принимать все, что он пишет, но не признать, что он наделен даром слова, нельзя. У Павла был талант, несмотря на то что это очень своеобразный талант.

— Да, серьезный разговор, не для машины, — усмехнулся Леонидов. — Движение слишком оживленное. Не возражаете, если мы в понедельник об этом поговорим?

— О чем? — опять испугалась она.

— О вашем кумире.

— Он не кумир.

— Кто тогда?

Она не ответила, Алексей понял, что Клишин успел запустить когти и в эту чистую душу, возможно, даже вызвать к себе любовь, и перешел на более нейтральную тему:

— Надя, простите, но не могу не спросить: почему вы с дядей живете?

— Когда три года назад приехала поступать в университет, дядя предложил пожить у него. Я сдала экзамены, поступила, а потом привыкла и осталась жить, да и не гнал никто из дядиной квартиры. Он — мой научный руководитель, я помогаю ему искать в архивах материалы. В этом году был юбилей Пушкина, мы очень много работали.

— Да, это был, наверное, ваш год, вы тоже Гончарова. Родство-то установили?

— Откуда вы знаете?

— Вам знакома такая книга Клишина, как «Смерть на даче»?

Тут она совсем растерялась и заявила:

— Все это клевета. Мой дядя — самый лучший человек, и я никогда не послала бы…

— Значит, вы все-таки послали?

— Вы правда не из милиции?

— Чем он вас взял, Надя?

— Алла нам не нужна. Она — плохая.

— И вы решили помочь ее посадить?

— Вы ничего не знаете.

— Зато могу догадываться. Кому Алла больше мешала — вам или дяде? Или вы ее ревновали к Павлу?

— Мы приехали.

— Разве? — Они и на самом деле подъехали к площади трех вокзалов. — Надеюсь, вы не откажетесь в понедельник оценить вместе со мной возможности нового компьютера? Или не появитесь теперь?

— Скажите, вы прочитали те последние листки?

— А у вас еще есть? — настаивал Алексей, но она упорно продолжала о своем:

— И вы не считаете, что у Павла был талант?

— Вообще-то мне было интересно читать.

— Вот видите: неприятно, но интересно. Знаете, а я в понедельник приеду, — пообещала Надя.

Алексей припарковал машину на платной стоянке у Ленинградского вокзала, вылез из «Жигулей», достал огромные сумки.

— Как же вы собирались с таким грузом ехать в метро?

— Я привыкла.

— Давайте я вас до электрички провожу?

— Это не обязательно, я дойду.

Он без разговоров взял сумки и понес их в сторону касс Ленинградского направления. Надя послушно пошла за ним. У входа в здание Алексей сказал:

— Идите покупайте билет, я донесу вам сумки до электрички и пойду.

— Спасибо.

На пути к платформе народу было, как всегда, полно. Люди бежали к вагонам, толкались и не обращали друг на друга никакого внимания в этой суете; продавцы пирожков и хот-догов хрипло и монотонно выкрикивали призывы купить их товар; сумки, тела, ноги, руки, мороженое, пирожки и бутылки с пивом и водой крутились здесь, как кусочки цветного стекла в калейдоскопе, распадаясь временами на бессмысленные груды разного и тут же выстраиваясь в каком-то одном направлении. Алексей определил, куда перетекает основной поток, и стал проталкиваться туда, оглядываясь назад, где там Надя. Дойдя наконец до вагона, он еще раз посмотрел на девушку с недоумением:

— Как же вы дойдете? От станции пешком далеко до вашей дачи?

— Я привыкла, — снова сказала она. — Давайте вещи, спасибо.

Надя привычно взялась за ручки и потащила тяжелые сумки в вагон. Там еще были свободные места, но электричка быстро заполнялась народом.

«Она наверняка уступит кому-нибудь место, такой уж характер, и будет стоять часа полтора, потом выйдет одна на платформу и пойдет, быть может, через лес, несколько километров пешком. И сама понесет сумки. Такие девушки не любят принимать одолжений, а особенно о них просить», — подумал Алексей и опять вспомнил Соню, вздохнул и побрел назад, вразрез с потоком толпы, норовившей то и дело сбить его с курса и развернуть обратно, к зеленым вагонам.

2

Когда Леонидов приехал домой, ему захотелось просто полежать на диване, посмотреть хороший старый фильм, в котором нет ничего о мафии, больших деньгах, наездах, трупах, наркотиках, а есть просто любовь, пусть нисколько не похожая на то, что происходит в жизни, но зато полная нежности, надежды и тихой веры в понятные и обыденные чудеса.

Он так и сделал и уже почти успокоился, и душа его размягчилась, плавно перетекла в область горла и сердца, обволакивая их сладкой грустью, тело воспарило вверх, откуда его сбросил в один момент неожиданный телефонный звонок. Леонидов подумал было, что снова звонит настырный Михин, но это был не Игорь.

— Алексей Леонидов? — Нежный голос сладко завис на последней ноте в телефонной трубке в ответ на леонидовское сухое «алло».

— Да. Кто это?

— У тебя так много женщин, верный муж? Угадай!

— Соня, кто тебя научил этим пошлым репликам из текста водевилей?

— Не ты.

— А я уж подумал, что ты соврала про свою хорошую память и номер моего телефона не запомнила.

— Ты один?

— Нет, — соврал Леонидов.

Соня засмеялась:

— У тебя что, тот мужик, который на вашу дачу через дырку в заборе лазает?

— Ты подсматриваешь все-таки? — растерялся Леонидов.

— Ну, ходить возле вашего забора мне пока никто не запретил, а если кто-то лезет на чужую дачу через дыру в штакетнике, мимо такого зрелища пройти трудно. Вдруг я могу задержать злоумышленника и получить хотя бы «мерси» от господина коммерческого директора?

— Не можешь, этот мужчина не тот типаж. Просто я алкаш, а жена ругается, вот и соображаем на троих, пока она не видит.

— Я так и поняла, — засмеялась Соня. — А был еще и третий? Хорошо, что не напросилась, а такая мысль возникала.

— Ты пьешь?

— А есть другой способ быть своей в мужской компании?

— Слушай, чего тебе надо? По-моему, у тебя период полового созревания затянулся, проявляешь нездоровый интерес к мужчинам. — Алексей решил нахамить, чтобы избежать соблазнов. В данном случае лучшим способом защиты была вынужденная агрессия.

— У меня здоровый интерес, — возразила Соня. — Можно, я сейчас приеду?

— Я на работе устал.

— А ты трус, Алексей Леонидов. — Он порадовался только тому, что Соня не дошла еще до фамильярных «Лешиков» и «Лешечек» в обращении с ним, от остального просто в дрожь бросало.

— Соня, я тебе не подхожу. Вот тот мужик, что вылезал из моего забора…

— Он мне не понравился, — оборвала Соня.

— Почему?

— Я люблю блондинов.

— А я просто выгорел, на самом деле у меня бабушка армянка, дед грузин, на глазах голубые контактные линзы, а нос вообще с горбинкой, просто я ее не ношу.

— Сойдет. Пока не восстановишь свой природный цвет, я от тебя не отстану. Ну, не хочешь сразу, давай постепенно, шаг за шагом приближаться к великой тайне природы.

— Я для тебя староват. А не попытаться ли тебе найти кого-нибудь помоложе?

— Ничего, антиквариат ценится дороже. Подвези меня завтра на дачу, я экзамен сдала.

— На пять?

— Ага, пополам за два сразу. Я выйду на краю поселка и сделаю вид, что сошла с электрички. Идет?

— Во что ты меня втягиваешь? — тоскливо спросил Алексей.

— В отношения. Ты во сколько заканчиваешь рабочий день?

— Сам не знаю. У меня он ненормированный. — Леонидов еще надеялся, что Соня оставит его в покое.

— Тогда я тебе часов в шесть на работу позвоню. Ну?

— Хорошо, — сдался он.

— Давай номер телефона.

Он покорно назвал, Соня уточнила:

— Кого спросить? Господина коммерческого директора?

— Просто меня.

— Все, договорились. Опять пожелаешь спокойной ночи?

«Пожелаю, чтобы тебе завтра еще один экзамен назначили», — мысленно ответил он и сказал вслух:

— Ты пойди, Соня, погуляй, может, кто-нибудь на джипе подвернется.

Она засмеялась опять и положила трубку.

Услышав гудки, Леонидов понял, что нежный лирический фильм интереса больше не вызывает, вся чистая любовь кажется сплошными соплями, женщины — шлюхами, мужчины — ослами, а плавная музыка — похоронным маршем по его собственной нравственности.

Он со злости переключил канал на какие-то очередные новости и погрузился в мысленную борьбу с уважаемой гражданкой Совестью.

…В шесть часов следующего дня по внутреннему телефону он услышал удивленный голосок Марины:

— Алексей Алексеевич, вас спрашивает какая-то Соня. Соединять?

— Да, соединяй, — поспешно сказал Леонидов и услышал иронический хмык в трубке. Потом, после паузы, неуверенно спросил: — Соня?

— Да. А к вам так просто не прорваться, Алексей Алексеевич. «Как вас представить» да «Я узнаю, не занят ли…». Так мы едем?

— Через час буду свободен.

— Я подъеду к вашему офису. Адрес скажите.

Положив трубку, Леонидов подумал: «Это будет шоу, если еще у дверей магазина она сядет в мою машину». Вовремя подумал, потому что Марина уже заглядывала в дверь:

— Алексей, Соня — это кто?

— Соседка по даче. Попросила подвезти, у нее сумки тяжелые, а в электричках сейчас такое творится. — Он вздохнул сокрушенно, развел руками. — Пятница, конец недели, все на дачу едут.

— А! — понимающе кивнула Марина. — Я подумала, может, родственница…

— Почти.

— Понятно. Там Лобанов на «холде» висит, соединять?

— Конечно.

Соня, естественно, была без вещей. Небольшая дамская сумочка и набитый чем-то мягким полиэтиленовый пакет с ярким рисунком в счет не шли, все поместилось в салон вместе с самой девушкой, одетой все в те же обтягивающие брюки до колен с крохотными боковыми разрезами и нечто трикотажное, тоже обтягивающее, с прозрачными плечами. Марина Лазаревич уже с работы ушла, но двое сотрудников офиса Соню засекли, переглянулись удивленно, и Леонидов понял, что слух обязательно поползет.

— А я тебя, похоже, скомпрометировала, — довольно промурлыкала Соня, когда они отъехали от офиса.

— Очень было надо?

— А как же? Отвоеванные позиции надо сразу же закреплять.

— И что ты уже отвоевала?

— Это место в машине. — Она ласково провела рукой по старому серому чехлу.

— Не слишком шикарно? — съязвил Леонидов.

— С чего-то надо начинать? Знаешь, что мешает моим ровесницам удачно выйти замуж?

— Ну-ка, ну-ка. — Алексей приготовился услышать очередную философскую клишинскую мысль и не ошибся.

— Желание получить все сразу. Они не могут увидеть в браке перспективу, а он все время должен идти по восходящей. Если же изначально имеешь все, куда же дальше двигаться? Только вниз. А я хочу все выше и выше, к сияющим звездам. Ты в состоянии подарить мне звезду, Леонидов Алексей?

— Нет, звездный лимит исчерпан, это уже не ко мне. — Ему нравилось разговаривать с покойником, это было похоже на дух и медиума, только не нужно было ни крутящихся столов, ни нарисованного алфавита, ни полумрака. — А про перспективу брака это, конечно, двоюродный братец тебе говорил?

— А ты врешь, что не знал Павла.

— Мы с ним никогда не вступали в диалог…

Она посмотрела странно, прикинула что-то:

— Ты из-за жены так к нему относишься?

— При чем здесь жена?

— Ну, у них же был роман, она совсем недавно еще была с Павлом… Не хочу намекать, но… Ты ведь знаешь?

«Она читала «Смерть…». Конечно читала. И приняла все на веру? Решила утешить? Теперь понятна ее уверенность в себе. Господи, бред-то какой».

— По-моему, Клишин на тебя слишком сильно влиял. В твоем возрасте естественно выбирать себе кумиров, он на эту роль подходил.

— Я никаких кумиров себе не выбирала.

— Это тебе так кажется. Когда человек вырастает из пеленок и детских колготок, он, само собой, хочет быть на кого-то похожим и ищет для себя идеал. Для одних это герой книжный, выдуманный, для других, тех, что книжек не читают, соседский дядя Ваня, который с одного удара забивает кулаком в стол гвоздь и пускает дым из ушей, затянувшись дешевой сигаретой без фильтра. Идеал у всех есть.

— А у меня нет. Я сама по себе и не хочу ни на кого быть похожей.

— Это упрямство. Идеал можно выбрать для себя и подсознательно, иногда это просто тот взрослый человек, который постоянно находится рядом. Если твой Павел Клишин был для многих женщин предметом поклонения, то ты подсознательно решила стать тем же самым для мужчин.

— Ты слишком умный, да?

— Вот это уже ближе к твоему собственному репертуару. Знаешь, Софья, когда ты не повторяешь бредни двоюродного брата, становишься гораздо симпатичнее. По крайней мере, я начинаю верить, что тебе только двадцать лет.

— Останови машину.

Они уже были где-то на кольцевой. «Жигули» ехали по средней полосе, вокруг не было даже просвета, так плотно сформированное в коробки разной формы и стоимости железо двигалось в одном только направлении: за город.

— Ты соображаешь, где мы находимся?

— Мне-то что? Я тебе не жена! Сама доеду! — Она схватилась за дверь. Леонидов с трудом переместился в крайний правый ряд, резко съехал на обочину, включил аварийку. Соня вышла, Алексей за ней.

— Ну?

— Я сейчас поймаю какую-нибудь машину.

— Не боишься, что куда-нибудь не туда завезут?

— Да наплевать на все.

— Послушай, что ты из-за своего братца делаешься такая психованная? Он вам, дурам, про все врал. Врал про свою великую Любовь, а сам аборты заставлял делать, врал про то, что он такой весь независимый, а деньги у любовницы брал, да еще развращал ее племянницу. Он подлец самый настоящий, а вы его цитируете, как идиотки, и до сих пор делаете все, как великий Паша вам велел.

— Да откуда ты все знаешь, и кто это — «вы»? Я одна у него была, понял?

— Это ты так думаешь. Сядь в машину, хватит орать. Мне у жены истерик хватает, чтобы еще и тебя тут успокаивать. Тоже мне опытная в обращении с женатыми мужчинами. — Он затолкал Соню обратно в салон, с трудом втиснулся опять в плотный поток железа. — Сколько времени потеряли! Успокоилась?

Она молчала, смотрела на дорогу, Алексей уже жалел, что все это ей прокричал там, на кольцевой, в конце концов, зачем отбирать у девочки мечту, тем более что мечте этой уже не сбыться. Было еще светло, у дороги по-прежнему торговали всем тем, что требовалось на отдыхе проезжающим на машинах господам. Маленькие, спонтанно возникающие каждое утро рыночки расположились вдоль трассы, за окном мелькали то и дело пуховые подушки, блестящие новенькие самовары, пластмассовые ведра и бочки, деревянные лесенки с овощами и фруктами. Леонидов вспомнил, что не мешало бы что-нибудь купить, чтобы жена понапрасну не таскала сумки.

— Я тут зайду овощей возьму, — сказал он Соне, она только пожала плечами.

«Сбежит, — подумал Алексей. — А ну и пусть! Надоело».

Он пошел, заполнил разными фруктами сумку, купил ячейку яиц, большой полиэтиленовый мешок, набитый кукурузными палочками, которые любил насыпать в молоко на завтрак Сережка. Когда вернулся, увидел, что Соня никуда не ушла: она просто сидела с бутылкой пива на переднем сиденье, еще одна стояла у нее в ногах. Пиво было из самых крепких: «Балтика», девятый номер, и количество градусов для такой хрупкой и молодой особы показалось Леонидову, пожалуй, чересчур большим.

— Ну, поехали?

Она снова молча пожала плечами, сделала большой глоток.

— Ты и куришь, конечно? — спросил на всякий случай Алексей.

— А ты мне папа? — От пива Соня опять стала развязной.

— Да мне-то что. Кури.

— И буду. Детей своих учи. Твоя жена, конечно, пьяной не напивается, от табачного дыма у нее аллергия, а от порнографии икота и румянец до ушей.

— Ладно хамить-то. Что ты знаешь про брак?

— Только то, что он должен непременно быть по расчету.

— Понятно. Это уже мамаша настропалила. Моя кандидатура лично у нее прошла на ура?

— Ты просто не такой дурак, как все остальные.

— Спасибо, конечно. А на даче покойного писателя вы с мамой поселились на каких правах?

— Это собственность нашей семьи, от которой остались только мы, понял? И не лезь со своими нравоучениями.

— На юг в этом году, что, не собираетесь?

— Сейчас модно отдыхать в средней полосе.

— Как только у народа не стало денег, мода сделалась значительно скромнее. Это похвально: еще один кризис, и модно станет выращивать свиней на собственном балконе.

Она опять надолго замолчала, попивая свою «Балтику», Алексей посмотрел на часы: половина девятого, пора было появиться на горизонте району, приютившему в себе родные женины Петушки.

— Ладно, хватит язвить. Давай с тобой останемся друзьями, Софья. Ты когда институт-то заканчиваешь? Могу с работой помочь.

— К себе в секретарши возьмешь?

— Другому подарю.

— Благодетель. — Она допивала уже вторую бутылку пива и пьянела на глазах. Леонидов понял, что высадить ее на краю поселка не удастся, придется довезти до дома и попасться на глаза жене.

«В конце концов, это не единственный мой и не последний грех», — решил он, когда через двадцать минут подрулил к собственному дому. Надо было видеть взгляд Александры, когда из его машины вылезла не совсем трезвая, вызывающе одетая Соня и нагло ей кивнула:

— Здравствуйте.

— Добрый вечер, — прищурилась Саша. — Я рада, Леша, что ты все-таки доехал домой.

Она повернулась и пошла в дом. Леонидов кивнул Соне на ворота:

— Тебе туда, — и пошел за женой.

Соня неуверенно двинулась к калитке, Алексей тут же про нее забыл, потому что в коридоре жена уже ставила кастрюлю на плиту, что-то мешала в сковородке, и ее спина показалась ему просто усталой, но никак не злой, скорее, обреченной.

— Ты веришь, что ничего не было? — Леонидов поставил сумки на стол.

Саша повернулась к нему от плиты:

— У меня есть другой вариант?

— Я тебе клянусь…

— Знаешь, мы все больше становимся похожими на другие семьи, где жена не работает, а муж на зарабатываемые за обоих деньги выкупает себе определенную свободу. Сначала ты будешь мало бывать дома, потом появятся спортивные клубы, рыбалка по выходным в сугубо мужской компании, покупки, на которые ты не захочешь брать деньги из семейного бюджета, а следовательно, появится часть зарплаты, уходящая лично на твои нужды, потом ты будешь ездить отдыхать один. Дойдет очередь и до любовницы. Пока я еще не переживаю, потому что рано, ты, Леша, еще не созрел. Так дать тебе эту свободу? Оставить себе детей, заботы о квартире, твоем гардеробе, школах, репутации человека, у которого нормальная здоровая семья? В обмен на что?

— Ну что ты опять завелась? Да она напросилась, я подвез, просто не умею быть наглым.

— Научишься. Тебе немного до этого осталось. — Саша поставила тарелку с супом на стол. — Или вы в ресторан заезжали?

— Саша!

— Просто не надо давиться, если не хочешь. Я не садистка.

— Перестань. Я очень хочу есть, честное слово.

Он показательно набросился на куриную лапшу,

отрезал себе большой кусок свежего черного хлеба. Буханка пахла теплым зерном, пористый коричневый мякиш прилипал к пальцам, когда Леонидов нервно катал его по столу.

— Второе будешь?

— Буду.

Еще одна тарелка с макаронами, политыми гуляшом, была поставлена перед ним на стол.

— Саша, а водки у нас нет?

— Есть то, что вы с Барышевым в прошлый раз не допили.

— Можно?

Она молча полезла в холодильник, наполовину пустая бутылка приземлилась в центре стола на ледяное стеклянное донышко. Леонидов налил себе большую рюмку, выпил одним глотком.

— Легче? — с усмешкой спросила Александра.

— Посиди со мной, — попросил он. — Ты почему не ешь?

— Поздно уже, мы с Сережкой еще час назад поели. — Саша села рядом на стул.

— Почему мы ругаемся? — тоскливо спросил Алексей.

— Леша, когда мы в последний раз спали вместе?

— Как когда? Ну, в прошлые выходные.

— Не в одной постели, а просто как мужчина и женщина.

— Ну, ты беременна, а я устаю на работе. Я не думал, что нам обоим это так надо.

— Это надо. Конечно, я страшная стала…

— Какая ж ты страшная?

— Эта стройная девочка на десять лет меня моложе.

— Эта глупая девочка…

— Но она тебе интересна, а я нет.

— Саша, сам я никогда бы не стал.

— Значит, на тебя началась охота, Леша? Коммерческий директор, это, конечно, не банкир, и не важный государственный чиновник, и не владелец компании, но со своей стороны маленький царь и бог своего маленького государства. А ведь даже полгода еще не прошло.

— Саша, давай сегодня уложим Сережку в комнате, сами пойдем на террасу, будем там совсем вдвоем, и я тебя так сладко поцелую…

— Хорошо, я попробую поверить, что тебе действительно нравится такая жизнь…

…Они легли спать на той самой террасе уже в одиннадцать часов вечера, потому что Сережка непременно хотел досмотреть самые длинные дни в году до конца. Упрашивать его было бесполезно, да и стыдно, потому что ребенок не виноват в том, что родителям нужно срочно лечь в постель для окончательного примирения. Леонидов злился, клевал носом, а когда маленького любителя белых ночей удалось наконец уложить в постель, то, естественно, Алексей уже ничего не хотел, только спать, спать и спать.

В летней террасе, бревенчатой с одной стороны, той, что к дому, и дощатой со всех остальных, пахло солнцем, прогревшим за длинный жаркий день шершавое дерево; засыхающий букет жасмина сочился нежным траурным ароматом, осыпая белые лепестки на скатерть с бахромой. Эти запахи леса, лета и сумерек, наполненных возней всего, что способно передвигаться в темноте по густой траве, могли вызвать в человеке только одно: умиротворение и желание насладиться наконец негой прохладной ночи и покоем. Алексей с трудом дождался, пока ляжет к нему под бок тоже нагретая за день солнцем, ароматная жена, прислонился осторожно к ее телу и замер.

— Леша, ты спишь?

— Нет. Но не должен же я сразу на тебя кидаться?

— Может, ты спать хочешь? Спи.

Он нашел в себе силы повернуть Сашу к себе и все так же осторожно стал целовать, пытаясь убедить себя в том, что все, что он собирается сейчас сделать, необходимо. Она отвечала на поцелуи сдержанно, словно присматриваясь к мужу, потом не выдержала:

— Ты не хочешь меня.

— Ты хочешь. — Опять осторожные движения, шорох в темноте, ее влажное тело. И у него ничего не получилось, потому что настроение было совсем не то: всю неделю нервная работа, усталость, девушка, которую надо было постоянно одергивать, жара и дурацкие мысли. Все это застряло комом в самом горле так, что невозможно было сглотнуть, и мысли только об этом мешали почувствовать, что рядом лежит женщина, которая хочет просто поверить в то, что она ему еще нужна.

— Спи, — наконец решительно сказала Саша и отвернулась к стене. — Хватит мучить себя и меня.

— Только ты не думай, что… — Он не успел сочинить оправдание, как уже спал, уронив голову в блаженную мягкость пуховой подушки, и не слышал, как, вздыхая, еще долго не засыпала, о чем-то думая, его жена.

Выходные прошли очень сдержанно. Алексей чувствовал, что Саша просто ждет, когда он наконец уедет, чтобы поразмыслить в одиночестве обо всем и отдохнуть. Он же понимал, что, уехав так, он признает начало развала своего брака, который еще месяц назад казался таким счастливым и прочным, что эта вера в надежный тыл за спиной помогала терпеть утомительную работу и напряженный ритм жизни, в котором часы никогда не забывали заводить, делая это иногда даже в тот момент, когда старый завод еще не кончился. А хуже всего был наполненный непрерывным движением город за спиной, который сам по себе не давал передышки, так же как и тишины.

Началось все с Клишина, с его «Смерти…», обработавшей почву так, что потом в ней могли прорасти любые семена сомнения и раздора. Алексей сам не понял, как, появившись первый раз на сцене, стал добровольно играть придуманную для него роль: роль иглы, незаметными нитями сшивающей в одну книгу разрозненные бумажные листы. Саша ему, естественно, мешала это делать, и с Сашей поссорили. Кто и что? Это он сам не мог понять, но ходил целый день по саду, хватаясь то за лейку, то за лопату, и ничего не мог доделать до конца. Шатание продолжалось до вечера, пока Саша не сказала:

— Хватит. Спасибо, ты мне очень помог.

Он уловил иронию, плюнул, ушел в дом смотреть телевизор. Жена разговаривала с кем-то, Алексей слышал голоса и не стал раздвигать занавески, подумав, что это соседка обсуждает очередную новость о том, как у нее начинают без влаги отваливаться зародыши огурцов. В «Новостях» тоже не было ничего интересного. Монополисты дебатировали по поводу нового налога на бензоколонки: принимать или нет, а народ уже заранее ждал очередного повышения цен. Леонидов устал слушать, как и та и другая стороны по очереди убеждали его, что жить станет лучше: одна — если закон примут, а другая — если его же не примут.

«Жить стало бы легче, если бы ваш закон, как и многие прочие, вообще не появлялся бы на свет. И сами вы пошли бы на… В общем, туда», — выругался про себя Алексей и выключил телевизор. Саша вошла, села в старое кресло.

— Ты даже не поинтересуешься, с кем я сейчас разговаривала?

— Я за тобой не слежу, — пожал он плечами.

— Эта твоя Соня шла к тебе, а я ее перехватила.

— И что, удалось сбить? — Алексей зевнул.

— Шутишь? А я вот сказала этой наглой девушке, что мне неприятно, когда из машины моего мужа возле моего же крыльца вылезает она.

— Ого! Ты становишься настоящей бой-бабой, дорогая.

— Только от плохих жен никогда не уходят мужья, от хороших же — сплошь и рядом.

— И чем объяснить сей феномен?

— Тем, что когда все хорошо, этого никто не ценит, а в настоящем аду — любое просветление уже напоминает райские кущи.

— Диссертацию на своих догадках не хочешь защитить?

— Мне не нравится твой тон.

— Так. Следующая фраза будет: «Не оскорбляй меня в моем собственном доме». Саша, а по-другому никак нельзя?

— После вчерашней ночи?

— Ладно, я свинья. И чего тебе удалось добиться в результате бомбовых ударов по позициям молодого суверенного государства, развернувшего кампанию по захвату твоей законной половины?

— Можешь прятаться за свое хваленое остроумие, но твоя Соня завтра поедет в Москву на электричке.

— Блестящая победа нашей дипломатии: перенос боевых действий в другое полушарие. Думаешь, это помешает ей подкатиться ко мне в столице?

— Зато, следуя твоей же терминологии, у меня будет время, чтобы подготовить открытие второго фронта: я поговорю с ее матерью, напомню, что у тебя скоро будет уже двое детей.

Алексей засмеялся:

— Что люблю в тебе, так это чувство юмора. — Он поцеловал Александру в нос и почувствовал, что вроде бы стало легче.

— Не злишься?

— Пойдем погуляем? Тебе нужно ходить потихонечку пешком и дышать свежим воздухом. Соловьи уже не поют, но зато елки пахнут так, что хочется среди них развалиться и уснуть.

— Комары съедят.

— А мы сейчас чем-нибудь помажемся.

Этой ночью они без всяких ссор заснули рядышком друг с другом, усталые после прогулки в лесу и долгих разговоров ни о чем, просто о мелочах, которые в жизни каждого человека занимают большую часть, оставляя для великих событий только долгие пронзительные мгновения.

3

А в понедельник вечером он погрузил в свои «Жигули» собранный по заказу Аллы Константиновны Гончаровой компьютер и повез его в центр, в квартиру вышеобозначенной дамы, чтобы просветить ее по части общения с вожделенным Интернетом.

Дама открыла ему входную дверь, будучи не совсем трезвой, нарядная, душистая, колышущаяся в просторной прихожей из стороны в сторону, как одуванчик на ветру. Это сравнение пришло Леонидову в голову, когда в приглушенном свете бра он разглядел пышные белые волосы, завитые и свободно разбросанные по плечам.

— А! Алексей Алексеевич! Леша, заходите!

«Ого! Еще на «вы», но уже просто Леша», — отметил Леонидов и решил выяснить, по какому поводу она так напилась.

— У вас праздник?

— Да, неожиданно друзья заехали. Они едут с Севера на Юг с остановкой в столице.

— Обычное дело летом. Коробки-то можно занести?

— Надя! — тут же крикнула Алла Константиновна. — Помоги!

— Здравствуйте. — У Надежды Гончаровой вид был совсем не праздничный: те же джинсы, футболка, хвост на голове, унылое лицо. Она тут же схватила одну из коробок.

— Тяжело! — испугался Алексей.

— Ничего, ничего, она у нас девушка крепкая, — засмеялась Алла Константиновна и скрылась в зале, где слышались бравурная музыка и не слишком трезвый смех.

— Не приглашают? — кивнул Леонидов на дверь, куда ушла хозяйка, и все-таки отобрал у Нади тяжелую коробку.

— Так и вас тоже, — усмехнулась она. — Мы — прислуга, а там какой-то начальник.

— Чего начальник?

— Я плохо разбираюсь в иерархии, вроде директор торгово-закупочной фирмы из провинции, а гонору, как у главы маленького мафиозного клана.

— Почему маленького? — улыбнулся Алексей.

— Глава большого ни за что в этом не признается. Несите все в кабинет, старый компьютер я уже оттуда в свою комнату перенесла.

Дома Надя выглядела гораздо живее, общительнее и симпатичнее, она вовсе не была страшненькой, просто не привыкла привлекать к себе внимание, не дай бог отобрать хоть толику оного у роскошной тетки. Леонидов отнес коробки в кабинет, распаковал, стал возиться со шнурами, подключая системный блок, монитор и внешний модем. Все необходимые программы он установил еще на работе, сейчас осталось соединить все части в единую систему и заставить ее функционировать. Наконец компьютер обнадеживающе пискнул, моргнул, и на черном экране засветились стремительно сменяющие друг друга цифры.

— Можете пользоваться. Что вам показать?

— Да я не такая уж темная, разберусь, наверное.

— Верю.

— Чаю хотите? У них там я видела роскошный воздушный торт, безе с орехами, а сверху горы крема.

— А дадут?

— Посуду все равно мне мыть, заслужила же я хоть кусок торта, — пожала Надя плечами и ушла на кухню.

Алексей оглядел то, что так громко называлось «кабинетом». Книги сюда, конечно, стащили со всего дома, наверное, чтобы Алле Константиновне было где опробовать без их участия свои навыки в дизайне квартиры. Здесь, в самой маленькой из четырех имеющихся помещений комнатушке, стоял старый диван, письменный стол с ободранным верхом, пара кресел и очень много полок висело вдоль стен. Теперь еще и компьютер украсил стол, контрастируя с атмосферой надтреснутого потертого интерьера. Он светился новеньким пятнадцатидюймовым плоским экраном с отличным сведением, разглядывая старые обои и горы исписанных бумаг, и ровно гудел, разгоняя по углам куски свалявшейся, как войлок, тишины. Надежда вернулась с подносом, поставила на краешек стола две чашки, блюдце с обломками роскошного торта, положила рядом маленькие ложечки.

— Угощайтесь.

Алексей размешал сахар на дне чашки, глотнул, зацепил хрупкий кусочек торта.

— А дядя ваш на даче? — нейтрально спросил он.

— Да, он не слишком старается стеснять Аллу.

— Она, по-моему, и не стесняется.

— Так вы не о дяде хотели спросить. О Павле.

— А как вы думаете, кто его отравил?

— Я совсем не знаю людей, по мне, так он сам был способен на любую гадость.

— Вы же недавно с таким энтузиазмом отстаивали его талант, да еще послали в ГУВД версию о насильственной смерти, которую якобы устроила Клишину ваша тетя. Кстати, почему в ГУВД? Сколько времени там надо выяснять, кто такой Клишин и почему эти его заметки обязательно надо читать?

— Павел так велел. Он сам написал на конверте адрес и назвал время, которое должно пройти после его смерти до отправки письма.

— Вам это не показалось странным?

— Разве все завещания кажутся нам разумными? А если человек оставляет миллионы любимому коту? К тому же могли и без письма все узнать.

— Что все?

— Об Алле, о дяде. Я ничего в этом не понимаю: ну попросил и попросил.

— И он серьезно тогда умирать собрался?

— Нет, это было как шутка. Сказал, что написал странный роман, в котором предсказал собственную смерть, что во сне приснилось и предчувствие не оставляет, а чтобы не подозревали зря людей, разделил рукопись на несколько частей. Начало осталось в компьютере, несколько листов Павел дал мне.

— А остальные и конец?…

— Разве и так не понятно, что это Алла его убила?

— Надя, я начал с того, что сам оказался в подозреваемых, потом туда же попал муж женщины, родившей от Клишина ребенка, ваша тетя была третьей. Сколько там еще версий, знает только сам покойный автор, а следствие только тыкается, мыкается и пытается отсеять правду от лжи. Вы сыграли Павлу Андреевичу на руку, он, очевидно, великолепно умел использовать людские пороки. Вы тетку ненавидели, и он понял, что рукопись уйдет по назначению, потому что сколько же можно терпеть?

— С чего вы взяли, что я Аллу настолько ненавижу?

— Да кто вы при ней? Бедная родственница, которая с тяжелыми сумками к ее мужу на дачу мотается. Она отлично устроилась, ваша тетя: все от нее зависят, все молчат, есть видимость семьи, есть домработница без всякой оплаты, только за жилье и стол, есть звание профессорской жены, фамилия, а главное, полная свобода. Чтоб я так жил! Делает ваша Алла все, что хочет, ни на кого не оглядывается. Ну в каком браке это возможно? Сам женат, знаю, что такое вечная оглядка на долг, на то, что ты кому- то обязательно должен отдать свое свободное время, что не можешь нигде развлекаться один, не можешь позволить себе хобби, общение с незамужней девушкой, выходные вне дома. А ваша Алла все может себе позволить, в том числе и отправить вас пешком с поклажей за тридевять земель, а самой укатить на свидание с очередным любовником. Кто-нибудь когда-нибудь спрашивал у нее отчет о тех деньгах, которые она тратила на Клишина?

— Какие деньги? Павел просто не мог от нее отвязаться.

— Это он вам так говорил. Вы прочитали, конечно.

— Это все правда.

— Надя, он был хитрее, чем вы, опытнее, и для вас все то, что вы недавно отослали, и написал. Возможно, такие вещи Павел Андреевич делал только для самых дорогих ему людей: для сына, для чистой девушки, которая перед ним преклонялась. Не осквернять же светлую память? Он надеялся, наверное, что вы о нем монографии будете писать, когда закончите свой университет и займетесь всякими там кандидатскими и докторскими. Собирались писать?

