Татьяна Столбова

Смерть по сценарию

Глава первая

Зимой я хожу по улицам по принципу справедливости. Почти со всех крыш свисают большие красивые сосульки, которые так и норовят сорваться и рухнуть прохожему на голову. Поэтому когда я вижу более достойного, чем я, члена общества, то уступаю ему середину и край тротуара, а сама мужественно иду прямо под сосульками. Так я выполняю мой гражданский долг.

Если же мне навстречу попадается тип с ярко выраженной алкогольной зависимостью, или развязного вида молодой человек, или еще что-либо подобное, то рисковать ради них под сосульками я не собираюсь. Мне всего двадцать два года, я обаятельна и мила и могу принести еще немало пользы родному государству. С какой же стати я буду погибать во цвете лет?

От моего дома до метро — семнадцать минут спокойным шагом. Я никогда не хожу спокойным. Обычно я почти бегу, потому что постоянно куда-то опаздываю. Мое время бежит вместе со мной. Семнадцать минут сужаются до девяти с половиной. За этот короткий срок я успеваю четырежды поскользнуться и трижды упасть, а также дважды толкнуть зазевавшегося прохожего, дважды два уступить дорогу под сосульками местным алкоголикам плюс один раз чудом выскочить из-под колес автобуса. Мой трудный путь, отнюдь не усеянный розами, завершается у темного зева метро. Я еду на работу.

Когда мне звонят подружки и предлагают встретиться, мне очень нравится отвечать им небрежно: «Не могу, я работаю». После прошлогодней зимней сессии я перевелась на заочный и устроилась помощником режиссера на киностудию «Мосфильм». До сих пор не могу понять, зачем меня туда понесло. К кино, равно как и к театру, и к опере, и к балету, я не имею никакого отношения. Я учусь на экономическом факультете — на одни пятерки, между прочим. Все мне дается легко и быстро, сокурсники мне завидуют, перед экзаменами становятся в очередь за моими конспектами, которые я пишу дома, сверяясь с учебниками, так как на лекциях предпочитаю просто слушать... И только мой брат знает, как я ненавижу экономику.

Поначалу приходилось трудно. Режиссер моей первой картины оказался жутким кретином с отвратительным характером. Он беспрерывно визжал все десять, а то и двенадцать часов съемок, так что потом еще долго звенело в ушах... По ночам мне снились кошмары. То я теряла где-то хлопушку и бегала по студии, обливаясь потом и спрашивая каждого встречного-поперечного, не видел ли он ее. А встречные-поперечные почему-то все сплошь были монстрами-вампирами, василисками, кощеями и просто маньяками, и я была вынуждена спасаться бегством, но о потерянной хлопушке не забывала... Ужас... А то меня приглашали сниматься в главной роли, но сценария не давали. И вот я ходила, как сомнамбула, туда-сюда, по сну — вроде бы известная артистка, и испытывала ужасные мучения от того, что никто не узнавал меня в лицо.

...В полупустом вагоне метро я сажусь в уголок, приваливаюсь плечом к стене и закрываю глаза. Моя энергия, еще пять минут назад несущая меня по улице, улетучивается. Мне тепло, уютно. Я думаю. Со мной это случается часто.

Сейчас в моих мыслях полный порядок. Я твердо знаю, что произойдет сегодня и в какой последовательности. Сначала я поеду на служебной машине в театр, за звезду. Звезда — это знаменитый артист Михаил Саврасов. Он играет в нашей будущей картине главную роль. Я люблю его, хотя он толстый, жадный и ленивый. Он верит в астрологию, черную и белую магию, Иисуса, его Отца и Святого Духа, Аллаха, Будду, негритянских божков, первобытных идолов, летающие тарелки и привидения. С той же страстью он восхищается достижениями науки и техники — например, результатами клонирования. Я уверена, что втайне он сам мечтает клонироваться — хотя бы для того, чтобы его двойник за него работал, а он сам бы лежал дома на диване и читал книги. Книги он обожает. Как и я. Мы часто говорим с ним о классике, о философии, о современных прозаиках и поэтах и обычно приходим к единому мнению, что раньше было лучше. Было больше искренности, больше чувства и света. Теперь же в литературе один мрак. От этого очень устаешь...

Утром мне позвонил Вадим Борисович, или просто Вадя, — наш демократичный режиссер. Он с фальшивым сожалением сообщил, что Саврасов поехал в театр на репетицию, как всегда, перепутав дни недели. Сегодня четверг, в его театре выходной день, и несчастная звезда сидит на служебном входе, пьет чай с вахтершей. Возвращаться домой он не хочет, так как все равно скоро надо ехать на съемки, а с его брюхом таскаться туда-сюда совсем непросто. Поэтому я должна поехать на студию, дождаться шофера Витю и вместе с ним лететь за артистом.

За Саврасовым я с удовольствием полечу хоть на Луну.

Что будет дальше? Демократичный режиссер Вадя начнет работу со скандала с осветителями. Полчаса он будет орать на них, а они на него. Затем взбеленится оператор и сцепится со своим ассистентом. В эту ссору органично вольются осветители, Вадя, второй режиссер, артистка Невзорова и пиротехник Сладков. Последний вопит так истошно, что вскоре все замолкают, суетливо приступают к своим прямым обязанностям, и творческий процесс наконец начинается.

Не знаю почему, но Сладкова все боятся. Даже Вадя. Когда я вижу, как он тушуется перед пиротехником, я сожалею, что он такой демократичный. На его месте я бы давно послала этого субъекта в баню. Хотя бы для того, чтобы он помылся...

На Сладкове моя мысль обрывается — я выхожу из вагона и направляюсь в переход. По привычке подсчитываю: две цыганки с младенцами на руках, один безногий, один безрукий, четыре старушки и маленький старичок. Все они держат в руках таблички, исписанные огромными корявыми буквами. Содержание простое и во всех одинаковое: «Помогите». Я спокойно прохожу мимо. Я им не верю. Только маленькому старичку я всегда даю пятьдесят копеек, иногда — рубль. Я видела однажды, как его коллеги — хрупкие старушки — лупили его своими табличками, прогоняя с доходного места. С тех пор старичок пользуется моим расположением. Мне приятно, что он узнает меня издалека, улыбается мне и слегка кланяется. Про себя я решила, что он — мой талисман. После встречи с ним у меня все идет хорошо, я всем нравлюсь, кроме пиротехника Сладкова, съемки заканчиваются вовремя и я довольно быстро добираюсь домой.

Сегодня вид у моего старичка мрачноватый. Он так же улыбается мне, однако я замечаю в его глазах какую-то тоску.

Пятьдесят копеек уже перекочевали из моего кармана в его бледную узкую ладошку, я уже сделала шаг вперед и остановилась. Проклинаю себя за это. Какое мне дело до тоскливых глаз постороннего старичка? А что, если он заболел и сейчас попросит отнести его домой на руках? А что, если ему позарез нужно пятьдесят рублей, а не пятьдесят копеек? И тогда я помчусь на студию, буду обзванивать своих знакомых с просьбой одолжить мне денег, Саврасов изведется, поджидая меня на служебном входе в компании с занудливой вахтершей, Вадя взбесится и уволит меня...

— Что-то случилось? — как можно равнодушнее осведомилась я.

Старичок кивнул.

— У этой, — он показал мне глазами на цыганку, стоящую справа от него, — сегодня другой ребенок.

— Бывает! — усмехнулась я, в душе испытывая облегчение. У него все в порядке, а значит, я могу спокойно ехать на работу.

Что же касается «другого ребенка», то в этом ничего удивительного нет. Странно, что старичок, около года простоявший на своем посту без выходных, не знает, что дети участвуют в бизнесе нищих. Бедные дети. Грязный бизнес. Если бы я могла, я... Да что говорить! Если бы я могла, я бы перевернула этот мир с головы обратно на ноги. Но я не могу. К счастью, я заранее об этом знаю в отличие от поколения моих родителей, которые искренне полагали, что им запросто удастся сие мероприятие...

— Ну пока! — говорю я и исчезаю в толпе.

Спустя тридцать пять минут я подхожу к киностудии «Мосфильм».

***

Сладков, как все шизофреники, очень чувствительный. Я столкнулась с ним, когда садилась в машину, чтобы ехать за Саврасовым. Увидев меня, пиротехник отшатнулся, забормотал себе под нос какие-то проклятия и быстро удрал. Чует, ох, чует, как я его не выношу. В отличие от Вади, у которого туча всяких комплексов и предрассудков, я всегда реагирую немедленно и адекватно. Со Сладковым за три месяца моей работы на этой картине я ругалась раз пятнадцать и, должна с гордостью отметить, всегда одерживала победу. Он отходил в сторону, посрамленный, а члены нашей съемочной группы смотрели на меня с нескрываемым восхищением. Все, кроме Дениса...

Об этом позже. А сейчас — я несусь по серым заснеженным московским улицам в служебной «Волге», болтаю с шофером Витей о разных пустяках и предвкушаю приятную встречу с приятным человеком.

Саврасов уже торчит у стеклянной двери служебного входа. На улицу не высовывается — февральская метель живо засыплет его легким липким снегом, заморозит и наверняка простудит. Он, Саврасов, очень болезненный. Постоянно кашляет, чихает и держится за сердце. Я знаю, чго он ничуть не притворяется. Притворщик у нас — артист по фамилии Пульс. А Саврасов и в самом деле доходяга, несмотря на большой тугой живот, румяные щечки и блестящие глазки.

Витя тормозит возле театра. Звезда выскакивает из две-эей и вприпрыжку несется к машине. Я вижу, как редкие прохожие оборачиваются, восхищенные, — не каждый день можно увидеть на улице знаменитого актера. Саврасов не обращает внимания на эти взгляды — привык! А я радуюсь за него. Он хороший. Впрочем, я, кажется, это уже говорила.

— Как дела? — весело спрашивает он, усаживаясь на заднее сиденье.

Я улыбаюсь. Он прождал меня два часа сорок пять минут, и хоть бы что. Ни раздражения, ни досады. Только искренняя улыбка, только радость встречи...

— Порядок, — докладываю я. — Сладков нейтрализован, Вадя в полной боевой готовности, Невзорова обещала не опаздывать.

— Вот и хорошо.

Он доволен жизнью. Все идет замечательно. Лучше не бывает. И я довольна тоже. Если б мы знали...

***

Скандал разгорелся в середине съемочного дня. Дело в том, что в нашей будущей картине постоянно что-то взрывается, горит, дымится и плавится. Следовательно, без помощи пиротехника Сладкова нам не обойтись. По просьбе режиссера (нижайшей просьбе) Сладков пыхтит какой-то кастрюлей, напускает в павильон дыма, который при желании может расцениваться даже как туман над Темзой.

В этот раз он соблаговолил поднять свой жирный зад с бутафорского кресла, дабы взорвать дамскую сумочку, — по сюжету ее держит в руках героиня артистки Невзоровой, явившаяся в гости к герою артиста Саврасова.

Пиротехник, потревоженный Вадей в момент крепкого дневного сна, соображал по этой причине неважно, поторопился и взорвал злосчастную сумочку в тот момент, когда она еще была в руках у Вади. Вдобавок взрыв оказался просто страшный — Ваде опалило брови и ресницы и откинуло назад, на оператора. Оператор в это время мило беседовал с артисткой Невзоровой и, когда на него упал режиссер, в свою очередь упал на Невзорову. Невзорова тоже упала — в ведро с водой, стоящее у стены. Больше никто ни на кого не упал, но и того, что случилось, оказалось достаточно для жуткого скандала.