— Все равно вы ничего со мной не сделаете уже: я люблю его, даже если он весь придуманный, и от него не отступлюсь.

— Глупо. Вам лет-то сколько? Двадцать с небольшим? Всю жизнь собираетесь здесь просидеть? А лет так через столько же ваша Алла станет просто капризной старухой и сожрет к тому времени дядю вашего, потом примется дожирать вас. Вы место в электричке пожилым людям, конечно, уступаете? — неожиданно спросил он.

— Уступаю. А что?

— Понятно, вас так воспитали. Вы нахамить не можете, котенка бездомного на улице не можете не подобрать, мимо нищих старушек пробегаете, зажмурив со стыда глаза, хотя они, возможно, больше вашего денег имеют. Вы верите, когда так называемые беженцы рассказывают историю о потерянных паспортах, сгоревших домах и поездах, которые вдруг сошли с рельсов и оставили кучу людей без чемоданов и проездных документов.

— Ну и что? — У нее даже глаза заблестели от обиды. — Разве на свете есть одна только ложь?

— Да не одна только ложь, просто ее больше, Надя. Теперь вы добровольно кладете себя на алтарь у тела невинно убиенного героя Павла. Да, может, ему так и надо! Напакостил — пора и честь знать. И от тетки вы не уйдете, она так и будет вами пользоваться, пока останутся силы языком шевелить.

— Это мой долг.

— Долг? Тогда сначала должен быть ее долг — относиться к вам как к человеку.

Тут в коридоре раздался смех, ворвавшийся из распахнутых дверей другой комнаты, совсем хмельная Алла Константиновна без всяких предисловий распахнула дверь кабинета:

— О! Все готово? Надюша, там тарелочки надо сменить. Сделаешь?

Девушка тут же ушла на кухню, нетрезвая дама нацелилась на Леонидова:

— Леша, вы выпить не хотите?

— Я за рулем. — Он попытался отодвинуться от настойчивого запаха спиртного и сигарет.

— А вы ночуйте здесь, мужа нет. Да если и будет… — Она захохотала, пошла было на Алексея, но зацепилась за стул. — Черт! Как здесь тесно!

— Осторожно! — Он поймал высокую неустойчивую фигуру и попытался запихнуть этот дорогой, тщательно лелеемый предмет в кресло.

— Сегодня в доме будет только один мужчина, да и тот женат. Приехал со своим самоваром! Нахал! Оставайся. — Она обвила Леонидова за шею, запах сладких, как кусок только что съеденного торта, духов, прилип к нему тут же, полез через ноздри в мозг туманить сознание; обтягивающая одежда слилась с Аллиным разгоряченным телом, и она, облепленная трикотажными тряпками, на ощупь совсем голая, прижалась и замерла.

Надя неожиданно открыла дверь кабинета, Леонидов ожидал нечто вроде испуганного «ойка» и смущения, но племянница бабахнула о дверь поднос с тарелками и зло заявила:

— Алла, тебя гости требуют. А этот мужчина — ко мне.

— Ты молодая еще, сучка, мне так говорить. — Гончарова отлипла от Алексея, волосы ее всколыхнулись, словно вставшая дыбом кошачья шерсть.

— Можно не так откровенно?

— А кого мне стесняться? Дядьку твоего, старого козла, что ли?! Или тебя, приживалку? Чтобы завтра убралась к нему на дачу! Слышишь?

— Не забудь, что твои хоромы без меня грязью зарастут.

— Уберешь. Мужчина этот к ней, видишь ли. Да все мужчины сначала мои, да и потом, если обратно захочу позвать, — тоже. Твоего в этом доме ничего нет и никогда не будет. Поняла?

— Ты — самое гадкое, что я видела в этом городе за три года. У тебя жабы сыплются изо рта, и сама ты жаба. Жаба, жаба!

— Уйди!

— Женщины, да перестаньте вы! — Леонидов схватил Аллу, потому что она была ближе, поволок ее к дверям. Надя испуганно отпрыгнула, из комнаты гостей вывалился брюхатый пьяный мужик с рюмкой водки в руке:

— Аллочка! Ты где, прелесть?

— Забирайте свою прелесть. — Леонидов вручил тело Гончаровой мужику, тот его неловко прижал к жирному животу, зашатался, потому что женщина такого роста была ему не по силе, тем более пьяному. Кое-как они опять удалились за стеклянную дверь, Алексей посмотрел на Надежду:

— Может, ко мне переночевать поедете?

— Нет, не хочу.

— У меня две комнаты, изнутри кресло можно к дверям прислонить, если опасаетесь.

— В моей спальне тоже есть кресло, старинное, очень тяжелое.

— Надеюсь, вы никого не собираетесь им бить по голове?

— Пойдемте, я вас провожу, Алексей Алексеевич.

— Зачем?

— Хочу вниз спуститься, голова болит. Господи, как сейчас на даче хорошо! — тоскливо вскрикнула она, будто раненая чайка, подстреленная и упавшая вместо родной воды на сухой песчаный берег.

— Не любите город?

— Там, в лесу, единственное место на земном шаре, где я просто бываю счастлива, без всяких причин, а просто: ну, хорошо, и все. Пойдемте.

Они спустились к подъезду, в теплую летнюю ночь. Надя глубоко вдохнула воздух, как некоторые курильщики после долгого перерыва затягиваются вожделенной сигаретой.

— Лучше? — спросил Алексей.

— Что? Знаете, у меня бумажка с важным адресом потерялась. Такая маленькая визиточка, а на ней телефон, в кармане джинсов была, можно посмотреть в вашей машине?

— Конечно. — Он открыл переднюю дверцу, Надя заглянула.

Пока Алексей запирал багажник, укладывая в нем пустое ведро так, чтобы не гремело, Надя шуршала в машине, шарила рукой под сиденьем.

— Нет, не нашла, — сказала наконец она.

— Я тоже ничего такого не помню.

— Ладно, переживу.

Он открыл дверцу и уже собирался залезть в теплое, пахнущее бензином нутро, когда Надя решилась:

— Алексей Алексеевич?

— Да?

— Конверт был не запечатан, я все прочитала и вынула из конца пару листков.

— Зачем?

— Там про меня. Откровения Павла. Знаете, не слишком приятно сознавать, что другие могут прочитать и догадаться. Возьмите.

Тут он заметил, что она прихватила с собой из дома пакет с какой-то папкой. Два листка оттуда вынула, протянула ему.

— А надо?

— Ну, не милиции же это читать.

Леонидов взял, сложил, сунул в карман рубашки:

— Вы ничего такого не собираетесь?

— С собой сделать? Из-за Аллы? Ну нет, это она должна умереть, а не я. В конце концов, почему злу всегда надо уступать?

— Вы идеалистка, Надя, и совсем еще ребенок.

— Ничего, за эту ночь я сумею повзрослеть.

Алексей только улыбнулся ее словам, детской наивности, пафосу и подумал, что лучше для нее будет из дома уйти. Бывает, что комфорт квартиры родственников ломает человека больше, чем убожество и теснота студенческого общежития. «Не того боятся родители, отправляя в столицу свое драгоценное чадо, нет, не того…» — И он поехал домой читать те страницы, что дала ему Надя.

…Леонидов уже привык и к стилю Клишина, и к тому, что, по крайней мере, половина сказанного — ложь, но прочитал с интересом:

СМЕРТЬ НА ДАЧЕ (ОТРЫВОК)

«…произойдет. Пока у меня еще остается Надежда, я, Павел Клишин, торжественно верую в то, что истина обрушится на головы виновных, как град созревших плодов. Да, дорогие мои, истина — тот вид урожая, который никто не хочет убирать, она именно падает, и ее лучше размазать каблуком по земле, чем подобрать.

Я виноват во многих смертных и божественных грехах: в том, что отринул Веру, отбросил, как ненужный хлам, Любовь, и в том, что по-скотски обошелся со своей Надеждой. Надежда… Не имя, а тот придаток мечты, который мы вытаскиваем на свет Божий, словно старую теплую зимнюю шубу из платяного шкафа, когда красивые парадные тряпки выспренних слов уже не греют душу. Вот тогда и появляется она: верная, добрая, светлая, похожая на море зеленых ростков, проклюнувшихся на вовремя возделанном поле, и заставляет тебя мечтать о тихом приюте, о жизни простой и безгрешной, которую, увы, мы оставили когда-то в раю, вкусив от запретного плода.

Где он, рай на этой гнусной Земле? Даже там, где были у меня и покой, и одиночество, вдали от дорог и людей, на перекрестке поля и леса, — все равно начинала вылезать на свет Божий мерзкая сущность человеческой душонки. Если нет поблизости гадости внешней, то накопленная за жизнь среди людей гадость начинает вылезать изнутри, и воображение тут же принимается рисовать тысячу соблазнов, на которые щедра шумная городская жизнь.

В один из таких дурацких дней я и сделал эту подлость: превратил свою Надежду в предмет, удовлетворивший мое вожделение к женщине. Просто для меня миновала та злосчастная неделя воздержания, которую я могу пережить, потом началась и закончилась другая, когда невинные поцелуи по телевизору начали обжигать, словно раненый палец обжигает нечаянно пролитый на него горячий суп или щи, как там будет гнуснее и приземленнее, чтобы получше дошло. Сам себя достал с этой гастрономией, но мне бывает временами так плохо, что хочется рвать все зубами, в том числе и свою собственную кожу. И вот эта девочка, на которую я просто не имел права, подвернулась буквально под руку, наивная, как бывает наивен только ребенок на первом приеме у зубного врача. Это потом он поймет, что больно, что надо бояться и ласковую тетю, и блестящих красивых штучек, в изобилии лежащих на стерильной салфетке у нее на столе, бояться и самого того блага, которое якобы должно вызывать вечное «спасибо» потом. В чем благо-то? Разве в том, что после можно будет без ограничений трескать любое сладкое, от которого уже не будет во рту так резко и предупреждающе болеть?

Она даже не поняла, что я с ней хочу сделать: я, взрослый, опытный мужчина, переспавший с таким количеством женщин, которое давно уже нет нужды подсчитывать даже для удовлетворения собственного самолюбия.

Надю с семнадцати годков воспитывал целомудренный дядя, в сорок лет попавший в сети к Алле и так не догадавшийся, почему к паутине прилип. А до семнадцати лет чересчур интеллигентные родители не довели до ее сведения, как это происходит вообще. Именно это, потому что более смелые слова не тревожили толстых стен, ограждающих столь достойный семейный очаг, где «Анна Каренина» запиралась под замок от тринадцатилетней девочки, которой, по понятиям родителей, еще было рано.

Я, грешным делом, подумал, что тетка успела Наденьку просветить, и был просто потрясен, когда увидел, как девушка на все реагирует. Если бы я до тридцати четырех лет не догадался, отчего могут появиться дети, то один у нас появился бы после той ночи непременно. От всего этого моя страсть достигла своего апогея больше по автоматизму, чем вследствие страстного желания, так я разозлился и на нее, и на себя. Честное слово, давно уже думал, что такое воспитание ушло в прошлое еще с прошлым же веком, и программы соответствующего содержания поздно ночью смотрят все. Как оказалось, Надя ночью просто спала, упав на девственную кровать от усталости, а днем у нее было слишком много дел, чтобы по пустякам не отвлекаться.

Самое странное, что сначала моя девочка даже не плакала, она просто недоумевала. Потом, правда, я провел первую в ее жизни лекцию о том, что ни в коем случае нельзя разрешать делать мужчине.

Первым пунктом шел, однако, запрет для молодой девушки приезжать одной на дачу к холостяку с дурацкими сочинениями за консультацией в тот момент, когда ему от двухнедельного воздержания мерещатся по углам голые бабы.

Вторым пунктом — не верить его вранью о том, что он безумно-безумно влюблен, что это первый в его жизни раз такого огромного счастья, а все остальные разы померкнут, даже если их девятый вал захлестнет тонкую тлеющую свечку скромной первой ночи с настоящей девушкой.

И третьим пунктом — не допускать по отношению к себе действий, о которых не имеешь ни малейшего представления. Конечно, я старался обставить все так, чтобы ей понравилось, но что толку делать гурмана из человека, который впервые ест простой суп?

Естественно, она заплакала после всех этих пояснений, но зато, кажется, поняла. Если расскажет тетке, то они наконец-то сцепятся, а уже давно пора.

Алла зарвалась в своем желании не иметь обязанностей: хоть что-то из проклятого заедающего быта можно было оставить и для себя, не все же сваливать на хрупкие Надины плечи. Да, Алла считает себя выше кастрюль, пылесоса, стиральной машины, хотя на ней надо только нажимать кнопки. Из магазинов себе она оставила только косметику и одежду, да еще покупки подарков для многочисленных друзей.

Моя Надежда в своей жизни совмещает кучу должностей: у дяди секретарь, у тетки домработница, да еще сознательно оба воспитывают из нее старую деву, чтобы не сбежала замуж. Я даже не сумел разбудить в ней женщину, слишком долго надо раскалывать этот многосантиметровый лед, чтобы добраться до теплой кожи, которая способна будет запылать в ответ на поцелуй мужчины, а не болезненно сжаться и покрыться мурашками, как это у нас с ней было.

Я помогу своей Надежде по-другому: я избавлю ее от рабства, в котором она живет, ибо есть люди, у которых тело рождено всего лишь оболочкой для души. Сам я был слаб до определенного момента, каюсь. Но тело тоже бывает разным: моему иногда не грех было и послужить, и душа, зараза, сама упивалась, когда падала камнем вниз, в то место, которым я соединялся с плотью страстных женщин.

Все. Кончено. Я только тлеющий лист бумаги, с которого подземные животные со вкусом обгрызают письмена, но некоторое из съеденного до сих пор способно вызывать во мне восторг: служивший страстям не может остаться непрочитанным…»

Алексей отложил листки, опять почувствовал в душе чувство любопытства, смешанного с отвращением.

«Откровенно, и весьма. Мне, что ли, мемуары написать?» Он посмотрел на часы и понял, что сегодня с воспоминаниями юности уже ничего не выйдет: оставалось время только на то, чтобы принять душ, зажевать чего-нибудь на ночь и завести будильник, чтобы завтра не проспать.

«Ах, как мы отвлекаемся на низменное! — размышлял он, стоя под прохладными струями, упруго долбившими кожу. — Лень — это не просто порок, это главный пожиратель нашего драгоценного времени, отпущенного на жизнь, что там сон или трехразовый прием пищи! Вот начитаешься такой писанины, сам начинаешь мыслить предложениями, которые в нормальном состоянии не родить. Все. Есть и спать, завтра будет только работа, кроме всего прочего, надо еще и семью кормить, потому что человек — существо прежде всего семейное, а потом уж общественное. В этом мы с Павлом Андреевичем никогда не сойдемся».

Глава 6

ПАШИН УЧИТЕЛЬ

1

Этот вечер был заявлен у Леонидова вечером телефонных звонков. Начало не предвещало проблем, наоборот, день благополучно дожевывал челюстями вечерних новостей свой последний кусок, когда Алексей, как обычно, пришел с работы, радуясь, что закончены еще одни будни. Он расслабился, включил видео вместо привычной ругани политиков, и тут довольно настырно зазвонил телефон. «Только женщина может так упорно добиваться внимания к себе», — вздохнул Леонидов и взял трубку:

— Да?

— Алексей?

— Соня? — Взаимное узнавание прошло без эксцессов, но потом девушку прорвало:

— Что это она себе позволяет?

— Кто?

— Твоя жена! Я до десяти тебе вчера звонила! Где ты был?

— Мы в таких близких отношениях, что должен давать тебе отчет?

— Я хочу к тебе.

— Кажется, я не успел даже признаться в том, что мне это необходимо, — осторожно сказал он.

— Негодяй!

— Ты выпила?

— Травки накурилась. Хочешь меня спасти из сетей порока?

— Только не сей момент, — испугался он.

— Тогда я приеду завтра. — Соня была настойчива.

— Адрес все равно не скажу.

— Ха!

— Не вздумай на работу звонить.

— Меня там уже все равно срисовали, поздно, Леша, по этому поводу переживать.

— Что мне сказать, чтобы ты дурь из головы выбросила?

— Положить трубку.

Он так и сделал. Но через секунду снова раздался звонок

«Не помогло», — тоскливо подумал Леонидов, снова берясь за телефон.

— Соня?

— Какая еще Соня? С кем ты болтаешь весь вечер? То тебя нет, то Сони какие-то мерещатся.

— Михин? Ты?

— Между прочим, с работы, за счет государства.

— Случилось что?

— Все. Я нашел того, кто доставал эту ампулу, и нашел того, для кого доставали.

— Поздравляю.

— А ты и не подозревал, почему я не объявлялся. Думаешь, легко?

— Трудно. И кто признался?

— Знакомый Гончаровой. Начал-то я все-таки с нее, раз у нее нашли. Думал, конечно, что просто подбросили, что пустой номер, но ее знакомый мужик из химической лаборатории раскололся: просила и получила.

— Как же он свистнул такой товар?

— А потому и признался, что подлог не слишком сложно обнаружить.

— Постой, так яд доставала…

— Гончарова. Правильно.

— Но тогда?…

— А ничего не тогда. Я поехал к ней, как только расколол этого химика. Сегодня в обед и поехал.

— Поговорил?

— С кем, с трупом?

— С каким трупом?!

— Сегодня утром Алла Константиновна разбилась на своем «форде» недалеко от Садового кольца. Ну и авария была, скажу я тебе! Кровищи, говорят! Да ты посмотри вечером «Дорожный патруль», они там снимали.

— Да ты что, Михин! Я же сам вчера ее видел, разговаривали.

— Так то вчера. А сегодня с утра она уже в морге, да в таком виде, что лучше не смотреть. Какая красавица была, а? Что с нами смерть делает! Очевидцы говорят, что «форд» неожиданно потерял управление, врезался в какой-то прицеп, потом снес бордюр и размазался о фонарный столб возле дороги. Автогеном разрезали.

— Пьяная была?

— Завтра хочу посмотреть результаты вскрытия.

— А писем не было?

— Каких еще писем? Все, алес, финал.

— Ты собираешься дело повесить на труп?

— А на кого? Цианид доставала? Доставала. Ампулу почти пустую у нее в сумочке нашли? Нашли. Конфликт с покойным был? Факт. Да еще его посмертные показания. И начальство со мной почти согласно.

— Ну, тебе виднее. Тогда чего звонишь?

— А просто так. Ты же интересовался… Дело закрыть не так-то просто. Ты сам что думаешь?

— Я много чего сейчас думаю… Слушай, Михин, ты меня только не напрягай, я даже не частный сыщик, я коммерческий директор, и дел у меня…

— Понятно-понятно, Сони всякие. Все, кладу трубку. Счастливо поработать в ночную смену.

— Да что ты… — Но в трубке уже были гудки.

«Нет, это черт знает что, в самом деле! Вчера сам видел этот скандал, своими ушами слышал многозначительное «я завтра повзрослею», а сегодня злая тетка разбивается в лепешку на своем «форде». Интересно, а что покажет вскрытие? Ах, Надя, Надя, неужели?»

Но тут опять раздался звонок. Алексей уже не стал говорить ни «Михин», ни «Соня», только осторожное «алло».

— Это я, Леха.

— Барышев? Что случилось?

— С чего ты взял, что что-то случилось?

— Да ты обычно не так со мной говоришь.

— Да? Ну, буду знать. А вообще-то ты прав — я с работы ушел.

— Тебе моя помощь нужна?

— Просто хотел услышать дружеский голос среди собачьего лая.

— Что? Жена?

— И жена.

— Слушай, может, мне приехать?

— Ты сам-то как?

— Да тоже со своей едва разговариваем.

— Что это на нас нашло? Солнце, что ли, такое в этом месяце активное?

— Это мы с тобой чересчур активные. Чем я могу? Деньги нужны?

— Совет. Я потом спрошу, сейчас самому надо дернуться.

— Что-то решил?

— Пока боюсь даже признаваться: засмеешь.

— Ты смотри не раскисай. И помни, главное, что я у тебя есть.

— Как в любви объяснился. Спасибо. Потому и позвонил. Ладно, все, пока.

— Ас женщинами потверже.

— Кто бы говорил.

Опять гудки, опять неприятный осадок. «Все плохо, все. Соня обиделась, Гончарова разбилась, у Се реги проблемы. Куда? Кому? Нет, долой этот проклятый день».

Он лег, накрылся с головой одеялом. В голову лезло все то же: Надя, Алла, белый, теперь уже вдребезги разбитый «форд». Так, кружась, все это и провалилось в черную яму, затягивая Алексея с собой в тяжелый болезненный сон.

2

Утром Леонидов сел в свой «жигуль» невыспав- шийся и злой. В душе все было взбаламучено, как по вечерам в их дачном пруду, принявшем за день в свою воду целую толпу отдыхающих на природе граждан. Машина изнутри была такой же пыльной и грязной, как снаружи. Алексея сразу же взбесила эта пыль, скопившаяся в салоне, разбросанные по сиденьям вещи.

«Не удивительно, что Надежда не смогла найти здесь свою потерянную бумажку. Кстати, что за бумажка, зачем нужна?» Он нагнулся, посмотрел внимательно вокруг переднего сиденья, пошарил в отделении на дверце, где лежала карта Москвы, открыл зачем-то бардачок. Там валялись какие-то фантики, складной ножик, нитяные перчатки, в которых он лез на дачу Клишина, и незнакомый плотный конверт без адреса и марок.

«Это еще откуда? Положишь и забудешь что. Черт, бестолочь, бардачник, а вдруг важное?» Алексей достал конверт, он был не заклеен, несколько листков, заполненных мелкими, отпечатанными на лазерном принтере строчками. Что-то до боли уже знакомое бросилось в глаза: «…непрочитанным.

Но теперь, когда проходит время, я снова начинаю вспоминать…»

Леонидов даже замер, посчитал зачем-то листы, заглянул в конец. И так было ясно, что перед ним продолжение клишинского сочинения. Откуда оно там взялось? Но конверт никуда не исчезал, лежал себе на том месте, куда его положили, вместе со своим содержимым.

«И кто? Надя? Соня? Неизвестный, который залез ко мне в машину? Когда? Кто?»

Машинально Леонидов взял первую страницу и стал читать:

СМЕРТЬ НА ДАЧЕ (ОТРЫВОК)

«Вы никогда не замечали, какая странная вещь наши воспоминания? Сначала в сознании всплывает вдруг пустяк, ерунда, например сладкий фантик от петушка, того самого леденца на палочке, который мать покупала в награду за очередную пятерку и вкус которого до конца жизни стал ассоциироваться с каким-нибудь успехом. Потом пронзает вдруг воспоминание о том, за что поставили ту самую сладкую пятерку, и сразу память о липких руках, воды поблизости нет, а все время лезут мелкие вредные мушки, и хочется и вымыться, и попить. А потом вдруг тоже по какой-то странной ассоциации вспыхивает в сознании студенческая аудитория, кандидат наук Аркадий Михайлович Гончаров, читающий вводную лекцию из курса русской литературы восемнадцатого века. Для многих он был тогда почти что бог, человек со знаменитой в литературоведении фамилией, и мне повезло только в том, что я к тому времени научился покушаться на любые пьедесталы. Нет, не научился, а родился с этим и для этого — непримиримый противник всего и себя в том числе.

Когда признаешься вдруг кому-то, что ты сам тоже пишешь и это публикуют и могут даже заплатить, не считая уже писательской славы, люди реагируют обычно одинаково, делясь на две категории. Те, что не пишут, обычно восклицают: «Да? Написал? Опубликовали? Ну, надо и мне что-нибудь написать. Вот как надо деньги-то зарабатывать, а мы тут сидим, елки!»

Вторая категория, конечно, из тех, кого Господь почтил, причем они уверены, что как-то особенно, не то что всех прочих писателей. Они уже имеют нечто опубликованное и преимущественно молчат, думая втайне: «Ну, я-то, конечно, пишу лучше», и начинают копаться в твоем творении, выискивая промахи и признаки графоманства. Таковы люди.

Аркадий Михайлович исползал мои творения вдоль и поперек, бедная маленькая вошь, такая же, как и все ползучие. Наслушался я всякого, в основном плохого, хотя шедевры Учителя критике в ответ подвергать не стал, и не из благородства, а из банальной жалости. Ну не виноват же человек, если он пишет хуже и скучно? Что толку высмеивать кукушку, коли она все равно не научится высиживать птенцов, так и будет их подбрасывать более талантливым родителям. Иногда, правда, Гончарова прорывало: злился, мусоля очередную удачную метафору, и нехотя цедил:

— Ну, знаешь, что-то тут есть, но так не пишут. Ты же не учился писать.

— А кого учили?

— Надо сначала получить образование, изучить то, что создали другие, проникнуться, впитать в себя, так сказать, дух…

— И написать нечто подобное?

— Не надо оригинальничать, Паша. Ты какой-то не такой.

— Да что вас конкретно не устраивает?

Тут он бросал фразу, с которой начинались наши выматывающие споры:

— Все свыше, все. Человек сам слишком слаб, чтобы самому в себе что-то зародить. Твоей рукой дьявол водит, Паша, а надо, чтобы водил Бог.

— А разве дьявол не гениален? В своих искушениях он гораздо оригинальнее, чем Господь в проповедях. Бог скучен, его философия — философия нищих и убогих, а я красивый, умный и буду богатым, потому что если я таковым не буду, то обидно станет только мне.

Конечно, я над ним смеялся, изучал очередной типаж, так сказать. Меня просто бесили гончаровская спесь, амбиции и слепое самомнение бездарности, которая никогда не сомневается в том, что пишет гениальнее, чем все. Вот я — я мучился. Написанное порой ужасало так, что боялся к нему возвращаться, боялся перечитать и увидеть, что я бездарность, тупой, ограниченный идиот. Каждый день мне было отчаянно страшно и хотелось сбежать куда-нибудь в глушь, выгребать дерьмо за коровами, причем целый день, с утра до вечера, лишь бы эти мысли оставили меня вместе с желанием портить бумагу. А Гончаров не сомневался, нет. Сначала он и в жене своей не сомневался.

Аркадий Михайлович так и не понял, почему его предпочли, раздувался от гордости за свою мужскую неотразимость и перед молодыми студентками ходил петухом под руку со своей несравненной Аллой. Я не помню, когда он прозрел: переход на вторые роли происходил у Гончарова постепенно, Алла сначала скрывала свою связь со мной, пока была зависима и муж ее устраивал. Опять получается банальный любовный треугольник: неверная жена, ревнивый муж и я в роли соблазнительного менестреля. Только Гон-) чаров не Любин муж, он-то как раз человек тонкий, и в духовном и в физическом плане.

Представьте себе, только мы в тот вечер помирились, как приезжает на своих разваливающихся «Жигулях» этот Отелло, побелевший от ранней седины, и ищет свою жену в моей постели. Ну и вечерок был! Конечно, здесь уже обошлось интеллигентно, без всяких «морд», которые стоило бы бить, и не слишком цензурных слов в адрес второй половины. Никто не орал благим матом «шлюха!», не хлестал супругу по бледным от смущения щекам, попробуй дотянись, если она росточком не меньше чем метр восемьдесят или около того. До чего люблю выяснять отношения с интеллигентами: при первом же резком слове они лопаются, как проколотые мыльные пузыри. Ну чего, спрашивается, он притащился? Пятьдесят лет, ростом мне до подбородка, машина его скрипит и разваливается, как старый диван в комнате моих, незабвенной памяти, родителей, суставы в таком же состоянии, одышка, дряблые мускулы — и еще берется ревновать. Я и сам отдал бы Учителю белобрысое сокровище, хотя к тому времени мы с Аллой уже совсем мирно расположились на втором этаже, в моей спальне, потому что я не смог отказаться от ее тела, когда примирение было закреплено горячим поцелуем.

Когда я спустился после поисков якобы забытого сотового вниз, Алла почти успокоилась, накурившись своих сигарет, накрасила заново губы и заявила, что раз притащилась сегодня в такую даль, то хочет получить то, что причитается.

Вас никогда не заставали в собственной постели с чужой женой? Это смешно, честное слово. Дом мой, постель моя, дверь, которую так бесцеремонно в самый неподходящий момент распахнули, тоже моя, так почему я должен чувствовать себя виноватым? Сразу так и сказал:

— Аркадий Михайлович, вы не совсем вовремя.

А он сразу понял и попятился к двери. Пока мы с Аллой одевались, он, конечно, мог как хотел манипулировать стаканами, отчего-то же я умер в тот вечер, черт возьми?! Конечно, мудро было задумано, свалить все на неверную жену и подсунуть ей в сумочку ампулу с остатками яда. Интеллигенция, она всегда умеет придумывать каверзы, чтобы остаться в глазах общества в чистых белых перчатках. Да зачем Алле меня травить? Мы ссорились не в первый раз, я все равно возвращался за тем, в чем не мог себе отказать, она принимала то, что не могла не принять, и еще несколько лет мы вполне так с ней и протянули бы. Гончаров сразу смекнул, что любовника надо устранить физически, а жену остудить изматывающим следствием, а если повезет, судебным процессом и приговором, по крайней мере, пару лет после этого не захочется иметь никаких мужиков.

Простите меня, господа следователи, что периодически ввожу вас в заблуждение, но посудите сами, стал бы человек пить из стакана, если бы знал, что в нем яд? Поверьте мне, ничего подобного у меня и в мыслях не было, а после убитого сценой прелюбодеяния мужа мне необходимо было взбодриться. Учитель в тот вечер был последним, больше никого не помню, до его ухода я еще оставался жив, а после уже тю-тю, взял да и отбросил копыта.

О, горькая судьба! О, злосчастная капля яда в моем стакане! Мне весело сегодня только потому, что где-то с левого бока щекочет кости червяк, сочно вгрызающийся в разлагающееся трупное мясо. Что делать, давненько я уже здесь лежу, душу мою черти еще держат на карантине, потому что так много блох даже в аду не всем приятны, там любят стерильные огненные процедуры. И мне опять остается только вспоминать, как все было и отчего не нравятся взрослому человеку сладкие леденцы, прилипшие к потным рукам…»

Алексей дочитал, вздрогнул от отвращения и завел машину. Один свидетель против Аллы Гончаровой уже свои обвинения в ее адрес снял, остается только ампула в сумочке и тот факт, что именно Алла ее доставала. Но она могла просто принести и положить яд где-нибудь в доме, а муж случайно его найти, потом отравить из ревности Клишина, подложить ампулу жене и подставить ее по полной программе. Осталось только выяснить у Нади, уезжал Аркадий Михайлович с дачи в тот вечер или не уезжал.

«Михину надо позвонить. А куда? Связь-то односторонняя». Алексею до сих пор не подбрасывали писанину Клишина, присылали прямиком в органы дознания, и вдруг такая честь! Значит, кто-то узнал о его связи с человеком, собирающим по делу факты, и решил без всяких посредников подкинуть следствию новую версию, только кто знает, сколько времени провалялся в бардачке конверт. Бежать с сочинением Клишина Леонидов никуда не собирался, тем более что верить версиям Клишина о собственной смерти было уже несерьезно, они менялись из послания в послание, и кто знает, сколько их там заготовлено у писателя еще. Клишин не учел только одного: смерть Аллы, это сценарием не предусматривалось, некто неожиданно вмешался и стал переписывать все по-своему.

В офис Леонидов ехал в скверном настроении, ко- сясь на конверт, который бросил рядом на сиденье, решив вечером еще раз перечитать, и думал, когда же Игорь Михин позвонит?

Михин объявился уже на следующий день без всякого звонка, злой и дерганый. Сразу спросил:

— Я у тебя заночую?

— А что случилось?

— Да… Случилось.

— Где был?

— Везде. По результатам вскрытия в организме Гончаровой обнаружена лошадиная доза снотворного, она просто заснула за рулем, а потом уже машина потеряла управление и пошла обо все ударяться.

— И твоя версия умерла, едва родившись? Где же ей могли дать таблетки?

— Уж не дома, во всяком случае. Алла Константиновна с утра поехала на вокзал отвезти племянницу, там они и попрощались, попили пепси, и тетя отправилась в своей машине дальше прямиком на тот свет.

— Но зачем Наде ее… — Тут Леонидов осекся, вспомнив, что все видел в тот вечер сам: и ссору, и отчаяние, а главное, решимость Надежды как-то изменить ситуацию.

— Вот именно. Но это уже не мое дело. Клишина Надежда Гончарова точно убить не могла. Я мотался к ним на эту чертову профессорскую дачу, говорил с соседями и выяснил, что в тот вечер девушка до одиннадцати часов сидела на дне рождения у подруги, а потом преспокойно пошла спать.

— А ее дядя?

— При чем здесь дядя?

— На, почитай. — Алексей достал из верхнего ящика стола листки «Смерти…».

— Это что?

Михин схватил бумаги и уткнулся в них, разбирал старательно, цепляясь за каждое слово, потом вдруг сказал:

— Все ясно — у них заговор.

— У кого?

— У племянницы с дядей. Сначала Гончаров едет к Клишину на дачу, убивает его, потом его племянница убивает свою тетку.

— Да? Только ты учти, что Надежда этого писаю теля любила и ни в какой заговор против него не стала бы вступать.

— Откуда знаешь, что любила?

— У меня еще листок есть, но я тебе не дам. И вообще, я им компьютер устанавливал в понедельник, с Надей говорил: она вообще никого не может убить.

— Слушай, а, похоже, ты всех женщин по этому делу знаешь? И чего ты их защищаешь?

— Не всех, а только Надежду. Вот Гончарова проверь. Насчет того, уезжал он с дачи в тот вечер, когда Клишина убили, или не уезжал.

Тут Михин неожиданно заново вцепился в листки, прочитал еще раз:

— Слушай, Леха, а может, это кто-то другой под Клишина ваяет? Гончаров тот же. Он ведь тоже писатель, вот решил досочинить.

— Во-первых, он монографии пишет, а не романы, а во-вторых, сам на себя, что ли, решил написать?

— Ну не Гончаров, так другой. Племянница. Вот. Тоже из этой филологической шайки.

— Я думаю, что все, что до сих пор мы получали под именем «Смерти…», написал сам Павел Андреевич Клишин.

— А я на экспертизу все-таки отдам эти шедевры, и пусть разберутся, авось что и выяснится.

— Как хочешь.

— Слушай, а что это за Соня у тебя появилась, ты вроде женат?

— Хочешь, тебе переадресую, ты ведь еще холостой?

— Симпатичная?

— Красавица.

— Сколько лет?

— Двадцать.

— Не пойдет. Молода.

— Самая нормальная разница в возрасте — десять с хвостом. А жениться тебе надо бы.

— Уют, чистота, домашние обеды…

— Но кто-то же на них женится?

— Ага. Вот Гончаров женился, рога пять лет носил, а потом вдруг решил выйти на свободу: любовника траванул, а баба сама кого-то достала. Теперь найдет какую-нибудь толстую тетку и будет пить бульоны и жрать домашние пирожки. Кстати, у тебя пожрать ничего нет, Леонидов?

— Ромштекс из магазина полуфабрикатов и пакет сока.

— Чего ж ты так питаешься? Правильно: любовницы готовить не любят. Соня твоя даже прибраться не может в этом бардаке.

— Слушай, Игорь, хватит. Это просто соседка по даче, я иногда ее подвожу.

— По какой даче?

— Я нормальный человек среднего достатка, дача у меня только одна, в каком она состоянии, ты сам видел.

— И с какой стороны живет соседка?

— С той самой.

— У Клишина? Так они уже туда вселились?

— А что?

— На каком основании?

— Родственников все равно больше нет, кроме этой Веры Валентиновны и ее дочки.

— А завещание? Ты что, не помнишь, что Клишин про эту Веру писал? Завещание он составил на имя сына, если тот возьмет его фамилию и его отчество. Наверняка есть документ, составленный Клишиным, о признании Паши Солдатова сыном.

— Так ничего не нашли же!

— Вот именно. Где бумаги?

— Потерялись.

— Должна быть копия у нотариуса, и у Любови Николаевны тоже. Почему она не возражает против вселения этих дам? И ты, Леха, с этими соседками уже шуры-муры? В интересах дела или как?

— А если «или как»?

— Да ты не знаешь, что это за акулы! — Михин даже жевать перестал. — Я справочки-то о них навел. Дочка все около какого-то богатого фрукта крутилась, у того собственное небольшое издательство, крутой джип, квартирка нехилая, только он с брачными предложениями не очень спешит. У мамаши долги, их возвращать надо кому-то, а что дочка столько стоит, я не очень уверен. Только зачем ты ей теперь понадобился, а, Леха? Или они думают, что, раз ты коммерческий директор, у тебя печатный станок прямо в кабинете и деньги можно пачками выносить?

— Они продадут наследство Клишина и расплатятся.

— Шиш оно им достанется! Я поеду к Солдатовой и заявлю, что знаю о завещании. Пусть подает заявление об открытии наследства, закон на ее стороне.

— Да не хочет она, неужели ты не понял?

— Денег все хотят. Если не подает, значит, чем-то кто-то ее сдерживает.

— Слушай, Игорь, давай спать. Мне завтра на работу, тебе к Гончаровым. Кстати, не ездил бы ты к ним до похорон, а?

— Ты думаешь, что там все слезы льют? Да счастливы небось до безумия, что избавились, шампанское пьют, а не водку с горя.

— Ты же не знаешь ни Гончарова, ни Надю…

— А надоело мне в этом деле копаться. Им от всего прямая выгода, да и где тетка могла наглотаться снотворного? Не сама же решила за рулем немного вздремнуть?

— А если Алла куда-нибудь заезжала еще?

— Куда? Она разбилась недалеко от площади трех вокзалов и по времени никуда больше не успевала.

— А ты подсчитывал? Может, к машине потом еще кто-то подошел?

— И она стала с ним пепси пить? Почему не бокал вина за знакомство?

— Потому что была за рулем.

— Нет, племянница поспособствовала, точно. Где у тебя раскладушка?

— Ложись в спальне, а я здесь, на диване.

— Будильник на сколько завел?

— На семь.

— Сойдет.

Они разошлись по комнатам, и через час закончился последний день июня.

3

А вечером первого июля Леонидов заехал после работы к Гончаровым. Ему хотелось просто поговорить с Надей, потому что он до сих пор не мог поверить в то, что девушка, подбирающая на улице бездомных котят и уступающая в метро место старушкам, могла хладнокровно отправить в стальную лаву машин человека в хрупкой металлической коробке, предварительно накачав его сильным снотворным. Конечно, в любой мыслящей особи бывает много противоречий, она может в одной ситуации быть святой, в другой — чудовищем, но полярности в характере находятся обычно друг от друга не слишком далеко, где-то на грани полутонов, и в открытые противоречия не вступают. Чтобы убить подобное себе существо, надо, по крайней мере, начинать с тараканов и лягушек, потом проигнорировать страдание голодной собаки и уж под конец равнодушно перенести последний недоумевающий взгляд жертвы. Иначе дальше от воспоминаний и так называемых мук совести можно просто сойти с ума: «мальчики кровавые в глазах» будут мерещиться в каждом углу вперемешку с приготовившими сковородку чертями. Убийцами не рождаются, как и филантропами, ими становятся, и шансы у всех равные на первое и на второе.

Дверь Леонидову открыли сразу: Надя была в длинном черном траурном платье, волосы собраны в гладкую прическу и уложены тугой ракушкой на затылке, две чуть вьющиеся светлые пряди остались на висках, шея открыта, загар выбивается из общей картины, не вписываясь следами жизнеутверждающего солнца, оставшегося на коже, ни в траур, ни в скорбь. Алексей заметил, что классический стиль Надежде очень даже идет, это соответствовало и состоянию ее души, и физическим данным, и манере поведения. Она не подходила к джинсам так же, как все эти цветные рюкзачки со смешными висюльками и тяжелая ортопедическая обувь не подходили к ней. У Надежды Гончаровой было очень тонкое лицо, почти незаметное в пышной прическе и хвосте с резинкой, но четко проступающее из простой черной рамы траурного платья и тщательно уложенных волос.

— Я пришел выразить свои соболезнования. — Лучшего вступления Алексей не нашел.

— Проходите. — Посторонилась она.

— А дядя дома?

— Да, в кабинете. Ему не слишком хорошо.

— А вам? — спросил он в лоб.

— Знаете, здесь уже был этот ваш друг, явно державший в кармане наручники, чтобы защелкнуть их на руках убийцы. — Надя выразительно потерла свое тонкое запястье.

— Я не думаю, что снотворное тетке подсыпали вы.

— Спасибо. В зал не ходите, там разгром, я еще не успела убрать после поминок, народу пришло много, но никто не остался помочь. Да я привыкла. Можем в моей комнате поговорить.

Они прошли в маленькую Надину спальню, где не было женских безделушек, салфеточек, кукол, косметики в изобилии на полках и столе, зато горами лежали книги, тетради, черновики и ровно гудел старенький компьютер.

— Работаете?

— Мне экзамены никто не отменял, последний остался, и летней сессии конец.

— Разве не могут снисходительно отнестись к вашей семейной драме?

— Могут, но что-то все же надо говорить? Ва'ш друг отнял у меня сегодня два часа.

— Что же вы ему рассказали?

— Да, Алла меня подвезла до вокзала, огромное спасибо ей, если бы еще узнала заранее, что не будет двухчасового окна, подумала бы, что тетка изменилась к лучшему. Я сдала сумки в камеру хранения и пошла прогуляться в универмаг «Московский». Да, Алла попросила стакан пепси, была жуткая жара, я купила себе и ей. Отнесла пластмассовый стаканчик в машину, тетка выпила и поехала… Он хотел меня арестовать.

— За что?

— А в дядином кабинете снотворное нашли, как раз то, что и было, судя по всему, в стаканчике.

— Откуда же оно там?

— В доме целый день толпа, кого только не было, ваш Михин уже после обеда пришел. Я снотворное не употребляю, честное слово, мне и так лишь бы до кровати дойти.

— Но где же Алла могла его получить?

— Я сказала, но он не поверил.

— Где?

— Знаете, Алексей Алексеевич, я, когда увидела ту бумажку на расписании, что два часа электричек не будет, сдала сумки и пошла прогуляться, не сидеть же одной на платформе на этой жаре? А куда идет русский человек, если у него не слишком много денег? Он идет в большой дорогой магазин, чтобы просто посмотреть, интересно же увидеть, что покупают люди, когда хорошо зарабатывают.

— Я думал, вы музеи предпочитаете.

— Ну где возле трех вокзалов есть очаг культурных ценностей? Тем более, что я ничего не собиралась покупать, так просто, надо же время убить. Ну и шла я себе в сторону универмага «Московский» до того ресторана, что не так давно открыли.

— Какого ресторана?

— Там, кажется, еще флаги итальянские висят. Ну, пицца всякая, паста, что у них там еще? И возле этого ресторана стоял белый теткин «форд».

— Мало ли таких машин в Москве? Вы уверены, что именно теткин?

— Послушайте, вы свою машину из сотни таких же «Жигулей» сразу узнаете?

— Не пробовал, не знаю.

— Своя — она только одна, поэтому других просто не заметите. Это был Аллин «форд», я не слишком часто на нем ездила, зато иногда мыла.

— Она заставляла вас мыть свою машину?!

— А мне нравилось. Помоешь — она сразу беленькая, чистенькая, линии такие красивые, таких никогда не бывает в Аллиных моделях. И машина меня любила, ни разу не заглохла и не сломалась по дороге, когда я в ней ехала.

— Разве машина может любить?

— Еще как! Она и угробила Аллу, потому что ненавидела, ну сколько можно мучить бедный «форд», подсовывая его чинить всяким алкашам? Тетка не любила зря тратить деньги, бензин заливала не слишком дорогой, фильтры и масло использовала до упора, запчасти покупать не любила.

— Надя, тетю вашу убил человек, а не машина. Алла просто уснула за рулем.

— Может, она сама в этом ресторане таблеток напилась?

— Чушь какая. Скорее, встречалась с кем-то. Допустим, машина была и на самом деле тетина, и вы просто прошли мимо?

— Знаете, когда я узнала, что Алла — любовница Паши, я просто стала бояться без предупреждения приезжать домой.

— Почему?

— Потому что так можно разочароваться во всех знакомых. Вроде придет в гости порядочный человек, неглупый, интересный, хорошо и правильно одет, пьет с тобой чай, говорит с дядей о литературе и ругает сволочей коррупционеров. Все хорошо и все правильно. Ну каково заставать его потом в постели с женой человека, который поил этим самым чаем? Я не стала смотреть, с кем Алла сидит в ресторане, одна или нет. Понимаете меня?

— Почти. Только теперь вам трудно доказать, что не вы убили тетю.

— А если я?

— Это как?

— А Павел мне как-то говорил: если ты каждый день что-то просишь у Бога и просьба твоя справедлива, то обязательно должна исполниться. Только не надо ни на миг о ней забывать, все время помнить и просить, помнить и просить. Это не его мысль, Павла, вычитал где-то, но он сам так сделал, а потом плакал долго и говорил, что не того просил.

— Что же с ним случилось?

— Какая разница? Я сейчас о себе. Я так умоляла Господа сделать что-нибудь с теткой, потому что она извела и меня, и дядю. Каждый день умоляла, ложилась спать и вспоминала, какая она свинья, какая лживая, мерзкая, злая. Разве могла после этого Алла долго прожить?

— Надя, я думаю, что убил Аллу тот же человек, что и Клишина, и не из-за вас с дядей убил, тут мотивы другие.

— За что убивать Павла? Он был, конечно, неприятный человек, но не всегда же? Вы не знаете даже, что это был за обаятельный, прекрасный мужчина, когда в настроении! Просто фейерверк, и все вокруг смеялись, и невозможно было его не любить. За пару таких часов ему прощали все гнусности, честное слово. Если бы не эти злые приступы меланхолии, во время которых он и писал в основном, не эта желчь, неумение простить дуракам то, что они дураки. Но это же справедливо?

— Так же, как и ваша мольба Господу о смерти тети?

— Таких, как Павел, больше нет. У меня тоска по нему, глухая звериная тоска. А что касается Аллы, то я ее не убивала.

— Как же тогда ваши слова о том, что за ночь вы сумеете повзрослеть?

— Ах это… — Надя даже улыбнулась. — Ну это слишком личное. Просто есть один человек… Да и не важно. Я его визитку искала тогда в машине, решила позвонить и сказать… теперь уже не важно, что сказать, уже и так все кончено.

— Вы хотели из дома уйти?

— Ну, Максим уже давно меня просил.

— Кто это? Ваш знакомый?

— И мой, и Аллин, какая разница?

— Он вас любит?

— Нет, это мог быть только просто договор.

— Какой договор, Надя?

— Да не все ли теперь равно? Я сегодня извинилась уже, все ему сказала. Мы пока оставили все как есть. У меня теперь есть и дом, и любимая работа, и книги, а главное, покой, я теперь все буду делать только для себя, ну и для дяди, разумеется.

— А в тот вечер, когда убили Павла, дядя на даче с вами был?

— Это еще почему вы спрашиваете, Алексей Алексеевич? Если его не было, то что?

— Куда он уезжал?

— Не знаю. Ночью вернулся расстроенный, ничего не стал объяснять, просто лег, и все. Ему, кажется, позвонил кто-то.

— Ас ним можно сейчас поговорить?

— Пойду загляну. Вообще-то этот ваш Михин и так пристал с ножом к горлу: где были да что произошло. Но ничего у него не получилось.

— Читать вам ничего не давал?

— Что читать?

— Записки какие-нибудь.

— О чем?

«Давать или не давать ей продолжение «Смерти…»? Подложила в машину явно не она. Давать, не давать? — мучился Леонидов, пока Надя пошла в кабинет Гончарова. — Она любит и мертвого Павла, и живого дядю, что будет, если прочитает? Конечно, оба были хороши, для девочки все плохое уже кончено, пусть любит своего героя и оберегает покой стареющего ученого мужа. Михин не дал прочитать, не знаю, из каких соображений, а я не стану просто потому… Ну, не стану, и все».

Надя вернулась, пригласила Леонидова с собой в знакомый уже кабинет, где среди раритетов бумажных сидел за письменным столом сам такой же раритет среди людей пятидесятилетний Аркадий Михайлович Гончаров.

— Здравствуйте, молодой человек.

Не так уж и беспомощно выглядел этот профессор: волосы седые, но без лысины, волнистые, очки со стеклами не слишком толстыми, да и живот не очень большой. «Нормальный мужик», — подумал Леонидов и постарался тактично выпроводить Надю из кабинета:

— Надя, а кофе можно у вас попросить?

Она поняла, ушла на кухню, Гончаров отложил свои записи, с которыми занимался, гордо пояснил:

— Вот, пишу дневник. Такое горе, конечно, но потомки должны знать…

— Аркадий Михайлович, вас уже сегодня расспрашивали, следователь из милиции приходил.

— Да? Он не помнит, когда родился Пушкин, молодой человек! Не знает дату рождения величайшего поэта даже сейчас, когда и ребенок, и любой шахтер в забое… — Гончаров даже поперхнулся, оборвал мысль, вытер рот и уже ниже тоном запричитал: — В этот год! Не думал, что до такого доживу. Не слишком удачная личность этот ваш милиционер, я бы не принял у него ни одного зачета.

— Возможно. Наверное, это большой минус, когда милиционер не помнит дату рождения великого поэта Александра Сергеевича Пушкина, но боюсь, все свои зачеты Михин уже сдал.

— А вы?

— Что?

— Помните, когда родился Пушкин?

— Шестого июня.

«Слава богу, что у меня жена преподает литературу». Леонидов впервые сказал Александре спасибо за обзор школьных сочинений, который она любила в домашних условиях проводить, зачитывая вслух некоторые выдержки.

— Тогда я буду с вами разговаривать. Вы тоже милиционер?

— Нет, я ваш друг.

— А! Так вы к Наденьке?

— Нет, сейчас к вам. Вы были на даче у Клишина в тот вечер, когда его убили?

— У Паши? — сразу заметался он. — Никого еще не нашли?

— Кого?

— Этого Сальери

— Почему Сальери?

— А как же? Я просто уверен, что кто-то из зависти решил погубить большой талант и бросил в бокал с вином яд. О, как велик был Пушкин, он гениально все это описал!

— Извините, я немного о другом. Так зачем в тот вечер вы поехали к своему ученику, Аркадий Михайлович?

— Ах, молодой человек! Ну зачем вам?

— Об этом неприятно говорить?

— Ну, почему сразу неприятно? Да, я любил свою жену. Аллочка была вовсе не такая плохая, и она тоже очень любила меня. Мы прекрасно прожили вместе столько лет… Да… Я за нее, естественно, волновался, и, когда какой-то мужчина позвонил и сказал, что моей жене плохо и она лежит на даче у Павла, я поехал, конечно.

— Разве «скорую» вызвать не могли? И вообще, кто это звонил? Вы спросили?

— Спросить, кто звонил? — Он нагнул голову набок, прислушиваясь к этой фразе, как собака, не запоминающая с первого раза нужные команды. — Я подумал, что его послал позвонить ко мне на дачу Павел, и все.

— И поехали очертя голову вечером за своей женой, у которой своя машина?

— Мне сказали, что Аллочка лежит… У нее желудок больной, она так плохо питается, моя Аллочка, и все курит без конца, курит…

— Ну, вы приехали, и что?

— Ее уже не было.

— Полегчало, значит?

— Да, знаете, молодой человек, я так обрадовался, когда узнал, что она в состоянии была уехать сама.

— И вас не расстроило, что вы проехали столько километров?

— Ну и что? Аллочке же было плохо! Однажды она забыла купить свои сигареты, это было ночью, еще в те застойные добрые времена, когда после девяти никто не торговал, не было палаток, круглосуточных магазинов, и я поехал по знакомым, чтобы достать ей сигарет.

— Ночью? С вами все понятно… И вы не ругались, не выясняли отношений?

— С Пашей? — очень искренне удивился Гончаров. — С Пашей выяснять отношения? Да это же был добрейший человек!

Тут Леонидов снова чуть не упал со стула:

— А я другое о Павле Андреевиче слышал.

— Клеветники, завистники! Я же говорю, что его отравил Сальери.

— А вы никогда не критиковали Клишина?

— Ну, я советовал иногда, но очень осторожно. Талант, знате ли, вещь хрупкая, его нельзя ни за что ругать.

— А отношения Павла с вашей женой были вам известны?

— Отношения? Они прекрасно ладили, Аллочка и Паша. Между ними отношения были прекрасные, просто великолепные. Паша нисколько не обиделся, когда Аллочка вышла замуж за меня. Вы знаете, молодой человек, Паша за моей женой когда-то ухаживал, — таинственно понизив голос, подмигнул профессор Алексею. — Ухаживал, да, да. Но Аллочка полюбила меня, мы поженились, а Паша нисколько не обиделся и по-прежнему ко мне приезжал. Какой он был милый и добрый! На свадьбе радовался больше всех, поздравлял очень искренне, и с Аллочкой потом это была замечательная дружба.

«С ума сойти! — подумал Леонидов, выслушав тираду профессора. — Если не прикидывается, то кого к черту он вообще может отравить?»

— А о чем вы говорили в тот вечер, Аркадий Михайлович?

— О последней Пашиной книге, о чем же еще? Он отрывки мне давал читать. Очень странная вещь, я никогда не думал, что моего лучшего ученика потянет на мистику.

— Мистику?

— Ну а как вы еще назовете описание собственной смерти? С чего он взял, что его непременно должны убить?

— А разве его не убили?

— Да? Постойте-постойте, в самом деле! Надо же! Да ведь он так и писал! А я никогда даже не думал, что…

— Последний месяц чем вы занимались?

— Писал новую монографию у себя на даче, начал в конце мая. А что, уже месяц прошел? Какое сегодня число?

— Сегодня похоронили вашу жену.

— Аллу? Да, я написал об этом в своем дневнике…

— В вашем кабинете сегодня нашли снотворное.

— Да, помню. Как странно, сам не знаю, что где лежит, вот и этот пузырек совсем не помню. Нашли, да?

— Вы снотворное употребляете?

— Какие-то таблетки пью. Но это, кажется, почечные. Вернее, у меня почки больные, да и сердце иногда шалит, но снотворное… я не помню, — честно сказал наконец Гончаров.

— Вы сегодня все время находились в кабинете?

— Нет, что вы. Поработать не дали, да… Я сидел со всеми за столом, они странные, да? Разве надо было все это говорить об Алле? Они и меня просили сказать, что-то налили в рюмку. Но разве надо пить? Я совсем ничего потом не помню, а Аллочка… Разве ее нет?

— Я пойду Надю позову.

Леонидов вышел из кабинета. На кухне Надежда в своем длинном траурном платье мыла грязную гору тарелок, стряхивая объедки в мусорное ведро.

— Надя, давайте хоть я помогу.

— Я привыкла, — стандартно ответила она, как отвечала на любые предложения о помощи, наверное, всю свою жизнь. — Поговорили?

— Представляю, что было с Михиным. Он психиатра не пытался вызвать?

— Нет, — улыбнулась Надя. — Если честно, дядя выпил немного за столом, уж больно настойчив был на поминках народ, вашему Михину досталось почти бездыханное тело, а после того как не был сдан зачет по Пушкину, его просто выставили из кабинета. Дядя, еще не совсем трезвый, закричал на всю квартиру: «Завтра все выучите, молодой человек, и придете пересдавать!»

Алексей едва не рассмеялся, представив себе эту сцену.

— А как с вами?

— Я сдал, и со мной поговорили. Скажите, Аркадий Михайлович всегда был такой… ну, странный, или это Алла его довела?

— Можно и так сказать. Дядя долго привыкал многое не замечать в поведении своей жены. Сначала, конечно, пытался отстаивать права, высказывал противоположное ее оценкам мнение, но они были в разных весовых категориях, Алла и дядя. Тетка родилась стервой, а дядя — интеллигентом уже далеко не в первом поколении, а мы с вами из курса истории знаем, кто в таких схватках берет верх. Хорошее воспитание хорошо, пока дело не доходит до драки, потом остается только повесить его себе на грудь, как посмертную медаль, и благородно утопиться. Со временем дядя научился просто не реагировать на Аллины грубости, делать вид, что он их не услышал, думая о своем, и в конце концов вообще переселился в свой собственный внутренний мир — ему так удобнее.

— Он и на самом деле не догадывался о связи Аллы с Клишиным?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — И никто не знает, что там дядя себе иногда думает, но разве мог он Павла отравить?

— Ну могла быть какая-то вспышка, прозрение, импульс. Он мог найти у Аллы ампулу с ядом?

— Все, что вы говорите, — бред. Я ни одного слова не скажу против этого беспомощного человека, это жестоко.

— Ну в людях-то вы совершенно не умеете разбираться, кто беспомощный, а кто нет. Кстати, он на самом деле такой больной? Ну, почки, сердце. Выглядит неплохо, я по сочинению Клишина представлял себе этакую старую развалину.

— У дяди уже был один инфаркт. Это из того, что я знаю. Жить больше десяти лет с такой женщиной, как Алла, и остаться здоровым — такого просто не могло быть.

— Ладно, я поеду, пожалуй, раз от помощи моей отказываетесь. Возьмите мою визитку, вдруг захочется позвонить, разумный совет вашей семье не помешает. — Он протянул визитку из тех, которые были отпечатаны всего месяц назад, и то по настоянию и заказу Серебряковой. Алексей отказывался, но когда сунул в портмоне пачку глянцевых бело-зеленых прямоугольничков со своим титулом и телефонами, испытал сладкий приступ тщеславия и желания раздавать их всем, кому нужно и кому не нужно. Надя визитку взяла, внимательно прочитала ее.

— Леонидов Алексей Алексеевич — фирма «Алек- сер», коммерческий директор, телефоны домашний и рабочий. Да, а я действительно не умею разбираться в людях, думала, что вы такой же простой, как и мы с дядей, гражданин, пытающийся ползком пересечь злосчастную черту бедности, а вы, похоже, чуть ли не новый русский? — После этого она снова зажалась, повернулась к Алексею спиной, и он увидел только светлые пушистые волосы в плотном валике на; затылке да тонкую спину в черном.

— Ох как достает меня последнее время эта моя должность, честное слово! Ну нет у меня пока за душой ничего: после первой зарплаты купил машину, залез в долги, теперь почти отдал, покупаю все необходимое для ребенка, который скоро родится, другой ребенок учится в школе, жена учительница, у хозяйки деньги не ворую. Убедил?

— Нет. Какая у вас зарплата?

— А какая у меня жизнь?

Надя вдруг развернулась, и Алексей увидел, что глаза у нее не однородные, все в каких-то крапинках и точках, сейчас эти точки были похожи на кристаллики инея, что ледяным морозным утром проступают на серых ветвях.

— Мой основной принцип — не иметь в друзьях богатых людей. Я ничего им дать не могу, подарки мои на их всякие именины не потянут против тех, что принесут хозяевам такие же обеспеченные друзья, а общение — удовольствие сомнительное.

— Ладно, тогда обратитесь ко мне как к бывшему менту, если что. Не к Михину же идти после того, как с ним тут обошлись сегодня? Не проводите меня?

— Дел много. — Надя кивнула на гору грязной посуды. — Вы просто захлопните дверь, там замок не обязательно изнутри запирать.

— До свидания, Надя.

— Всего хорошего.

Леонидов спустился вниз, немного злой и уставший. Игра в частного сыщика начинала надоедать, скука прошла, осталась только изматывающая усталость. Пока тащился на своих «Жигулях» к дому через всю Москву, решил плюнуть на все и заняться укреплением семейных отношений, которые треснули, как размытый водой фундамент, и начали оседать в глубокую яму, заваливая новенький, еще не окрепший дом.

4

У своего подъезда Алексей обнаружил Соню, она сидела на лавочке и грызла жареный фундук из маленького бумажного пакетика. Соня встала, смяла в шершавый серый ком кулек и решительно метнула его в стоявшую у дверей подъезда урну:

— А врешь, что верный муж. И вид странный, у женщины, что ли, был? С работы уехал еще три часа назад, я звонила.

— Разве там трубку взяли?

— Представь себе, да. Чего у вас там люди до ночи делают?

«Сегодня же чей-то день рождения отмечают, тупица, — вспомнил Алексей, — а я не остался. Завтра поздравлю».

— Соня, а я тебя к себе в гости не приглашал.

— Ну, чашку кофе налей, потом домой отвезешь. Я еще час назад тут была, потом погуляла немного по окрестностям, вернулась, а тебя опять нет. Между прочим, ко мне мужчины приставали. — Она одернула кофточку и пальцем подкрутила пушистую светлую прядь у виска. Вообще, как вдруг заметил Леонидов, они с Надей были внешне очень похожи: обе светловолосые, молоденькие, сероглазые, только разного стиля, потому что Надя не любила привлекать внимания, а Соня только его и искала в глазах окружающих людей.

Леонидов оглядел ее штаны в обтяжку, полупрозрачную трикотажную кофту, модные, похожие сбоку на шпильку и широкие сзади каблуки туфель без задников:

— Хорошо, кофе налью.

— Ну вот, на одно уже уговорила, — засмеялась Соня и пошла в подъезд.

Квартира Леонидова ее явно разочаровала:

— Знаешь, если бы не секретарша, которая отвечает мне по телефону, я бы не поверила, что ты коммерческий директор.

— Сегодня мне уже надоело объясняться по этому поводу. Ну живу и живу, что еще? Отгрохать евроремонт и накупить в собственном магазине со скидкой шедевров бытовой техники? А если мое любимое занятие в свободное время крутить ручку старинной мясорубки? Или ковры выбивать на балконе молотком?

— Ты чего такой злой?

— Устал. Ты неудачное время для визита выбрала.

— Да? Давай я тебе массаж сделаю. — Соня зашла со спины и ловко вцепилась ему в шею, разминая ее и постепенно перебираясь к плечам. — Лучше?

— Лучше будет, если ты отойдешь. — Он стряхнул Сонины руки и пошел на кухню ставить чайник.

Это все происходило уже не с ним: посторонняя двадцатилетняя девушка в их с Сашей квартире, ее руки, массаж, явные намеки на то, что она собирается остаться здесь ночевать. Это было странное ощущение, но Леонидов уже начинал раскручиваться, чувствуя, что его понесло по течению и будет так, как нормально и должно быть в такой ситуации. Это только в плохих фильмах верные мужья выставляют за дверь юных красавиц, вспоминая прелести супружеского счастья, а жизнь гораздо конкретнее и проще, потому что потом всегда можно покаяться, можно и просто скрыть, и это лучше, чем жалеть всю жизнь об утраченной возможности.

Человек слишком быстро привыкает к новым обстоятельствам своей жизни, любят только тела, находящиеся на той же орбите, разлука убивает основу брака — привычку. Кофе кончился быстро, аргументы «против» тоже, и Алексей сам не заметил, как, будучи абсолютно трезвым, оказался с Соней на собственном диване, отвечая на поцелуи и чувствуя, что устал гораздо меньше, чем казалось в машине.

Она почти перестала проявлять инициативу, подождала, пока Алексей ее разденет, потянулась стройным золотистым телом, как молодая породистая кошка, решившая дать собой полюбоваться и поиграть немного красивым конфетным фантиком. Он стал целовать ее туда, где полукружьями вызывающе белела незагоревшая кожа на груди, в эти овалы, похожие на глаза, в которых зрачками сморщились розовые соски. Особого упоения он не чувствовал, просто юная кожа так упруго скользила под руками, а Алексей так долго не спал с женой… Он уже не думал, зачем Соня это делает, просто почувствовал, как сам провалился в глубокую яму с углями, где все вокруг жгло, а сознание плавилось и кипело, и была просто жадность к женщине, уже безразлично какой.

Потом он просто оставил ее, ушел в ванную, долго собирался с силами, чтобы выйти. Наконец, обернул вокруг бедер полотенце и пошел в комнату. Соня лежала на диване, уже лицом вверх, в трусиках и леонидовской рубашке, которую нашла на стуле, и отчаянно делала вид, что ей не так уж и плохо.

— Тебе понравилось? — спросила она.

— Нет.

— А зачем тогда?

— Ты бы без этого не ушла.

— Умный. — Она расстроилась, перестала улыбаться и стала всхлипывать, отвернувшись в подушку: — Почему меня никто не любит? Я все делаю правильно, но у него получалось, а у меня нет. Почему не любят?

— Да что там у тебя случилось? Можно было просто пожаловаться на жизнь, зачем этот постельный цирк устраивать?

Она придвинулась к Алексею, заглянула в лицо:

— Он не хочет на мне жениться.

— Кто?

— Демин.

— Ты из-за несчастной любви, что ли, с ума сходишь?

— Я просто хочу нормально жить. Я красивая?

— Конечно.

— Почему тогда он не женится?

— А ты спрашивала?

— Да.

— Соня, с тобой просто очень трудно. Нельзя говорить все в лоб, ты же девушка, а не прокурор, выдвигающий обвинение. Нельзя быть такой умной и расчетливой. Ну где-то же среди всего этого должна присутствовать душа? Хоть малая ее часть, а, Соня?

— Ты бы женился на мне?

— Неудачно. Я не хочу разводиться со своей женой.

— А если я ей все расскажу?

— Она не поверит.

— И ты будешь ей врать?

— Буду.

— Все вы так. У всех кто-то есть: жена, любимая девушка, просто какая-нибудь дрянь, из-за которой можно в омут броситься. Но за что тогда любят?

— Ты философствовать будешь или кофе налить?

— Сколько времени?

— Половина двенадцатого.

— Я домой поеду.

— Отвезти?

— Не надо мне больше твоей благотворительности.

— Ты сама не знаешь, чего тебе надо, от этого все проблемы. Кончай дурить, тем более строить из себя роковую женщину. Хочешь ехать — я тебя отвезу. Не хочешь — спи тут, на диване.

— Хочу ехать.

— И куда тебя везти? — спросил он уже в машине.

— На улицу Дыбенко, знаешь такую?

— А кто такой Демин? — спросил Алексей, трогая с места.

— Макс? Я про него говорила?

— Он на тебе не женится.

— Я просто не все еще использовала. Он не ты, Макса не пошантажируешь.

— А от меня что надо?

— Ты еще недостаточно завяз.

— Слушай, Соня, кончай эти свои игры. Давай я тебя на работу к себе возьму.

— Боишься? А может, жена все-таки поверит? Если я расскажу, на каких местах у тебя родинки и какой ты в постели с женщиной?

— Зачем ты сунула мне в бардачок сочинение Клишина?

— Может, не я сунула.

— А кто?

— Кто у тебя визитки забывает в машине? И там еще надписано: «Наде». Про Надю твоя жена тоже не поверит?

— Мало ли кого и куда я на своей машине подвожу. Зачем ты взяла визитку?

— Затем. Расскажи мне про эту Надю.

— Это уже смешно.

— А мне нет. Она кто? Красивая?

— Это для тебя главный признак, по которому выбирают любимых женщин?

— Конечно. А что вам, мужикам, еще надо? Павел говорил, что против инстинктов еще никто не мог устоять. Женщины на этот счет крепче, у них есть природный страх, от страха любые инстинкты испарятся. А мужчина думает уже потом.

— Да, это он про себя, конечно, высказался.

— Что ты знаешь? — вцепилась Соня.

— Будто ты не в курсе, откуда у твоего воспитателя был такой богатый опыт, — вывернулся Леонидов.

— Он не со всеми подряд спал.

— Да? Тогда ты его явно перещеголяла.

— Да ты сам мерзавец. Что ж меня не выгнал, если такой хороший?

— А я нормальный мужик, у меня все на месте, сама видела, а подумать я еще успею.

— Хватит, приехали. Мне в этот дом.

— Завтра на дачу поедешь?

— Нет уж. Сам со своей женой объясняйся, я больше не хочу.

— Соня, надеюсь, ты сейчас в себе?

— Вполне. Парочку таких, как ты, мерзавцев могу запросто придушить. Чао. — Она бабахнула дверью.

«Куда она пошла? Этому загадочному Демину сцену устраивать? Или рассказывать об измене, чтобы тот поревновал? И все-таки я сделал то, что она от меня хотела. Надо срочно выпить. Хорош, конечно, но если не выпить, будет еще хуже. Разве мы все в жизни поступки совершаем осмысленно? И разве всегда знаем, почему их совершаем? Но нельзя все время жить, подчиняясь здравой логике и смыслу, иногда проще сделать так, как хочется, и сразу про это забыть». Совесть Леонидова, конечно, мучила, но зато он знал, что на жену теперь голос не сможет повысить очень долго. В конце концов, по-настоящему изменяют не телом, а душой, акт физической близости сам по себе ничего не значит, а если о нем не узнает жена, тем более. Просто в жизни есть определенные правила, по которым принято существовать, одно из них гласит, что любого мужчину, если он остается летом в квартире один, неизменно тянет на подвиги, потому что не воспользоваться моментом грех. Поэтому Леонидов особо и не терзался, он просто сделал как все мужики на его месте и укрепился в мысли, что надо срочно помириться с женой. Жена была своя: родная, теплая, вся такая знакомая и милая, и всегда было понятно, чего она хочет и как к ней можно подлизаться.

По этому поводу на следующий день он вместо короткого обеда заехал на рынок, купил букет роз, кучу разных фруктов, кусок хорошего мяса на шашлыки. Сегодня им как раз выдали конверты с зарплатой, и длинный узкий конверт был такой тугой, плотный, бумажек в нем было пока так много, что Алексей подумал и еще купил Саше духи. Сережке купил большую и яркую надувную игрушку, себе бутылку джина, а еще разного сока. Вечером он довольный поехал в свои Петушки, думая только о том, что в этот раз просто возьмет и приятно проведет свои выходные.

Глава 7

ПАШИНА СЕМЬЯ

1

На шум мотора по ту сторону забора Саша вышла из дома и стала открывать ворота. Мужнины «Жигули» въехали на участок, и сам он, довольный, сияющий, с букетом роз, вылез из них и шагнул навстречу.