Мокрая артистка Невзорова вопила как резаная; оператор бесновался, брызгал слюной и размахивал кулаками перед носом своего ни в чем не повинного ассистента; режиссер со всей присущей ему демократичностью обвинял в происшедшем меня и директора картины, которого, кстати, вообще не было на съемочной площадке. Сладков тупо ухмылялся. Он, по всей видимости, до сих пор не понял, в чем дело, а поскольку к нему никто претензий не предъявлял — чувствовал себя превосходно.

Как обычно бывало во время скандалов, мы с Саврасовым сидели на скамеечке и тихо беседовали — на сей раз о недавнем спектакле на Бронной. Так, ничего особенного был спектакль, но главную роль в нем исполнял племянник Саврасова — Миша Михайловский. Очень хороший актер и просто отличный парень. Я познакомилась с ним три года назад. Спустя некоторое время выяснилось, что мой любимый Саврасов — его родной дядька, и это обстоятельство, естественно, еще больше расположило меня к Мише. Роль в нашем будущем фильме ему досталась небольшая, зато острохарактерная. Съемок с его эпизодами пока не было, но Вадя уже провел несколько репетиций с Мишиным участием и, кажется, остался доволен.

Наши рассуждения о спектакле прервал душераздирающий Вадин вопль. Он случайно взглянул на себя в зеркало и обнаружил полное отсутствие ресниц и бровей. Почему-то его это очень взволновало. Он побледнел, вытаращил глаза и схватил себя за волосы. Оператор с ассистентом бросились ему на помощь. Если б сейчас сюда зашел посторонний человек, то решил бы, что мы снимаем фильм ужасов: визжащий Вадя — это раз; оператор с ассистентом, которые тащили его за руки к дверям с мощностью примерно в пятьдесят лошадиных сил, — это два; пиротехник Сладков, отвесивший челюсть и пустивший слюну, — это три; контуженая артистка Невзорова, мелко дрожащая в объятиях осветителя и при этом тонко подвывающая, — это четыре... Я уже не говорю об остальных...

Мы с Саврасовым переглянулись, вздохнули и пошли выручать Вадю. В панике способность людей логически мыслить обычно нарушается. Так произошло и в нашей компании. Оператор тянул пострадавшего режиссера в левую сторону, а его ассистент — в правую. Ни тот, ни другой не могли понять, что Ваде неудобно и неприятно находиться в таком странном положении. Он отчаянно сопротивлялся, извивался, лягался, но вырваться не мог. Мы подоспели вовремя — он был уже на грани обморока. Выдрав режиссера из цепких лап его незадачливых спасителей, мы усадили его в кресло, откуда предварительно пришлось вытряхнуть Сладкова.

— Мотор... — слабым голосом сказал Вадя.

Никто даже не пошевелился. Все понимали, что режиссер в шоке.

Невзорова, однако, при этих словах очнулась, перестала скулить и остервенело принялась сдирать с себя мокрую одежду. Ей подобострастно помогал Сладков. Артистка, как и режиссер, тоже была в шоке и не замечала жирного противного пиротехника возле своей персоны до тех пор, пока он не зарвался в своем усердии и не начал стаскивать с нее бюстгальтер. Тут уж Невзорова пришла в себя, снова разразилась истошными воплями и, отпихнув Сладкова, с рыданиями выскочила из павильона.

Мы с Саврасовым снова переглянулись. Дело зашло слишком далеко. Ясно, что съемки откладываются на неопределенное время: Вадя сидел в кресле в полной прострации, Невзорова исчезла в недрах «Мосфильма», остальные члены группы совершенно деморализованы. Пока все придут в норму, пройдет как минимум часа полтора...

Я решила абстрагироваться от своих прямых обязанностей, которые в настоящий момент заключались в поиске и успокоении Невзоровой, и, дернув Саврасова за рукав, устремилась к выходу.

Только в кафе мы смогли вздохнуть с облегчением. Здесь никто не орал и не бился в истерике — люди сидели за столиками и тихо переговаривались. Так и мы с Саврасовым. Обычно мы никогда не обсуждаем скандалы в нашем королевстве, но на этот раз коллеги перегнули палку.

— Бедная Людочка, — начал Саврасов, как только поставил на стол две чашечки кофе. — Вода в ведре была ржавая. Ей теперь придется долго отмываться...

И все это — без тени иронии. Дело в том, что Саврасов — феминист. Он любит женщин и понимает их. Может быть, поэтому и они (я, в частности) любят его, несмотря на сомнительные достоинства фигуры, толстые щеки и маленькие, смахивающие на поросячьи глазки. У него даже есть поклонницы, количеством девять штук. Они ждут его около театра всякий раз, когда он выходит после спектакля. Очень преданные, хотя и несколько душные девицы.

— Отмоется, — ответила я, задумчиво глядя сквозь Саврасова. Меня-то, честно говоря, мало волнуют проблемы Невзоровой. Гораздо более я увлечена мыслями о Денисе...

— Надо предложить Ваде, — продолжал тем временем Саврасов, — перенести съемки сцены с Людочкой на завтра. А сегодня можно снять эпизод драки. У Миши все равно свободный день, а Денис работает у Михалева — это через павильон от нас...

Денис работает у Михалева? Вот новость. Я и не знала, что он одновременно снимается в другом фильме. Ничего особенного в этом нет, многие артисты заняты в съемках сразу двух, а то и трех картин, просто я не знала...

— И что за роль? — спросила я небрежно. Денис — моя единственная тайна от всех, даже от душки Саврасова.

— Мелкая, но симпатичная. Вроде чувствительного гангстера. Я толком не знаю — видел его вчера мельком... Слушай, Тоня, ты не читала последнюю книгу Кукушкинса?

— Она еще не продается, — со знанием дела сказала я.

— Как же? — удивился Саврасов. — А у Дениса уже есть...

Очередную новость преподнес мне мой друг. Я, как человек рациональный, сразу придумала, как мне ее использовать в своих целях.

— Что ты улыбаешься, Тонечка?

— Так, Михаил Николаевич. Просто так.

Я положила на стол рубль и встала. Саврасов покраснел. Он, бедняга, невероятно страдает, когда приходится расставаться с деньгами, поэтому я всегда плачу за себя сама. Он стесняется, словно красна девица, но нет, нет у него сил отказаться.

— Всего-то чашка кофе, — бормочет Саврасов. Так он любезно предоставляет мне возможность забрать свой рубль обратно. Но я знаю, что этого делать нельзя, иначе милый Михаил Николаевич потом расстроится на весь день и, чего доброго, не уснет...

— Где одна чашка — там десять, — поучительно говорю я, — копейка рубль бережет. Пойду прогуляюсь.

— Иди, иди, деточка! — Саврасов освобождение вздыхает и опускает рубль в свой карман. Он обожает меня за мою тактичность. Все мы обожаем друг друга за что-то. А вот любим просто так...

Из кафе я направилась в павильон Михалева. Вообще-то мне нельзя там появляться, потому что Михалев и наш Вадя — заклятые друзья. На людях они мило улыбаются друг другу (хотя не надо быть особенно проницательным, чтобы идентифицировать такую улыбку с волчьим оскалом), а на самом деле источают такие волны неприязни, что тошно становится. И окружающим от этого одни неприятности — если ты работаешь с Михалевым, то к Ваде и на километр не подходи. А если ты работаешь с Вадей... Короче, аналогично.

Вадя, к примеру, уже третью неделю не разговаривает со своей ассистенткой Галей. Она имела неосторожность подойти к Михалеву в кафе и занять за ним очередь. По этому поводу потом в группе был долгий спор, в течение коего решалась Галина судьба. Одни говорили, что надо смотреть на вещи проще и занимать очередь за тем, кто стоит в ней последний, невзирая на личность этого самого последнего. Другие утверждали, что Галя должна была подождать в сторонке, пока за Михалевым не займет очередь кто-либо еще. Конец спору положил сам Вадя. Он сурово оглядел присутствующих и заявил, что всякий приличный человек на месте Гали подошел бы к Михалеву и грубо спросил его: «Последний, что ли?» Галя же сказала с улыбкой: «Здравствуйте, Антон Алексеевич. Вы крайний? Я за вами». По мнению Вади, подобная вежливость была не просто излишня — она была преступна.

Высказавшись, наш демократичный режиссер громко фыркнул в сторону несчастной Гали и гордо удалился. Так что мое появление у павильона Михалева грозило мне увольнением. Вот если бы я была артисткой... Артисты у нас — свободный народ. И Вадя, и Михалев совершенно спокойно работают с одними и теми же артистами и ни словом, ни взглядом не упрекают их в измене. Повезло Денису. Одновременно снимается у двух хороших режиссеров. А мне и близко подойти нельзя. Но это так, в принципе.

На деле же мне глубоко плевать, как Вадя отнесется к тому, что я заглядываю в павильон Михалева.

Но к павильону я даже не подошла — встретила Дениса на полдороге.

— Тоня! — Он вскинул в приветствии руку. Энергичный, красивый, обаятельный.

— О, Денис! — Я сделала вид, что удивилась. Очень натурально получилось. — Ты откуда?

— От верблюда.

В этой шутке нет ничего банального. Мало того: Денис вообще не шутил. Между собой многие называют Михалева верблюдом. У него толстая отвисшая нижняя губа и сонный взгляд. Это только видимость. В работе Михалев преображается, да и в целом он довольно-таки симпатичный дядька, но от прозвища никуда не денешься.

— А сейчас к нам?

— Так точно.

— Напрасно. У нас авария. — Эту новость я сообщила с удовольствием — люблю посплетничать. — Сладков взорвал Вадю. Остальных контузило.

— Вадя жив? — осведомился Денис, ничуть не взволнованный моим сообщением.

— Жив. Только брови опалило.

— Тогда все в порядке.

И Денис отправился дальше.

Честно говоря, сомневаюсь, что, если бы ему самому опалило брови, он полагал бы, что все в порядке. Но люди по сути своей эгоистичны — каждый предпочитает, чтобы кто-нибудь другой ходил без бровей. И это вполне можно понять.

Все это промелькнуло у меня в голове в один миг — Денис не успел сделать и двух шагов.

— Подожди!

Он остановился.

— Саврасов говорит, у тебя есть новая книга Кукушкинса?

— Есть.

— Дай почитать. Как называется? Про что? Какая у нее обложка?

— Дам. «Три дня в апреле». Про сумасшедшего инвалида. Красная с синими полосками.

Так мы иногда разговариваем. Что ж, жизнь сейчас быстрая, порой надо успеть многое сказать за какое-то жалкое мгновение.

— Когда дашь?

— Да хоть завтра. Вадя поставил мне целый съемочный день, так что увидимся...

— Хорошо, — сказала я и отпустила Дениса восвояси. Все равно минут через двадцать я снова встречу его — или в нашем павильоне, или в кафе, или на лавочке с Саврасовым.

Настроение у меня и так было неплохим, а тут, после короткой беседы с моим возлюбленным, стало просто замечательным. Во-первых, он улыбался мне, и улыбался очень мило; во-вторых, завтра я получу новую книгу Кукушкинса, что предвещает мне несколько прекрасных часов. Разве это не поводы для радости?

Как выяснилось в скором времени, радовалась я напрасно. Вадя недолго мучился — оператор вызвал ему «скорую», и нашего режиссера с триумфом, под вой сирены, увезли в больницу. Утешило нас только то, что повезли его не в ожоговый центр, а в обычную больницу, в психиатрическое отделение. Мы были уверены, что там ему дадут пару таблеток и уже завтра наше сокровище вновь воцарится на съемочной площадке. Так оно и вышло. Но на сегодня работа была закончена.

Глава вторая

Мадам тяжело опустилась в кресло, на ощупь отыскала на столике свои очки, включила лампу и открыла новую книгу Кукушкинса.

Этот молодой автор ныне считался одним из наиболее талантливых современных прозаиков. Мадам подозревала, что нелепая фамилия Кукушкинс — просто псевдоним. За ним мог скрываться кто угодно, даже женщина. Но неудачно выбранный псевдоним не умалял достоинств произведений Кукушкинса. Эти удивительные, тонкие и странные романы Мадам перечитывала неоднократно, всякий раз находя в них для себя что-то новое, интересное. Всего их вышло три. Тот, что она читала сейчас, был четвертым. Речь в нем шла о сумасшедшем инвалиде, его страшной монотонной жизни, в которой он существовал совершенно один. Вчера Мадам остановилась на пятидесятой странице и поэтому пока не знала, что будет дальше.

Едва она успела погрузиться в удивительный мир, созданный гением таинственного Кукушкинса, как раздался резкий звонок в дверь. С усилием Мадам поднялась, отложила книгу и пошла в коридор.

Она никогда не смотрела в глазок, хотя он и был в ее двери. Щелкнув замком, она сразу сделала шаг в сторону, боясь, что незваный гость окажется чересчур энергичным и прихлопнет ее тяжелой дверью. Но все обычные посетители знали об извечном болезненном состоянии Мадам и входили не спеша, позволяя ей отойти на безопасное расстояние. Так произошло и теперь. Медленно дверь отворилась, на коврик ступила нога в башмаке на толстой подошве... Мадам облегченно вздохнула.

— Тоня, — сказала она своим чудесным голосом — чуть сипловатым, мягким, завораживающим, — проходи, не морозь меня.

В прихожую вошла Тоня. Как всегда, с улыбкой до ушей и видом декабриста-заговорщика. В руке она держала новую книгу Кукушкинса — ту же, что сейчас читала Мадам.

— А что у меня есть! — торжествующе сказала она, поднимая книгу.

— У меня такая же, — пожала плечами Мадам, развернулась и двинулась обратно в комнату.

Тонино лицо вытянулось. Она никак не ожидала, что Кукушкинс попадет к Мадам прежде, нежели к ней.

— Кто вам принес? — крикнула она вслед хозяйке, одновременно скидывая ботинок.

— Константин Сергеевич, — отозвалась Мадам.

Второй ботинок полетел к двери. Тоня сунула руку под обувной шкафчик и вытащила разодранные в клочья тапки — память о сиамской кошке Мадам — Алевтине. В прошлом году Алевтина, с детства страдающая олигофренией, истерией и манией преследования, удрала в подвал и больше не вернулась, видимо, вступив в морганатический брак с дворовым котом. Все знакомые Мадам с трудом скрывали свою радость по этому поводу. Алевтина с младых когтей боролась с гостями всеми доступными ей способами. Кидалась на голову, кусалась, царапалась, писала в сапоги, сбрасывала с вешалки головные уборы и какала на них — в общем, вела нормальную партизанскую войну. Мадам — женщина достойная и умная во всех прочих отношениях — в упор не замечала всех безобразий Алевтины, обожала ее, холила и лелеяла, так что гостям приходилось сюсюкать с мерзкой злобной выдрой, дабы угодить хозяйке. Одна Тоня никогда не пасовала перед Алевтиной. И кошка, получив пару пинков и инстинктивно почувствовав достойного противника, ее обходила стороной.

Шаркая длинными подошвами тапок по паркету, Тоня прошла в комнату. Мадам сидела в своем любимом кресле и читала Кукушкинса. Обыкновенно никто не осмеливался тревожить ее за чтением, но опять же — только не Тоня. Она бухнулась на старинный стул с кривыми ножками и с усмешкой посмотрела на Мадам.

— Интересно, Владислава Сергеевна, где ваш брат взял эту книгу?

— В магазине.

— Она еще не продается.

— А ты где ее взяла? — в ответ спросила Мадам.

— Мне Денис дал.

— Ну, значит, Константину Сергеевичу тоже Денис дал.

— Шутка? — Тоня нахмурила брови, как всегда не сразу понимая, что имеет в виду Мадам.

— Тонечка, я не знаю, где Константин Сергеевич взял эту книгу. Я его не спрашивала.

— Это на вас не похоже.

— Знаешь, ты иногда бываешь ужасно занудлива. Поставь, пожалуйста, чайник.

Тоня вздохнула, встала и отправилась на кухню. Ее очень беспокоил один вопрос: где Константин Сергеевич достал только что изданного Кукушкинса? Что касается Дениса — то тут все было ясно. Он такая прелесть, что ему вряд ли кто в силах отказать. Наверняка приехал в типографию и там купил... Но Константин Сергеевич! В высшей степени старомодный господин, не имеющий никакого представления о том, где и как надо добывать блага земные, включая и новые интересные книжки. А Мадам, конечно, как всегда, не удосужилась спросить брата, как же в его тонкие аристократические руки попала эта редкость прежде времени.

Прошлые романы Кукушкинса Константин Сергеевич вообще не читал. Он полагал, что человек с такой фамилией не может быть хорошим писателем. И напрасно Мадам вместе с Тоней и Саврасовым убеждали его, что скорее всего это — псевдоним, и вполне вероятно, что его придумали автору в издательстве. Редакторы горазды портить не только тексты, но и фамилии... «Не верю! — с пафосом восклицал Константин Сергеевич, изо всех сил подражая своему знаменитому тезке. — Не верю! Так не бывает!» В конце концов Мадам махнула на него рукой и знаком показала Тоне и Саврасову оставить Константина Сергеевича в покое. Она, как никто другой, знала, что переупрямить ее брата практически невозможно. За семьдесят шесть лет его жизни это удавалось только его жене, но та почила еще при Хрущеве, и с той поры Константин Сергеевич жил припеваючи, никем не побежденный.

— Мадам! — позвала Тоня, снимая чайник с плиты. — Чай готов!

Мадам приковыляла на кухню, держась за стену. Она принципиально отказывалась от трости, называя ее клюкой и говоря, что только при исключительных обстоятельствах ею воспользуется. А пока ноги еще ходят, хотя и плохо, она будет передвигаться сама.

Тоня подвинула ей стул, налила чай.

С минуту они молчали. Потом Мадам, в присущей ей манере без предисловий сообщать что-то важное, сказала:

— Сегодня в шесть утра меня разбудил престранный телефонный звонок.

Тоня сразу поняла, что звонок действительно был «престранный», так как все знакомые Мадам знали, что она страдает бессонницей, засыпает обычно около четырех часов утра и спит до восьми. Так что до восьми ее никто никогда не беспокоил.

— Нервный женский голос, истеричные нотки... Ты не думаешь, Тоня, что это кто-то из ваших неуравновешенных актрис?

— А что сказали-то? — поинтересовалась Тоня. Неуравновешенных актрис на студии достаточно, но вряд ли кто-то из них знаком с Мадам.

— Вроде бы я пригрела змею на своей груди, — пожала плечами Мадам. — Змею, которая обладает смертоносным жалом и вершит черные дела под покровом ночи.

— Это не я, — быстро сказала Тоня.

— Надеюсь, милая.

— А кто тогда?

— То-оня, — протянула Мадам. — Да откуда мне знать, кого имела в виду эта особа? Меня ежедневно посещают самые разные люди, которые часто приводят с собой своих знакомых, а эти знакомые — своих знакомых, и так далее.

— Так что змеей может оказаться любой из них... — задумчиво прищурилась Тоня.

— Ну уж нет! — решительно отказалась Мадам. — В моем доме нет никаких змей. И не думай даже. О-о-о, какой крепкий чай ты заварила. Подай, пожалуйста, вазочку с конфетами.

Тоня перенесла вазочку с подоконника на стол.

— Опять нет грильяжа, — недовольно заметила она. — Небось Пульс сожрал?

— Съел, — поправила ее Мадам. — Ну и что? Он тоже любит грильяж.

— Да, но я покупаю по триста граммов время от времени, а он — нет.

— Не будь такой меркантильной.

— Ох, Владислава Сергеевна! Иногда я всерьез начинаю подозревать, что вы — ангел во плоти. Только ангел может вытерпеть Пульса больше пяти минут...

— Отстань! — наконец не выдержала Мадам, снова открыла Кукушкинса и погрузилась в чтение.

Тоня вздохнула. Уже не в первый раз она пыталась начать этот разговор, и всегда Мадам уклонялась, или делая вид, что к старости стала плохо слышать, или просто отмахиваясь — вот как сейчас. В отличие от Тони, которая не любила Пульса со всем энтузиазмом молодости, Мадам относилась к нему вполне прилично. Порой даже сама приглашала его в гости, хоть и знала, что Пульс запросто явится и без приглашения.

— Низкопоклонник, льстец... — пробормотала Тоня, но, как только Мадам подняла на нее глаза, сунула в рот конфету и уставилась в окно отсутствующим взглядом.

Мадам улыбнулась:

— Вылитый отец.

Тоня тоже улыбнулась. Сравнение с отцом явно было в ее пользу. Он был человеком уникальным. Интерес к нему во всем многочисленном окружении Мадам можно было сравнить разве что с интересом к произведениям Кукушкинса. Однажды Саврасов сказал даже, что Павел Ильич Антонов напоминает ему роман Кукушкинса «Извне». Та же глубина, тот же шарм и та же красота. Когда Павел погиб семь лет назад в автокатастрофе под Краснодаром, двое его друзей слегли в больницу с сердечным приступом, его жена Лариса пыталась отравиться, а в театре был такой длительный траур, что из Министерства культуры пришло неофициальное указание отменить его немедленно, так как зрители стали присылать недоумевающие письма: никто из знаменитых актеров не умер, а на фасаде здания полгода трепещут черные ленты... Он не был знаменитым актером — он был всего лишь театральным художником, но каким... Тоне и Пете, ее брату, нередко приходилось отбиваться от желающих приобрести его работы. Они отказывались, потому что творческое наследие отца исчислялось всего-то девятью картинами и двумя коробками набросков.

Остальное — двенадцать картин и множество эскизов к постановкам — принадлежало театру...

— На тебе грильяж, — сказала Мадам, вынимая из шкафчика одну конфету. — Нарочно для тебя припрятала. Как только совести хватило — сама не пойму.

Тоня разгрызла конфету, чувствуя, что настроение ее поднимается. Вот так всегда с Мадам. Она никому не позволяет унывать. Непременно чем-нибудь утешит. Или добрым словом, или конфеткой, или маленьким подарком. И разве не ценно, что ради нее, Тони, Мадам поступилась своими принципами и спрятала от Пульса штучку грильяжа?

— Спасибо, — проникновенно сказала Тоня. — Кто-то звонит. Открыть дверь?

Звонок тренькнул еще раз.

— Конечно.

Тоня встала и пошла к двери, гадая, кто бы это мог быть. Саврасов? Пульс? Или... Нет, она и не надеялась увидеть здесь Дениса. Он появлялся редко, очень редко. Тоне всегда казалось, что он вообще навешает Мадам только потому, что она приходится ему двоюродной бабушкой. Обыкновенно он сидел скучный, вялый и явно ждал подходящего момента, чтобы исчезнуть. Хотя в последнее время он бывал здесь чаще. Тоня подозревала, что он просто занимал у Мадам деньги...