— Что случилось? — испугалась она.

— А что должно случиться?

— Цветы?! Мне?!

— Самой любимой женщине. И еще это. — Он вынул небольшую белую коробочку из кармана пиджака. — Зарплату дали.

— И где она?

Алексей послушно отдал еще и конверт.

— Ты на себя сегодня не похож. Иди, я ужин приготовила. — Саша прошла в дом.

Копаясь у плиты, бросила:

— А девушка сегодня не с тобой?

— Какая девушка? — Он сделал вид, что не понимает.

— Эта Соня.

— Ну, наверное, я не единственное средство добраться до дачи.

— Зато самое безотказное.

— Я думал, ты обрадуешься, перестанешь дуться, улыбнешься хотя бы. Как ты себя чувствуешь? Как ты жила здесь без меня, Саша?

Она неожиданно расплакалась, села рядом на диван, бросив все свои сковородки, и уткнулась Алексею в шею. Он почувствовал запах ландышей и слез, влагу на своей и без того потной белой рубашке и пробормотал:

— Да что случилось-то?

— Я тут все думала, думала одна… Мне плохо, Леша. Я все время представляю, как мой муж целует другую женщину, с ума просто схожу, и мне даже не страшно, что ты уйдешь, просто обидно. Я знаю, что женщину с двумя детьми трудно бросить, что ты слишком порядочный, когда все так, как сейчас, что ничего бы твоя измена не значила, но все равно… Мне неприятно это так, что плакать все время хочется. А тут еще эти розы, духи. Сразу кажется, что ты откупаешься или замаливаешь какие-то грехи.

— Да ничего я не замаливаю. Люблю тебя, и все. Ну, как вы здесь, ты и Сережка? Как тетя Маша, молоко разбавляет? А тот зловредный сосед?

— Тебе правда интересно? — Саша наконец подняла голову.

Алексей нежно поцеловал ее.

— Соскучился. Я мяса привез, пожарим завтра шашлыки?

— Завтра Вера Валентиновна в гости приглашала.

— Да? — Он насторожился. — Зачем?

— Просто познакомиться, соседи все-таки.

— Ты с ней общаешься?

— Так. Мне тут не слишком весело: у Сережки друзья, компания, они все время то купаются на пруду, то на велосипедах гоняют. А я могу и говорить разучиться за неделю.

— Ну, я сегодня весь вечер буду тебя слушать, и, если захочешь, мы заново повторим весь алфавит. — Он погладил Сашу по плечам и нежно нагнулся к ее уху: — С чего там у нас все начинается?

Ухо было загорелое, коричневое, с маленькой дырочкой там, где обычно раньше болталась серьга, Алексей тихонько пробовал его губами и удивился тому, как это ему нравится.

— Нет, ты какой-то не такой. — Саша заглянула ему в глаза.

— Такой, такой. Если хочешь, пойдем к этой Вере.

— Неудобно не пойти.

— А если там будет Соня? Ты снова будешь ревновать?

— Знаешь, я тебя ревную, когда ты где-то далеко, в городе. Здесь мне почему-то спокойно.

— Тебе везде за меня должно быть спокойно. — Было странно, но Леонидов и сам теперь не верил, что еще недавно был с другой женщиной, теперь ему казалось, что вчера он просто посмотрел какой-то не слишком хороший фильм и даже обсуждать его содержание теперь неохота, просто забыть и не смотреть снова.

— А как там с Пашиным делом? Не нашли того, кто его отравил? — неожиданно спросила жена.

— А почему ты думаешь, что я знаю?

— Разве Михин больше не приходил?

— Ну тебе же это неприятно…

— Знаешь, Леша, нельзя же на тебя всегда давить. Я эгоистка, скучаю и пытаюсь привязать тебя к себе. Мне просто тоскливо иногда, и я не слишком- то хорошо себя чувствую.

— Болит что-то? Ребенок беспокоит? — испугался он. — Давай съездим в город к врачу?

— Нет, пройдет. Пятый месяц еще только, обойдется, а то сразу в больницу положат на сохранение, будут уколы колоть, им только попадись.

— А если случится что? Телефон в поселке только, а сотовые у тех, что побогаче. А мама моя упирается, вцепилась в свою дачу, но я силой сюда ее на следующей же неделе привезу. И мне будет спокойнее.

— У Веры Валентиновны сотовый есть. А маму твою понимаю, ей не хочется свое бросать.

— Я на неделе буду приезжать и этой Вере скажу, чтобы, если что, сразу позвонила. Пойдем прогуляемся перед сном да ляжем. Сережка пойдет?

— Вряд ли, они там в футбол играют.

На улице было тепло, воздух прогрелся за день и не собирался остывать, пахло засыхающими травами и теплой потрескавшейся землей. Они где-то с час бродили вдоль леса, прислушиваясь к его тишине, говорили обо всякой ерунде, отмахиваясь от комаров душистыми березовыми ветками, багровое солнце цеплялось за рваный дымчатый горизонт, и струйки ароматных дымков тянулись с дачных участков в высокое, выцветшее от жары небо.

Потом они уложили Сережку спать и ушли в свою терраску. Алексею спать не хотелось, по ногам пробегали колючие искорки, тело расслаблялось после долгой ходьбы, они с Сашей лежали и тихонько шептались.

— Сашка, у тебя нос облезает.

— А у тебя уши.

— Какой у тебя животик уже большой…

— Ш-ш-ш. На улице все слышно, как мы шепчемся.

— А пусть не подслушивают. А если я буду тебя целовать, пусть им будет завидно… — Он в шутку громко зачмокал губами возле ее щеки, потом почувствовал, как и на самом деле хочет окунуться в эти запахи волос и духов, которыми пропитались ее одежда и кожа, полез руками под рубашку, осторожно стал подвигать Сашу к себе:

— Можно?

— Все равно ты не такой…

И сам он почувствовал, что хочет жену как-то по- другому, как то, что только ему одному принадлежит, и это уже была не подсмотренная чужая серия не слишком удачного фильма, а его собственная жизнь, и это было крохотное, но счастье…

Они помирились окончательно и всю половину следующего дня ходили друг за другом, вместе возясь со своим маленьким огородиком и собирая клубнику на грядках. Клубники в этом году созрело много, она пахла так, как может пахнуть только первая ягода, тем плавным переходом от цветения к созреванию плодов, и это был запах надежды и радости. Им было хорошо вдвоем и не хотелось идти ни в какие гости.

Вера Валентиновна подошла к забору со своей стороны:

— Здравствуйте, соседи! А у меня все готово, заходите, посидим.

— Вера Валентиновна, а зелень у вас есть? — спросила Саша.

— Ну, конечно же нет. Мы же недавно приехали, а Паша ничего не выращивал.

— Сейчас я нарву. — Саша пошла к своим грядкам, нащипала зеленого сочного салата, выдернула лук, укроп, немного петрушки. — Леша, пошли?

— Ага. — Он прихватил свою бутылку джина и культурно, не через забор, а в калитку прошел на соседний участок.

Вера Валентиновна уже вынесла в сад небольшой столик и расставила вокруг шезлонги. Угощение на даче у всех стандартное: шашлыки. Дама, привыкшая всю жизнь обходиться без мужской руки в доме, сама справилась с мясом и теперь закладывала на угли несколько шампуров.

— Давайте пока выпьем за знакомство, бутербродов поедим.

Маленькие канапе яркими цветными кусочками, похожими на мозаику, лежали на блюде, Вера Валентиновна вдобавок ко всему украсила их Сашиной зеленью, получился весьма сочный натюрморт на белых фарфоровых тарелках.

— Можно мне соку? — попросила Александра.

— Конечно, конечно. А мы с Алексеем Алексеевичем сейчас сделаем коктейль. Как?

— Можно, — согласился Леонидов.

Дама принялась что-то лить в стаканы, мешать, он решил не лезть и выпить любое пойло. Пойло оказалось не таким уж мерзким и достаточно крепким, Алексей сразу оценил количество градусов и подумал, насколько же крепка на выпивку эта дама. Даму развезло только после третьей, когда закусили шашлычком, и совсем трезвая Саша с улыбкой следила за двумя собеседниками: Верой Валентиновной и своим мужем. Разморенный Леонидов слушал воспоминания деловой женщины о трудном пути по жизни, в котором замаячившие было звезды снова сгинули последнее время в терниях.

— Я всю жизнь всего добиваюсь сама. Родилась в деревне, сама корову в детстве доила, сама дрова пилила с матерью и в Москву потом сама перебралась. Наша деревня там, в западном направлении. — Она махнула рукой почему-то в сторону солнца.

— А я думал, что вы всю жизнь только на югах отдыхали, — усмехнулся Алексей, вспомнив первое знакомство.

— А просто еще в юности все надоело: и огород, и грязные местные речки, и вообще вся эта деревенская жизнь. Нахлебалась в детстве навоза, до сих пор запах земли не выношу. У племянника все тут так культурно: и насос, и душ, и отопление в доме. А так ни за что бы в деревню не поехала! — Она совсем разошлась, налила еще в рюмки. — Ну, за нормальную жизнь!

Алексей только пригубил, Вера Валентиновна выпила все.

— Вот вы, Сашенька, молодец, второго хотите родить, а мне и одна дочка с трудом досталась. Когда двадцать пять исполнилось, да в магазине на хорошем месте проработала пару лет, думаю: надо родить. Мужиков на дух не выношу, все такие инфантильные. Извините, не про присутствующих. — Она подмигнула Леонидову. — Вот и родила. Да. Командировочный какой-то подвернулся, из интеллигентов. Инженер, приехал в столицу пробивать проект, неглупый, интересный, пожил у меня недельку. Это еще двадцать лет назад было, тогда жизнь другая была… — Она раскисла на жаре, подперла руками голову.

«Еще песни петь будет, как простая русская баба, а гонору сначала было сколько! Так, «Окрасился месяц багрянцем…» уже близко, чувствую. Мне, что ли, с ней запеть, раз так разморило? Бедная Саша, отправить ее домой?»

— Саша, тебе не жарко? Может, ты пойдешь?

— Вы извините, Вера Валентиновна, мне и на самом деле не слишком хорошо… — Александра поднялась с шезлонга, посмотрела выразительно на мужа.

— А мы с Алексеем Алексеевичем еще по одной, я его вам доставлю в целости и сохранности. — Дама разошлась, потянулась к джину опять.

«А мне тебя куда доставлять? — подумал Леонидов. — Да, нет повести печальнее на свете, чем повесть о законченном банкете… Дамочке часто стресс приходится снимать». Жена ушла, а он продолжал слушать лирические воспоминания.

— Да, Сережа был такой милый… Ну, приехал человек в командировку, жена на восьмом месяце, в Москве мать, брат, с которым ссоры каждый день. Побрякушки, что ли, фамильные не поделили? Из благородных они, голубых кровей, а сам Сережа такой интеллигентный, взятки давать не умеет, в наш магазин зашел случайно, подарок жене покупать, да так и не вернулся к своему брату, у меня заночевал. Я даже никогда адреса его не узнавала, ну родила и родила, по собственной воле, для себя. Еще с мужиком и ребенка своего делить! Мы с матерью семь лет одни прожили, да не в городе, в деревне… Вот и Соне не везет, — неожиданно сменила тему она. — Дочка самостоятельная, тоже не умеет промолчать, когда надо. Этот Демин ее ходит кругами, а ни мычит ни телится, хорошо хоть деньги с меня не требует…

— Какие деньги?

Она поняла, что про деньги заикнулась зря, махнула рукой:

— Деньги, деньги… Господи, везде нужны деньги! Дачу эту все равно придется отдать, так бы хоть в

семье осталась, но скользкий же он мужик! Чем ему Сонечка нехороша? Вам Соня нравится, Алексей? — Отчество дама уже не выговорила.

— Очень красивая девушка.

— Вот и я такая была. Не верите? — Вера Валентиновна вскинула голову, не совсем трезвые глаза' упорно не могли сконцентрироваться на лице Леонидова.

— Давайте я вас в дом отведу? Жарко сегодня, и после такого обеда надо полежать.

— Я в порядке. Думаете, пить не умею?

— Да это я пить не умею.

Он аккуратно повел даму в дом. В кухне мало что изменилось после его ночного визита, по-прежнему висела иконка в углу, мебель на тех же местах, запах опилок. На первом этаже было прохладно, это сверху, от раскаленной крыши стекал в верхние комнаты жар, а здесь на окнах висели свежие чистенькие занавески и на разобранной кровати белело свежее белье. Алексей за локоть поддержал женщину в дверях, провел мимо стола. Она неожиданно качнулась туда, взяла фотографию Клишина, стоявшую в новой металлической рамке:

— Паша, Паша, ты меня так никогда и не простил, Паша! — Она заскулила, вцепилась рукой в покрасневшее от солнца и джина лицо. — Да, мы вместе с тобой это сделали. Все чужие, ты только был свой, теперь одна, одна совсем, и Валечка, и Паша… Соня! Соня здесь?

— Здесь. — В дверях стояла, опираясь о косяк, злая Софья. — Черт знает что, стояли в этой электричке сорок минут в какой-то дыре. Тебе что, пьяные женщины интересны? Или чего вынюхиваешь опять? — накинулась она на Леонидова.

— Слушай, девушка, тебе вчера предлагали комфорт, нечего орать. Твоей матери я просто помог до койки добраться, теперь сама справишься.

— Сонечка, мы просто посидели с соседями немного. Ты же сама хотела…

— Да помолчи ты, — оборвала Соня. — Не обязательно об этом кричать.

— Ба, да у вас тут целый бабий заговор! И какова благая цель? Кстати, завещание у Клишина кто из вас украл?

— Иди отсюда. — Соня зашипела, замахнулась на него сумкой. — Иди к своему выводку, а не то я устрою на вашей дачке такой скандал!

— Верю. — Он вышел из комнаты, зло захлопнул за собой дверь.

«Опять испорчены к черту все выходные. Нет, это дело надо закрывать, завяз по самые уши, ну и семейка! Скорей бы они с этой дачи убрались! А завещание у Клишина было, и они его сперли, точно. Только кто из них и когда?»

2

Леонидов не стал тащиться через калитку, привычно перемахнул через забор и упал в собственный сад, приземлившись спьяну не слишком удачно. Конечно, до состояния Веры Валентиновны он не дошел, но на жаре в тридцать градусов любая доза алкоголя добивала организм. Саша сидела под яблоней, читая какую-то книгу, на мужа взглянула, как на архангела, внезапно упавшего с небес на один из дачных участков при деревне Петушки:

— Леша, ты жив?

— Второе пришествие на грешную землю. И снова помер. — Он растянулся прямо посреди сада, на колючках скошенной травы, не замечая, как они больно втыкаются в бока и спину.

— Ты хоть в тень доползи, — посочувствовала Александра.

— Между прочим, это твоя инициатива — гости.

— Я же думала, что она женщина, — протянула Саша, кивая в сторону забора.

— А она кто?

— Мужики и то так не пьют.

— Ну, прожила бы ты так, как она, свою жизнь, может, тоже оттягивалась бы время от времени.

— А как она ее прожила?

— Самостоятельно. Пойду водички холодненькой попью или квасу. Квас у нас есть?

— Позавчера в коридоре белое эмалированное ведро поставила.

— Ты святая.

Леонидов побрел в сторону дома и вдруг за своим забором, в просвете между деревьями, увидел знакомую лохматую голову Михина. Тот шел явно в сторону клишинской дачи.

— Игорь! Ты почему мимо?

— А я не к тебе сегодня. — Михин подошел со стороны улицы к леонидовскому забору.

— А куда?

— Имею несколько вопросов к госпоже Самойловой Вере Валентиновне.

— Сейчас? Это ты зря.

— А кто мне помешает?

— Да никто и не собирается мешать, только госпожа Самойлова не в состоянии отвечать на твои вопросы по причине не совсем удачного собственного состояния. — Язык у Алексея присох к небу и ворочался во рту не совсем свободно.

— А что у нее за состояние?

— Перепила.

— Это с кем, интересно?

— Со мной.

— Ты что, серьезно?

— А это разве преступление, по-соседски выпить вместе после тяжелой трудовой недели? Не знаю, как там с графиком работы у нее, а я вполне созрел.

— А жена?

— С нами сидела, не пила, конечно, но шашлык кушала. Ты заходи, Игорь, может, твоя Вера Валентиновна проснется через пару часов.

— С кем ты там разговариваешь? — Саша вышла из сада. — А, Игорь Павлович! Да вы в калитку-то пройдите. Квасу не хотите?

— А можно?

— Ну, раз хозяин не предложил, мне придется.

— Заходи, Игорь, заходи.

Михин вошел на территорию леонидовского дачного участка, сел рядом с Алексеем на крыльце:

— Пекло-то какое, а?

Погода в этом месяце у обывателей была излюбленной темой для разговоров, продержавшаяся весь месяц жара косила урожай с таким же успехом, как в прошлом году косили его же проливные дожди.

— На вас не угодишь, — буркнул Леонидов.

Саша вздохнула, принесла литровую кружку

квасу и без комментариев ушла в дом.

— Как жена? — спросил Михин.

— Сам видишь — все нормально.

— Мне, что ли, жениться?

— Там, по ту сторону забора, как раз есть подходящий экземпляр.

— Соня, что ли? Ты мне ее уже сватал. Нет, не надо мне никого из этого семейства.

— Что так?

— Умаялся. У Гончаровых все отпираются, Надежда Сергеевна говорит про то, что теткина машина стояла у ресторана, сам профессор вообще с приветом. А завещание украли, нигде его нет. Знаешь, я думаю, что это Вера Валентиновна в тот вечер находилась за стенкой спальни на верхнем этаже. Ее слышала Алла. Или эту твою Соню. Кто-то из них залез тихонечко в дом за бумагой, и не исключено, что видел преступника или сам траванул.

— Это уже из области твоих фантазий.

— Ну да! Ты знаешь, какая там темная история с этой автокатастрофой, где погибли Клишины? Вера Валентиновна сводную сестру терпеть не могла, они через Павла в основном общались, а после той аварии расплевались и с Клишиным вдрызг. Мне соседи такое наплели! У этой Самойловой все больше мотивов избавиться от племянника находится, позарез надо с ней поговорить.

— А что сказала твоя экспертиза?

— Какая? А, насчет автора… Говорят, стиль и манера письма, несомненно, принадлежат Павлу Андреевичу Клишину. Литературоведы, мать их… — нехотя ответил Михин. — Тоже мне провидец. Нет, черт знает что за дело!

— Слушай, Игорь, а можешь ты выяснить для меня, кто такой Демин?

— Какой еще Демин?

— Знаю только, что Максим. Похоже, Вера Валентиновна у него заняла часть денег, если не все, на реабилитацию своего бизнеса.

— И при чем здесь этот Демин?

— Да сам не знаю, просто так, чутье.

— Чепуха все это. Клишина отравила собственная тетка, а Гончаровой снотворного родственнички подбросили. Все эти белые «форды» у итальянских ресторанов — миф. Надо вызвать на допрос, надавить, и они признаются. У нас все убийства происходят на бытовой почве.

— Правильно, потому что другие не раскрываются, но это не значит, что их не было. Если есть явный мотив, найти убийцу легко, но есть такой фактор, как ненависть. Нет никакой выгоды убивать, но терпеть рядом с собой на матушке-Земле такого человека просто невыносимо.

— Это обычно у родственников бывает, например, когда зять ножом ни с того ни с сего вдруг пырнет тещу или дочка на мамашу ополчится.

— Поэтому ты и выясни на всякий случай, кто такой Демин.

— Да что он им, родственник, что ли?

— А ты это и проверь. Пойдем, Игорь, искупаемся. Плавки на тебе есть?

— На мне все есть, я по делу сюда шел.

— Окунемся по-быстрому и пойдем проверим, проспалась госпожа Самойлова или нет.

Леонидов сделал большой глоток квасу, почувствовал, как вместо тумана в голову начало заползать какое-то гудение, и крикнул жене:

— Саша! Купаться с нами пойдешь?

— Идите, я лучше в террасе полежу.

Алексей стянул с веревки махровое полосатое полотенце и вместе с Михиным пошел к пруду. Они пролежали у воды почти час, потому что отрываться от зеленой лужайки рядом с вожделенной прохладой никак не хотелось. В такую погоду сходили медленно с ума все: и взрослые, и дети, и собаки, и насекомые. Да, такого лета дачники не видели давно.

— Нет, ну зажрали совсем, — не выдержал наконец Михин. — Это пираньи какие-то, а не слепни! Ты гляди, каждый с половину моего мизинца, прямо лошади летающие.

— На мокрое лезут, гады.

— Отходим, Леша, сил больше нет.

— Пойдем, я с тобой к соседям зайду.

Они сбежали с пруда, долго ломились в зеленую новенькую калитку, пока из дома не вышла Соня с полотенцем в руке.

— Не надоело дверь ломать?

— Вера Валентиновна не проснулась? — крикнул ей через забор Михин.

— Можете зайти, если вы не ко мне.

— Нет, буду я еще спрашивать, как представитель законной власти! — пожаловался Игорь Леонидову, заходя внутрь.

Соня в упор смотрела на них светлыми злыми глазами и ждала.

— В дом можно пройти?

— А кто вы такой?

— Сотрудник внутренних органов, ведущий расследование по делу об убийстве ныне покойного хозяина этой дачи. — Михин достал удостоверение.

— А этот? — Соня кивнула на Леонидова.

— Соседа не узнаете?

— Он что, ваш внештатный сотрудник?

— Я понятой, — буркнул Леонидов, — вдруг мы у вас тут бомбу найдем, я с удовольствием распишусь в протоколе.

— Проходите в дом, мама кофе пьет.

Почти протрезвевшая после отдыха дама пила крепкий кофе, приложив мокрое полотенце к голове.

— Как вы себя чувствуете, Вера Валентиновна? — Леонидов сочувственно посмотрел на измученное лицо прогоревшей предпринимательницы.

— А вы?

— Неплохо посидели, а? Вот мой коллега по бывшей работе зашел вам несколько вопросов задать.

— Какой работе?

— Розыскной. Я в МУРе когда-то работал, старшим оперуполномоченным.

Она так испугалась, что даже не стала уточнять, на каком основании Леонидов теперь лезет не в свое дело, просто прижала к лицу мокрое полотенце, стянув его с головы, всхлипнула и пожаловалась:

— Ну мы же ничего не сделали, просто решили здесь пожить, пока не оформим официально наследство и не продадим дачу. Жарко же, ну не сидеть нам в такое время в Москве?

— Да меня мало интересуют имущественные претензии, которые вам могут предъявить наследники, — не выдержал Михин, — меня само завещание интересует, как вы его раздобыли?

— Какое завещание? Да что вы все пристали с этим завещанием?! Я — единственная наследница по закону, и все.

— Клишин писал о том, что все имущество оставляет своему сыну, которого и признает.

— Писал! Да мало ли что он писал? Он даже собственную смерть придумал, не то что какое-то там завещание!

— А что вы знаете про его смерть?

— Ничего не знаю, кроме того, что все это бред. У меня голова болит, это ужасно гнусно, я вообще ни при чем, мне плохо, и все это кончится когда-нибудь или нет?!

— Ладно, значит, к вам надо с конкретными бумагами приезжать, так ничего говорить не хотите? Или к следователю вызывать повесткой?

— Вызывайте. Думаете, я не судилась ни с кем? Следователем меня пугает! Да меня не такие пугали, и тюрьмой вашей… пугали. Я за свой кусок горло разгрызу, и все сядут, все!!!

— До свидания. Увидимся еще в соответствующем кабинете. — Михин вышел, а Алексей присел напротив дамы.

— Здорово вас прижали, да?

— А вы кто такой? Сроду с ментами дело не имела, а еще коммерческим директором прикидывался!

— Не знаю, кого вы там покрываете, но боитесь правильно, жизнь — она только одна. Вот и госпожа Алла Константиновна Гончарова взбрыкнула, наверное, и разбилась в тот же день на своем «форде».

— Гончарова, Гончарова… Знакомая фамилия, но не знаю такую. Мало ли Гончаровых, тот тоже был Гончаров.

— Кто был?

— Да мало ли каких только в моей жизни не было! И Гончаровых, и Петровых с Сидоровыми. У меня дочь есть, ради нее все. Вы-то хоть понимаете?

— Я понимаю. Если что, заходите, Вера Валентиновна, соседи все-таки.

— Да уж, соседи! Нет, как можно после такого людям доверять? Соседом он еще прикидывался, тоже порядочным…

Михина Алексей нашел возле Сони, он что-то спрашивал, она злилась, вместе оба со стороны напоминали петуха и наседку, девушка огрызалась и явно хотела выцарапать Игорю глаза. «А я еще поженить их хотел», — ужаснулся Леонидов и подошел.

— О чем спор? — спросил он нейтрально.

— Так, девушка не хочет признаваться, что она тебе в машину подсунула конверт с творением.

— Не одна я в этой машине езжу.

— Соня, кроме тебя, у Клишина больше не было доверенных лиц на ту часть «Смерти…». Он очень мудро рассовал куски рукописи по заинтересованным людям: сначала сын решил потопить приемного отца, потом племянница — злую тетку, потом ты — профессора Гончарова, чтобы отвести подозрение от матери. Так?

— Ну и что? Если мама действительно Павла не убивала?

— Откуда такая уверенность?

— Потому что она моя мать!

— Ну да, о самых близких людях никогда такое не подумаешь.

— Да что вы привязались?! Да уйдете вы отсюда наконец или нет?!

Она побежала в дом, потом через несколько минут стремительно вылетела оттуда, сунула Михину в руки пару листков:

— Вот, все. Больше у меня ничего нет. Оставила себе на память. Забирайте! Дело возбуждайте! Только про свою мать я ничего нигде не скажу!

Она опять исчезла в доме и весьма выразительно заперла за собой дверь.

— Какая нервная девушка, а ты мне ее еще в жены предлагал, — усмехнулся Михин и развернул листки. — Еще один кусок клишинского шедевра. Хочешь для коллекции?

— А тебе?

— Я в нее уже не верю.

— Почитай хоть.

— Сам читай, а я займусь Верой Валентиновной. Хотя дай глянуть, может, это ей посвящается.

Михин прочитал, хмыкнул, протянул Алексею:

— А характер дамы все больше прорисовывается. Ознакомься.

Алексей уткнулся в листки:

СМЕРТЬ НА ДАЧЕ (ОТРЫВОК)

«…девочка. Мне ведь всегда хотелось, чтобы рядом со мной росла маленькая девочка, именно она, пахнущая детством, материнским молоком, пластмассовыми погремушками и пушистой присыпкой. Чтобы эта девочка улыбалась только мне по утрам, а на ночь целовала в щеку и желала «спокойной ночи». Это ностальгия по совершенной женщине, которую хочется из ничего создать самому, но не так, как Пигмалион создал Галатею, не для себя — для общества. Она должна была стать идеалом для других женщин, она, а не глупые тощие модели с лицами, затвердевшими под цементом искусственной красоты. Впрочем, замашки творца может найти в себе каждый, кто таскает собственное чадо по кружкам и секциям, в которые сам в детстве не попал.

А то, что у меня получилось, — плачевно, хотя я со своей девочкой просто говорил, но получалось так, что она видела и то, что я делал. Сначала надо было стать совершенным самому, прежде чем браться за работу Пигмалиона. Соню всегда принимали за мою родную сестру, такая она была беленькая и хорошенькая, как пушистый желтенький цыпленочек, в своем оранжевом платье с золотистым бантом, когда мы выходили к нам во двор, где в детской песочнице возились другие, конечно, не такие совершенные, как она, дети. У Сони всегда было много игрушек — Вера откупалась, как могла, поглощенная сначала работой, потом собственным бизнесом. Она явно переоценила свои материнские силы, дома даже года не пожелала с ребенком сидеть, ринулась в бой за сомнительные жизненные блага, подбросив девочку мне. Соня отвечала матери тем, что сразу невзлюбила плюшевых медвежат, лопоухих зайцев, кукол со стеклянными глазами и пучками искусственных волос. Она в детстве любила только одну игрушку — меня. Беря в руки очередного клоуна, одетого в яркие цветные тряпки, крутила его минуту в руках и рассерженно бросала на пол:

— Ты красивее.

— Разве? — пытался бороться с ее скверным вкусом я. — Зато его можно посадить, и он никуда не денется, не убежит по своим делам, спокойно сядет в компании других кукол и будет вместе с ними пить понарошечный чай.

— А стишки он умеет придумывать? Про краба? Паша, расскажи!

И я заводил свою шарманку в двадцатый раз:

— Жил-был краб, восемь лап, белые носочки, ползает в песочке…

Стихи Соня так и не научилась сочинять сама, она вообще была девочкой практичной, в мать, и всегда лучше считала, чем читала. Это у нее в Веру,

Вера… Да, я всегда называл свою единственную тетку просто Верой, она старше меня на десять лет и у них с моей матерью родным был только отец. Их с трудом можно было даже назвать сестрами, так они ссорились, а иногда и в открытую враждовали. Это было из-за бабкиного наследства, которое они не поделили, когда та умерла, оставив завещание, что огромный старый дом и усадьба размером в половину гектара отходит к обеим сестрам в равных долях. Моя мать никак не соглашалась свою долю ни уступить, ни продать, говорила, что в этой усадьбе ее корни и предки не простят, если чужие люди будут хозяйничать в доме и в саду. Это было с ее стороны простое, ничем не мотивированное упрямство, у нас тогда уже была и эта дача, и свой огород, но деревенский дом в ста километрах от Москвы, где мать родилась, отдать целиком в чужие руки она не хотела.

Со временем там все пришло в упадок: дом, старый сад, где древние ветви яблонь по-прежнему ломились осенью от зелено-красных твердых, как само дерево, плодов, потому что яблоки были в основном поздних сортов, из тех, что кладут на зиму в лежку, пересыпая ржаной соломой. Я до сих пор помню, как в детстве с упоением повторял загадочные, непонятные названия, пробуя их на вкус, как и сами яблоки: «штрифлинг», «пепин-шафран», «анис». Из этого сада, как и из моего детства, я еще помню изумительные кусты смородины: в июле ветки провисали до земли под тяжестью длинных висячих гроздьев, алых, как совсем свежая, еще не свернувшаяся артериальная кровь.

Так вот, из-за того сада они и ссорились, Вера и моя мать. Тетка хотела после смерти бабушки все это продать, ей всегда нужны были деньги, любые, лишь бы удачно попробовать их крутануть. Вера часами могла обсуждать мать, и, каюсь, часто я был ее согласным собеседником.

Тогда я думал, что тетка мне ближе, чем родители, те мне просто иногда мешали. Если не врать, то мешали всегда, потому что мать слишком любила меня опекать, причем такой мелочной, настойчивой заботой, что становилось тошно от постоянных приставаний и немыслимого количества еды, которое она старалась в меня запихнуть. Отец же просто изводил своими дачными делами, железками, заводом, на котором работал, попытками развернуть меня лицом в сторону другой, более «мужской», по его мнению, профессии, для чего звал в гараж к работягам или на улицу, под березу, — забивать в домино «козла». Они были для меня всего лишь типажами: обычный, крепкий мужик из простой рабочей семьи и домашняя курица — директор детской библиотеки. За библиотеку, конечно, безмерно благодарен, потому что мать не жаловала больничные и с гипсом на вывихнутой руке или соплями в носу я часто ошивался там, среди пачек наваленных в хранилище журналов, которым пришел срок быть списанными из читального зала.

Именно среди этой макулатуры все и случилось с моим писательством: вдруг в мозгу открылся какой- то краник, и мысли потекли, словно вода, и я увидел свою судьбу с того момента у той пыльной книжной полки и до самого конца, до стакана с отравленным вином. А когда увидел, то уже ничего не захотел менять.

Мои родители три года назад разбились в автокатастрофе. Что поделаешь, автомобиль — самый опасный вид транспорта, но некоторые обстоятельства этой смерти мне и сейчас не слишком хочется вспоминать. С ними в тот день ехала Вера, это была поездка на девять дней, прошедшие после похорон какой-то их общей двоюродной сестры. Отец вез обеих на своей старенькой «копейке», зимой, по скользкой дороге, а на шипованную резину мать все время жалась. Где-то за городом машина неудачно заскользила на повороте, перевернулась, обычное дело, но снега в том году было мало, а склон слишком крутой. Они перевернулись не один раз, но Вера осталась жива, она-то все потом и рассказывала, перемежая нытье словами: «Ну что я могла, Паша, а?» Не знаю, что там она могла, потому что, по словам врачей, отец погиб сразу, а мать была еще жива, когда Вера выползала на шоссе в ужасном, по ее собственным словам, состоянии. Она все время при этом говорила, что при падении разбился ее сотовый телефон, а машин на дороге не было, как не работал и первый попавшийся в конце концов телефонный автомат. Я не знаю, насколько это все правда, но мать просто замерзла от потери крови в снегу и, не приходя в сознание, умерла в больнице на следующий день.

А Вера продала в конце концов тот дом наших предков, очень выгодно продала, она это умеет, и у фирмы «Вера» появился еще один маленький магазин. Конечно, если тетка и не спешила добраться до больницы, то не из меркантильных интересов, а просто потому, что всегда была своей сестре чужой. Поэтому-то я и не хочу оставлять свое, а большей частью доставшееся от покойных родителей имущество Вере. К ней теперь все равно вернулось это зло: фирма рухнула, кредиторы зажали в тиски. И я ни за что не скажу Максу, чтобы он отсрочил платежи, хотя это мой единственный друг и мы прочно с ним связаны. Слишком прочно, чтобы он мог в чем-то отказать.

А что касается Софьи, то она не знает, что ей на самом деле нужно, просто потому, что, с одной стороны, я внушил ей некоторые собственные принципы, а с другой — давила мать, пропагандировавшая вольное обращение с мужчинами и полный суверенитет. Получился коктейль, в котором слоями намешано много всякой дряни, и, смотря на какую глубину опустишь соломинку, можно глотнуть и чистый спирт, и газированную воду.

Кстати, я знаю, что Вера много пьет. Это побочный эффект ее самостоятельности: не перед кем держать отчет, а обстоятельства давят. Алкоголь поддерживает в ней иллюзию, что жизнь удалась, что она права в своем выборе, что все мужчины сволочи и надо самой вбивать в стену все до одного гвозди, воспитывать детей и покупать себе подарки. Надо было познакомить их с Аллой, они похожи, только Алла более рационально использует мужчин.

Конечно, Вера на многое способна, она, как та лягушка в банке с молоком, будет работать лапками до тех пор, пока не собьет кусок масла и не вылезет вон. И самое главное, что из-за этого жирного куска она потопит всех, кто еще плавает в той же банке — у некоторых людей инстинкт самосохранения пожирает все остальные, вплоть до инстинктов размножения и материнства. Надеюсь только, что к тому времени Соня тоже научится активно работать лапками и будет сбивать свое масло, у нее неплохой аппетит.

Впрочем, все это теперь от меня далеко. Я занят сейчас развязкой собственной драмы, это вам, господа, еще доживать, а мое время…»

— И что там дальше про его время? Больше у девушки ничего нет? — Леонидов посмотрел на Михина.