За дверью стоял Миша Михайловский.

— Миша! Привет!

Тоня действительно очень обрадовалась ему. С этим человеком ей всегда было легко и приятно. Он обладал замечательным характером, тонким чувством юмора и потрясающей внешностью: высокий, выше двух метров, широкоплечий, с темными русыми волосами, зачесанными назад, с обаятельной улыбкой, ясными серыми глазами. Ему недавно исполнилось двадцать девять лет — для артиста возраст расцвета. Но Миша не спешил расцветать. После окончания театрального училища он лет пять отказывался сниматься в кино, хотя режиссеры приглашали его наперебой.

Затем, как рассказывал Тоне Саврасов, Миша все же принял предложение Михалева и прекрасно сыграл роль парня, умирающего от рака. Тоня не видела этого фильма — он прошел пару раз по телевидению, и все. Затем Миша снялся у начинающего режиссера — никто не помнил его фамилий — в роли фантома, души главного героя. Этот фильм Тоня смотрела несколько раз. Только из-за Миши. Он играл великолепно — мудро, красиво, странно.

Некая странность присутствовала и в нем самом. Например, при всем своем добродушии он был тверд как кремень в своих решениях, которые всегда оказывались верными; при всем своем легком и веселом характере он иногда мог быть крайне резок; он был очень честен и где-то очень наивен; он обладал удивительно точным и проницательным умом.

Тоня открыто заявляла, что он прекрасен. С ней соглашались Мадам, Саврасов, Константин Сергеевич, Денис и многие другие. Он чем-то напоминал всем Павла — Тониного отца. Это тоже было странно, так как Павла Миша никогда не видел — только слышал о нем.

— Сколько лет, сколько зим! — воскликнул Миша, раскинув руки. Потом он осторожно взял Тоню и переставил к вешалке — она загораживала ему дорогу. — Где ты пропадала? Я ждал тебя весь день и всю ночь.

— Разве мы договаривались? — удивилась Тоня.

— Дремучая ты тетка! — отмахнулся Миша, снимая ботинки. — Шуток не понимаешь.

— А! — сказала Тоня, озаренная внезапной догадкой. — Так это ты пошутил?

— Ну конечно.

— Мишенька, — проворковала Мадам, неслышно появляясь из кухни. — Давно ты меня не навещал.

Миша, как и Денис, у Мадам появлялся редко. Но он вообще был затворником.

— Совсем забыл старуху... — жалостливым голосом продолжила за Мадам Тоня.

— Ну-ну! — Мадам погрозила ей пальцем. — Какая я тебе старуха?

Миша подмигнул Тоне.

— Ну что, подружки? Пойдемте чай пить?

Они прошли на кухню, и там Миша вывалил на стол несколько свертков. Он никогда не приходил к Мадам с пустыми руками.

Тоня, надеясь найти колбасу, принялась разворачивать бумагу. В одном свертке действительно оказался кусок колбасы, в других — печенье, конфеты и ванильные сухари.

— Миша, — торжественно сказала Тоня, — ты — идеал. Ты ангел во плоти. Я тобой восхищаюсь.

— Хм! — Мадам строго посмотрела на нее. — Десять минут назад я была ангелом во плоти. А теперь, значит, Миша?

— Вы оба ангелы, — махнула рукой Тоня. — Давайте уже пировать. А то кто-нибудь заявится и объест нас.

— Тоня! — укоризненно покачала головой Мадам. — Как ты...

Но в этот момент раздался звонок в дверь.

Тоня вздохнула и, покорная злой судьбе, пошла в коридор.

Глава третья

Утро началось с того, что я уснула. Да, именно так. Нормальные люди утром просыпаются, а я, наоборот, засыпаю. А все потому, что съемки затянулись до половины второго ночи — домой я приехала в начале третьего, выпила чашку чаю, легла и потом долго ворочалась с боку на бок, вздыхая, как все влюбленные, без сна и покоя. Покою к тому же очень мешали душераздирающие вопли кота с соседнего балкона.

Этот кот меня презирал. Я ни разу не сказала ему «кс-кс-кс, ути, киска, иди сюда», как это делали в экстазе умиления все окрестные бабульки; я ни разу не поделилась с ним своим скромным ужином из колбасы с яйцом; я ни разу не погладила его по мягкой волнистой шерсти красивого цвета детской неожиданности. Мало того, однажды я даже осмелилась оскорбить его мужское достоинство, процедив сквозь зубы: «Пшла, кошара!» Я же не знала, что он кот, а не кошка. Да и, честно говоря, меня не очень-то волнуют такие подробности. Но роковая ошибка свершилась: теперь я была врагом номер один и мой сосед всячески это подчеркивал. Почему я об этом рассказываю? Да потому, что вчера у меня были крупные неприятности, связанные с этим котом.

Утром я приготовила себе завтрак и пошла в комнату одеваться. В этот-то момент кот и прокрался по карнизу к нашему окну, через форточку забрался в кухню и украл мою сосиску. Я не жадная. Если бы вместо кота сосиску украл мой брат Петя (кстати, иногда он так и делает), или его жена Люся (она никогда так не делает), или еще кто-либо милый и симпатичный, я бы ничуть не рассердилась, а пожарила бы себе другую сосиску. Но этот кот... Короче говоря, я издала страшный вопль и кинулась за ним. В форточку я, конечно, пролезть не могла, зато могла выбежать на балкон и попытаться схватить вора за заднюю лапу. Что я и сделала.

Еще бы секунда — и его толстая противная мохнатая лапка была бы в моей руке, но я промахнулась. Кот дернулся, извернулся в воздухе и рухнул на нижний балкон, где обычно гуляла премерзкая болонка. Болонке не понравилось вторжение на ее территорию незнакомого кота, и она принялась лаять как умалишенная, с визгами, подвываниями, вкладывая в свой тоненький голосок истинное страдание и негодование. Кот тоже не остался в долгу и начал орать. Шум поднялся неимоверный. Мой брат Петя выскочил на балкон и посмотрел вниз, после чего, естественно, обругал меня — как будто это я устроила такое безобразие.

Но на этом мои неприятности не закончились. Хозяин кота Валера, продавец из коммерческого магазина на углу нашей улицы, узрев своего любимца на чужом балконе, чуть не упал в обморок. Он вцепился в поручень так, что даже пальцы побелели, и завопил: «Куля! Куля! Домой!» Потом повернулся ко мне и, брызгая слюной, стал обвинять меня в том, что я всю жизнь замышляю убийство его прелестного котика. Надо сказать, что этого котика следовало бы убить за одно только его гадкое прозвище Кулек, уж не говоря об отвратительном избалованном характере. Но я промолчала. Я никогда не связываюсь с Валерой. Зато не стал молчать хозяин болонки.

Он вышел на свой балкон, поднял голову, увидел Валеру, которого не выносил с детства, и издал тихий угрожающий рык. Валера в долгу не остался и тоже зарычал. «Сволочь!» — перешел с баса на фальцет хозяин болонки. «Сам сволочь!» — взвизгнул в ответ Валера. Через секунду они уже бесновались и визжали как резаные. Такого я и представить себе не могла. Орал кот, орал Валера, орала болонка, и орал ее хозяин. Соседи со всего дома выползли на балконы полюбопытствовать, что происходит.

Петя тихо ретировался в комнату, дернув меня за полу футболки. Я хотела было уйти, однако Валера был бдителен и с ходу переключился на меня. Хозяин болонки тоже. Болонка тоже. И кот. Ну а когда другие соседи начали вопить, призывая нас к порядку, я вообще едва не оглохла. К счастью, Петя позвал меня к телефону. Я ушла, а вслед мне несся шквал криков и визгов.

Потом ко мне пришла председательша нашего ЖСК. За ее спиной маячил Валера, но рта не раскрывал, потому что Петя был еще дома. Валера прекрасно знал — на собственной шкуре, между прочим, — что Петя терпит долго, но затем реагирует молниеносно.

Председательша предъявила мне Валерину жалобу. Там было написано, что я систематически преследую его кота, подсовываю ему отравленные сосиски, избиваю его сапогами своего брата и так далее. Все — гнуснейшая ложь. У моего брата нет сапог, только ботинки и туфли, и он никогда не позволил бы мне избивать ими какого-то там кота.

Петя молча вышел вперед, взял у председательши жалобу и закрыл дверь перед ее носом. Потом посмотрел на меня так укоризненно, что мне пришлось потупиться. Именно пришлось, ибо я не испытывала ни малейшего раскаяния и жалела о том лишь, что не успела отобрать у вора сосиску и он уронил ее вниз. Теперь она валялась на козырьке подъезда, недоступная никому.

Петю вполне устроил мой виноватый вид. Он сунул мне жалобу и удалился в комнату. Жалобу я выкинула в мусорное ведро, а сама села на кухне и предалась грустным размышлениям. Мерзкий кот со своим не менее мерзким хозяином вконец испортили мое и без того смурное настроение.

Я подумала, что надо бы сходить к Мадам, но уже опаздывала на съемки, а потому допила свой остывший кофе и пошла одеваться.

Когда я приехала на студию, все были в сборе. Сладков в трудовом порыве уже напыхтел своей кастрюлей, и в павильоне висели облака вонючего серого дыма. Невзорова тихо плакала в уголке. Я не стала выяснять причину ее расстройства, так как причины скорее всего и не было — Невзорова обожала поплакать просто так и делала это при любом удобном случае в любом месте. Оператор возился с камерой, то и дело подпихивая ногой нерасторопного ассистента. Мой Саврасов увлеченно дочитывал Кукушкинса, которого ему дала Мадам.

Кстати, мы все уже прочитали «Три дня в апреле». Даже Константин Сергеевич. Потрясающая вещь. Немного отличается от предыдущих мрачным тоном повествования, но в целом — сильная, глубокая, и даже трагический финал оставляет в душе не тоскливый осадок, а веру в добро и будущее.

Когда-нибудь я решусь, разыщу Кукушкинса и выскажу ему все, что думаю о его невероятном таланте. Жаль, что его книги издают такими малыми тиражами. Видно, полагают, что сейчас серьезная литература никому не нужна. Зря, между прочим. Я одна знаю по крайней мере два десятка людей, которые предпочитают чтение — чтиву. А каждый из этих двух десятков знает еще десяток, а из того десятка — еще десяток, и так далее.

Еще мне жаль, что на обложке нет фотографии Кукушкинса. Я представляю его красивым парнем, чем-то похожим на Дениса, но без его легкости. Я представляю, что брови у Кукушкинса черные, сдвинутые к переносице; глаза — продолговатые, темные, но не карие; губы сжаты; подбородок чуть выдается вперед... Это, пожалуй, портрет артиста, а не писателя. Хотя, мне кажется, прозаик должен хоть немного обладать артистическим даром. Ведь он пишет характеры людей, передает их мысли, их речь, значит, в каком-то смысле всех их играет... Я говорила об этом с Саврасовым. Он со мной согласен. Он только считает, что этот актерский дар у прозаика может быть совершенно не выражен внешне. Да, вероятно. Я знакома с одной девочкой, которая пишет любовные романы, так она скучна и тупа, как болонка моего соседа снизу. Правда, и романы у нее такие же... Нет, это не моя область, и я не могу разбираться в ней так хорошо, как хотела бы.

Вадя был на удивление спокоен. Если б не его густо подкрашенные опаленные брови, он выглядел бы даже романтично. Говорил он сегодня тихо, с придыханием. Я не могла понять, что это: новая Вадина роль или просто очередная смена настроения? Он посмотрел на меня кротким взором, затем прикрыл глаза ладонью и шепотом сказал:

— Приготовились к съемке.