Тот вдруг завелся:

— Нет, каково, а? И ты еще хочешь сказать, что эта Вера тут ни при чем?! Да она собственную сестру угробила! — Он громко крикнул это по направлению к закрытой двери и пошел в сторону калитки.

Алексей догнал Михина уже у акаций и спокойно напомнил:

— Не доказано.

— А ты сам у нее спроси, у Веры этой, Валентиновны. Сотовый у нее при падении разбился! Да чему там биться, скажи?

— Ладно, Игорь, пойдем.

— Нет, я еще вернусь и постановление принесу на содержание под стражей. Таких надо пресекать, а не то расплодятся.

— Сделай мне ксерокопию этих листков.

— Зачем?

— Собираю произведение в целом.

— Понравилось, что ли?

— Так, хочу потом сразу все обозреть, а то попадаются какие-то клочки. Кстати, про Макса кусочек прочитал?

— Ну и что?

— А ты не думаешь, что это тот самый Демин?

— Уговорил. Тебе позвонить?

— Когда новая информация появится. Ну, я к жене. Хотел спокойно провести с семьей выходные, — усмехнулся Леонидов.

— У тебя завтра еще день.

— Ага. Если бы поставить от соседей железный занавес… Ну, пока.

— Давай. — Михин пошел в сторону станции.

Саша, зевая, вышла на крыльцо:

— Что это вы там так орали?

— А ты спала?

— Уснешь тут. Слушай, эта твоя Соня — истеричка. Ты ее опять завтра повезешь?

— Не знаю. Александра, а я тоже полежать хочу, у меня в голове все гудит от этих разборок. Ты посидишь со мной?

— Ребенок, — улыбнулась Саша.

Уже лежа на террасе, Леонидов неожиданно рассмеялся.

— Ты что? — поднялась на локте жена.

— Никогда не думал, что окажусь таким бестолковым свидетелем. В тот вечер здесь настоящее столпотворение было: Солдатов на своей машине приезжал, потом Аллин «форд», Гончаров на старых «Жигулях», и бог знает кто еще, а я спал как сурок и ни черта не слышал. Сам бы сейчас из такого вот соседа душу вытряс!

— Ну, во-первых, здесь как вечер, так кто только на машинах не разъезжает. Я уже давно перестала смотреть, кто приезжает и зачем, почти всю ночь по поселку гоняют, особенно начиная с вечера в пятницу. Как раз в это время многие, вроде тебя, к семьям на дачу с работы едут, до часу ночи слышны и машины, и хлопанье дверцами, и разговоры, а потом, уже совсем поздно ночью, молодежь начинает ночные купания устраивать, костры жечь, музыку слушать. И во- вторых, клишинская дача — последняя в нашем ряду, она у леса стоит, с той стороны как раз дорога, поэтому не обязательно через поселок проезжать, можно машину и в лесу оставить и заехать в ворота, в которые сам Павел заезжал, там съезд с шоссе гравием засыпан, прямо к дому. Ты в тот вечер вообще отключился сразу, так устал, а я дома телевизор смотрела, ждать мне было некого, муж дома, ребенок тоже спит.

— И чего мы с тобой именно в тот вечер гулять не пошли?

— Ну, знать бы, где упасть…

— Понятно. Эх, дачи, дачи! Человека убьют — никто и не услышит. Не страшно тебе?

— А у меня баллончик с дихлофосом на окне, если кто полезет, я его побрызгаю.

— Ох уж мне эти народные средства! Давно надо было газовый пистолет привезти. Ты сама подумай — рядом убийца разгуливал, а мы дрыхли.

— У тебя тоже много врагов, муж? Признавайся! Выдавай свои тайны, что ты там натворил, пока меня дома нет?

Он вдруг вспомнил Соню и закрыл глаза:

— Сплю.

— Устал? Отдыхай, Леша, а я пойду книжку возьму, я-то подремала уже, пока вы с Михиным на соседнем участке воевали.

3

…Алексей сам не помнил, как задремал, проснулся, услышав громкие голоса где-то на улице, совсем возле террасы.

— Я бы на вашем месте за мужем получше следила, а то он на всех девок вешается. Да. Пока вы тут с животом на даче у себя сидите, Лешенька развлекается, как хочет, и не только со мной!

Леонидов кубарем скатился с кровати, кинулся к окну и увидел, как со своей стороны вплотную навалилась на забор Соня и нарочно говорит громко, чтобы слышно было не только Саше, которая тоже стояла у забора, смяв какие-то роскошные белые цветы. Леонидов с ужасом разглядел эти фарфоровые растерзанные чашечки у нее под ногами, штакетник между двумя женщинами и неожиданно подумал, что, если жена захочет расцарапать Софье лицо, ей в ее положении ни за что через изгородь не перелезть. Но Александра, вопреки ожиданиям, сказала очень спокойно:

— Не надо считать меня дурой. Девушка, я старше вас на десять лет и побольше в жизни видела, вы сейчас по-детски мстите моему мужу за то, что он знает правду и про вас, и про вашу мать, про все ваши аферы с завещанием. Не надо, это не пройдет.

— Да он спал со мной, слышите, спал!

— Не выдавайте желаемое за действительное. Вы давно около моего дома крутитесь и около моего мужа, но у нас в семье все в порядке.

— Да сами у него спросите! Кобель ваш Леша драгоценный, как и все. Да хотите, я в деталях вам все расскажу?

— Да? А видеокамеры не было у вас с собой, случайно?

— Представьте себе, нет. Бедновато живет ваш коммерческий директор, нечего было даже включить, чтобы кассету на память оставить о нашем нежном свидании. Да я докажу сейчас, что дома у вас была!

— Это не открытие. Мой муж — вежливый человек, если бы к нему пришли гости, он не стал бы держать их на пороге.

— Дура! — не выдержала Соня.

— Я уже слышала, как вы, девушка, можете устраивать скандалы.

— Кретинка! Бывают же такие святые идиотки, которые покрывают своих кобелей!

Тут уже не выдержал Алексей, пулей пронесся через террасу в дом, потом ломанулся прямо через клумбы, ломая какие-то разноцветные пышные растения, к забору, где выясняли отношения дамы. Еще на бегу закричал Соне:

— Слушай, сколько ты еще будешь лезть?

— А вот и наш коммерческий директор. Наш с вами совместный возлюбленный, Александра, не знаю уж, как отчество. Ну что, Леша, поделись со своей женой подробностями наших интимных отношений.

— У вас наследственная семейная фантазия, что у покойного писателя, что у тебя. Саша, иди в дом, я скажу девушке два слова на прощанье.

— Можешь при мне, я знакома с ненормативной лексикой.

— Нет, ты иди.

Саша пожала плечами и ушла. Соня злорадно улыбалась Алексею:

— Ну как? Будешь еще копаться в мамином грязном белье?

— Я теперь его так перетряхну, что и маме, и тебе мало не покажется.

— Да? Я забыла твоей Сашеньке про Надю рассказать, которую ты иногда подвозишь.

— Между прочим, если тебе не знаком этот факт, твой драгоценный братец был ее любовником. — Леонидов тоже здорово разозлился. — Она, похоже, всех мужиков у тебя увела? Ох и девушка, далеко тебе до нее, роковая ты наша.

— Вранье! Паша никого, кроме меня, не любил! Он просто не мог на мне жениться, потому что я двоюродная сестра!

— И кстати, если хочешь знать, то эта девушка, которой ты так интересуешься, вовсе не красавица, и ей тоже немногим больше двадцати, значит, в женщине главное вовсе не то, как она выглядит, а что-то другое, наверное, есть. А? Ты подумай об этом на досуге, полезно. А к моему дому и к моей машине больше не подходи, тем более к моей жене. Жене, поняла? Это только такая молодая дурочка, как ты, может себе вообразить, что можно переспать с мужиком и он тут же женится или разведется. Да тобой просто все пользуются, а ты, дурочка, вообразила, что никто не может устоять.

— Врешь! Ты нарочно врешь, чтобы жена слышала! Я поняла…

— Ничего ты не поняла, подрасти сначала.

— Ну, я тебе еще устрою!

— Времена, когда моральный облик работников обсуждался на товарищеских судах, давно прошли, ты их не застала. Можешь подать жалобу в народный суд или обратиться в местную партийную ячейку, там, в даче напротив, как раз бывшие коммунисты живут. — Алексей кивнул в сторону дороги на шоколадный двухэтажный особняк.

— Сволочь!

— Психопатка!

— Козел!

— Сучка!

Она кинулась на забор, Алексей отпрыгнул, девушка вцепилась в штакетник, но он выдержал, не сломался. Наконец Соня поняла, что беситься бесполезно, и вихрем понеслась к себе в дом, только ветки затрещали. Услышав все тот же грохот истерзанной двери, Алексей вытер потный лоб и пошел к Саше. Она сидела на диване и плакала.

— Саша, ты как? Ты так спокойно с ней держалась, я даже не ожидал: вежливо, корректно, не орала, как базарная тетка.

— Обними, меня всю трясет.

Он прижал к себе жену и почувствовал, что ее действительно колотит. Саша всхлипывала и все время повторяла:

— Она врет, да? Врет?

— Конечно врет.

— И ничего у вас не было?

— Конечно не было.

— И Нади не было?

— Надя была. Она племянница одной моей знакомой, которая заказала на фирме компьютер, я отвез его домой и помог подключить. Если ты так будешь реагировать на всех женщин, которые случайно оказываются в моей машине…

— Не буду. Только скажи этой Соне, чтобы она…

— Уже сказал. Все, забудь. — Ему уже и на самом деле казалось, что ничего не было, ну совсем ничего, в памяти на месте вечера с Соней образовалась большая черная дыра, а все произошедшее с ней из разряда реальностей переместилось в область фантазий, будто могло бы быть, но не было. Саша почти успокоилась, перестала дрожать, они просто сидели, обнявшись, и боялись пошевелиться. Алексей гладил ее плечи и самыми страшными клятвами зарекался на любые в жизни подлости по отношению к жене.

На улице вдруг раздалось несколько пронзительных гудков, потом настойчиво засигналили снова. Саша от неожиданности вздрогнула.

— Что это? — оторвался от нее Алексей.

— Автолавка приехала, хлеб привозят из райцентра, ну и продукты кое-какие. Думаешь, чем мы тут питаемся всю неделю с Сережкой? Но в субботу они обычно не приезжают, только в будни, чего это вдруг решили?

— Надо нам что-нибудь купить?

— Да ты привез вроде. Сходи, белый батон только купи и бутылку подсолнечного масла, если есть. Только смотри, хорошего, без холестерина.

— Есть!

Леонидов схватил какую-то авоську и вышел из дома. Машина стояла у колодца, центра деревенской Вселенной, из домов разношерстной вереницей тянулись люди с кошельками и пакетами в руках. Жара уже была не такой изнуряющей, как днем, но люди шевелились лениво, похожие на раков в почти закипевшей воде: еще не дохлые, но уже наполовину сваренные. Особое впечатление Алексей испытал от их одежды: дама в модной соломенной шляпе и длинной цветной юбке, но с увядающим листком подорожника на носу и в старом полинявшем купальнике вместо верхней части туалета; мужик с огромным животом и в спортивных трусах почему-то на подтяжках; бабулька семидесяти лет в подростковых шортах; куча детей вообще в чем-то невероятном, которого большей частью было мало, — вся эта колоритная компания сгрудилась у «газели», заглядывая за спину молоденькой продавщице, расставлявшей на доске, изображающей витрину, скудный ассортимент. Леонидов посмотрел вниз, на собственные сомнительной свежести штаны, голое пузо и пальцы, вылезающие из дыр старых тапочек, и от смеха прикусил губу. Сам он тоже органично вписался в эту толпу, размазавшуюся по центральной поселковой улице и жадно спрашивающую о том, есть ли сегодня в продаже напитки. Напитки были, начиная с кваса в полуторалитровых бутылках и заканчивая водкой в четвертинках. Толпа ждала, когда начнется торговля, и сплетничала о поселковых новостях.

— Нет, мой прудик совершенно пересох, представляете? Сначала черпали, черпали, а теперь и овощи нечем поливать, не то что кусты или деревья. Картошка все равно в земле испечется, если еще будет недельки две эта жара…

— Да… А у меня яблочки начинают отваливаться.

— Вон у богатых и насос есть, целый день слышно, как воду качают, а мы что? Пенсионеры. — Бабулька в шортах кивнула на клишинскую дачу.

— Да что они, на грядки качают, что ли? Душ принимают по десять раз в день. — Это уже тетка в старом сарафане.

— Воды не жалко! Все в пруду купаются, а эти, ишь ты, интеллигенция!

— А кто они вообще этому писателю, что-то раньше я их здесь не видела? — Дама в шляпе потрогала подорожник на носу.

— Может, сами его и кокнули, чтобы наследство получить?

— А не нашли еще кто?

— Найдешь! Все ходили, спрашивали по домам, да мне жена сказала: «Молчи, Петька, не будь дураком. Затаскают потом, и пропало лето».

— А что видели-то?

— Да все что-то видели, только связываться неохота. — Мужик в трусах щелкнул подтяжками по животу.

— И то. — Бабулька закачала головой в детской панаме, а мужик, понизив голос, загудел:

— Что, я буду говорить, как «Жигули»-четверку чуть бампером не зацепил часов около девяти, когда мы с папашей из города ехали? Они бросили машину на дороге, чуть ли не в лесу, а я что, сова, что ли, в сумерках машину темную увидеть? То ли красная, то ли бордовая. Черт знает.

— А я видел, как двое мужиков ночью возле ихнего дома крутились, — вмешался дед в семейных трусах и белой майке. Леонидов похолодел, а дедок, вы- терев пот со лба, заявил: — А что мне на них, кидаться? Лбы такие здоровые оба, наверняка бандиты. Свяжешься — потом и самого пришибут.

— А ко мне Павел Андреевич звонить приходил часов в восемь, — неожиданно сказала очень интеллигентная и нормально одетая женщина лет сорока. — Только я тоже не стала говорить. А он все с каким-то Аркадием Михайловичем по моему сотовому разговаривал, что-то про жену, которой плохо, потом отдал мне деньги за звонок и ушел. Небось сами найдут, нам-то зачем лезть?

— Правильно. Я тоже видела какую-то большую машину, когда мы с Витенькой в лес пошли шишки для самовара собирать. Ну пристали ко мне и дед, и внук: давай им самовар обязательно на шишках! Какая разница? Нет, такую машину — и оставили без присмотра в лесу! Только не знаю, к писателю или не к писателю, вроде как спрятали в елках, а может, за кустики пошли или тоже за шишками. — Тетка в тренировочных штанах и резиновых шлепанцах высказалась и повернулась к продавщице: — Ну что, торгуете?

— Заказывайте, женщина, — достала из кармана калькулятор та.

— Да вот бабушка первая. Берите, бабушка!

— А что за машина-то в лесу была? — осторожно вмешался наконец в разговор Леонидов.

— А? — Женщина посмотрела на него, что-то вспоминая, но не узнала, отмахнулась. — Джип какой-то, крутые на них гоняют.

— Будут тебе крутые шишки собирать! — Мужчина в подтяжках, стоявший в очереди за бабулькой, подержал ей сумку и сказал продавщице: — Девушка, а мне пива. Пиво есть?

Дальше разговор перекинулся уже на цены и ассортимент, люди рассматривали дату выработки на банках с консервами, вздыхали, услышав, сколько чего стоит, и трогали через полиэтиленовый пакет, мягкий ли хлеб. Леонидов взял свой батон, бутылку масла, пару бутылок пива, разных сладостей Сережке и на всякий случай еще банку сгущенного молока.

«Да, чего только не узнаешь, стоя под видом местного жителя у «газели» с продуктами. Оказывается, это только я спал, а люди за шишками для самовара в десять часов вечера ходили. И главное, все молчат. Вот что ты с ними сделаешь? Пр авильно: никто не хочет связываться, да еще летом, все приехали отдохнуть, а тут милиция со своими вопросами. Вроде занозы, попавшей в здоровое тело дачной жизни, а дачники как те клетки, что борются с заразой, выталкивают ее вон, да побыстрее. Не нужно тут никакого расследования, только покой и тишина нужны. Ах, Вера Валентиновна, была ты все-таки здесь! Это твои «Жигули» четвертой модели мужик в подтяжках чуть бампером не зацепил. А Гончарову, значит, звонил сам Паша, а не какой-то мужик, только голос своего любимца профессор, конечно, не узнал. Только звонил Клишин почему-то аж в восемь часов, то есть заранее, когда Алла Константиновна вообще еще на даче не появлялась. Правильно, как раз к десяти Гончаров и подъехал. Но зачем все? И что за джип был в лесу? Имеет отношение к писательскому делу или нет?» Все это пронеслось в голове у Алексея, пока он шел к своему дому.

За клишинским забором было тихо, ни Соня, ни Вера Валентиновна на улице не появлялись, дом глазел на людей блестящими стеклами и хранил свои секреты за тяжелым брусом, покрытым свежей голубой краской. Леонидов прошел мимо, отнес сумку на кухню, где занималась ужином почти пришедшая в себя жена. Он посмотрел, как Саша чистит картошку, и вдруг спросил:

— Саша, а ты не знаешь, случайно, такого Демина?

— Демина? Весьма нередкая фамилия, какого-нибудь, конечно, знаю.

— Макс Демин. Не учился он с Клишиным в одной школе? Вообще, были у него друзья с именем Максим, Макс?

— Друзей было мало, и ни одного Максима, в школе по крайней мере. Я не помню такого человека, Леша, он не из школьных приятелей.

— Что ж, попал пальцем в небо. Жаль. Такая доверительная дружба бывает обычно только со школьной скамьи.

— Или с институтской аудитории.

— Тоже верно. Михин найдет, на то он и опер, и неплохой.

4

Приехав с дачи, Леонидов долго бродил по квартире, томясь одиночеством и тоской, и решил позвонить Наде. Долго искал телефон, который на всякий случай записала ему в блокнот Алла Константиновна, когда заказала компьютер. Телефон нашелся, Леонидов набрал номер и долго ждал, пока кто-нибудь подойдет. Наконец тихое «алло» прервало серию длинных гудков.

— Надя, это Алексей Леонидов.

— А…

— Вы заняты?

— Просто не хочу ни с кем говорить.

— Что-то случилось?

— Да, случилось.

— С вами?

— Нет, у дяди инфаркт. Уже второй. Все плохо, Алексей Алексеевич.

— Когда это случилось?

— Позавчера. Пришла из университета вечером, а он лежит в прихожей, даже до телефона не смог дойти.

— Почему в прихожей? У него кто-то был?

— Не знаю, какая мне разница? Я только из больницы приехала, вещи кое-какие собрать. Надо ехать, он в реанимации, эту ночь не спала и сегодня вряд ли удастся.

— А ваши родители? Они не приедут?

— Мать сегодня должна выехать, а мой отец умер год назад. Тоже инфаркт. Ну почему у них, у Гончаровых, такое сердце? Ведь дяде всего только пятьдесят один, папе немного за шестьдесят было. Почему?

— Надя, вы плачете? Я приеду к вам, хотите?

— Вас только не хватало. Я сама, привыкла.

— В какой больнице он лежит?

— Да какая разница? Сами его угробили со своей милицией, как же, отравителя нашли! Может, это ваш Михин приходил, и ему стало плохо? Обязательно говорить все эти гадости про Аллу?

— А дядя ничего не рассказал?

— Вам бы только это. Человек при смерти лежит, а вы о своих делах, о том, как схватить кого-нибудь. Да сколько можно?!

— Надя, а Демина вы знаете?

— Что?!

— Макс Демин…

— Я не… — Она вдруг бросила трубку, Алексей услышал гудки, попробовал набрать номер еще раз, но к телефону больше не подошли.

Он решил завтра обзвонить больницы и выяснить, где лежит Аркадий Михайлович Гончаров.

«Ну что я уперся в этого Демина, прямо терпения нет. Найдется, не иголка. У Клишина друзей было мало, не любили его мужики, да и я бы не любил, если бы раньше знал про историю со своей женой. Когда рядом ходит такой экземпляр, поневоле чувствуешь себя ущербным. Интересно взглянуть на его друга, что там за дружба такая была? Не у него ли заключительный акт драмы? Или опять женщина? Какого-то кусочка не хватает во всей этой истории, наверное, я невнимательно читал. Барышеву позвонить? Нет, Серегу дергать нельзя, человеку иногда не хочется общаться, пока жизнь не наладится, по себе знаю. А когда, интересно, наладится моя собственная жизнь?»

Глава 8

ПАШИН ДРУГ

1

Понедельник — самый мерзкий день из всех дней, даже если он приходится не на будни, а на какой-нибудь календарный праздник, потому что в любом случае ассоциируется с началом нового кошмара, называемого трудовой неделей. В понедельник особенно не хочется вставать, не хочется идти ни на какую работу, а на работе полдня уходит на хождение из угла в угол и попытки прийти в себя и заняться наконец делами. Впрочем, те, кому ты на работе нужен, тоже раскачиваются не сразу, и эти же самые полдня почти никто не беспокоит, все приходят в себя и примеряют хомуты и груз на телеге, в которую предстоит впрячься.

Леонидов с утра сидел в своем кабинете и пил кофе, ожидая, когда обрушится телефонный шквал. Секретарша Марина зевала и терла глаза, спохватываясь время от времени, что размажет косметику, и кидаясь в туалет к зеркалу. Остальной народ делился воспоминаниями о прошедших выходных, собираясь группками по интересам, гудел ксерокс, отпечатывая новый прайс, и уже начинали раздаваться редкие телефонные звонки. Потом все опять закрутилось и понеслось, дрема сменилась оживлением, потом беготней, и рабочая неделя начала наращивать обороты, вытесняя из сознания проблемы, созревшие на прошедших выходных.

В конце дня Марина заглянула в кабинет с видом заговорщицы. Леонидов разговаривал, она подмигнула, он извинился и включил музыкальную паузу для собеседника.

— Что?

— Там Соня на проводе. Соединить?

— Нет, скажи, что уехал по делам.

— Ясно. — Марина закрыла дверь.

Леонидов договорил, а потом вышел в приемную:

— Слушай, ты можешь сделать для меня одолжение?

— Какое? — Марина уже поняла и лукаво улыбалась, поглядывая на коммерческого директора с явным интересом.

— Эта соседка по даче меня достала, такая нахальная девушка и все время норовит нагрубить жене. Ты не могла бы…

— Регулярно отсылать ее. Да с удовольствием!

— Правда?

— Мне не нравится ее голос. Кстати, тут некоторые наблюдали, как эта Соня садилась в твою машину, и по фирме идет один упорный слух.

— Что я завел молодую любовницу?

— Ты же знаешь, что офис как аквариум.

— Ну да, вокруг одно сплошное стекло, а ты объект для всестороннего наблюдения, проходил когда- то, но не принял к сведению. Я понял.

— Я тоже: никогда не соединять.

— Умница.

Секретарша улыбнулась, вдруг на ее столе зазвонили сразу два телефона. Марина сняла одну трубку, выслушала, обещала поискать кого-то, потянулась к другой:

— Это Серебрякова.

— Переведи в мой кабинет.

И он снова пошел работать.

…А вечером позвонил Михин, Алексей сразу понял, что у того дела пошли. Игорь говорил бодро, словно рапортовал:

— А ты пророк, Леша.

— Ага, только не в своем Отечестве. Демина нашел?

— А чего его искать? Знаешь, как девичья фамилия Любови Николаевны Солдатовой?

— Уже знаю, кажется.

— Правильно: Демина.

— Значит, Максим Демин — ее брат?

— Родной.

— Какое, оказывается, семейное дело. Ты сейчас на какой стадии поисков?

— Выясняю некоторые подробности его биографии. Ну, как они с Клишиным пересеклись, и так ясно, а вот с чего эта дружба дожила до нынешних времен, когда сестренку Павел Андреевич кинул в неприглядном положении…

— Значит, был у них друг в друге какой-то интерес.

— А с Верой Валентиновной Клишин друга свел?

— А кто еще? И эту Соню тоже.

— Сколько ему лет?

— К сорока.

— А чем занимается?

— У него небольшое издательство.

— Это уже интересно. А доходы?

— Были стабильными. Кризис, ясное дело, никого не оставил в стороне.

— Обанкротился?

— Да не совсем. Живет, дышит.

— Слушай, а сестра не у него, случайно, работает?

— Как раз именно случайно у него.

— Ну точно — семейное дело. А машина у Демина есть?

— При таких доходах и без машины? Смеешься

— Какая тачка?

— Тачку пока не видел.

— Михин, а Веру Валентиновну ты можешь прижать: я краем уха слышал, как один мужик рассказывал историю о том случае, когда едва не зацепил бампером вишневые «Жигули» четвертой модели на обочине у дома Клишина. И было это, похоже, именно четвертого июня.

— Вот сволочь, ничего ведь не сказал.

— Да жена у него пугливая, велела: «Молчи, Петя, а то затаскают». Он и промолчал.

— Значит, была Самойлова там?

— Несомненно.

— Ну я теперь с нее не слезу: вызову в прокуратуру, и пусть покрутится.

— Да, Гончаров в больнице с инфарктом, — вспомнил Алексей и тут же вспомнил и про другое: обещал Наде приехать в больницу, да так и не узнал, где лежит ее дядя. — Черт, сколько там времени? Половина одиннадцатого? Забыл.

— Что?

— В больницу съездить. Ты у профессора в пятницу был?

— В пятницу? С утра был.

— С утра? О чем говорили?

— А что?

— Ты его в каком состоянии оставил?

— В нормальном.

— Про Аллу рассказывал?

— Просто пытался выяснить, ездил он в тот вечер к Клишину или нет.

— Ездил. Это сам Клишин зачем-то позвонил и сказал, что Алле плохо, будто она лежит у него на даче и срочно хочет, чтобы муж отвез ее домой.

— Откуда знаешь?

— Есть соседка, к которой Павел Андреевич ходил звонить в восемь часов, она слышала разговор.

— Откуда тебе все это известно? Машина Самойловой, соседка с телефоном…

— В очереди у автолавки постоял. Не травил Клишина Гончаров, я уверен.

— Да мне тоже показалось, что профессор просто полоумный. Но снотворное.

— У них в доме в четверг с утра толпа была. Любой мог подложить пузырек.

— Кто любой?

— Так ты говорил про Аллу или нет?

— Нет. Что я, дурак — старикана добивать? Ну, покрутился и ушел, а он уткнулся обратно в свои бумажки.

— Значит, еще кто-то был. Доброжелатель. Я завтра с Надей поговорю, а ты узнай все про Демина, особенно про машину.

— Далась тебе эта тачка. Свою сменить собрался, что ли?

— Ага, завтра побегу. Ты опять с работы звонишь?

— Я же говорю, что ты пророк. Предреки мне завтрашний день, всесильный маг и чародей Леонидов.

— Я до полуночи не гадаю, звоните ближе к появлению Венеры на небосклоне.

— Венеры? Да у тебя, похоже, душа не на месте, раз все о бабах, нет чтобы Марса какого-нибудь помянуть. Жаль. Мне жена твоя понравилась.

— Чего? Когда это ты успел ее рассмотреть?

— Хорошего человека сразу видно. Так тебе звонить?

— Лучше подъезжай с подробностями биографии, люблю занимательное чтение серии «ЖЗЛ».

— Ждите.

— Давай.

Алексей не успел обдумать неожиданное родство Любови Николаевны с загадочным Пашиным другом, как снова зазвонил телефон. Этого звонка он ждал, но все равно поморщился, когда услышал в трубке Сонин голос:

— Прячешься, Леша?

— Мы уже поговорили позавчера.

— Твоя секретарша меня пять раз отсылала.

— Мало.

— Думаешь, так просто от меня избавиться?

— На работе работают.

— А домой можно звонить?

— После того, что ты устроила моей жене…

— Ну, разозлилась. Нечего было лезть

— Я люблю жену.

— Да? Врешь. Никто не любит жен.

— Любят. Я собираюсь прожить с ней длинную хорошую жизнь и тебя из нее просто выкину, потому что ты всего лишь молодая смазливая дрянь. Не звони.

— Согласна. Одна услуга.

— Какая?

— Скажи Михину, чтобы он не лез к матери с этим завещанием.

— Что?!

— Что-что. Пусть не копает, Пашина Любочка никаких претензий на наследство предъявлять не будет, завещания нет, копия вряд ли всплывет, если никто не подсуетится.

— Зачем тебе это нужно?

— Я думала замуж удачно выйти, а не получается. У Демина, похоже, другая, я на днях ей займусь, но он, сволочь, даже телефонный номер сменил.

— Как я его понимаю. Мне тоже это сделать?

— Я сказала, что тебе надо сделать.

— Твою мать завтра в прокуратуре будут допрашивать, пусть лучше скажет, как все было. А на Михина я влияния не имею.

— Врешь. Я вас сразу вместе засекла, потому и подбросила тебе Пашины бумаги.

— А переспала ты со мной тоже поэтому?

— Не из любви же. Так что?

— Кто тебя свел с Деминым? Клишин?

— А тебе зачем? Ревнуешь?

— Это он придумал твой брак?

— Скажем, посоветовал.

— Почему же не вышло? Братец был таким умным, таким проницательным. Значит, не усвоила ты уроки, девочка.

— Не станешь говорить с Михиным?

— Лучше номер телефона сменю.

— Ну почему вы все такие сволочи?

— Знаешь пословицу «Как аукнется, так и откликнется»? Может, лучше другой выход поискать, а не терроризировать людей? Твоя мать одному Демину должна?

— Если бы:

— Соня, а не ты ли была в пятницу у профессора Гончарова? — спросил Алексей наугад. — Судя по твоим способностям, вполне вероятно.

— Что ты несешь? У какого профессора?

— Не знаешь такого Аркадия Михайловича?

— Не заговаривай зубы, Леша. Жаль, что я не подготовилась к тому, что таким коротким будет наш с тобой роман.

— Ты обычно фотографируешь? Или на видео снимаешь?

— Теперь буду. На ошибках учатся. Только не думай, что я прощаюсь.

— Это было бы слишком неожиданное счастье.

Она бросила трубку, Леонидов с облегчением вздохнул.

«Правильно, на ошибках учатся, идиот. Надо тебе это? Саше надо? Нет, какая же дрянь! А сам? Зато теперь становится интересно, не жизнь, а сплошная развлекуха, девочка определенно насмотрелась западных боевиков. Какой самый лучший способ избежать шантажа? Признание. Рассказать Саше о том вечере? В ее положении? На этом тебя, дурака, и подловили. Ладно, еще не вечер, вернее, еще не ночь». Он посмотрел за окно на серые сумерки и вздохнул, так мерзко было думать о будущем.

2

На следующий день он все-таки нашел время, чтобы по телефону отыскать Гончарова в одной из городских больниц, недаром когда-то был опером, вычислил адрес почти сразу.

«Бывшая профессия всегда пригодится, — похвалил Алексей сам себя, выходя вечером из офиса и думая, что надо купить по дороге в больницу. — Больным обычно покупают фрукты и соки, сладости еще покупают, но он в реанимации, без сознания, скорее всего, питается через капельницу, и вообще там не до меня. Ничего, Надя что-нибудь поест, посиди там целыми днями!» С такими мыслями он заехал на ближайший рынок и набил пакет чем-то разноцветным и сочным, сам плохо соображая, что делает. Со вчерашнего вечера у Леонидова было не слишком хорошо на душе, он нервничал и оглядывался по сторонам. Любая угроза, даже если никто и не собирается приводить ее в исполнение, все равно выбивает из колеи, поэтому человека так легко держать в страхе. Достаточно просто время от времени напоминать о том, что есть вероятность, и все. Соня свое дело знала, настроение она испортила Алексею надолго.

В больнице ему сразу сказали, что к Гончарову в палату нельзя. Санитарка, подошедшая к окошку для приема передач, только рукой махнула:

— Он под капельницей лежит, сердешный, и в критическом состоянии, как Пал Палыч сказал.

— А кто с ним в палате из родственников?

— Да племянница несколько дней была, сейчас какая-то женщина приехала, но та все равно не уходит. Какая девушка, жалко ее, уж больно мучается. Молодежь другая нынче, да… А эта нет, совестливая. Вот моя дочка со своим хахалем…

Алексею неохота было слушать про дочку, он перебил:

— Можно ее вызвать?

— Кого? Женщину?

— Надежду.

— А вы ей кто? — Санитарка даже высунулась в окошко по пояс, понятное дело, что больница — маленькое государство, в котором развлечений не слишком много и каждая судьба — повод, чтобы посудачить между собой. — Жених?

— Знакомый.

— Жених, значит. Вы погуляйте с ней хоть в садике у нас, ну что без воздуха сидит, все равно теперь только на Бога надеяться надо. — Она махнула рукой, словно поставила точку в диагнозе больного, и пошла куда-то вглубь, где пахло едой и лекарствами.

Как всякий здоровый человек, Леонидов не любил больницы, собственные хвори лечил, глотая всякие лекарства в немыслимых количествах, когда особенно доставало, и каждый раз с ужасом думал: «Минздрав ведь предупреждает, чтобы не занимались самолечением». Но идти сдаваться на милость этих белых халатов, которые могли своим диагнозом повергнуть в пожизненную тоску, заставить себя Леонидов не мог. Сейчас он жался в углу со своим набитым фруктами пакетом и смотрел, как те больные, которым разрешены прогулки, в тапочках и халатах тянутся в сопровождении родственников к выходу, чтобы посидеть на солнышке. Был вечер, отбой еще не объявили, врачи давно ушли, и персонал предоставил пациентов самим себе и свежему воздуху.

«Господи, хочу умереть молодым», — в отчаянии подумал Алексей, глядя на больничные будни, и тут увидел, как из дверей выходит Надя. Она нерешительно замерла, когда увидела Леонидова, и только спросила удивленно:

— Вы?!

— А кто должен быть?

— Санитарка сказала — жених.

— Я и не утверждал, что жених.

— Но похоже, и не отрицали?

— Надя, давайте в скверик пойдем? Все туда тянутся, может, там и на самом деле хорошо? Не могут же люди так жестоко ошибаться?

— Им деваться некуда. Я вообще-то с дядей сижу.

— А мне сказали, что мама ваша приехала.

— Да, приехала.

— Так можно отойти? Сколько вы не спали?

— Не все ли равно?

Но она пошла с Алексеем на улицу, выйдя из дверей, зажмурилась от яркого еще солнца и стала тереть глаза. Алексей полез в верхний карман пиджака:

— У меня очки солнцезащитные есть, хотите?

— Спасибо. — Она неуверенно взяла, очки с нее почти свалились, похожие на огромные, выпуклые глаза стрекозы на этом тонком, худеньком лице. — Смешно?

— Я же не жених, для меня не обязательно быть всегда привлекательной.