...Денис вошел в павильон в тот момент, когда Невзорова испортила девятый дубль и уже намеревалась грустно заплакать. При его появлении она не стала этого делать: Денис не выносил крокодиловых слез и всегда саркастически посмеивался над бедной артисткой в такие печальные для нее моменты. Надувшись, Невзорова отошла к Саврасову и принялась жаловаться ему на жизнь. Денис подсел к Ваде, раскрыл сценарий и, водя пальцем по строкам, начал что-то горячо объяснять режиссеру. Тот слушал невнимательно, явно занятый своими мыслями, которых, как утверждал Михалев, у него никогда не было. То есть он имел в виду, что у Вади были только чужие мысли. Не могу высказать свое мнение на сей счет, поскольку в кино не ас и вряд ли им когда-нибудь буду.

Я от нечего делать села на стул у двери и закурила. Вообще-то я не курю. Мне не нравится ни вкус сигареты, ни ее запах. Но иногда, под настроение, позволяю себе такую вольность. Даже Петя не критикует меня по этому поводу.

Я вспоминала, как несколько дней назад встретилась у Мадам с тремя моими любимыми мужчинами одновременно — с Саврасовым, Мишей Михайловским и Денисом. Дениса, наверное, я должна была поставить на первое место, но я даже в мыслях стараюсь не выделять его среди прочих моих друзей.

Сначала к Мадам пришел Миша. Нет, сначала пришла я. Хотела обрадовать нашу старушку тем, что могу дать ей почитать новый роман Кукушкинса, который накануне принес мне Денис. Оказалось, что милый Константин Сергеевич, брат Мадам, уже приволок ей эту книгу. Где он ее достал — ума не приложу. Старичок совсем не интересуется современной литературой, к тому же считает, что человек с фамилией Кукушкинс не может написать ничего стоящего. Возражать ему бесполезно. Он прирожденный спорщик. Однажды я слышала, как он самодовольно сказал Мадам: «Владочка, ты же знаешь: я на все имею собственное мнение, даже если я с ним не согласен». Вот так.

Но последнюю вещь Кукушкинса он таки одолел, был восхищен и уверил меня и Мадам, что давно хотел посоветовать нам почитать что-нибудь из произведений этого автора. Наверное, не надо говорить о том, что мы не стали с ним спорить и напоминать, какими словами он честил бедного Кукушкинса еще совсем недавно. А сам он то ли забыл об этом, то ли просто не хотел помнить...

Мне не удалось обрадовать Мадам Кукушкинсом, и настроение у меня чуть поколебалось. Что ж поделаешь. Я обожаю радовать ее, а когда это не получается — искренне огорчаюсь. Я привязана к ней. Я знаю ее много лет, она была подругой моей покойной бабушки. Она считала меня и Петю своими внуками, о чем неоднократно говорила моему отцу.

Затем я обнаружила, что весь грильяж, который я купила на прошлой неделе, бесследно исчез. Это меня совсем расстроило. Мадам грильяж не ест. Ее гости знают, что грильяж всегда покупаю я, и не трогают его, благо и других конфет в доме навалом. Воры, если б и зашли в скромную квартирку Мадам, прихватили бы что-нибудь более ценное. Вывод был простой: грильяж спер Пульс.

С Пульсом я познакомилась у Мадам, а спустя несколько месяцев, когда пришла работать на Вадину картину, встретила его в комнате съемочной группы. Вадя поручил ему ответственную роль милиционера. Эта роль подходила Пульсу, как медведю шкура козленка (или наоборот — козленку шкура медведя). Сам он длинный, очень тощий и сутулый; на носу у него очки типа пенсне, для понта, с простыми стеклами; рот большой; редкие пегие волосы свисают на спину, а часть их зачесана на бок, прикрывая лысину, — кто-то из актеров назвал такую прическу «маньчжурской косичкой»; глазки маленькие, бессмысленные; из ушей торчат мохнатые клочки.

Нет, я не говорю, что у милиционера не может быть «маньчжурской косички» и рыбьих глаз. Может, конечно. Но только не у того, что в нашем фильме. По сценарию он злобный, грубый, ядовитый маньяк. И, само собой, у Пульса абсолютно не получается эта роль. Вместо того чтобы рычать аки лев, он пищит аки мышь; вместо того чтобы смотреть грозно, он таращит свои голубые глазенки, отчего становится не страшно, но смешно... Не понимаю, почему он артист, а не инженер или слесарь. Там хоть не столь видны плачевные результаты труда. И еще не понимаю: почему Вадя пригласил его сниматься? Вадя не глуп и профессию знает хорошо. Что-то тут не так.

Обнаружив исчезновение моего грильяжа, я вконец приуныла. Но тут Мадам (обожаю ее за это) вынула из шкафчика одну конфетку. Лично для меня. Кто ж не ценит, когда что-то делается лично для него? Вот и я ценю. Настроение мое сразу исправилось, я даже простила Пульса. В сущности, подумала я, он не так уж и плох. В нем даже есть нечто... нечто такое... Что за «нечто» есть в Пульсе, я так и не успела сообразить. Едва я раскусила грильяж, как прозвенел звонок в дверь. Это пришел Миша Михайловский.

Миша — отдельный разговор. Он приводит меня в восхищение и недоумение одновременно. Я восхищаюсь его красотой, его умом, его чувством юмора, его талантом, его доброй душой и его несравненным обаянием. Кажется, Миша открыт как ребенок; он так чист, так прекрасен, так внимателен, что люди обычно вываливают на него все свои сомнения и обиды. Недоумеваю я по одной причине: Миша таит в себе какую-то загадку. Я уверена в этом на все сто. Не так он прост, как всем видится. Естественно, я пыталась разгадать Мишу, пользуясь его явным расположением ко мне (скажу по секрету, что год назад он предлагал мне руку и сердце — в шутку, но я поверила и верю до сих пор). Не знаю, ловко ли я повела разговор, но Миша ускользнул от меня так легко и просто, что мне стало обидно. Он — не то что я. Он владеет юмором великолепно. Он умеет шутить тонко и умеет шутить грубо, что я лично считаю верхом совершенства, — попробуйте пошутить грубо и в то же время не вульгарно и действительно смешно! Так вот, используя свой дар юмора, Миша свободно обошел все мои ловушки, и через три минуты мы уже мирно беседовали на тему, предложенную им. Причем на такую тему, что очень увлекала меня, и я даже не заметила, как он свернул разговор. Заметила только дома, когда сидела с Петей и его женой Люсей на кухне и пила чай. Как же мне было обидно! Он провел меня как ребенка! Меня, взрослую опытную женщину! Ужас.

Но что-то меня занесло. Так бывает, когда я думаю о людях, близких мне.

Миша вывалил на кухонный стол Мадам кучу свертков, и мы собрались пировать. Но тут опять зазвонил звонок. Явился Саврасов. Он тоже принес угощение — две бутылки вина. Мило с его стороны. Я люблю вино, но никто вокруг меня не любит, когда я его пью. Это проблема. Но не моя. Я никого не слушаюсь и пью. Правда, много мне все равно не дают. Вот это уже моя проблема.

Миша разлил вино, по традиции наполнив бокалы до краев всем, кроме меня. Мне он налил меньше половины. Я, тоже по традиции, обиделась. Саврасов, опять же по традиции, утешил меня добрым словом. Мадам подмигнула мне, и я с удовлетворением поняла, что при первом же удобном моменте она мне отольет немножко из своего бокала.

И снова звонок. Саврасов сам пошел открывать. Моей радости не было предела, когда я услышала из коридора голос Дениса. Вроде бы я даже покраснела. Миша заметил это и грустно улыбнулся. Слегка. Он тактичен и никогда не позволит себе посмеяться над чужим чувством.

Денис ничего не принес, кроме себя самого. Зато, пока он здоровался с Мишей, Мадам плеснула в мой бокал вина и я быстро его выпила. Мне стало совсем хорошо. Мы перешли в комнату и там завели беседу о литературе.

Денис сам пишет маленькие симпатичные рассказы, два из которых я уже читала — он мне оказал такое доверие. В первом рассказе говорилось о мальчике и его собаке. Они дружили, но потом случилось несчастье — мальчик попал в больницу. Было это зимой. Собака ждала его у больницы несколько недель, пока пьяный сторож ночью не подстрелил ее. Очень трогательный рассказ. Второй тоже повествовал о любви, но уже взрослой, плотской. Девушка влюбилась в старенького дяденьку, а тот оказался графоманом, алкоголиком и развратником. Узнав об этом, девушка решила спасти возлюбленного. Сначала она разделась перед ним догола — за это он пообещал ей целые сутки не писать свой бесконечный роман, не пить водку и не смотреть порнофильмы. Наврал. Потом она провела с ним ночь — на тех же условиях. Он снова наврал. И тогда она наврала ему в ответ, что она его дочь, в надежде, что хоть это исправит старого негодяя. Наутро, когда девушка пришла к нему и открыла дверь своим ключом, она обнаружила, что он висит в коридоре вместо лампочки, с отвисшей челюстью и вытаращенными глазами, одна нога босая, другая в рваном тапке.

Оба рассказа Дениса мне очень понравились, о чем я не замедлила ему сообщить.

Миша тоже пишет. Но не рассказы, а статьи. Он увлекается восточными религиями, изучает их, анализирует. Свои статьи он сам переводит потом на английский и немецкий, посылает их в Америку, Англию и Германию, получает оттуда неплохие гонорары. Саврасов говорил мне, что Миша очень ценится в тамошних научных обществах. Удивительно. Еще одна загадка (точнее, еще одно загадочное достоинство) этого человека. Актер — существо, по понятию большинства, эфемерное, не слишком умное и малообразованное — всерьез и с успехом занимается наукой. Исключение, только подтверждающее правило.

Саврасов ничего не пишет, но зато много читает и отлично разбирается в литературе. Под стать ему и Мадам. Разница между ними в том лишь, что он поглощает огромное количество книг разных жанров и направлений, а Мадам специализируется исключительно на серьезной прозе, поэзии и философии.

Я тоже много читаю, но понимаю суть часто не разумом, а чувством.

Конечно, в комнате у нас почти сразу началась типичная литературная беседа, своего рода «круглый стол». Обсуждали новый роман Кукушкинса. В основном говорили мы с Мадам и Саврасовым. Денис изредка вставлял фразу-другую, а Миша вообще молчал. Его интересует только Восток, и скорее всего Кукушкинса он не читал. Так я подозреваю, хотя сам он утверждает обратное.

Я однажды сказала ему, что во всех произведениях Кукушкинса присутствует Восток — в той или иной степени, конечно. На что Миша пожал плечами и ответил, что сейчас это модно и всяк автор, кому не лень, пытается выставить себя знатоком восточной религии, ибо она считается глубоко философской. Я обиделась за Кукушкинса и не стала продолжать этот разговор.

Короче, мы спокойно беседовали о романе «Три дня в апреле». Единственным недостатком этого произведения я считаю полное отсутствие положительных героев. Прежде Кукушкинс был добрее к людям. Со мной согласился Саврасов, который прочитал уже большую часть романа. А Мадам сказала, что прекрасно понимает автора — вокруг так много сора, что в нем трудно разглядеть хорошего человека. К тому же вполне возможно, что наш Кукушкинс одинок и потерял веру в разумное, доброе, вечное. Такое случается, и довольно часто. Жаль только, если и следующий роман окажется столь же мрачным, наполненным безысходностью и отчаянием.

— Художественная проза основана на вымысле, — негромко сказал Миша.

— И что? — удивилась я. — Это разве открытие?

— Нет, не открытие, но... Тоня, я предпочитаю правду жизни.

И Миша улыбнулся, смягчая свой снобизм. Вот уж не ожидала от него!

— Ваш Кукушкинс, — продолжал Миша, — предлагает вам несуществующего персонажа. А вы обсуждаете его жизнь, его поступки и мысли так, словно они были на самом деле. Это самообман. И обман.

— Это не обман, а искусство! — Я рассердилась. — И не самообман, а восприятие творчества. Ты, кстати, в театре и в кино тоже предлагаешь зрителям несуществующих персонажей. Как быть с этим?

Миша явно смутился.

— Да... Наверное.

Вот и все, что он мне ответил. Потом по привычке пожал плечами и отвернулся от меня.

В разговор вступил Денис. Увлекшись своими мыслями, он не слышал, о чем я говорила с Мишей, и поэтому продолжил предыдущую тему. Он, как и Саврасов, был согласен с моим мнением: в большом произведении всенепременно должен быть положительный герой, хотя бы для того, чтобы противостоять отрицательным. Надо же иметь уважение к читателю, состояние внутреннего мира которого на несколько часов зависит от автора книги. Но, добавил Денис, почему вы считаете, что в романе «Три дня в апреле» нет положительного героя? А Лин Во? Он, кстати говоря, даже чересчур положительный...

Последнее заявление Дениса вызвало бурную реакцию. Саврасов поднял руки, протестуя, и уже открыл рот, собираясь высказать свое мнение на этот счет, как вдруг опять зазвенел звонок.

Миша пошел открывать. Это был Пульс...

***

Вот и теперь — только я докурила сигарету, как на съемочной площадке появился Пульс. Он поздоровался с Бадей, с Саврасовым, с Денисом, с Невзоровой и со всеми остальными. Кроме меня. Меня он не любит. Это роднит его со Сладковым.

— Вадим Борисович, когда моя сцена? — вежливо обратился он к Ваде.

— Завтра, — буркнул романтичный Вадя.

— Как это завтра? — Пульс выпучил свои рыбьи глазенки. — Вы же вызывали меня на сегодня, на четыре часа.

— Да?

Вадя заглянул в свой сценарий, полистал страницы и сказал:

— Действительно. Ну что ж, подождите.

Пульс взял стул, сел рядом со мной. Я встала. Все равно все уже были готовы к съемке.

Пульсу пришлось ждать долго. Невзорова сегодня пребывала в отвратительном настроении, все портила, а потом еще и заливалась слезами. Вадя бесился — негромко так, почти шепотом, как тихо помешанный. Он каждые полчаса объявлял десятиминутные перерывы, но, по-моему, делал этим только хуже. Все вымотались до предела, переругались между собой, а Денис даже накричал на Вадю и ушел к Михалеву.

Когда мы наконец приступили к сцене с Пульсом, было уже девять часов вечера.

Саврасов в пятидесятый раз вытер своим платком слезы Невзоровой и подошел ко мне. На сегодня он был свободен.

— Тонечка, — сказал он, — завтра я хочу навестить Мадам. Ты со мной?

— Не получится, Михаил Николаевич. Завтра мой единственный выходной. Мы с Петей и Люсей еще на прошлой неделе договорились заняться генеральной уборкой.

— Жаль. Я думал, продолжим наши литературные беседы. У нас неплохо получается. Ну пока.

— Пока, — ответила я, грустно посмотрела ему вслед, подняла с пола хлопушку и встала — Вадя объяснил Пульсу его задачу, и все члены группы заняли свои места. Надо было и мне занять свое.

Хорошо, конечно, пойти с Саврасовым к Мадам, но Петя мне не простит такого предательства. Ладно, не последний день живем.

Съемки затянулись до половины второго ночи. Домой я добралась в начале третьего на частнике. Петя встретил меня у подъезда и сказал:

— Тебе надо сменить место работы.

А я уже и сама об этом подумывала.

Глава четвертая

— Денис! Ты прыгаешь на него сверху и прижимаешь его всем телом!

— Я не голубой, — мрачно отозвался Денис.

Он сидел в углу павильона за шкафом и нервно курил. Всем присутствующим из-за шкафа была видна только его нога в шикарном ботинке.

Денис второй день конфликтовал с Михалевым по поводу своей роли. В сценарии его персонаж был отвратительным наглым бандитом, но зато влюбленным в главную героиню. Михалев, пораздумав, решил, что можно обойтись и без влюбленности, что, естественно, расстроило артиста — роль теряла изюминку и становилась обыкновенной. Вчера с утра Денис поскандалил с режиссером первый раз, сегодня к вечеру — шестьдесят седьмой. Он не считал весомыми доводы Михалева. Тот утверждал, что бандит — персонаж второстепенный — слишком явно начал вылезать на передний план, оттесняя главного героя. Денис отвечал, что надо было подумать об этом раньше — это во-первых, что он ни за какие деньги не согласился бы сниматься в роли обычного отморозка — это во-вторых, и в-третьих, что он никак не может затмить главного героя по той простой причине, что появится в кадре не более десяти раз, в то время как герой будет торчать на экране, нервируя зрителей, весь фильм, все полтора часа подряд.

Но разве можно переспорить режиссера? Михалев твердо стоял на своем, и Денису оставалось только злиться, ругаться и капризничать. Он это и делал. С большим успехом, надо сказать. Михалев был на грани нервного срыва. Вот и сейчас, услышав наглый ответ артиста, который спрятался за шкафом и не собирался оттуда вылезать, он плюнул на пол и в целях разрядки начал методично скидывать со стола приготовленный к съемке реквизит.

Денис, слыша глухие удары об пол, удовлетворенно улыбнулся. Половина его эпизодов уже отснята, Михалев не может его выгнать, потому что спонсор умрет, но не даст и копейки лишней на замену артиста, так что можно немного и покуражиться.

— Денис... — Михалев подошел к шкафу, остановился, обращаясь к ноге Дениса. — Хочешь, ты будешь влюблен в ее подругу?

— На фиг мне сдалась ее подруга? — грубо ответил Денис.

Подруга героини действительно была малоподходящим объектом для любви: толстая, короткая и экзальтированная. В нее мог влюбиться только слепоглухонемой.

— Тогда убирайся отсюда вон! Дурак.

— Сам дурак! — сказал Денис, просто тая от удовольствия, — ему удалось вывести Михалева из себя четвертый раз за два дня. Это было достижение не из легких.

Он встал, гордо выпрямился и вышел из-за шкафа. Под прямым взглядом его красивых синих глаз Михалев должен был в отчаянии повалиться на колени и просить прощения. Он этого не сделал. Тогда Денис медленно развернулся и спокойным шагом, в полной тишине вышел из павильона.

Только за ним закрылась дверь, как раздался истошный вопль режиссера.

Денис сорвал съемку. Он победил.

***

Денис сидел в маленькой однокомнатной квартирке Сандалова, теплой и уютной, как норка, пил кофе и курил отличные американские сигареты с таким сложным названием, что выговорить его не мог и называл их просто — «те самые».

Сандалов когда-то учился в той же школе, что и Миша Михайловский с Денисом, только на два класса старше. Потом он поступил в театральное училище и был весьма удивлен, увидев однажды в своей альма-матер обоих приятелей. В тот год они поступили на первый курс, и Сандалов стал для них другом и учителем.

Затем все изменилось. Сандалов начал пить, причем уважал в равной степени и водку и пиво, так что через несколько лет из стройного юноши превратился в полного молодого человека, а в скором времени обещал стать тучным дядькой. Характер его — прежде веселый и дурашливый — тоже изменился. Если раньше отсутствие ума Валентин Сандалов прикрывал легкой болтовней, то теперь он больше молчал, а если и открывал рот, то для того, чтобы ляпнуть какую-нибудь дичь или тупо захихикать. И если раньше к Валентину Сандалову — обладателю чудной квартирки на Арбате — с утра до ночи шастали гости, то теперь его посещали лишь Денис с Мишей. Миша — реже.

Сандалов любил Дениса. Только Денис не обращал внимания на его глупость (о которой сам Сандалов уже начинал догадываться), беседовал с ним, пил его кофе и курил его сигареты. Миша, к примеру, приходил со своими сигаретами и беседовать не желал — просто сидел молча и смотрел в окно, на Арбат, а потом вставал, вежливо прощался и уходил. Ну что это за гость? Правда, однажды Сандалов позвонил ему среди ночи, попросил привезти бутылку водки, и Миша привез. Но так же сидел на кухне молча, так же смотрел в окно, на фонари, и на пьяное бормотание хозяина внимания не обращал. Сандалов даже не заметил, как он ушел и когда.

— На... — Валентин подвинул Денису пачку, почувствовав, что тот опять хочет курить.

— Спасибо, — сказал Денис, прикуривая от огонька зажигалки, услужливо протянутой Сандаловым. — Слушай дальше...

Денис рассказывал о своей вчерашней ссоре с Михалевым и о том чувстве удовлетворения, какое испытал в полной мере, выйдя из павильона и за своей спиной услышав михалевский крик ярости и бессилия.

— Знаешь, Валька, это чувство сродни оргазму, честное слово. Я едва удержался, чтобы не вернуться и не насладиться дурацким видом нашего верблюда.

Сандалов засмеялся. Он прекрасно представлял себе, что было бы с Михалевым, если б Денис вернулся.

— Да и Вадя хорош, — продолжал Денис делиться с коллегой своими переживаниями. — Требует, чтоб я в каждой сцене дрался. А я не люблю драться, ты же знаешь.

Сандалов знал. С седьмого класса Миша с Денисом начали посещать секцию самбо, однако Миша прозанимался там четыре года, пока занятия в театральном не стали отнимать слишком много времени, а Денис бросил через четыре месяца. Справедливости ради следует сказать, что потом он ходил на карате и ушу и достиг немалых успехов, так что режиссеры теперь использовали его больше в качестве бойца, чем актера. А он был хорошим актером. На курсе он считался лучшим.

— Я хочу играть, а не драться.

Сандалов опять засмеялся. Ясное дело, актер хочет играть, а не драться. Пусть дерутся боксеры на ринге.

— Что-то мне хреново сегодня... Может, лунное затмение будет?

Сандалов застенчиво улыбнулся — этого он не ведал.

— Или атмосферное давление? — предположил Денис.

Сандалов молчал.

Тогда Денис глубоко вздохнул, затушил сигарету и допил свой кофе.

— Мишка отлично играет в новом спектакле на Бронной. Ты был на премьере?

Сандалов покачал головой, засмеялся — Денис, наверное, пошутил. Как он мог быть на премьере, если он последний год вообще не выходит из дому? Разве что только в магазин.

— Ну ладно...

Денис выговорился, слил в Сандалова все свои негативные ощущения и мог теперь уходить. Что он и сделал, прихватив с собой пачку «тех самых».

Сандалов же только после его ухода понял, что сам за все время визита друга не произнес ни слова. Однако он вовсе не чувствовал себя унитазом, в который сливают дерьмо, а потом спокойно уходят, облегченные. Все было правильно, и все было справедливо, потому что он знал точно, что и Денис любит его, привязан к нему. А отношения между друзьями бывают разные. Денис ведь не виноват в том, что Сандалов практически разучился говорить.