Они прошли в больничный садик, где стояли выцветшие лавочки, но лавочки были заняты, даже те, что на солнце, больные оживленно беседовали с родственниками о состоянии своих организмов, количестве сделанных процедур и видимых улучшениях, по словам доктора. Каждый хотел верить, что не зря здесь лежит летом, да еще в такую погоду, только мысль о том, что надо, иначе крышка, держала все эти халаты, тапочки и пижамы в повиновении у батальона врачей, палатных сестер и санитарок. Леонидов углядел поваленное дерево, чахлое, как все и вся вокруг, но вполне пригодное для сидения.

— Пойдемте посидим?

Они прошли туда, сели поближе к густым веткам, чтобы не так пекло солнце.

— Как дядя?

— Плохо. Если и выживет, то парализует по крайней мере всю левую сторону. Алексей Алексеевич, зачем вы пришли?

— Хотите грушу? Только они немытые. Бананы можно есть, они внутри стерильные, или есть место где можно помыть фрукты?

— Я банан съем. — Надя отщипнула от грозди тот, что пожелтее, стала не спеша его очищать. От солнышка и свежего воздуха она почти задремала, сидела на дереве, поджав ноги, словно курица на насесте, и в огромных леонидовских очках ей, наверное, казалось, что уже ночь.

— Надя, Михин утром приходил к вашему дяде, а вечером был кто-то другой. Честное слово, Игорь не такой уж плохой.

— Хороший. — Она проглотила кусок банана. По ее нежному горлу с трудом прокатился ком. — Почему люди друг другу не верят?

— Потому что правда иногда такая некрасивая, а ложь такая правильная, и у нее так много оправданий, что первой намного меньше, чем второй.

— Вы тоже лжете?

— Лгу, Надя. Я человек.

— Значит, нет хороших людей, ну, целиком хороших, которым можно просто верить?

— Есть, наверное, но как их отличить?

— Ну а что во мне так не нравится?

— Почему вы решили, что не нравится?

— Потому что меня подозревают.

— А почему вы три года выносили такую жизнь? Почему надо было терпеть теткины выходки, а не уйти просто в общежитие и не пожить самостоятельно?

— Из-за дяди.

— Это вы себя так оправдываете. В позиции жертвы легче быть хорошей, атакующий человек симпатий не вызывает, атака — это агрессия, которая вызывает инстинктивный страх.

— Хорошо, меня учили уважать старших, у меня нет сил с вами спорить, тем более в таком состоянии.

— Простите.

— Спрашивайте, что хотели, хотя не понимаю, вам-то все это зачем?

— Сначала понимал зачем, теперь не знаю. Скажите, а за кого вы замуж собрались?

— Это так важно для следствия?

— Но я же не следствие.

— А с чего тогда так интересует моя личная жизнь?

— Хорошо, тогда скажите, чья была та визитка, что вы в машине у меня забыли?

Она покраснела:

— Визитка? Вы ее нашли?

— Не я, к сожалению.

— Жена? — испугалась Надя. — Там мое имя было написано. У вас жена умная, Алексей Алексеевич? Наверное, спрашивать обо мне стала, когда визитку нашла?

— Нет, визитку нашла одна странная девушка, которая почему-то едва не взбесилась из-за этого клочка бумаги.

— Если рассказывать про визитку, надо рассказать про все.

— Начните с имени. Как его зовут?

— Демин. Максим Демин.

«Все. Замкнулся круг, хотя это тривиально так думать», — вздохнул про себя Алексей.

— Он был знаком с Аллой?

— Да, их Павел познакомил примерно полгода назад. Мне показалось, что он хочет передать Максиму эстафету, то есть Аллу. Конечно, Максим не так красив, как Паша, вернее, он неброский, ростом даже чуть ниже ее и почему-то не нравится женщинам.

— Почему?

— Не знаю, он весь какой-то ледяной, очень корректный, я бы сказала, у него странные, почти механические движения. Я видела один раз, как Максим танцует, это что-то невероятное, похожее на танец робота, который все время старается подражать.

— Подражать, конечно, Клишину?

— Да, Павел был младше на несколько лет, но Максим его все время так странно разглядывал, как будто запоминал. Взгляд доктора, собирающегося отрезать ногу у больного, а нога так прекрасна и совершенна, ну вроде женской ножки, из тех, что у манекенщиц, что ею любуешься, но все равно режешь, иначе гангрена и смерть.

— Интересно. Образно и интересно, я начинаю представлять, наконец, этого Максима. А почему Павел решил, что Демин будет интересен Алле? Ведь такая женщина, красавица, ей нужен был парадный мужчина, для выходов в свет.

— Демин — богатый человек. У него свое издательство, небольшое, но доход приносит, они люди одного круга с Аллой, а главное, одного склада. Я имею в виду практичность и общие интересы, о делах оба могли говорить часами.

— Так стали они любовниками или нет?

— Откуда я знаю? Абсолютно не разбираюсь в таких вещах.

— А вами он почему заинтересовался?

— Он сделал мне предложение. Месяца через три после того, как Паша его привел к нам в дом.

— Предложение? Вам?!

— А что тут странного? — Она даже обиделась.

— Нет, вы милая девушка, но почему предложение? Он влюбился?

— Максим? Ну нет. По-моему, просто не умеет. Это странный человек, я не могу понять, хороший или плохой, что он думает, врет или нет, притворяется или на самом деле хочет помочь.

— Но почему он решил на вас жениться?

— Будете смеяться.

— Нисколько.

— Ему нужна была гарантия.

— Гарантия чего?

— Порядочности. Его часто бросали женщины, он просто помешался на том, что очередная пассия непременно должна изменить или уйти.

Леонидов почувствовал что-то смутно знакомое, где-то он уже такое слышал.

— И он выбрал вас?

— Максиму почти сорок лет, он один раз уже развелся, но страшно хочет ребенка, нормальную семью, а главное, верную жену, за которой можно не устраивать слежку. Эти детективы его уже и так разорили.

— За кем же он следил?

— Я не задаю неприятных вопросов.

— Бесценное качество. На его месте я бы тоже именно вам сделал предложение. И вы отказали?

— Да. Конечно. Тогда у меня это случилось все с Павлом… ну, вы читали…

— И вы признались Демину?

— Я любила. Люблю. Это безнравственно, когда вводишь в заблуждение человека. Я сказала, что буду верной всю жизнь, только не ему.

— Удар, Надя. Ниже пояса удар. Вы его, похоже, добили.

— Как?

— Своей любовью к Павлу Клишину. И он отстал?

— Максим вообще ни к кому не пристает, он не такой. Просто сказал очень корректно, что через некоторое время рискнет еще раз повторить свое предложение. Именно так и сказал.

— А когда вы искали ту визитку, то решили, что уйдете к нему?

— Да. В конце концов, мне его жалко.

— Но он не бездомный щенок, он взрослый мужчина.

— Но какие у него глаза! Вы не знаете, как смотрят котята, когда их несут топить, они не знают ведь куда и зачем.

— Надя, он не такой уж беспомощный, сам кого хочешь утопит. Это сильный человек, насколько я успел составить о Демине свое мнение, вы его не поняли. Он был у вашей тети на поминках?

— Конечно.

— А с дядей вашим какие отношения у него сложились?

— Нормальные.

— Если бы Демин пришел один, без вас, Аркадий Михайлович его бы впустил?

— Впустил бы. Он любого бы впустил. Только Максим не мог подбросить ампулу с ядом. Вы все время кого-то подозреваете, мне идти пора. — Она коснулась ногами земли и почти встала с дерева.

— Не надо убегать. Вы не видели машину Демина у ресторана?

— Машину? Да вы что?!

— Но кто-то же бросил в пепси снотворное. Если не вы, то это могло быть только в том ресторане.

— Какая глупость!

— Очевидный факт. Признайте его, и вам сразу станет проще посмотреть на мир другими глазами.

— Нет. Я пойду.

— Хорошо, давайте не будем об этом, только не уходите, вас уморит эта больничная атмосфера, она ядовита, как слабый угарный газ: сразу не умрете, но наглотаетесь на всю жизнь. Посидите со мной, расскажите о детстве, о родителях. Человек любит вспоминать о своем детстве. Я, например, очень люблю, это отвлекает. Вы где родились?

— На Севере.

— Одна маленькая девочка на таком большом Севере?

— Вообще-то мои родители — коренные москвичи. Просто уехали по распределению после института, вернее, распределили маму, она моложе отца на десять лет, а он просто уехал с ней.

— Из Москвы?

— Везде люди живут. Что, Москва — единственное место, где можно жить? Они, кажется, поссорились с дядей, у нас никто не говорил, из-за чего, но родители редко общались с ним, а когда бабушка умерла, совсем перестали. Мама говорит, что якобы за месяц до моего рождения отец ездил в Москву, тогда они поссорились окончательно и больше друг другу не писали. Отец стал крупным инженером, получил большую квартиру от завода, хорошо зарабатывал, мы очень неплохо жили, особенно когда папа стал директором и был им до пенсии, шесть лет. А как только перестал работать, так сразу второй инфаркт, и все, конец…

— Как же вы попали к дяде?

— Это мама написала, втайне от отца, у него тогда уже сердце болело после первого инфаркта. Дядя откликнулся сразу, мне всегда казалось, что он чувствовал себя виноватым. Даже Алла не смогла настоять, чтобы после сдачи экзаменов я перешла жить в общежитие, а потом она поняла свою выгоду. Кстати, это смешно, но он написал на меня завещание.

— Завещание?

— Да. Прописал в квартире и оформил свою часть на меня, а не на Аллу, она по этому поводу чуть ли не каждый день устраивала истерики.

— А после ее смерти? Если, не дай бог, ваш дядя сейчас умрет?

— Вы же просили просто рассказать о детстве. Получается, я кругом корыстная и у меня самый веский мотив?

— Интересно, из-за чего же они разругались, ваш отец и Аркадий Михайлович?

— Ну, краем уха я слышала, что дядя продал какие-то вещи, переходившие из поколения в поколение в нашей семье, по молодости продал или по глупости, но ему пришла карточка на «Жигули», тогда машины же были страшным дефицитом, и бабушка отдала икону и какое-то кольцо. Отец, когда получил письмо, выбил себе командировку, уехал в Москву и все доказывал им, что глупо фамильные реликвии менять на железо, которое со временем превратится в прах. Он ведь после смерти деда остался старшим в роду, и бабушка должна была спросить согласие, но она слишком любила младшего сына, то есть дядю. Так я поняла из обрывков разговоров, которые слышала, при мне старались об этом ничего такого не говорить. А дядя написал потом столько монографий, все о семье, о нашем древнем дворянском роде, он понял, что сглупил, но все мы ошибаемся, правда ведь? Что ушло, то ушло, не рыдать же из-за этого и не ссориться с родственниками?

— Да, наверное. Значит, честь семьи. Значит, вы и правда родственники тем Гончаровым?

— Это еще один предмет споров в семье, потому что отец всегда возмущался, что гнусно со стороны брата подтасовывать факты. Он был против дутого родства и говорил, что не порядочно делать на этом деньги. Конечно, наш род древний, но доказать, что это именно те Гончаровы… Я бы не взялась. Мне просто было интересно работать в архивах, потом все это писать…

Надя рассматривала, а Леонидов ловил себя на мысли, что опять слышит что-то знакомое. «Что за черт, второй день не могу отделаться от этого чувства, сначала Михин про Демина говорил, казалось, будто уже где-то слышал, теперь она про свою семью. Нет, бывает такое, будто заново бежишь ту же дистанцию, а как распределятся места на финише, уже известно».

— Да, да.

— Вы меня не слушаете? Плохо рассказываю? Вот Павел умел, его слушали все, а я…

— Вы хорошо рассказываете, только другие любят говорить именно о себе. Обычно вспоминают об учителях, о несправедливых оценках, о школьных романах, о маленьких подвигах в детстве. У вас были подвиги, Надя?

— Знаете, мне и на самом деле пора.

— Вы обиделись?

— Устала. Пойду прилягу на раскладушке в палате, а мама с дядей посидит.

— Фрукты возьмите.

— Спасибо.

— Надя, не выходите вы за Демина замуж.

— Да вам-то что?

— Это только кажется, что в вашей жизни любви больше не будет, вам только двадцать лет.

— Да? А может, мне уже кажется, что я всегда буду любить не тех, кого нужно, может, лучше вообще не стоит ждать?

Она протянула Леонидову очки, спрыгнула с дерева и пошла к дверям, маленькая, худенькая, с ярким полиэтиленовым пакетом в руках и в пушистых розовых тапочках с помпонами на ногах.

3

Все это Алексей вспомнил уже потом, в следующий вечер, когда к нему приехал Михин, еще более энергичный, бодрый, чем обычно, а главное, взведенный, как револьверный курок. Он принес бутылку водки и прямо у порога спросил:

— Как жизнь?

— Уже дошла до половины. — Алексей только что принял прохладный душ и пребывал в настроении благодушном и созерцательном.

— Я не слишком тебе мешаю?

— Все равно ночевать небось останешься?

— Останусь. Давай, Леша, выпьем.

— В честь чего?

— Устал как собака. Ты еще интересуешься подробностями биографии Пашиного друга?

— Много накопал?

— Два дня бегал, как гончая по следам пугливого зайца.

— А я не бегал, но тоже могу кое-что рассказать.

— Мастак! Рюмки давай. У тебя опять магазинные бифштексы?

— А ты чем питаешься? Я хоть временный холостяк, а ты постоянный.

— У меня мама добрая, иногда получаю по вечерам кастрюльку, а в ней… Ух, что в ней! Мать у меня такие деликатесы умеет готовить!

— Тогда лучше не лезь, Михин, в мой холодильник.

— Ну, колбаса-то есть какая-нибудь?

— Сейчас пошарю.

Михин сел за стол на кухне, а Леонидов поставил на плиту сковородку и стал лить туда яйца, предварительно обжарив несколько кусков колбасы. Игорь смотрел жадными глазами на яичницу и водку и облизывался:

— Нет, в России вся истина рождается именно на кухне, это факт, и не в споре, а в совместной выпивке.

— Это называется модным нынче словом «менталитет». — Леонидов потыкал ножом желток, чтобы растекся, он не любил этого сюрприза потом, уже в тарелке. — Этим менталитетом оправдывают любые гадости, которые со страной происходят. Наливай, что ли?

Они выпили по рюмке, Михин блаженно вздохнул и расслабился на стуле:

— Ну и устал! Жара стоит, как будто ее заколдовали. Слышал, что погоду в Москве делает американский компьютер.

— Ага, а бизнес — американский доллар. Ну, рассказывай с самого начала. Например: «Жил-был пес…»

— Какой пес? Волкодав или этот, питбультерьер, кЬторые насмерть дерутся? Демин — не дворняжка какая-нибудь, он собака породистая, с родословной. Папа генерал, правда, уже в отставке, мать — кандидат исторических наук, сам тоже не лаптем щи хлебал, закончил Плехановский институт.

— Ну, детство можно пропустить, тем более что с Клишиным они учились в разное время и в разных школах. Познакомила их, как я понимаю, Любовь Николаевна? Кстати, у Клишина что-то про общагу было, как его элитная девушка там оказалась?

— Так их отца тогда в Москву еще не перевели, это было уже потом, года три спустя, а тогда будущий генерал служил в каком-то дальнем гарнизоне и был еще полковником. Максим Демин как раз начинал присматриваться, куда бы ему направить свои стопы, было ему лет двадцать семь, и познакомила его сестренка с Пашей Клишиным. Да, тогда они были друзья…

— А после того как Любовь Николаевна родила?

— Похоже, что Максим заимел на Пашу зуб, во всяком случае, лет десять они не встречались. Знаешь, большая дружба — весьма странная вещь, как оказывается, ей обязательно нужны паузы, чтобы попять, что она в жизни значит. Бывает, что люди разругаются, а спустя несколько лет вдруг встречаются и уже не помнят, из-за чего была ссора, такой она оказывается мелочной и глупой, помнится только хорошее и потребность в каком-то человеке возрастает с новой силой.

— Ты прямо любовные страсти описываешь.

— А что? Настоящая дружба, между прочим, вещь не менее ценная, из-за друзей и браки распадаются.

— Так, они встретились через десять лет.

— Да, в том издательстве, куда Клишин для пробы принес свой роман. Там в приемной Люба сидела, ну, ты читал, помнишь?

— А само издательство, как оказалось, принадлежит бывшему другу?

— Точно. Демин к тому времени заделался бизнесменом и начал зарабатывать немалые деньги. Тут они пересмотрели свои жизненные позиции: Клишин признал сына, а Демин признал свою выгоду в Павле Андреевиче.

— Какая может быть выгода?

— Да любая. Такой друг, как Клишин, нужен всегда: есть ведомые и ведущие, есть люди, которые имеют деньги, а есть те, которые имеют фантазию. Клишин, по словам некоторых знакомых, иногда просто взрывался, он мог организовать все, что угодно, начиная от взятия Бастилии и кончая банальной оргией у себя на даче, да и бабы к нему липли, как мухи на мухомор. Почему люди нуждаются друг в друге?

— Обычно ищут качества, которых у самих недостает.

— Правильно. А есть еще такие магниты, которые просто притягивают к себе все, что ни попадя, не разбирая, надо это в хозяйстве или нет.

— А говорят, что Павел Андреевич был очень неприятным человеком.

— Он просто был непонятным человеком. Мог устроить гулянку, а потом всех же и описать в очередной книге не в лучшем виде, и себя в том числе, мог просто наобещать, что обязательно приедет на день рождения, и забыть, или завести человека, заинтересовать в себе и бросить, потому что тот ему просто скучен. Этакий рассеянный миллионер, только не деньгами разбрасывался, а собой. А Демин другой, полная противоположность Клишину — очень собранный, обязательный, организованный и пунктуальный. Какие-то даже немецкие корни в их родне прослеживаются.

— Пунктуальный? Аккуратист? Непорядок не выносит?

— Да. А что?

— Так. А ты знаешь, что Демин был знаком с семейством Гончаровых?

— Знаю. А ты откуда узнал?

— Изнутри. Он предложение племяннице Аркадия Михайловича сделал.

— Надежде Сергеевне?

— Уж Сергеевне. Ей двадцать с небольшим.

— Серьезная девушка. О предложении не знал, вокруг Демина все время крутится твоя Соня. Клишину в голову стукнуло породниться с другом, а к племяннице отношение было нежное, воспитал ее сам, сам решил и замуж выдать.

— Почему же Максим Николаевич так уперся?

— Чужая душа, как говорят, потемки, а уж душа бизнесмена вообще кромешная темнота. Спроси у Демина сам, если хочешь.

— Это ты его брать будешь, а следователь вопросы задавать. Какая у Демина машина?

— Джип «паджеро».

— Так. Раз он был знаком с Аллой, то надо поспрашивать, не стояла ли эта машина у итальянского ресторана в тот день, когда разбилась Гончарова.

— А ему-то какой резон ее убивать?

— Потому что у дома Клишина четвертого июня эта машина точно была, в лесу стояла.

— Откуда знаешь?

— Из той же очереди в автолавке.

— Я всю твою очередь попрошу в прокуратуру вызвать. Надо же, оперативникам ничего не сказали, а друг другу сплетни передавать…

— Одно слово — дачники. Ты никогда не думал, что милицию просто боятся?

— А чего честному человеку бояться?

— А чего мне было бояться, когда ты первый раз пришел с подозрением, что это я писателя отравил? Разве мало у нас в тюрьме невинных людей сидит?

— Ну, зря-то мы никого не хватаем.

— Уверен? Процент брака в обвинительных заключениях куда больше официальной статистики, отсюда мнение, что от милиции и вообще от уголовных дел лучше держаться подальше. Это в кино только все наперебой спешат поделиться тем, что видели кого-то подозрительного или, еще хуже, этот подозрительный сам их видел. Сейчас в стране такое творится, что не понятно, с какой стороны свои, а с какой чужие, все перемешалось, как в борще, воровство возведено в официальную степень, а заказные расстрелы вообще обычное дело. За что человек пойдет совершать свой гражданский подвиг? За пулю в лоб? Обыватель смотрит каждый вечер телевизор после работы и ложится спать с мыслью, что закона нет, а наутро ты к нему приходишь со своими вопросами и убеждаешь помочь следствию. Ему никто не помогает, а он почему-то должен помочь. Не чувствуешь ничего в моих рассуждениях?

— Ты поэтому из МУРа ушел?

— Нет, просто подумал, что могу изменить маленький кусочек мира, но он оказался настолько цельным, что ничего отодрать нельзя, и сам начал изменять меня. Это я после второй рюмки обычно философствую, не обращай внимания, просто чувствую, как что-то происходит, но уловить не могу. Вроде каждый день одно и то же, никаких глобальных перемен, но характер все сволочнее и сволочнее. Сегодня стал доказывать продавщице на рынке, что она не умеет торговать, что покупателей так не обслуживают, если хочешь получить прибыль. Раньше бы просто прошел, ну, пошутил бы насчет того, сколько килограммов в день набегает от подложенного на весы листка бумаги, а теперь меня раздирает заорать: «Где у вас контрольные весы и где начальник рынка!» — потому что меня тоже иногда вызывает клиент в торговый зал.

— Но нельзя же потакать, если обвешивают.

— Только не тогда, когда имеешь такую зарплату, как у меня. Обеспеченные люди должны быть снисходительнее, а не звереть от денег, как акулы от запаха крови.

Он вылил из бутылки остатки себе и Михину, порезал на тарелку еще колбасы.

— Занесло меня, Игорь, ты уж прости. Был когда- то классный парень Леша Леонидов, бегал высунув язык по Москве и был свободен от всех обязательств, кроме тех, что взял сам перед собой. Давай, Игорь, за раскрытое дело!

— Погоди, еще не все понятно, может, он и не убивал.

— Ты выпей сначала, а потом я тебе скажу.

Они допили водку, Леонидов прожевал кусок колбасы.

— Сдается мне, что именно у Демина окончание рукописи. Тебе просто надо ее найти, вот и все.

— Ты думаешь, что Клишин предсказал, кто его убьет?

— Я думаю, не случайно его лучший друг — издатель. На этом романе можно заработать, он есть где- то целиком и все разыграно, чтобы потом провести грамотную рекламную кампанию.

— Чего-чего?

— Шумиху раздуть, вот чего.

— И Демин опубликует обвинение в собственный адрес?

— А я пока не знаю, что там: обвинение или нет. Он должен был придумать какой-то хитрый финт ушами, чтобы вылезти сухим из воды, а потом из нее же сварить жирную уху. Слушай, а как у тебя с Верой этой, Валентиновной?

— А! Ну теперь ее следователь дожмет, на основании показаний того мужика, про которого ты говорил.

— Дожал мужика?

— Он даже испугался: откуда пронюхали? Я уж не стал тебя выдавать.

— Сделай одолжение.

— Что, боишься, в очередь больше не пустят?

— Надо же мне где-то продукты покупать.

— Так вот, мы ее вызвали назавтра в прокуратуру, эту гражданку Самойлову, о доставке я лично позабочусь. Показания о том, что была она в тот вечер у племянника, даст, никуда не денется. Наверняка завещание выкрала.

— Не забудь, что, скорее всего, она Демина видела.

— Не забуду. Потом я проясню ситуацию с машиной в лесу. Кто там ее углядел?

— Тетка одна, она ходит в тренировочных штанах и резиновых шлепанцах, знаешь, такие еще называют вьетнамками: подошва и две резинки. Дом, кажется, второй справа у колодца, покрашен модной сейчас краской, темно-коричневой, на олифу похожей.

— Блеск! Ты бы в разведчики пошел, а не в коммерческие директора.

— Да случайно все получилось.

— Значит, опираясь на эти показания, мы Демина и зажмем. Был он у Клишина? Был. А зачем?

— Вот именно. Если ты не докажешь сначала то, что он убил еще и Аллу, плохи твои дела. Здесь как раз первое вытекает из второго, а не второе из первого, потому что убийство Клишина доказать сложнее.

— Почему?

— Мотив? Личная неприязнь? Тут ничего материального, все из области чувств, а как их удачно прокомментировать, чтобы судьи поверили в виновность? И не забудь, что, скорее всего, именно Демин пришел побеседовать с профессором Гончаровым, после чего Аркадия Михайловича разбил инфаркт.

— Это из чего понятно?

— Я потом расскажу, если свидетелей найдешь.

— Что за фокусы?

— Тут история туманная, и я не понимаю пока главного: зачем Демин убил своего друга? Потому и не берусь ничего обосновать.

— А спать нам не пора?

— Ты что, в бой рвешься?

— Ага, хочу, чтобы скорее наступило завтра. Думал, сроду это дело не раскрою.

— Игорь, а на самом деле, почему ты не женился до сих пор?

— Не всем же с бабами везет, как этому писателю. Ну скажи, почему им, к примеру, не любить нормальных мужиков?

— Тебя, например.

— А хоть бы и меня.

— Слушай, а помнишь то место, где Клишин пишет про любовь? С чего начинается глава?

— Ну, я уже не помню.

— Что-то там про тех, кто рождается принцами. Разговор с этим приятелем помнишь?

— Ты хочешь сказать, что тот приятель — Демин?

— То-то мне все время параллели мерещатся. То Надя про свою семью начнет рассказывать, то ты со своими жалобами.

— Какие жалобы? Ты спросил — я ответил. Вот ты как с женой познакомился?

— Лучше не напоминай. Посадил ее мужа за убийство ее же родителей. Вернее, доказал, что это он убил, и мужа посадили. Ну, потом Саша оформила развод, мы стали жить вместе. В истории этой ничего веселого нет, так жен искать не надо.

— Я тоже любил до армии девушку, а она взяла да и замуж вышла. Что теперь, тоже ее мужика в тюрягу засадить?

— Михин, твоя история банальна, как селедка под шубой к новогоднему столу. Из армии сроду никто никого не дожидался, а если и были такие случаи, то браки все равно потом разваливались. Надо это понять, пережить и влюбиться в другую.

— А если я не могу? Если я не такой, как все? Думаешь, у одних только поэтов нервная организация такая особенная?

— Ложись ты спать, ради бога! Опер с душою, погибшей, как сорванный цветок.

— Не знаю, Леша, каким ты был раньше, но что- то гнусное в тебе сейчас есть, не обижайся.

— Вот тебе простыня и еще раз простыня, в такую жару одеяла засовывают в кладовку. Подушку найдешь на диване. Все, спокойной ночи.

— Так тебе сообщить, когда Демин сознается?

— Да, сделай милость, мне отчего-то хочется знать, что дело готовится для передачи в суд.

Игорь ушел вместе с постельным бельем, а Леонидов еще с полчаса сидел на кухне, ему не хотелось спать, и мысли в голову лезли дурацкие. Он никак не мог понять, как сделал со своей жизнью то, что сделал, и откуда в человеке берется желание самого себя мучить, а потом эти же муки ставить себе в заслугу.

4

Потом прошел четверг, и пятница тоже прошла, Михин не звонил, и вечером на даче тоже не объявился. У соседей было тихо, никто не приезжал, ни Соня, ни Вера Валентиновна. Саша ничего не спрашивала, но заметила, что муж не в себе, болтала всякую чепуху, пытаясь его рассмешить:

— Лешка, ну, Лешка же! Представляешь, соседка сварила мужу щи из капусты кольраби, знаешь, такая фиолетовая вырастает, а они получились абсолютно синими. Муж и говорит: «Возьми патент на изготовление чернил, а я тебе не авторучка, нечего меня такой дрянью заправлять». И не стал есть. Смешно?

— Это анекдот?

— Ну спроси у Маши, если не веришь, спроси. А двое других соседей весь вечер ловят рыбу на пруду, маленьких отпускают, а больших складывают в майонезную баночку.

— А не слишком им там просторно?

— Ну почему ты не смеешься?

— Саша, Михин не приходил?

— Без тебя? Да он такой стеснительный.

— А Соня, случайно, не доставала больше?

— Нет, они уехали еще в понедельник. А что?

— Обе уехали?

— Ну да, на «Жигулях» на своих.

— Соня не за рулем, случайно, была?

— Нет, Вера Валентиновна за рулем. А что ты так переживаешь?

— Что-то не по себе. Значит, все спокойно. Ну и хорошо, — успокоил Алексей сам себя. — Хорошо, когда все спокойно. А ты как?

— Нормально. Очень неплохо себя чувствую.

— Значит, у нас все в порядке…

…Игорь Михин неуверенно заглянул к ним в калитку уже вечером следующего дня: вошел, глядя на дорожку, а не на Леонидова, проковылял к крыльцу. Алексею сразу не понравилось его лицо, какое-то озабоченное и по всем ощущениям горькое, как испорченная сметана.

— Ты чего так долго не объявлялся? Квасу хочешь?

— Знатный у вас квас. — Михин сел на крыльцо. — Только комары кусают, не посидишь тут спокойно.

— В дом пройдем? У меня там в розетке штуковина торчит, от которой эти твари дохнут.

— Нет, я здесь, чего пол там топтать?

— Так ты почему такой странный? Вчера не мог позвонить?

— В общем-то не хотел тебя расстраивать…

— Да? А чем таким можно меня расстроить?

— Леша, ты сильно переживаешь, когда ошибаешься в своих догадках?

— Насчет чего?

— Ну, это писательское дело… Там все оказалось так, словом, похоже, мы его скоро закроем…

— И?

— Насчет Демина…

— Да не тяни. Допрашивали его?

— И его, и Веру Валентиновну.

— Признались они, что были у Клишина?

— Да. Оба.

— А окончание этой «Смерти…» нашли?

— Он ее сам принес.

— Кто?

— Демин.

— Сам?!

— Ну да. Короче, на, читай. Только не расстраивайся сильно. — Михин достал из сумки прозрачную папку, из папки несколько листков, так же плотно отпечатанных на лазерном принтере.

— Да вроде уже не в нежном возрасте.

Леонидов взял то, что хотел увидеть с самого начала этого расследования, и разложил перед собой в порядке номеров страниц. Конечно, это было совсем не то, что он ожидал прочесть.

СМЕРТЬ НА ДАЧЕ (ОТРЫВОК)

«Мое время. Ах, это мое время…

«Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт…» — спел Высоцкий и остался в анналах истории едва перевалившим за сорок. В России поэты не умирали в своей постели, они сами искали мучительную смерть и, если она не приходила, обрезали свои годы петлей или пулей. Твое время приходит, и оно же уходит, потому что век продолжается, а ты остаешься в той точке, в которой достиг своей наивысшей славы, и будущего нет, как нет сил родиться заново и написать все заново и как бы уже за другого. Душа — это сосуд, и, как во всяком сосуде, в ней есть дно, приходит момент, и с него уже соскребаются остатки, мутные, неприятные на вкус щербатыми крошками рифм и рваным ритмом явно перестоявшихся и превратившихся в уксус предложений. Это уже не вино, оно никому не бьет в голову, а заставляет выплевывать себя изо рта, и эти плевки стекают изнутри по твоему сознанию, скапливаясь в зловонную мелкую лужу.

Им повезло, всем этим гениям, они все время с чем-то боролись. Тогда был режим, который надо было свергать, или течение масс, слегка развернувшись против которого можно было запросто пролить свою кровь и навсегда остаться мучеником. А с чем бороться сейчас, когда хор голосов против режима куда громче того, который «за», когда можно сказать все, а этого никто даже не услышит, потому что нас погребла под собой свобода слова, обрушившаяся пеплом из жерла разбуженного вулкана, но ее оказалось слишком много, и каждый стал захлебываться и давиться? Что можно противопоставить этой стране, в которой люди не живут, а выживают, и нужно им уже не слово, потому что слов и так говорится слишком много, а просто кусок хлеба и тепло?

Конечно, я совсем не поэт, я позволял себе писать романы потому, что сейчас время — время прозы, а не стихов. Но надеюсь, что и стихи мои когда-нибудь прочитают, я их заботливо собрал и подготовил, как и все остальное, о чем сейчас расскажу.

Есть такая болезнь, от которой умирают только поэты: рак души. Это когда физически абсолютно и даже чересчур здоровый человек не может дальше жить. Ну не может, и все, а видимой причины для этого нет. Но сейчас предисловие к истории моей болезни.

Итак, мне захотелось славы. Почему не досталось ее до сих пор? А кто сейчас не пишет? Разве только ленивый и безграмотный. Зато читать умеют все, а теперь представим, что нужно прочитать человеку, весь день занятому борьбой за существование. Историю такой же борьбы? Чтобы узнать, что бороться бесполезно, что вся его жизнь не больше чем тараканьи бега, а в конце только сомнительный приз в виде вечного успокоения? Этим людям теперь нужны только сказки. Сказки о том, что добро побеждает зло, что за преступлением всегда следует наказание, что бедная секретарша всегда выходит замуж за богатого босса, что любовь есть, она не может не быть… И счастье есть, пусть даже оно каждый раз одинаково тонет в океане любви.

Я решил пренебречь славой дешевой и надыбать себе этого добра более высокой пробы. А за металл такой пробы надо платить цену большую, максимальную цену надо платить. А что самое дорогое у человека? Жизнь, конечно, которая дается ему только один раз, ну и так далее по тексту. Только с моей маленькой коррективой: не прожить ее так, чтобы, а отдать ее так, чтобы не было мучительно больно за небрежное обращение с такой дорогой вещицей. Обществу нужен скандал, нужна кровь, нужно, чтобы на обложке моих книг с обратной стороны было написано: тот самый Клишин, который погиб при неизвестных обстоятельствах, отравленный рукой злодея. Почему погиб? А это уже будет дело нашей извечно берегущей милиции, которая проведет расследование, о достойном освещении которого на страницах прессы позаботится мой лучший друг. В награду за прославление меня после смерти я завещаю ему эту книгу и все прочие труды, которые не столь достойны, но пройдут, возможно, под шумок на ура.

Теперь у читателя закралась мысль, что я сумасшедший. Глупые мои, вы не знаете, что такое талант. Вот я, Павел Клишин, так долго изучал самое себя, что понял его суть. Все гениальные открытия, и вся информация, которую мы так жаждем получить, давно уже есть в природе. Она даже не закодирована, просто носится в воздухе, сама по себе, и ждет, когда кто-нибудь ее услышит. И вот рождается человек с мозгом, настроенным на ту самую волну, и он слышит то, к чему просто глухи другие, и просто записывает это, а потом, само собой, его объявляют гением и поют хвалу. Но естественно, что если хорошо слышно одну волну, то невольно блокируешь для себя остальные. От того, насколько ты увлекся своим главным каналом, зависит твоя нормальность. Следовательно, сумасшедшие — это просто глухие к тому, что так отчетливо слышится окружающим. А как мы определяем степень нормальности? Только по общепринятому мнению нормальных людей, которые слышат одно и то же. Нормальность — всего лишь похожесть, не больше.

Считайте меня психом, но я все решил еще тогда, в январе, когда сел писать свою последнюю книгу. Я представил себя мертвецом так отчетливо, что перестал жить с момента первой главы, и все прочее уже не имело смысла. Конечно, ко мне не приходил никакой сосед, конечно, для верности первой версии я стащил и платок, и пуговицу от рубашки. О Шекспир! Всего лишь маленький кусочек из «Отелло», мне так нравилось про этот платок и глупого мавра, клюнувшего на такую малость. Надеюсь, наша милиция не столь глупа и легковерна, и тот парень выкрутится, у него интеллигентное лицо, несмотря на плохой вкус в одежде.

Потом Люба. Ее и Аллу я пригласил в этот вечер одновременно, не знал, кто приедет первой, и решил скорректировать события по ходу. В любом случае Любин амбал сегодня должен отсыпаться после рейса, как только приедет Алла, надеюсь, что позже Любы, я пожалуюсь, что влюбленная женщина не даст нам спокойно скоротать вечерок, и попрошу свою модельершу позвонить Любиному мужу, чтобы тот приехал. Алла позвонит, она такая стерва, что в этом удовольствии себе не откажет. Потом будет так просто подложить ей в сумочку ампулу, а потом поругаться и проводить к чертям. Для хорошего детектива нужно, как минимум, трое подозреваемых, поэтому придется сходить часиков в восемь и позвонить еще и Гончарову, чтобы приехал за якобы прихворнувшей женой. Он так привык исполнять любую команду «к ноге», что примчится как миленький, и это будет тот довесок, который в моей истории необходим.

Итак, сначала я подставляю соседа, потом Любиного мужа, потом Аллу, а под конец Аркадия Михайловича. Сюжет получается интересный, вся эта канитель раскроется не сразу, их будут допрашивать, подозревать. Безумно забавно, я все это уже представил и пережил, даже в лицах про себя проговорил все возможные диалоги.

Теперь яд. Я положу его в стакан, когда уйдет Люба, потом, перед уходом, подложу ампулу Алле, как уже говорил, а выпью сразу же, как только уйдет Аркадий Михайлович. Достать цианистый калий не слишком большая проблема, потому что у меня есть еще один друг. Это уже не та дружба, что с Максом, здесь другой интерес, вернее, у него, у этого фотографа, а не у меня. Мы познакомились давно, на какой-то рекламной съемке, когда я эксплуатировал свою жутко фотогеничную внешность, чтобы иметь свободные деньги на всякие маленькие приятные вещи.

Не надо только думать, что я голубой. Вернее, голубой из интереса. Особого удовольствия это не доставляет, просто по молодости хотелось все на себе испытать, влечение к своему полу — та проблема, которую в жизни надо решить, есть она или нет. Да, я люблю рассматривать красивых мужчин просто потому, что мне интересно, насколько я на них похож и что для них значит такая внешность. Я пытался разговаривать с ними и, возможно, в своем желании понять зашел слишком далеко. Но мой друг-фотограф, он ко всему относится серьезно и для него это тоже любовь, а не проба на зуб, и не игра, и не дополнение к коллекции половых контактов. Чего во мне было больше во время этих контактов, отвращения или интереса, не знаю, это было перевоплощение во что-то, чем я не являлся, оно много дало, потому что иногда я начинал понимать женщин так, как они понимают себя, и потом никогда не делал то, что самому было неприятно. Мужчине странно чувствовать себя объектом определенного сорта нежности, но иногда она сладка и необременительна, наверное, поэтому мы все-таки встречались с моим фотографом, хотя и редко.

Он дал мне цианистый калий и даже не спросил зачем, подумал, наверное, что хочу избавиться от навязчивой любовницы, которых этот фотограф терпеть не мог. Да, меня ревновали к женщинам, и если бы я действительно кого-то любил… Ох, если бы я кого-то любил!

Но это только то, что касается цианистого калия. Что там еще? Какие нужны доказательства? Причина самоубийства? Если вы еще не поняли до сих пор, могу изложить внятно: искал смысл жизни и не нашел. Играл, но не угадал ни одной буквы в очень известном слове. Так, что ли, в этом дурацком шоу, главный смысл которого найти главного дурака? Что ж, для простых людей чем проще, тем быстрее дойдет, надо выражаться близкими народу понятиями, а не высоким штилем и слогом. Я сам из народа! Я сын рабочего и культпросветработницы, я сплав из отбойного молотка и перьевой ручки, я серп, скрещенный с пером! Или с обычной булавкой? Жну и пришпиливаю все это на бумагу, чтобы далеко не улетало. Бедные мои мертвые бабочки, красивые мои слова!

А теперь по всей форме, для протокола:

«Я, Павел Клишин, прошу в моей смерти никого не винить, я все сделал сам, я сам написал и поставил эту пьесу, надеюсь, что не слишком затянул, и было интересно.

Вам остается только поаплодировать и напоследок громко крикнуть: «Автора!» — и на том свете я шагну на сцену из своего персонального кипящего котла, отодвинув рукою занавес, и долго буду раскланиваться.

Здесь оставляю пустое место, чтобы для верности поставить личную подпись ручкой».

Алексей дочитал, потом обратил внимание на то, что в руках его было только две страницы:

— Это все?

— Ну, там перед этим еще какая-то чушь, что-то о Боге, о Вечности, о смысле жизни. Главное — здесь. Он признается. И обрати внимание на подпись.

Леонидов заглянул в конец последнего листа и увидел размашистую корявую подпись шариковой ручкой: «Павел Клишин. 4.06.99».

— Это еще зачем?

— Для верности, чтобы все убедились. Это самоубийство, Леша, красиво разыгранное, да еще настоящим сумасшедшим.

— Подпись на экспертизу отдавали?

— Конечно. Лично Клишин руку приложил.

— А что Демин?

— Принес, извинился, что не сразу. Он, видите ли, строго выполнял завещание друга, теперь, после того как расследование закончится, издаст этот роман, он у Максима Николаевича есть целиком, с разными там воспоминаниями о детстве, лирическими отступлениями и прочей белибердой. А потом опишет, как велось следствие, каким необыкновенным человеком был покойный писатель, как задумал сценарий смерти, но выдал сначала за шутку, чтобы никто ему не помешал осуществить свой замысел.

— Как дела деминского издательства?

— Неплохо.

— И сколько он на этой «Смерти…» заработает?

— Что я, коммерсант?

— А на остальные книги Клишина у него тоже есть дарственная?

— Похоже, что да. Тот завещал свое творчество человеку, который прославит его имя.

— Что, такая жажда славы, а?

— Это ты у тех спроси, кто ради нее вены себе вскрывает.

— Значит, теперь будет поднята шумиха вокруг этого расследования. Еще бы! Написан детектив, автор которого и есть сама жертва! Потом неожиданная развязка, как положено, и лавры Демину в виде прибылей от продажи книги, ведь он, получается, и издатель, и владелец творческого наследия одновременно. Да, заработать на этом можно неплохо.

— Ты все еще про свое, Леша? Ну так я тебе скажу, что мы нашли приятеля Клишина, того фотографа.

— Голубого?

— Ну да. Он до сих пор по своему другу убивается, безумная, говорит, была любовь. Если бы, говорит, знал, для чего ему нужна ампула с ядом, ни за что не отдал бы.

— А это та ампула?

— Ну да. Там капелька белой краски была на донышке, фотограф ее случайно поставил на свежевыкрашенный подоконник у себя дома.

— А та, что для Аллы знакомый химик доставал?

— Про ту ампулу ничего не ведомо.

— Куда же такая штука делась? Ты же раньше говорил, что на ней маркировка того химико-фармацевтического комбината, с которого получала продукцию лаборатория знакомого Гончаровой.

— Ты думаешь, так много комбинатов в Москву свою продукцию поставляют? Ну, ошиблись. Я заглянул к тому химику, сверил маркировку и показал ампулу, так он подтвердил, что не та.

— А сразу нельзя было это сделать?

— Сразу мы как раз вцепились в версию о том, что к убийству Клишина причастна Алла Константиновна Гончарова, за это ее и убили.

— И за что, получается, ее убили теперь?

— Знаешь, я не хотел тебе говорить… У нее в сумочке нашли какие-то таблетки, они были рассыпаны в кармашке, без всякой упаковки. Химический анализ показал, что это желудочные средства, Гончарова маялась гастритом и часто принимала препараты от изжоги и болей. Возможно, съела что-нибудь в том итальянском ресторане, ее скрутило, и Алла Константиновна что-то приняла. А среди желудочных таблеток оказалось снотворное, она про это забыла, и…

— Чего же у нее таблетки были без пузырька?

— Ну, эти женщины такие рассеянные, сам знаешь.

— Я Аллу видел, она была настолько приземленной, что фантазиями, от которых и происходит всякая рассеянность, там не пахло.

— Может, она после смерти Клишина так расстроилась, а потом эта ампула, и мы с тобой ее стали трясти, и еще с племянницей мужа поцапалась.

— Откуда ты знаешь, что они поцапались?

— Демин рассказал: Алла очень нервничала, плохо спала. Пузырек-то в кабинете мужа нашли.

— Но не в ее же спальне?

— А может, они вместе употребляли, не таскать же туда-сюда? Ну, отсыпала маленько, а потом забыла.

— А кто тогда к Гончарову приходил?

— Да никто к нему не приходил. Доковылял старикан до прихожей, хотел позвонить, не дошел, брякнулся на пол.

— Почему из кухни не позвонил? Там же есть параллельный аппарат.

— Почему-почему… Замучил совсем. Кому и что ты хочешь доказать? Про ампулу выяснили, что Клишин звонил Гончарову около восьми вечера, ты сам мне сказал, есть свидетельница, про твою пуговицу тоже все ясно. Даже предсмертная записка есть с личной подписью Павла Клишина.

— Но Демин там был?

— Да, Демин там был.

— Вот видишь!

И Вера Валентиновна была.

— Что она показала?

— Что случайно увидела у Демина на столе рукопись «Смерти…», когда приезжала разговаривать об отсрочке долга, прочитала выборочно несколько страниц и заглянула в конец, испугалась.

— Чего? Не за племянника, во всяком случае.

— Ну, она и не скрывает, что знала про то, что Павел написал завещание в пользу своего сына от Любы. Они, кстати, с Любовью Николаевной подруги.

— Вот как?

— Та сказала, что ее семья такого наследства не примет, будет скандал, да и самой неохота ходить по судам, но Паша уперся так, что не сдвинешь.

— Еще бы! Если Самойлова начнет отдавать долги, дача все равно отойдет к Демину, зачем же лишние нервы тратить? А Любовь Николаевна не знала, случайно, от своей подруги, как погибли Пашины родители? Ты не спрашивал?

— Короче, когда Вера Валентиновна догадалась, что племянник действительно покончил жизнь самоубийством, она решила изъять завещание, в чем и призналась.

— И когда она приехала на дачу?

— В половине девятого. Павел ходил звонить, а она шарила в комнате. Пока нашла, полчаса прошло, приехала Люба, Вера Валентиновна спряталась на втором этаже, потом приехала Алла и поднялась в спальню наверху. Самойлова ушла в соседнюю со спальней комнатку и оттуда слышала, как та сразу позвонила.

— Так Алла с Любой видели друг друга?

— Выходит, что так.

— И почему Люба не уехала?

— Возможно, ее Клишин специально попросил, ему же нужно было получить еще одного героя для своей пьесы. Ну, наплел, что хочет от Аллы избавиться, а та не уйдет, попросил посидеть, чтобы довести Гончарову до белого каления.

— Понятно: Любе сказал, что не хочет, чтобы осталась Алла, а Алле — что мечтает избавиться от Любы. Блестящий ход!

— Ну а потом?

— Когда Павел вышел встречать Гончарова, Вера Валентиновна смогла выбраться из дома.

— И хладнокровно оставила племянника наедине с желанием покончить с собой? Впрочем, оставила же она родную сестру замерзать в снегу от потери крови. А дальше?

— Она говорит, что встретила машину Демина в двух километрах от клишинской дачи, и было это где-то в половине одиннадцатого. Он вышел, поздоровался, сказал, что очень переживает за Павла, хочет поговорить с ним, остановить его. Они поговорили минут десять, и Демин поехал.

— А почему он машину в лесу оставил?

— Говорит, просто захотел в туалет.

— Ха! С перепугу, не иначе.

— А что? Все мы люди. Потом решил по лесу прогуляться.

— И пришел к Клишину, когда тот был уже мертв?

— Ну да. Увидел труп, понял, что опоздал, и очень расстроился.

— Несчастный. А что говорит та тетенька о времени, когда видела в лесу джип?

— Да ничего не говорит. Она так напугалась, что не помнит, тот вечер был или не тот, видели они машину или не видели машину.

— Сколько лет ее внуку?

— Да ты что, Леша? Ребенка допрашивать? Ну, шесть ему всего.

— Маловато. Значит, Демин утверждает, что видел труп.

— Похоже, что все так и было.

— Нет, не мог я так бездарно ошибиться, не мог!

— Да все мы люди.

— Я же с самого начала понимал, куда Клишин клонит, все эти цитаты, которые Сереге Барышеву зачитывал, вся эта галиматья о том, что жизнь дерьмо… Я же сразу все это понял!

— Вот видишь.

— Но там еще что-то было.

— Начальство дало директиву. Дело ясное, Леша. Ты сам знаешь, сколько у нас проблем, чтобы еще и в очевидном сомневаться.

— Сразу бы так и сказал.

— У нас все есть, чтобы принять версию Демина, и нет ничего, чтобы доказать обратное, ни малейшей зацепки. Да я и не представляю, что там еще могло быть. Этот Клишин псих, больной человек, он сам признается, что не считает себя нормальным.

— Он хотел, чтобы его не считали нормальным, просто за уши притягивал всю свою необыкновенность, нестандартность, прямо из кожи лез. Но он был обычным человеком, и в этом, похоже, и есть ключ.

— Какой ключ?

— Ко всему, что произошло.

— Это уже твое дело.

— А ты свое сделал?

— Здесь опять труп нашли, на соседних дачах. Голый мужик в одних трусах под чьим-то забором. Представляешь? Беда с этими дачниками.

— Последнюю услугу можешь оказать?

— Ты для меня столько сделал. Честное слово, мне бы такой талант!

— Сам видишь, как подводит иногда интуиция.

— Но ты же первый сказал, что Клишин сам все улики подбросил? Я не догадался бы. Так что я могу?

— Адрес Демина. И где его издательство находится.

— Ты что надумал?

— Хочу поговорить о некоторых вещах, которые он собирается описывать в послесловии к клишинскому роману. Я ведь в этом романе тоже фигурирую, как и моя жена, мне это не безразлично.

— А… Ну, это всегда пожалуйста.

— Я возьму для коллекции эти размышления покойного?

— Я для тебя и прихватил копию. На ксероксе сделал, посмотри, красиво?

Алексей взял два листка, при ксерокопировании которых явно переборщили с краской, на обратной стороне одного написал адрес и телефон издательства Демина.

— Заеду как-нибудь, поговорю.

— Ты как вообще?

— Прекрасно! Лучше всех!

— Ну и молодец. Привык я к тебе за этот месяц, честное слово.

— А я тебя не прогоняю. Заходи.

— Да? — обрадовался Михин, потом замялся. — Ты извини, Леша, что с самого начала я так промазал, этот хрен здорово нас всех разыграл, не пожалел и своего времени, и чужого. Короче, бывай здоров и не думай, что это я такая сволочь.

Он положил в папку свои бумажки, поискал глазами Сашу, чтобы попрощаться, но та не выходила из дома, потом неопределенно махнул рукой в сторону и вышел из калитки на пыльную поселковую улицу. Алексей сидел на крыльце и физически ощущал, до чего ж ему мерзко. Все вокруг словно преломилось через призму его внутренней боли и кривыми лучами отскочило назад: серая, лопнувшая по швам земля, за раны которой цеплялась хилыми корнями ссохшаяся зелень; сад, седой от пыли, и пепельное небо; чешуя старой краски на доме, древние доски… Он никак не мог поверить в собственную глупость, сгибал и разгибал в руках листки и не мог сосредоточиться на написанном. Из дома выглянула Саша:

— Михин ушел?

— Да, — коротко бросил он.

— И чаю не попили? Ты что, Леша?

— Что-то сердце заболело.

— Сердце? Да ты знаешь, где оно находится? Леша, ты не шутишь? — Она спустилась с крыльца, заглянула в лицо мужа: — Он что-то сказал?

— Дал прочитать признание Клишина, что он покончил с собой.

— Кто? Паша?! Ну уж нет. — Саша потрясла возмущенно своими кудряшками, села рядом. — Да с чего ему? Тоже мне убогий.

— Не нашел смысла жизни. Горе от ума — болезнь заразная, что ж тут удивляться? Только каторжный труд и постоянная забота о хлебе насущном отбивают охоту размышлять о смысле жизни, потому что он и так ясен, а когда у человека все есть, в том числе и много свободного времени, он начинает страдать. Вот и дострадался твой писатель.

— Почему мой?

— Ты же тоже по нему чахла когда-то, как и прочие бабы.

— Леша, я была почти ребенком! Мне давно разонравились блестящие погремушки.

— Ничего, я еще разберусь с этим сволочным миром! — зло сказал Леонидов неизвестно кому и пошел на улицу, потому что лежать в доме и думать об одном и том же не хотелось.

Он направился было к лесу, когда навстречу ему из-за поворота вылетели вишневые «Жигули» Веры Валентиновны. Она сидела за рулем, весьма довольная жизнью, рядом свеженькая очаровательная Соня листала на коленях какой-то яркий журнал. Леонидов отпрыгнул с дороги на обочину, поморщился от пыли, «Жигули» резко затормозили, и старшая дама открыла дверцу со своей стороны и выглянула:

— Алексей Алексеевич! Вы далеко?

— Гуляю.

— Заходите к нам сегодня отметить. Я мяса купила, пожарим шашлычков.

Он даже обалдел: все было так, как будто ничего не случилось, просто добрые соседи общались между собой, сведенные вместе общим забором волею судьбы и вынужденные той же волею наблюдать из-за этого забора жизнь друг друга.

— А что отмечать, простите?

— А то, что проблемы мои, похоже, кончились. Пашино дело закрывают, а вы разве не знаете? Я и раньше о предсмертной записке знала, только не хотелось племянника подводить.

— Почему подводить?

— Ну, раз ему хотелось, чтобы все побегали… А мне в награду дачка и квартирка. Дачку, правда, Максим Николаевич заберет, квартирку тоже продать придется, но не с голой задницей я после всего этого останусь, нет, не с голой. Вы чем торгуете на своей фирме? Сонечка что-то говорила про бытовую технику и компьютеры. Выгодное дело? Вы постоянным клиентам большие скидки даете? Сколько процентов? А в кредит?

Поскольку Алексей молчал, застыв на пыльной обочине в состоянии, близком к полному оцепенению, энергичная дама продолжала говорить за двоих:

— Мы с вами вечерком поговорим, такие дела решаются в обстановке интимной, можно сказать. Сонечка, что ж ты ничего не скажешь?

Соня опустила стекло со своей стороны, ослепительно и невинно улыбнулась Леонидову, сняла черные очки. Он увидел глаза, такие же пепельные, как сегодня небо, заостренные зерна зрачков, ярко накрашенные, растянутые в улыбке губы:

— Я извиняюсь, Алексей Алексеевич, все эти нервные срывы, наверное, от жары. Заходите к нам, мы все равно это лето будем жить с мамой на Пашиной даче. — И она еще раз улыбнулась так многообещающе и даже, как показалось Леонидову, подмигнула.

Он шарахнулся прочь, обе дверцы машины захлопнулись, и она запылила дальше, к новеньким воротам клишинской дачи, острая крыша которой сверкала блестящим железом на краю улицы.

«Черт знает что, — думал Леонидов, заворачивая в лес. — Бред, умноженный на бред, и есть все это бред в квадрате. Надо выпросить у Серебряковой неделю в счет отпуска и поехать куда-нибудь на юг, к морю, вместе с Сашей и Сережкой. Другое место — другие проблемы, другие люди. Уеду».

Он попинал ногами шишки, походил между деревьев. В лесу этим летом было мертво, жизнь испарялась с каждым днем вместе с остатками влаги, и все вокруг ждало только одного: дождя.

«А гроза, наверное, будет. И какая гроза! — Леонидов посмотрел на небо, где потеками черничного варенья наплывал на кремовое сливочное мороженое облаков грозовой фронт. — Все. Саша там одна, испугается».

И он повернул к дому.

Глава 9

ПАШИНА СМЕРТЬ

1

Оказавшись дома, Леонидов первым делом позвонил Наде. Был опять понедельник, тяжелый день, и сделал это Алексей так, на всякий случай, потому что был почти уверен, что девушка в больнице, но трубку неожиданно взяли, и ровный Надин голос безжизненно произнес:

— Да?

— Надя, это Леонидов. Вы дома? А дядя?

— Дядя умер, — спокойно сказала она.

— Когда? — Он даже растерялся и испугался, забыв, что полагается говорить в случаях смерти близких родственников своим друзьям.

— Вчера вечером.

— А вы?

— Я опять занимаюсь похоронами. Это все?

— Одна?

— Нет, мне мама помогает. И Максим, — добавила она жестко.

— Он там?

— Да, со мной.

— И как это все выглядит?

— Послушайте, вы… Мне жаль, что так получилось с Пашей, но я все прочитала, всю рукопись целиком. Там много мест, которые… Короче, мой любимый был мерзавцем, и слава богу, что до него это дошло.

— Вы передумали посвятить свою жизнь целиком Павлу Андреевичу?

— Максим все рассказал: как его вызывали в прокуратуру, как спрашивали про Аллу, про дядю, про Павла. Разве дело не закрыто?

— Да, наверное.

— И что вам надо?

— Не знаю. Я почему-то не хочу, чтобы у вас было такое настроение, как сейчас.

— У меня нет никакого настроения, ничего не осталось. Я просто замуж выхожу.

— Что?!

— Не звоните больше. Извините, на похороны мы приглашаем только очень близких людей, а вы с дядей только один раз в жизни разговаривали… Так что всего хорошего, Алексей Алексеевич. И не звоните. — Она положила трубку.

Он посмотрел на свою, которую держал в руке, потом пожал плечами и положил ее на рычаг.

«Да провалитесь вы все». Потом подумал и набрал номер Барышева. Трубку взяла Аня.

— Твой дома? — спросил Леонидов.

— Нет. Все насчет работы ходит, никак не решится ни на что.

— И ночью ходит?

Она только вздохнула.

— Аня, скажи, пусть зайдет или позвонит. Что это он совсем пропал?

— Хорошо, скажу.

Алексей снова послушал гудки, еще раз пожал плечами: «Опять дурацкий день».

…За неделю Леонидов попытался забыть об этом деле, Михин больше не появлялся, Соня не звонила, а Надя запретила звонить ей. Все как-то сразу оборвалось, и даже лень было ехать к Демину, как он намеревался было.

Все утряслось само собой: погода наконец испортилась, на солнце наползли облака, пошли дожди, и зелень получила свою порцию влаги, а люди — прохлады. Даже соседи по даче перестали казаться такими мерзкими, когда в выходные он снова увидел их за забором из-за своих вишен. Вернее, только Веру Валентиновну, она одна ходила по участку, бесцельно переставляя шезлонги и копошась с какими-то деревяшками. Наконец Леонидов сообразил, что это дрова для мангала.

«Опять, что ли, шашлыки? В долгах как в шелках, а мясо трескают», — удивился он.

Вера Валентиновна его явно заметила и нацелилась отловить.

— Алексей Алексеевич! Что ж вы от нас прячетесь?

Он нехотя подошел.

— Зайдите через пару часиков, выпьем, посидим.

— А Соня где? — невпопад спросил он.

Дама засмеялась, потом понизила голос до трагического шепота:

— У нее личная драма. За все, что мы для него сделали, этот мерзавец женится на какой-то девке, а моя Сонечка страдает. Не то чтобы она его любит, просто мы очень рассчитывали… А вам нравится моя девочка? Нет, ну правда? — Вера Валентиновна игриво засмеялась, подмигнула. — А жаль, что вы уже женаты, а? Да бог с этим, но двое детей… — Она сокрушенно пожала плечами.

— Да, двое, — пробормотал Леонидов.

— Так зайдете?

— Честное слово, и неудобно, и жена…

— Ну, один, на часок. Сонечке так плохо. Как мужчина, сделайте ей комплимент, утешьте. Она к вам так относится, так относится…

— Как?

— Нежно, — сказала Вера Валентиновна и даже заморгала глазами, выдавливая слезу.

— Хорошо, возможно, зайду на часок.

Дама наконец отстала. Алексей пошел в дом, не зная, как сказать обо всем Саше. Ему и на самом деле хотелось выпить, и, хотя он злился на Соню, больше злости была боязнь, что та выкинет какую-нибудь штуку, и неизвестно, кому достанется больше: Наде или Демину. Он нашел жену на террасе, она читала, и, судя по ее лицу, Алексей понял, что Саша слышала разговор.

— Нет, это не терраса, а пункт наблюдения какой-то. Ну все слышно, что на улице творится. Специально, что ли, в засаде сидишь? — Леонидов сел на кровать рядом с женой.

— Я тебя караулить не собираюсь. — Саша старательно перелистнула страницу.

— Что, сначала начнем? Ревность, потом скандал, потом нежное примирение?

— Когда они наконец отсюда уберутся?!

— Тише ты, там тоже все слышно, между прочим.

— Ну и пусть! А мне надоело! То Михин какой-то, то эти две проститутки. Да, проститутки! И не затыкай мне рот!

— Саша!

— Иди к ним.

— Я тебе потом объясню.

— Это не обязательно.

Он плюнул и ушел. Перелез через забор, подошел к Вере Валентиновне:

— Давайте я помогу.

Доски были старые, наверное, остались после того, как ремонтировали дом еще при жизни Клишина, Алексей ловко стал раскалывать их маленьким блестящим топориком и складывать щепки в мангал.

— Вот что значит мужчина. — Дама явно подлизывалась.

— Ну, вы и сами прекрасно со всем справляетесь. Послушайте, вы бы объяснили своей дочери, что не надо кидаться на людей. Ваш Демин женится ни на какой не на девке, она очень хорошая, милая девушка, и я сам ее отговаривал от замужества с таким типом, как Максим Николаевич.

— Вы знаете, на ком женится Демин? — вылупила глаза Вера Валентиновна.

— Знаю.

— Она что, ваша знакомая? Как ее зовут?

— Надежда ее зовут.

— Она и на самом деле такая богатая?

— Какая богатая?

— Соня говорит, что Макс из-за денег решил на ней жениться. Но у него и так все есть, я не совсем понимаю. Конечно, с другой стороны, деньги, они к деньгам, много их никогда не бывает, у нас с Сонечкой сейчас одни долги. Но Соня такая красивая…

— Наде тоже немногим больше двадцати, и она очень симпатичная девушка. И не из-за денег он женится, не надо себя уговаривать.

— А почему?

— Просто есть женщины, на которых может держаться семья. На любые жизненные трудности они только скажут: «Ничего, я привыкла» — и не станут устраивать истерик и бросать попавших в переплет мужей. А Соня, извините, слишком избалована.

— Да, вокруг Сони всегда было столько мальчиков, я не успевала трубку дома снимать! Она просто должна удачно выйти замуж.

— Ну, пусть выходит.

— А эта Надя очень богатая?

— Не знаю. Думаю, четырехкомнатная квартира семейства Гончаровых почти в центре Москвы теперь перейдет в ее собственность. Ну и дача, скорее всего, что там еще? У тетки покойной, наверное, тоже найдутся родственники, захотят имущество делить, но у Надежды, похоже, гораздо больше прав на наследство.

— Гончаровых? Ее фамилия что, Гончарова?

— Я не хочу вам об этом говорить, потому что ваша Соня…

— Да бросьте. Она и так давно уже знает адрес, просто мне и в голову такое не приходило. А как звали ее отца? Просто так, интересно. Может, мы знакомы.

— Сергеем Михайловичем его звали. Но вряд ли вы могли быть знакомы. Он умер год назад и, хотя и родился в Москве, жил последние двадцать лет на Севере, был главным инженером, потом директором крупного завода. Аркадий Михайлович — его брат, просто у него нет детей, и Надя…

Вера Валентиновна как-то странно засмеялась, вернее, просто хихикала, прислоняя ко рту ладонь, испачканную в саже.

— Нет, за это надо выпить, — хихикая, заявила она и распахнула дверь в дом: — Соня! Иди, что я тебе расскажу, Соня!

Та вылетела на порог, растрепанная, ненакрашенная, в древних джинсах и майке, испачканной салатовой краской на животе. Леонидов заметил, что она не совсем уверенно держит равновесие, и понял, что Соня слегка напилась.

— Мама, можно мне спокойно полежать?

— Нет, ты просто не представляешь, как это весело! Знаешь, на ком женится твой Демин?

— Знаю. Отвяжись.

— Нет, не знаешь. На твоей сестре, между прочим, эта Надя — твоя сестра.

— Еще чего.

— Ну честное слово. Сводная, конечно. Этот ее папаша-инженер приехал двадцать лет назад в Москву пробивать проект и выяснять отношения с братцем. Побрякушки фамильные они не поделили, представляешь? Ну, я и решила от него родить, от такого благородного. А что? Голубая кровь, к моей-то деревенской. А то говорят, что эти аристократы вырождаются. Ну, молодая была, глупая, родила. А теперь его законная дочка, та, которая Гончарова, а не Самойлова, такое наследство отхапала! Четырехкомнатная квартира в центре Москвы! Нет, ну ты подумай!

— Что ты плетешь? Пьяная?

— Это ты с утра не в себе, а я Алексея Алексеевича ждала, чтобы выпить, я же не алкоголичка. Нет, ну и сестренка у тебя! И наследство оттяпала и мужика богатого. Вот они, благородные. Тоже жадные до всякого добра, а ты теряешься, дурочка моя.

— Так ты меня родила от ее папаши?!

— Ну, тогда он еще не был папашей, жена на восьмом месяце, получается, у вас с этой Надей и года разницы нет.

— Не могла другого найти?!

— Да я знала, что так сведется? Он же черт знает откуда прикатил, Сережа этот.

— И что теперь, мне ей спасибо за все сказать, если она моя сестра? Да не дождетесь! Я все с ней Делила, как оказывается: и отца, и брата, и жениха. ЕЙ все — мне ничего. Не хочу! Я убью ее. Не было у меня всю жизнь сестер и сейчас не надо!

Соня бухнула дверью, Вера Валентиновна едва отскочила.

— Не вздумайте ее никуда пускать, — сказал ей Леонидов. — Пусть проспится! Ну, я думаю, что теперь вам не до шашлыков.

— Нет, ну какая мерзавка?

— Кто?

— Надя ваша.

— Да Надя-то здесь при чем?

— Я вот расскажу этой девке про ее папашу! Пусть знает. Сама небось такая же, раз умеет чужих мужиков уводить.

— С ума вы здесь все сошли? Спасибо за приятную компанию, надеюсь, что вы перебеситесь и завтра все утрясется.

— Вы куда?

— Домой.

— Нет, какая все-таки дрянь! — Вера Валентиновна открыла дверь и скрылась в доме. — Соня, ты послушай, что я тебе сейчас расскажу…

Эти две акулы опять умудрились вывести Леонидова из себя, он никак не мог до конца постигнуть глубину их аппетитов, все надеялся, что где-то наступит предел и жадность уступит место здравой мысли о том, что всем в жизни достается по справедливости. В своих неудачах люди склонны винить кого угодно: злодейку-судьбу, несчастливые обстоятельства, плохих родителей, подругу-подлюку или зловредных друзей — словом, всю эту компанию целиком или частями, но только не себя.

Все это Алексей относил прежде всего к себе, потому что Саша опять плакала, и уже не по абстрактным брошенным животным или трагической судьбе родины, а по собственной своей жизни, которая никак не могла вылезти из вязкой трясины мелких претензий и обид.

— Я не ел никаких шашлыков, — прямо с порога террасы объявил Леонидов. — И не пил. Дыхнуть?

Он подошел к кровати, на которой лежала жена, и, нагнувшись, дыхнул ей в лицо.

— И что это меняет? — отодвинула его Саша.

— Ну, кусок мяса из рук врага не достиг моего желудка, и я не предатель, а просто несчастный муж, которого жена не пускает к себе в постель.

— Разве тебе там постель не приготовили? — Саша кивнула в сторону забора.

— А я здесь хочу лечь. Подвинься.

— Ты совсем сдурел последнее время.

— Знаешь, я решил попросить у Серебряковой недельку отпуска и махнуть с вами на юг. Ты, я, Сережка и еще наша девочка. — Алексей кивнул на Сашин живот. — Как ты думаешь, хорошо это?

— Не знаю. А отпустят?

— Я же всего неделю попрошу.

— А здесь кто будет?

— Да гори они синим пламенем, твои грядки! И без них проживем.

— Тебе ничего не надо.

— Надо. Помолчи, пожалуйста, будь хорошей женой. Эти две стервы за забором и так бесплатный цирк сейчас устроили, дай пять минут спокойно полежать.

Он закрыл глаза, расслабился и представил, что он птица, а еще лучше утка, нет, лебедь, под ним волна и она мерно раскачивает его своей упругой плотью и несет все дальше и дальше от берега, вопреки всем существующим в природе законам…

2

С самого утра Алексею было как-то неспокойно, особенно после того, как он не увидел Соню на соседнем участке. Вера Валентиновна опять бродила взад-вперед, а ее дочь не появлялась.

«То ли спит, то ли опять пьет», — решил Леонидов, но соседку на всякий случай окликнул:

— Вера Валентиновна, вы как?

— А что со мной должно случиться?

— А Соня спит?

— Уехала.

— Как уехала?

— Утром собралась, сказала, что по делам.

— И вы ее отпустили?

— Ну, молодежь сейчас самостоятельная.

— Она же одичала совсем от своих переживаний. Еще набросится на кого-нибудь.

— А вам вообще не надо было в это дело лезть, — неожиданно заявила дама. — Вечно вытащите на свет какую-то дрянь, а потом носитесь с ней, а тут не знаешь, что делать.

— Интересно! — обиделся Леонидов.

Телефона у него не было, да и если позвонить, как

сказать все Наде? Он плюнул и пошел к жене Александре:

— Саш, я пораньше сегодня поеду?

— Езжай, — пожала плечами та.

— А ты не обидишься?

— А мне можно?

— Я приеду на неделе. Что привезти?

— Мне все равно.

— Ну и мне все равно. Черт знает что, а не жизнь последнее время!

Он наскоро собрался, сел в машину, резко надавил на газ и уехал в Москву, пообещав себе, что потом все обязательно исправит: и сломанные в очередной раз ворота, и отношения с женой, и свой дурацкий упрямый характер.

Поехал он к Наде, хотя и не знал, пустит ли она его в дом.

…Она была одна, ни матери, ни Демина, хотя Леонидов до сих пор не представлял, как тот выглядит и на что вообще похож. Демин до сих пор был неопределенным туманным пятном без лица, и воображение упорно отказывалось пририсовывать ему какой- то нос и какие-то губы. Он просто существовал, и неприятно было снова и снова узнавать о таком факте.

Надя стояла на пороге опять в своих старых джинсах и с хвостом, он еще подумал некстати, что Соня будет довольна, застав в таком виде сестру, эта яркая, всегда хорошо и модно одетая Соня, не считая, конечно, тех дней, когда пила с горя на клишинской даче.

— Ну что еще? — спросила Надя у Леонидова и посторонилась, пропуская его в дверь.

— Мне надо что-то сказать. Срочно.