Валентин вернулся на кухню, достал из шкафчика початую бутылку и сел за стол. В окно он видел, как Денис своей летящей походкой шел по Арбату к Театру Вахтангова...

***

Вечером к Денису пришел Михалев. Это было невероятно. Если б Денис выпил вместе с Сандаловым, сейчас он решил бы, что Михалев ему пригрезился, но — нет. Собственной персоной на пороге его квартиры стоял режиссер будущего шедевра. Длинное лицо его было хмуро, зато в руке он держал толстую зеленую бутылку.

Сердце Дениса застучало от волнения. Будь он юным начинающим артистом, он бы засиял как медный таз, однако, наученный горьким опытом (пока что чужим), он не показал виду, а передернул плечами, скривился, демонстрируя, что явление Михалева для него вовсе не чудо и мало ли кто шляется вечерами по его подъезду.

— Денис, ты сорвал съемку, — скрипучим голосом сказал Михалев и шлепнул нижней губой.

— Проходите, — буркнул Денис, отступая.

Михалев вошел и...

— Хэппи бездэй ту ю! — раздался страшный вопль с лестничной площадки.

В квартиру ворвался Менро — актер, исполняющий роль главного героя в будущем шедевре. Он был могуч и прекрасен, его черные цыганские глаза сверкали при любых условиях — будь то спектакль, разговор или пьянка. Он отличался буйным нравом, но успокаивался быстро. Но даже в спокойном состоянии он кипел и бурлил. Он по природе своей был торнадо, пожар, землетрясение. Люди от него очень скоро уставали. Две жены покинули его в рекордно короткие сроки — одна на следующий день после свадьбы, другая через две недели.

Рванувшись к Денису, он обнял его и прижал к себе так сильно, что тот едва не задохнулся.

— Отвали, моя черешня! — Вырвавшись из объятий Менро, Денис одернул свитер, отошел, прислонился к стене. Он не знал, что ему делать с гостями. Настроение его по непонятным причинам все падало, и, возвращаясь домой от Сандалова, он намеревался отвлечься, то есть провести вечер за- компьютером — уже две недели он не мог собраться с силами и закончить очередной рассказ. Теперь было ясно, что работу придется отложить. Если

Михалев достаточно чуток и не станет задерживаться долго, то уж Менро не выкинешь раньше чем часа через три.

— С днем рождения! — торжественно сказал Михалев, улыбнулся и протянул Денису бутылку.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил Денис. — Совсем забыл, что сегодня первое марта. Обычно меня всегда поздравляют в этот день.

— А когда же еще тебя поздравлять? — захохотал Менро, и смоляные кудри его мелко затряслись.

— Первого мая, — ответил Денис. — Мой день рождения — первого мая.

— Как? — опешил Михалев. — Федор, ты мне сказал...

— Федор тут ни при чем. В моем паспорте ошибка. Все друзья и родственники об этом знают, а остальные — нет. Меня и в училище первого марта поздравляли, и в театре... Ладно, раз уж пришли, давайте праздновать.

Денис повел гостей в комнату. Там был страшный бардак. Менро, по обыкновению, сейчас же принялся наводить порядок. Он быстро покидал одежду хозяина в шкаф, вчерашние трусы и носки отнес в ванную, тарелки и чашки со стола — на кухню. Затем, посвистывая, начал мыть посуду.

Михалев вел себя более прилично — он всего лишь расчистил место на диване для себя одного и уселся, положив ногу на ногу. Денис устроился на стуле, напротив режиссера.

— Открой шампанское, — попросил Михалев. Он явно чувствовал себя неловко из-за позднего и ничем не оправданного, как выяснилось, вторжения в чужой дом. Шампанское могло помочь ему оправиться, и Денис, понимая это, не стал медлить — открыл бутылку и налил Михалеву полный фужер. — Спасибо. Послушай, Денис. Давай оставим в стороне наш идиотский спор о твоем бандите. В конце концов, ты можешь играть влюбленность, если тебе так нравится. Я скажу больше — ты имеешь на это право, поскольку это выписано в сценарии и согласовано автором со мной еще до начала съемок. Я сам виноват в том, что другое решение появилось у меня так поздно...

— Отлично, — без энтузиазма сказал Денис. — Значит, будем работать дальше.

— Да, но... Я хотел поговорить с тобой не об этом. Черт, как нелепо вышло! Я хотел сообщить тебе свою новость в качестве подарка на день рождения, а...

— В будний день еще приятнее получить подарок, — вяло улыбнулся Денис. Его совершенно не интересовало, какую новость хочет преподнести ему Михалев. Только ради приличия он готов был его выслушать.

— Я хочу поставить следующую картину по роману Кукушкинса.

Денис вздрогнул.

— Ты знаешь такого писателя?

— Еще бы мне не знать, — буркнул Денис, — когда все вокруг только и говорят о нем.

— Да? — удивился Михалев. — Я слышал о нем только от Саврасова. И в журнале как-то читал о его творчестве.

— Саврасов, моя бабка Владислава, Тоня Антонова, Паша Линник... Всех не перечислишь. Надоели они мне со своим Кукушкинсом.

— А ты читал хоть один его роман?

— Читал все четыре. Мне тоже нравится, как он пишет, но чтобы от восторга писать кипятком — нет уж, меня увольте.

— Ты не в настроении, Денис. Так вот что я хотел тебе предложить...

— Главную роль в картине по роману «Три дня в апреле»?

— Правильно, — снова удивился Михалев. — Откуда ты знаешь?

— Нетрудно догадаться, — усмехнулся Денис. — Первые два романа некинематографичны. Третий — эпос. Он годится для сериала, а сериалы вы не ставите. Ну а четвертый, про инвалида, самое то.

— Тебе бы сыщиком работать.

— У меня много талантов.

— Так ты согласен?

— Не знаю, Антон Алексеевич. Надо подумать.

— Что тут думать? — возмутился Менро, появляясь в комнате с горой вымытых тарелок. — Тебе такую роль предлагают, а ты кочевряжишься!

— Да не кочевряжусь я, Федя. — Денис рассердился. — Ты читал этот роман?

— «Три дня в апреле»? Вчера закончил. Классная вещь.

— Возможно. Но для того чтобы сыграть этого инвалида, надо душу из себя вывернуть... Я слишком дорожу своим здоровьем и не хочу по окончании съемок загреметь в психушку.

— Знаешь, Денис! — воскликнул Менро негодуя. — Первый раз слышу от актера такую ерунду! Да любой за счастье почел бы эту роль сыграть! Вот я...

— А я — не любой! — резко ответил Денис. — И уж тем более я — не ты.

Менро с грохотом поставил тарелки на стол и, поджав губы, пошел на кухню за чашками.

— Напрасно ты так, Денис, — осторожно сказал Михалев. — Федя прав...

— Знаю. Знаю. Федя, конечно, прав, но... Поймите, Антон Алексеевич, я... Я не совсем актер. По сути я другой. Мне трудно...

— Подожди, пожалуйста! — Михалев заволновался. Он понял, что сейчас Денис абсолютно искренен. — Я слышал, что ты пишешь рассказы. Может, в этом все дело? Может, эта профессия тебя привлекает больше?

— Понятия не имею. — Денис начал успокаиваться и уже успел пожалеть о том, что вот так вдруг, ни с того ни с сего, выдал почти что постороннему человеку свою маленькую тайну.

— Что же, тогда тебе действительно необходимо хорошо подумать, прежде чем принять мое предложение. Но и не отклоняй его пока. Договорились?

— Договорились. — Денис с облегчением вздохнул, допил шампанское и налил себе еще. — Федя! Брось все! Иди шампанское пить!

Менро, который никогда не обижался дольше пяти минут, явился с улыбкой до ушей.

— А что, братцы, не сбегать ли мне еще за одной бомбой?

— Безусловно, — серьезно сказал Михалев и вопросительно посмотрел на Дениса.

— Безусловно, — улыбнулся Денис. — Коль уж сегодня мой день рождения...

Менро радостно захохотал и пошел за шампанским.

Глава пятая

Итак, мое утро началось с того, что я уснула. А когда проснулась — около двух часов, — уже вовсю шел день, который запомнится мне навсегда.

Это был выходной. Я встала, прошлась по квартире в надежде обнаружить Петю или Люсю, но дома никого не было. Я вспомнила, что ночью, когда мы с Петей пили на кухне чай, он сказал, что генеральная уборка отменяется и завтра они с Люсей идут в музей. А если уж эта милая супружеская пара собралась в музей, то раньше вечера они оттуда не явятся. Жаль. Мне хотелось с кем-нибудь поговорить о съемках, о режиссерских находках Вади, о своем отношении к Пульсу и Невзоровой, которые начали не на шутку меня раздражать. И если Пульс довольствовался тем, что действовал мне на нервы одним своим видом, то Невзорова выдумала вдруг, что я непременно должна ей сочувствовать, и теперь постоянно апеллировала ко мне в своих ссорах с Вадей. Галя — Вадин ассистент — была женщиной многоопытной и ловко уклонялась от невзоровских слез и объятий. Мне же этому только предстояло научиться. А пока приходилось стоять, словно кариатида, и поддерживать рыдающую артистку. Представляю, какой при этом глупый вид у меня со стороны.

Поболтавшись по квартире, я пришла на кухню и сделала себе завтрак. Потом, предварительно прикрыв форточку, чтобы не забрался вор по кличке Кулек, отправилась в ванную совершать утреннее омовение.

Стоя под душем, я думала о Денисе. Последнее время с ним творится что-то странное. Он стал нервным, замкнутым. Такое впечатление, что он находится на перепутье и не знает, как дальше сложится его жизнь. Так — или примерно так — было со мной, когда я решила уйти с дневного и устроилась работать. Не понимаю, что на меня тогда нашло. Моя студенческая жизнь вполне меня устраивала, но поговорив однажды с полузнакомым парнем, который переводился на заочный, я потеряла покой. То, чем я живу, стало казаться ненужным, инфантильным; то, о чем я беседую с приятелями, стало казаться просто глупым. Одна мысль поселилась в моей голове — пойти работать — и потом сверлила без остановки, пока я не пришла в деканат и не решила этот вопрос. На все про все у меня ушло два месяца, и все эти два месяца я пребывала в таком же состоянии, в каком ныне пребывает Денис.

Если б я знала, как ему помочь, я бы помогла. Но я не знала. А навязываться человеку, если он ни о чем не просит, мало того — ни о чем не рассказывает, по-моему, просто неприлично. Благими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад. Не хочу в ад.

Единственное, что я могла сделать, — это поговорить с Мишей. Миша — его друг. Он наверняка в курсе того, что происходит с Денисом. Еще можно бы было позвонить Сандалову. Сама я с ним не знакома и никогда его не видела, но знаю от Саврасова, что Денис ходит к нему довольно часто и вроде бы очень мило к нему относится. Надеюсь, что и Сандалов относится к Денису мило.

Подумав, я решила, что звонить Сандалову не буду. Он может послать меня подальше и правильно сделает. Кто я такая Денису? Никто. Так, юная подружка его бабки, дочь именитого художника Павла Антонова и сестра пока еще не очень именитого психотерапевта Петра Антонова. Моего отца Денис лично не знал, а с братом знаком поверхностно — виделись раз или два в доме Мадам, на каких-то праздниках. Так что для его друга Сандалова я — ноль без палочки.

А вот с Мишей поговорить можно. И даже нужно.

Я вышла из ванной, сбросила полотенце на стул в прихожей и пошла на кухню завтракать. Только я успела доесть яичницу, как затрезвонил телефон. На проводе был Петя. Так я и знала.