— Инопланетяне высадились у стен Кремля? — горько пошутила она.

— А где ваша мама?

— Уехала сразу после похорон.

— Разве она не будет жить теперь с вами?

— Ей не очень понравился Максим.

— И это вас не насторожило?

— Мы так и будем в прихожей стоять? Чаю хотите? Или кофе?

— Кофе? Не думал, что могу на что-нибудь рассчитывать после того, как меня отлучили от телефона.

— Мне на самом деле никого не хочется видеть.

Она прошла на кухню, включила в розетку электрический чайник, достала из холодильника сыр, нарезала хлеб. Потом сделала бутерброды и поставила их в микроволновую печь.

— И когда свадьба?

— Через месяц.

— Быстро. Меня, конечно, не пригласите? В свидетели хотя бы, а?

— Я найду свидетелей. А вы в моем сознании навсегда останетесь только как понятой.

— Спасибо. Это оскорбление, но я вас прощаю, после двух похорон подряд и не такое можно сказать человеку, у которого по отношению к вам дружеские намерения. Надя, а Максим Николаевич никогда не говорил вам, что у него есть девушка или, например, что ваша с ним свадьба кому-то может быть неприятна?

— Мне все равно.

— Вам надо разобраться с одной молодой особой, она очень современна и решительна и наверняка придет устроить душераздирающую сцену. Вы мелодрамы смотрите?

— Нет, не смотрю.

— Ну, неужели? А про всяких там потерянных в детстве детей, романтическую любовь, про неожиданно восстановленные кровные узы? Не смотрите?

— Да что вы там чушь несете? Девушка, душераздирающая сцена, ревность, потерянные дети… Это не про Максима, я не верю, что кто-то может сходить по нему с ума.

— Да не по нему, конечно. Кому он нужен сам по себе, ваш Максим, без его денег, крутого джипа и костюма, который он наверняка не снимает даже дома за обеденным столом. Галстук у него какого цвета? Не красный, случайно? Или в черную клеточку?

— Ваш кофе. — Надя поставила чашку на стол перед Леонидовым.

— Признателен. Надя, у вас есть сестра.

— И счет в швейцарском банке. Спасибо, я буду в курсе.

— Это не так уж и смешно. И дело тут не в Максиме, а в том, что Софья, так, кстати, ее зовут, просто не выносит, когда покушаются на добро, которое она уже занесла в список своего движимого имущества. Он ведь в состоянии передвигаться, ваша бесценность в галстуке не известного мне пока цвета?

— Вы не пили?

— За рулем. Она очень похожа на вас: блондинка, тонкое лицо, хорошая фигура, родинка на левой щеке, только очень ярко красится и одета во все обтягивающее. А так похожа, и возраст слегка за двадцать. У вас разница восемь месяцев.

— И откуда она взялась?

— Из командировки вашего отца. Он был в Москве, выяснял отношения с матерью и братом из-за тех семейных реликвий, которые они продали. Ну вы же мне сами рассказывали, помните? Когда мы сидели на дереве, у больницы.

— И что было в той командировке?

— Да получается, что вы с Клишиным родственники через его тетку, потому что у этой Веры Валентиновны переночевал несколько раз ваш отец, а Соня — ваша сводная сестра, а его двоюродная. Но это призрачное родство, вы можете быть спокойны насчет того, что поимели Павла, кровных уз у вас с ним нет, вернее, не было.

— Да убирайтесь вы к черту! Напились, несете какой-то бред! — Надя с размаху ударила о стол чашкой, от чашки откололся кусок, стол загремел вместе с ложечками и хлебницей.

Алексей вскочил:

— Да на меня-то вы что все орете?!

— Вон!

Но тут раздался звонок в дверь, причем такой продолжительный, нервный, визгливый, как ревнивая жена, которая рвется в бой за мужа, от которого Леонидову стазу стало нехорошо.

— Не открывайте. Это Соня.

— Идиот!

Надя рванулась к двери, Леонидов за ней, они почти одновременно дернули на себя замок, дверь отскочила, Соня оттолкнула обоих и влетела в прихожую, прижимая к груди маленькую сумочку:

— Попробуйте только меня не пустить!

Они по инерции захлопнули за Соней дверь и замерли, прислонившись к ней спинами. Леонидов смотрел на сумочку, Надя — на Соню, а та вдруг закричала громко и неуверенно:

— Тварь! Даже если ты мне сестра, какое ты имеешь право у меня мужика уводить?! Тебе что, деньги нужны? Да лопнешь ты с этих денег!

Надя растерялась, она покраснела, уставилась на Соню и начала всхлипывать:

— Да что ж это такое? Почему здесь лампочка не горит? Опять мне все делать? А вы только кричите, кричите и врете все.

— Я вру?! А этот тип зачем к тебе приперся? — Она явно намекала на Леонидова. — Ты и его успела к рукам прибрать?! Я с ними со всеми сплю, я шлюха, а ты чистенькая, они потом приходят к тебе и предложения делают?! Да хватит уже! — Она наконец раскрыла свою маленькую сумочку, достала нечто похожее на пистолет, он оттянул тонкую загорелую руку своим весом, рука прогнулась, и за нее сразу же схватился Леонидов.

— Психопатка! Это пневматический пистолет, никого ты им не убьешь, только синяк будет. Нашла тоже мне оружие. Кто дал?

— Да чтоб вы все сдохли! — Соня нажала на спусковой крючок, что-то бабахнуло, кусок стали с треском ударился о пол и отскочил.

— Ну как же, непременно надо нажать, раз уж принесла. Пойди лучше поговори спокойно с сестренкой и дай мне этот предмет, пока оставшиеся лам› почки в доме не побила.

— Я не хочу ни с кем говорить, — заявила Надя.

— Обе дуры. Водка в доме есть?

— В холодильнике. — Надя опять всхлипнула, а Леонидов сказал:

— По крайней мере, как успокоить одну из вас, я знаю точно. — Он потащил Соню на кухню, швырнул на табурет: — Устроила? Довольна?

— Нет, ну почему мне так не везет? — Соня тоже начала всхлипывать.

Алексей открыл холодильник, достал бутылку, налил, разбавил слегка соком, который нашел там же.

— Пей.

Соня, давясь, выпила все, из прихожей появилась Надя, села на другой табурет.

— А ты водку пьешь? — спросил ее Леонидов.

— Нет.

— Тогда тебе надо больше разбавлять. — Он сделал еще стакан, добавив побольше сока, и подвинул его к Наде. Та не стала спорить, тоже отпила и снова уставилась на Соню.

— Что смотришь? — вскинула голову та.

— Мой папа не мог.

— Все они на словах не могут. Вот и этот тоже, верный муж. — Соня выразительно покосилась на Леонидова. — И Демин твой. Никогда не отказывался, а замуж не взял.

— Максим с тобой спал? — Надя совсем расстроилась.

— Как мы его уважительно: «Максим». Еще по отчеству назови. Свинья он, и замашки у него свинские.

— Зачем ты тогда так страдаешь из-за него?

— Да мне просто обидно. Меня еще никто не посылал, а этот даже номер телефона сменил и с матери долг решил содрать целиком, да еще с процентами. И это после того, что у нас было! Ну не свинья?

— Какой долг?

— Пашину дачу придется продать, а ты знаешь, кто для меня был Паша?!

Надя вдруг что-то вспомнила, нахмурилась:

— Я же читала. Про него и про тебя…

— Взаимно. Ну и как он был, в смысле в постели? Леонидов, уйди, дай женщинам поделиться воспоминаниями. — Ее уже слегка развезло, Соня порозовела и начала просто без умолку болтать.

— Ну, вот и познакомились, — вздохнул Алексей. — Девушки, может, я могу уже вас оставить, дайте только слово, что не станете друг на друга кидаться.

Надя тоже слегка разрумянилась, и Леонидов опять удивился, как же они похожи, обе беленькие, пушистенькие, с нежными розовыми щеками, и если бы еще их похоже одеть…

— Соня, я не хочу больше за него замуж, честное слово.

— И я не хочу.

Обе вдруг улыбнулись, и Соня полезла в холодильник за бутылкой и соком:

— Давай сразу за все, сестренка: и за встречу, и за Пашу. Я сейчас напьюсь и останусь у тебя ночевать. Можно?

— Оставайся. Мне страшно одной, то Алла везде мерещится, то дядя…

— Я знаю про Аллу. Ну и стерва же она была! — Соня наполнила стаканы, и Леонидов понял, что ему теперь действительно можно уйти.

— Я сам дверь захлопну, — крикнул он из прихожей девушкам и вышел, засовывая в карман брюк тяжелый пневматический пистолет, который так и не решился вернуть Соне.

«На даче передам. Кто знает, до чего они там сегодня досидятся, но Демину, похоже, придется искать себе другую жену», — усмехнулся он и пошел к своим «Жигулям».

3

В машине он вспоминал события этого вечера и едва не смеялся, так все получилось глупо и весело.

«Ну, дети еще, что с них взять? А ты кинулся, как дурак, спасать, а у них и игрушки еще детские, помирятся. У Нади ведь вообще в Москве из родственников не осталось никого, а тут целая Соня, одна стоит десятка тетушек и сестренок. Так вот, помирятся они и пойдут вместе вставлять этому Демину. Бедняга! Какой провал брачных планов! А так все удачно складывалось: Алла погибла, Надин дядя умер от инфаркта, прелестная девушка с весьма дорогой недвижимостью в придачу, дело на мази, можно сказать, всего месяц до свадьбы, и вдруг это неожиданное родство. Да, посмеялась судьба, это же надо, так свести через двадцать лет людей, которые предполагали, что их от этого спасет расстояние от Москвы до Севера. Но Демин! Не пора ли нанести ему визит? А то Максим Николаевич подумал уже, наверное, что ему удалось вылезти сухим из воды, и готовит свою жирную похлебку, кроша туда Пашу Клишина вместо вермишели».

Леонидов вздохнул, осмотрелся, приглядывая магазинчик, у которого можно было бы остановиться и прикупить продуктов домой, где кроме кастрюли с плесенью, которую он так и не вылил вместе с водой в унитаз, ничего съестного не было.

Алексей еще несколько дней назад наконец понял, что там на самом деле у Клишина произошло, просто было лень выложить все это уверенному в себе и в том, что выкрутился, Демину, лень тащиться по жаре на другой конец Москвы и начинать разговор, который не принесет удовольствия обоим. Леонидов не мог сломать себя, не мог представить, как и что скажет, но поскольку публикации клишинского романа он не хотел, то все-таки решил найти завтра время и уехать с работы пораньше на пару часов, чтобы поставить точку в этом деле и освободиться от чувства, что оно не доведено до конца. Это была старая привычка сыщика Леонидова — работать на конечный результат, и его не устраивала подгонка фактов, на которую легко пошел Игорь Михин. Поэтому Алексей нашел записанные координаты издательства, которым владел Демин, дал инструкции Марине на время своего отсутствия и в понедельник поехал.

В приемной Максима Николаевича Алексей, как и ожидал, увидел Любовь Солдатову собственной персоной, в легком светлом костюме зеленоватого оттенка, слегка накрашенную, окруженную, как утренним туманом, тоже неуловимо зеленоватым запахом духов.

— Добрый день, Любовь Николаевна. Я к вашему брату буквально на пару слов. Разрешите?

Она замялась, потянулась зачем-то к телефону:

— Я не знаю, Максим, кажется, занят.

— Передайте мою визитку и от себя добавьте соответствующие комментарии. Я подожду. — Он сел в глубокое кожаное кресло, взял со стола какой-то журнал.

Любовь Николаевна скрылась за дверью, вышла не скоро, потом приглашающе распахнула эту дверь:

— Пожалуйста.

Леонидов удивился тому, как легко проник к Демину, но вошел, огляделся. Помещение не слишком просторное, но ухоженное, чем-то похожее на его собственный кабинет: дорогая офисная мебель, серые жалюзи на окнах, похожие на ребра скелета, неслышно работающий кондиционер, фигура у стола спиной к окну, отчего лицо не стало более конкретным, так же расплывалось, как и всегда, в сознании Алексея. Он только заметил, что Демин невысокого роста, худой, темные волосы с ранними залысинами, длинные, цепкие пальцы рук и галстук, который был все-таки коричневого цвета, в тон костюму, но более яркий, почти рыжий.

— Максим Николаевич?

Демин вертел в своих неприятных пальцах леонидовскую визитку и не спешил отходить от окна.

«Почему он так прячет лицо?» — удивился Алексей, потом услышал какой-то жестяной, не слишком богатый интонациями голос:

— Леонидов Алексей Алексеевич, фирма «Алек- сер», коммерческий директор. Но не по вопросам коммерции вы хотите со мной поговорить, насколько я понимаю?

«Ему проще, он в своем кабинете. А я кто? Пришелец, незваный гость безо всяких полномочий». Алексей сел в кресло, не дожидаясь приглашения, Демин наконец отклеился от окна, переместился в тень, и его лицо, лишившись защитной световой пленки, проявилось, как фотография сквозь пелену густого кабинетного воздуха. Да, такое лицо можно было и прятать, а можно и не прятать, настолько оно показалось незначительным и серым, отсутствие эмоций поддерживало в этом состоянии типичный набор черт, лишенных и приятности и неприязни одновременно.

— Я человек, очень заинтересованный в вашем проекте.

— Каком? — удивился он.

— Клишинском. Если вы читали, то узнаете во мне одного из героев последнего шедевра. «Смерть на даче», помните?

— Героя? А, да, похоже, ревнивый сосед.

— Блестящая догадка, трудно поверить, наверное, но это я. Так вот, мне не понравилось, как ваш покойный друг изобразил меня, а главное, мою жену в своем произведении. Это ложь, вы знаете, сколько там лжи. Мне к тому же интересно то послесловие, которое вы собираетесь написать к роману.

— Ну, писатель вправе исказить некоторые факты, это же роман, а не документальное произведение. Ваши претензии я принимаю и на обороте титула укажу, что события и имена вымышленные и к тому, что произошло на самом деле, отношения не имеют.

— Да? Но расследование было?

— Это только рекламный трюк, как бизнесмен, вы меня поймете.

— Я знаю, что такое реклама. Там, в этом романе, еще есть рассуждения про тупых милиционеров, которые слушают, есть ли спички в коробке, тряся перед ним головой, а ходят втроем, потому что один умеет читать, другой писать, третьему просто приятно находиться в компании с умными людьми. Это я уже от себя добавил, старый анекдот, помните, наверное.

— Вы-то какое имеете отношение?

— Я — бывший опер и таких, как вы, когда-то ловил.

— Как я?

— Вы же убили Клишина.

Нет, положительно, его невозможно было ничем пробить, он даже не выдавил из себя стандартное «ха-ха», не стал махать руками, оправдываться, выгонять из кабинета, просто пожал плечами в своем кресле и внимательно посмотрел на Алексея глазами, почти лишенными цвета и мудрости:

— Дело закрыто.

— Возможно. Это вам повезло. В свое время я бы дожал до конца, но мое время либо давно кончилось, либо еще не пришло, сам не знаю, и оттого мучаюсь жестоко.

— Ваши проблемы. Это все?

— Нет. Я сам даже толком не знаю, почему вы убили Клишина, да вы и сами этого не знаете, просто воспользовались случаем, грех было не воспользоваться, потому что было все: и предсмертная записка, и яд, который добыл сам покойный, и этот роман, свидетельство агонии писательской души, образно говоря. Вы были в курсе того, что он затеял, еще бы, готовилось шоу целых пять месяцев. Клишин вам самому надоел, его невозможно было понять, а главное, все эти женщины. Ну ладно Алла, ей сам бог велел, или Соня, которая просто боготворила двоюродного братца, почти отца и совсем учителя. Но ваша собственная сестра, родившая от Павла назло всем ребенка, хотя он ее и бросил? А Надя? Последнее вас добило, Максим Николаевич, потому что Клишин безо всяких усилий, просто между делом, получал то, в чем вас постоянно кидали: любовь, преданность, верность.

Да не из-за Нади, конечно, все было, а просто сколько можно? Он сам хотел умереть, этот неудачливый писатель, нормальный человек, который пыжился сделать из себя личность. И не смысла жизни он не нашел, а способа подняться над толпой, сделаться Великим и Бессмертным, присоединиться к той когорте непонятых и непризнанных, которые действительно мучились и гибли, но до которых ему было далеко. Он был трус, ваш друг, вы его слишком хорошо знали, поэтому достали на всякий случай вторую ампулу, попросив об этом Аллу, которую тот же Клишин пытался вам спихнуть в качестве любовницы. Он все здорово придумал: женить вас на своей двоюродной сестре, свести с Аллой, натаскать сына, чтобы он напоминал дяде о долге перед покойным отцом. Вы и после смерти не могли бы от него избавиться, он вгрызался в людей, как червяк в сочное красное яблоко, и жрал до конца.

И вы приехали с этой второй ампулой к Павлу Клишину. Ошибка следствия была в том, что ампул- то на самом деле было две, а не одна. Вернее, про вторую знали, но не могли отследить ее судьбу, она просто исчезла. Правильно, одну открыл Клишин, ту, что достал у своего дружка-фотографа, высыпал часть содержимого в приготовленный стакан с вином, потом подложил ее Алле в сумочку и стал разыгрывать свой спектакль. Наконец все уехали: и ваша сестра с мужем, и Алла, и Гончаров, он остался один со своим стаканом, бедный трусливый Паша, а вы, наверное, как-то проникли в дом и стояли под окном или за дверью и все ждали, ждали, ждали, когда же он выпьет это свое вино, а он не пил. Не пил ведь, а?

— Трус, — коротко пожал плечами Демин, потом посмотрел на Леонидова: — У вас есть диктофон?

— Зачем?

— Я не собираюсь делать никакого признания.

— Да бросьте. Нет у меня ничего. Карманы вывернуть? — Леонидов демонстративно снял пиджак. — Я не агент чей-нибудь и не завербованный сотрудник каких-нибудь органов, на хрена я им нужен. Мне просто кое-что от вас надо, поэтому я и говорю, что вы перестарались, Максим Николаевич. С позой перестарались, зачем было его так старательно раскладывать по сценарию? Ну упал и упал. Как все было? Даже сам могу дословно предположить: Клишин все сидел со своим стаканом, потом вдруг подошел к раковине и начал вино лить туда, а не себе в рот. И тут вы не выдержали и вошли, а он с этим стаканом замер, как пойманный вор, а потом стал скулить.

Клишин, наверное, обрадовался, что сразу может все объяснить, не дожидаясь следующего дня, потом заметался, начал говорить, что не может, что это так страшно, да и повода-то особого нет, чтобы травиться. Он же был так красив, ваш покойный друг, и вы смотрели на его лицо, на тело, его руки, и вам все больше хотелось его убить. Так?

— Я ему только помог.

— Ну да. Хороша помощь. Вы наверняка так и сказали, что приехали помочь, отговорить, что давно против этой дурацкой затеи и специально тянули до конца, чтобы дать почувствовать, что он не сможет. Смерть надо непременно подержать во рту, как таблетку, чтобы понять, что это так просто — проглотить, но окончательно и без билета в обратный конец. А Клишин сидел и дрожал на своем табурете, потому что до сих пор в стакане еще оставалось это чертово вино и смерть была так близка, эта мысль его парализовала. Он сидел, а вы отошли к буфету, взяли два чистых стакана, налили в них вина, в один бросили яд из своей ампулы и предложили Паше выпить, чтобы, мол, успокоить нервишки. Он стакан взял наверняка с благодарностью, потому что его затрясло после всех ваших слов, а свой на стол поставил. Вы его лицо видели после того, как Павел выпил вино, или отвернулись?

Вот тут Демин слегка просел, он посерел и прикрыл лоб рукой:

— Глаза… Никто не знает про его глаза… Какие они были пронзительно-синие… А? При мне никто раньше не умирал, это нечто странное… — Он оторвал от лица ладонь и посмотрел на Леонидова: — У вас на самом деле нет диктофона?

— Не хотите признаваться? Это же было так просто: вы подождали, пока он перестанет дергаться, потом разложили в той позе, что Клишин так образно описал, и потому, что вы человек очень чистоплотный и любящий во всем порядок, прошли к раковине и тщательно вымыли стаканы. Те стаканы, что достали из буфета сами, а потом так же аккуратно пристроили их на место. У меня жена очень любит пользоваться этим импортным моющим средством, не помню, как называется, но у него запах такой устойчивый и знакомый. Мне сразу показалось, что он есть, когда я заглянул в буфет, где стояла чистая посуда. Отпечатки вы, конечно, вытерли, но запах остался, он очень въедливый.

— Вы же не милиционер, как там оказались, на даче? — Демин все-таки слегка испугался.

— В понятые напросился. Клишин умер, и уже потом вы поняли, что это удача, что можно хорошо заработать на романе, взять дачу за долги Веры Валентиновны и жениться на Наде. И вы не стали вмешиваться в тот сценарий, что Павел Андреевич приготовил, решили просто подождать, чтобы было побольше материала. Вы сами пишете, Максим Николаевич?

— Все пишут.

— Правильно. Скорее всего, хотите написать вторую часть к роману и отхватить пучок лаврушки с венка безвременно ушедшего таланта. А Гончаров был не так уж и не прав, когда говорил про Моцарта и Сальери. Дачу вы продавать не станете, вернее, не собирались до сих пор, хотели попробовать этого затворничества, жизни в лесу, наедине со своими мыслями и с тенью друга. Только он к вам не явится, и не забудьте, что я все-таки сосед, видеться придется каждый день, даже не вступая в диалоги. Как вам?

— Я продам эту дачу. — Демин говорил так же ровно, смотрел старательно и думал что-то свое.

— Правильно. Взаимно хочу, чтобы мы больше не встречались. А ведь вам представился потом еще один случай, Максим Николаевич. Вы убили и Аллу Гончарову, она устроила истерику, когда в кармашке сумочки нашлась та ампула, которую подложил Клишин. Свою вы, конечно, сразу же уничтожили, не на месте преступления, а где-нибудь в лесочке: бульк, и конец всем уликам. Могли бы сказать даме, что у нее в сумочке, у вас же была полная версия романа. Но вы решили внести в постановку изменения, Алла психовала, к тому же это она доставала яд и, скорее всего, была в курсе ваших планов, и на Наде жениться вы не могли, и хорошее приданое невесте не помешало бы, дядя ее давно на ладан дышал. У Аллы в сумочке были лекарства, гастритом маялась, вы рассыпанные таблетки усекли, когда разговаривали с ней в ресторане, куда приехали, скорее всего, не на своей машине, Надя вашу машину не видела. Наверное, дама отошла подкрасить губки, у них это часто бывает, подложить ей в стакан снотворное не составило труда. Вы обещали дело уладить, отнести в прокуратуру весь роман, убедить следствие в Пашином самоубийстве и посадили с нежным поцелуем Аллу Константиновну в белый «форд», где она и заснула последний раз в жизни.

— Вот здесь вообще ничего нет. Это ваши догадки, не больше.

— Ну да. Конечно, официантка и обслуживающий персонал вас вряд ли вспомнят, сколько времени прошло, но любая версия имеет право на существование, мне моя очень даже нравится. И Гончарову снотворное вы подбросили очень умно, все подумали именно то, что должны были подумать. Как просто,

оказывается, пользоваться стереотипами. А зачем вы бедного профессора в гроб свели? Надо было ему рассказывать гадости про жену или чем там вы его довели до второго инфаркта?

— Это вообще не доказуемо.

— Не сомневаюсь. Сколько сердечников отправляется на тот свет из-за своих доброжелательных родственничков или верных друзей, никто же не считает их преступниками. Наш общественный транспорт тоже, кстати, может до такого же приступа довести, или масса государственных учреждений, или просто начальник, ни за что выставивший за дверь. За такое не судят, но это самый распространенный вид убийства и самый безнаказанный.

— И что вы хотите от меня? Признания? Я не дурак. Просто обстоятельства сложились в мою пользу, и никакого моего умысла здесь нет. Паша сам хотел чего-то необыкновенного, что бы из него стало через несколько лет? Все было правильно, у меня теперь будет нормальная жизнь, жена, семья, дети и никаких друзей, которым надо завидовать.

— Ошибаетесь, у вас больше нет будущего, Максим Николаевич, — усмехнулся Леонидов.

— Будущего? А у кого оно есть? Вернее, у нас одно общее будущее, у всех без исключения: деревянный ящик и два метра в длину, один в ширину. Другого не бывает, не придумали еще. — Демин был пессимистом, несмотря на свой костюм, офис и джип, а может, именно из-за них…

Во всяком случае, Алексей его понял и разозлился:

— Правильно. Только есть разные пути, как до этого общего будущего добраться. Можно просто спокойно посидеть и подождать, а можно скоротать ожидание разного рода контактами с себе подобными особями: устроить какую-нибудь пакость, жениться, развестись, написать книгу, поиграть на рояле или человека убить. И в этом выборе и есть наша воля, потому что, как верно написал ваш покойный друг, человек не выбирает ни место, ни время рождения, ни родителей своих. Короче, разве можно найти смысл в жизни, если она происходит из стольких случайностей? На этом и посыпался ваш писатель. А человек существует для того же, что и любой цветок: или чтобы его сорвали и насладились кратковременной красотой и ароматом, или чтобы отцвести и дать семена, которые снова упадут в землю. А Надя за вас замуж не выйдет, — оборвав свою философскую тираду, добавил Алексей.

Леонидовскую теорию смысла жизни Демин оспаривать не стал, но замечание о Наде опроверг:

— Все равно я через месяц на ней женюсь.

— Ну, теперь вряд ли. Они разве не были еще у вас?

— Кто это «они»?

— Надя и Соня.

— При чем здесь Соня?

— Как же? Они сестры, как оказалось. Кстати, почему бы вам было не жениться на Соне, тем более что покойный друг так этого хотел.

— На Соне?! Получить такого же Клишина себе на шею? Постоянно думать, что она наставляет тебе рога, и ждать, что бросит, если вдруг кончатся деньги? Ну уж нет, и то, что они с Надей якобы сестры, как вы утверждаете, полная чушь.

— Ну, как хотите, это шоу вам еще предстоит посмотреть.

— Не верю.

— Как угодно. Так что с этой публикацией? Когда она запланирована в вашем издательстве?

— Через два месяца.

— Поставьте вместо нее в план какой-нибудь детектив или любовный роман, можете сами написать, под псевдонимом, разумеется.

— Это шантаж.

— Именно. Можете обратиться в милицию, а потом писать свою задуманную вторую часть из тюрьмы. Вы убийца, это болезнь, которая прогрессирует. Вы станете все свои проблемы решать именно так и обязательно попадетесь. На всякий случай помните, что я есть, и не надо так смотреть, а то подумаю, что стоит выкинуть старый трюк: написать главу в духе Павла Клишина о том, что меня убил некто Максим Демин, и оставить ее на хранение капитану Михину. Вы знаете капитана Михина?

— Все вы, менты, ублюдки. — Он сказал это без выражения, так же ровно, как повторял десятки раз «алло» по телефону, но Алексей понял, что для Демина это и есть накал страстей.

— Так как насчет моей просьбы?

— Хорошо, я подожду с публикацией.

— Чего подождете?

Он только смотрел своими бесцветными глазами, потом вдруг произнес:

— Такие, как ты, долго не живут, кто-то все равно тебя закажет.

Леонидову стало не по себе, он достал носовой платок из кармана, вытер лоб:

— Это все жара проклятая. Мозги плавятся в такую погоду, ну что за жизнь? Человек дуреет, если второй месяц каждый день на улице за тридцать, не негры же мы в самом деле, нет, не для нас такой климат, не для нас. Пойду пива холодного куплю. Вы пиво пьете, Максим Николаевич?

Демин снова отошел к окну, спиной оперся о подоконник, стоял, ждал, пока Леонидов выйдет. Алексей улыбнулся на всякий случай, как коммерческий директор, заключивший удачную сделку, и вышел в приемную, туда, где сидела Любовь Николаевна.

— Как Павлик? — спросил он ее.

— С моим сыном все в порядке.

— Пишет?

— Допустим.

— И что пишет?

— И стихи, и прозу, и пьесу какую-то написал. — Ей, похоже, нравилось разговаривать о сыне, Любовь Николаевна даже потеплела.

— А стихи его не дадите почитать?

— Зачем? Что вы хотите из них узнать?

— Интересно. А говорят, что на детях природа отдыхает.

— Это только если они видят, что делают их родители.

— Так не дадите?

Она достала из ящика стола несколько листков, отдала Леонидову.

— Спасибо, Любовь Николаевна. Не увидимся больше, так всего вам хорошего. — Он старался быть вежливым и хотел уйти из чьей-то жизни приятно и ненавязчиво. Но Любовь Николаевна промолчала, погруженная в какие-то свои воспоминания.

4

Он вышел, посмотрел на небо, заметив, что опять не будет дождя, и поехал домой. В голове было пусто, и снова пришло ощущение, что в его существовании кончился какой-то этап и со следующего дня все начинается заново, как очередное рождение. Леонидов всегда ставил в своей жизни такие жирные запятые, отделяя одну мысль от другой, эти мысли складывались в абзацы, и в итоге приходила к завершению глава, называемая еще одним годом жизни.

Сегодня он отметил это глотком вина, торжественно съел сырую сосиску в качестве жертвенного животного и стал копаться в кассетах, отыскивая что-то для души.

Звонок застал его у полки, он дернулся, посыпались коробки, и, ругаясь, Алексей потащил с аппарата трубку:

— Да?

— Ты чего злой?

— Барышев? Наконец-то! Где пропадал?

— Устраивал свою судьбу.

— Устроил?

— Почти. Меня зовут работать в детективное агентство.

— Что?! Сдурел! Ты знаешь, чем они занимаются? Выслеживают мужей по заказу ревнивых жен и наоборот. Тебе охота в этом копаться?

— Ну, дурная болезнь заразная. Значит, не одобряешь?

— Ты, конечно, рассчитываешь на мою помощь…

— Ты же голова, а потом, тебе, кажется, скучно.

— Да уж! Один тип сегодня так напугал: пригрозил, что рано или поздно меня обязательно шлепнут. Скука прошла, как гроза над городом, сразу захотелось мира, покоя и теплого домашнего очага.

— Помни, что у тебя есть я.

— Издеваешься? Там жена про тебя ничего плохого не думает?

— Она кино смотрит, а я просто последнюю фразу повторил.

— А… Я уж испугался. Серега, а может, передумаешь? На хрена козе гармошка, если у нее баян? Иди ко мне в охрану.

— Я свободы хочу. Осознал необходимость.

— Значит, опять полезем в чужие дома?

— Опыт есть. Компанию составишь?

— Я как мушкетер: один за всех.

— И все за счет меня. Отметим начало новой жизни?

— Да, у меня тоже есть повод.

— Что, с писателем разобрался?

— Да так… В очередной раз понял, что стену лбом не прошибешь.

— И как голова? Сильно болит?

— Значительно.

— Надо лечить.

— Когда подъедете?

— В субботу, как обычно, к двум часам. Как там жена?

— Здорова.

— Да я не о том.

— А то у нас с тобой проблема общая.

— Понятно. Ну, до субботы?

— Давай.

Теперь он понял, что от судьбы убежать невозможно, она все равно найдет способ заставить тебя служить тому, для чего ты на свет появился. Поэтому Леонидов достал из холодильника еще одну сырую сосиску и налил себе бокал вина, пощелкал по стеклу пальцем, любуясь, как заплескалась жидкость, похожая на рубин, рассыпая искры и капельками по стенкам сползая вниз, в терпкую ароматную влагу.

«Ну нет, яду я туда ни за что сыпать не буду, пусть мое время отмерит тот, кому по должности положено», — подумал Алексей и сделал большой глоток.

Эпилог

Примерно через месяц, в середине августа, Алексей Леонидов лежал на горячем пляже рядом с женой, метрах в десяти от них плескалось море, над Сашей парил полосатый зонт, рядом безжизненно валялись нагретые до точки кипения шоколадные люди, и самым заветным желанием надолго оставалась в сознании прохладная соленая вода. Сережка плескался у самого берега, Саша пыталась читать в своей сомнительной тени, Леонидов старался не думать, что через три дня опять окунется в раскаленный воздух столицы в своем костюме и жестяной коробке под названием «Жигули». Саша неожиданно спросила:

— А ты мне врал тогда или нет?

— Когда? — Ему лень было даже шевелиться, не то что отвечать на серьезный вопрос.

— О Соне, что у вас ничего не было?

— Не врал. — Инстинкт самосохранения был сильнее даже жары.

— Значит, ты никогда мне не изменял?

— Нет. — И это была правда.

— И не изменишь?

— Нет. — И это тоже была правда.

— Почему я тебя люблю?

— Потому что я тебя люблю. — Он перевернулся на живот и почувствовал, как солнце тут же впилось в спину, словно горчичник. — Жара какая. В воду хочешь?

— И никто не прочитает то, что написал Клишин?

— А по этому поводу я все время вспоминаю слова юного Павлика. Помнишь, мы вместе разбирали вслух?

Подарите мне новое сердце,

Подарите мне новую грусть,

Расскажите мне сказки, как в детстве,

И тогда я на землю вернусь.

«Вернется ведь, а? Или уже?»

— Ну, все когда-то повторяется, и люди похожие рождаются довольно часто. Ну что, купаться пойдем? — И Саша вылезла из-под своего зонта, поправив купальник на очень заметном теперь животике и осторожно, боясь поскользнуться, пошла к воде.

А еще через пару недель Леонидов случайно встретил Надю. Он вышел из небольшого ресторанчика в центре, где пришлось пообедать с хорошим знакомым, и пошел было к своим «Жигулям», когда его кто-то окликнул:

— Алексей Алексеевич!

Сначала он подумал, что это Соня: волосы подстрижены, пряди на концах совсем белые и топорщатся от лака, лицо в этой тщательно выстроенной раме, обтягивающие модные брюки, высокие тяжелые каблуки. Но в глазах ее еще оставалось что-то наивное, они словно спрашивали: «Ну и как я вам теперь?»

— Вас не узнать, Надя.

— А я вся теперь другая. Мы с Соней вместе живем, в нашей квартире. Вы мимо какого метро поедете? Нельзя немного девушку подвезти? — И девушка уверенно открыла дверцу машины, усаживаясь на переднее сиденье.

Леонидов без лишних слов уселся рядом, завел машину и услышал:

— А можно будет без «Алексеевича» и на «ты»? — И тут подумал с тоской: «Господи, ну зачем все это было? Это последний раз, когда я попытался влезть в чужую жизнь. Последний раз».

Content

Наталья Андреева
Смерть по сценарию

Глава 1 СОСЕД

Глава 2 ПАШИНЫ МЫСЛИ

Глава 3 ПАШИНА ЛЮБОВЬ

Глава 4 ПАШИНА ЛЮБОВНИЦА

Глава 5 ПАШИНЫ ПОКЛОННИЦЫ

Глава 6 ПАШИН УЧИТЕЛЬ

Глава 7 ПАШИНА СЕМЬЯ

Глава 8 ПАШИН ДРУГ

Глава 9 ПАШИНА СМЕРТЬ

Эпилог