— Тоня, прибери в своей комнате, книги положи на полку, почисти свои ботинки, полотенце не бросай на стуле, а повесь на веревку, лучше на балконе. Ты позавтракала?

— Да, — ответила я недовольно. Сейчас он спросит, что я ела, а потом скажет, чтобы помыла за собой посуду. Удивительная бестактность.

— Что ты ела? Опять яичницу? В холодильнике есть колбаса и сыр. Не забудь помыть за собой посуду.

— Ладно.

С ним лучше не спорить. По телефону он очень занудный. Телефонная трубка меняет его совершенно. На самом деле из него обычно слова не вытянешь, а стоит ему набрать номер, как начинает распространяться о чем-то совершенно ненужном. А еще врач, а еще психотерапевт.

Распрощавшись с братом, я посмотрела в окно. Погода была так себе, не тепло, но и не холодно. Мне стало жалко выходной, который скорее всего истрачу на телевизор и болтовню по телефону. Поэтому я быстро собралась (посуду мыть не стала, полотенце убирать со стула тоже не стала, книги оставила в коридоре, ботинки решила вымыть в луже у подъезда), высушила волосы феном и поехала к Мадам. Беседы с ней меня облагораживают, ну а книги я могу и дома почитать, перед сном. Что я всегда и делаю.

***

У Мадам я, конечно, застала Саврасова. Он обрадовался мне. А я — ему.

Мадам была в миноре. Она улыбнулась мне с такой печалью, что у меня сжалось сердце. Я жалею старух. Жизнь прожита, и им остаются только воспоминания да забота о хлебе насущном. Может, в моих устах такое высказывание звучит цинично, но, могу уверить, только звучит. Я действительно так думаю и так чувствую. Хотя такая старуха, как Мадам, может гордиться прожитой жизнью. От отца и от Саврасова я знаю, что она преподавала французский в институте, прошла войну, была трижды ранена, награждена орденами и медалями, вырастила двоих детдомовских, один из которых умер, а второй ее бросил, написала несколько книг о поэтах Серебряного века... Конечно, в двух фразах не расскажешь жизненный путь семидесятисемилетней женщины, даже если просто перечислять...

Мы сели на кухне и, переглянувшись с Саврасовым, стали веселить нашу Мадам историями о съемках. Минут через тридцать, когда настроение хозяйки явно поднялось, мы перешли в комнату и там, в честь прихода весны, Мадам достала большую бутылку какого-то дорогого красного вина, подаренного ей Денисом на Рождество. Тогда она себя неважно чувствовала и вино пить не стала. Теперь пришел его черед.

Только Саврасов разлил вино (мне — наравне с собой и Мадам), как явились Миша с Денисом. Кажется, оба были слегка навеселе. Они принесли торт и букет гвоздик. Торт Денис сунул мне, видимо, подразумевая, что я должна отнести его на кухню и нарезать, а цветы Миша торжественно вручил Мадам. Он поздравил ее с наступлением весны, но так витиевато, что, как и Бендер в свое время, запутался и не смог закончить речь.

Нарезая торт, я ворчала, как старая бабка. Я была очень недовольна тем, что войду в комнату позже всех и вина мне, наверное, опять не достанется. Оставалось только надеяться, что Миша и Денис достаточно хорошо воспитаны и не станут пить из моего бокала.

Небольшое удовлетворение я получила от того, что торт развалился под ножом на куски и крошки. Будут знать, как посылать меня на кухню.

Я вывалила груду торта на блюдо и понесла его в комнату. Там я застала такую картину: Денис пил вино из моего бокала и вяло листал последний роман Кукушкинса; Мадам спорила с Мишей о статье «Вдали от Иудеи» и в доказательство своей правоты (уж не знаю, что именно она доказывала) трясла перед Мишиным носом каким-то журналом с яркой обложкой; Саврасов прислушивался к их спору, но сам загадочно молчал. Подозреваю, что ему просто было нечего сказать.

— Тоня!

Саврасов снова мне обрадовался, даже помахал рукой — так, словно мы давно не виделись. Но радость быстро сменилась разочарованием, стоило ему узреть руины торта на блюде.

— Это торт? Фи! Какой некрасивый, — грустно сказал Саврасов и помог мне поставить блюдо на стол, около вазы с гвоздиками.

— Тоня, что ты сделала? — спросил Миша, брезгливо глядя на торт.

— Тоня, тебя не учили пользоваться ножом? — Это внесла свой вклад в мое воспитание Мадам.

И только Денис не стал меня попрекать. Он посмотрел на торт, улыбнулся и сказал:

— Так еще вкуснее. Я не люблю торты, потому что они состоят из слоев, а тут все перемешалось. Молодец, Тоня.

Я, обидевшаяся было из-за нападок Миши и Мадам, сразу же растаяла и тоже улыбнулась Денису. Чуткий, милый...

Однако ничто не вечно под луной. И моя радость от ласковых слов Дениса испарилась, когда я вспомнила, что он пьет мое вино. Нахмурившись, я указала ему на бутылку и предложила налить мне в другой бокал, раз уж он взял мой. Денис не стал спорить. Радость вернулась в мое сердце. Все было хорошо: торт, Денис, вино... Было бы, правда, еще лучше, если б я была уверена, что не явится Пульс.

Мы говорили о чем-то, смеялись, шутили, и вдруг Саврасов, непонятно к чему, выдал совершенно удивительную вещь. Сначала он сказал:

— Кукушкинс — гений. Это ясно.

Я заметила, что при этих словах Миша чуть поморщился.

— Но вот что интересно, друзья... На днях я случайно встретил знакомого редактора. Он работает в издательстве, которое выпускает Кукушкинса.

— В «Корме»? — спросил Денис.

— Именно. Я знаком с этим редактором уже лет пять — он раньше подвизался на «Мосфильме». Давно хотел ему позвонить и расспросить о нашем с вами любимом прозаике, да все никак не мог собраться. И вот — встретил. Естественно, тут я не растерялся и засыпал его вопросами. И что же он мне ответил? Он понятия не имеет, кто такой Кукушкинс на самом деле. Он никогда его не видел. И никто в их издательстве его не видел. Рукопись его первого романа «Биография суки» (простите, Мадам, прости, Тонечка) главный редактор «Кормы» нашел почти четыре года назад на столе своей пассии. Теперь уже бывшей пассии. Она отправилась в магазин, а он ждал ее в комнате. От нечего делать стал смотреть журналы у нее на столе. Среди журналов и лежала рукопись в обыкновенной белой картонной папке. Роман захватил главного редактора с первых же строк. Пришла пассия, и он спросил ее, кто оставил здесь рукопись. Она сказала, что не имеет понятия. Мол, три дня подряд у нее были гости, отмечали Новый год, и кто из них забыл свое произведение, она не знает. Во всяком случае, уж точно никто не звонил и не искал его.

Главный редактор испросил разрешения взять рукопись с собой. Пассия не возражала. Роман пролежал в «Корме» семь месяцев, а его автор так и не объявился. Тогда главный редактор решился его издать. Вот и все.

— Как все? — возмутилась я, потрясенная такой загадочной историей. — А гонорар кому достался?

— Не знаю... — растерянно сказал Саврасов. — Как-то не подумал об этом.

— Михаил Николаевич, звоните сейчас же вашему приятелю, — решительно заявила я. — Нельзя оставить этот вопрос открытым. А вдруг несчастный Кукушкинс сидит без денег и умирает с голоду?

— Хм, — сказала Мадам. — Хм... И вот еще что... А как в «Корму» попали следующие романы Кукушкинса?

— И об этом не спросил, — расстроился Саврасов и осторожно постучал себя кулаком по лбу. — Сейчас позвоню. Где-то тут должен быть его телефон...

Он достал потрепанную записную книжку и принялся ее листать. Денис громко, можно сказать, вызывающе вздохнул. Миша зевнул — он был более деликатен и потому прикрыл рот ладонью. Им было скучно. Эх, молодежь! Не то что мы, старая гвардия.

Я всегда причисляю себя к старой гвардии. Нам интересно вместе. Общество Мадам и, к примеру, Саврасова мне нравится больше общества моих однокурсников и подружек. Хотя иногда и с ними бывает весело.

Наконец Саврасов отыскал нужный телефон и, пододвинув к себе допотопный аппарат Мадам, набрал номер. Мы затаив дыхание ждали. Мы — это Мадам и я. Денис мигнул Мише, и они вышли. Видимо, отправились на кухню пить чай. Они давние и добрые приятели, во многом похожи. В нелюбви к Кукушкинсу уж точно. Но хоть ради приличия могли бы подождать, пока Саврасов поговорит с редактором.

— Валентин Изотович? Это Саврасов. Угу. Нет. Угу. Нет. Я вас вот о чем забыл спросить прошлый раз, вы уж простите... Кто получает гонорар Кукушкинса?

Далее Саврасов долго молчал, слушая собеседника и время от времени вставляя междометия. Затем он любезно поблагодарил редактора и распрощался с ним.

— Ну? — в один голос спросили мы с Мадам.

— Значит, так. — Саврасов, вполне довольный, повернулся к нам. — Через месяц после того, как вышел первый роман Кукушкинса, главному редактору позвонила женщина и сказала, что автор — она, а Кукушкинс — ее псевдоним. Она хотела получить гонорар. Главный редактор спросил ее, о чем роман, — она ответила; он заговорил с ней о героях — она ответила; он схитрил, обронив между делом, что рукопись ему прислали по почте, — она сказала: «Нет, я забыла ее у Тамары»... Все сходилось. Видимо, роман действительно написала она. На другой день она пришла подписывать договор задним числом. Очень странная женщина, плохо одетая, нервная, неопределенного возраста...

— Постойте, — сказала я. — А как насчет того, что ваш приятель «никогда не видел Кукушкинса и никто в издательстве его не видел»?

— Ах да, — сказал забывчивый Саврасов. — Прошу прощения. Тогда, в первую встречу с этой женщиной, у главного редактора появились некоторые сомнения по поводу ее авторства. Во-первых, в договоре она написала «Кукушкин», а не «Кукушкинс», и главный редактор сам указал ей на эту неточность, мягко говоря. Во-вторых, в беседе она показала себя далеко не лучшим образом, а роман был написан человеком несомненно умным и образованным. И в-третьих, когда она писала расписку, где обещала принести следующую вещь только в «Корму» и к определенному сроку, то сделала несколько грубых грамматических ошибок, в рукописи же ошибок не было вовсе. Тогда главный редактор припер ее к стенке и прямо спросил: кто действительный автор этих произведений? Кто же этот самый Кукушкинс? Она отказалась отвечать наотрез. Но сказала, что является представителем Кукушкинса, и если издательство хочет сотрудничать и дальше, то пусть оставят ее в покое. И главный редактор отпустил ее с миром. А потом она принесла «Предисловие к роману». А потом — «Извне», и не так давно, в начале ноября, — «Три дня в апреле». Теперь все.

— Вот так история, — покачала головой Мадам.

— Надо было проследить за ней и узнать, кто она такая, к кому ходит...

— Ну что ты, Тоня, — улыбнулся Саврасов. — А если бы она пошла к Кукушкинсу через месяц или два, а то и через полгода? Или вообще не пошла бы, а просто позвонила ему по телефону? Да и кому это надо? «Корма» получает романы Кукушкинса и вполне этим удовлетворена. Тем более что гонорар они ему (или ей) выплачивают небольшой... Есть ли смысл искать такого нетребовательного автора?

Тут с кухни вернулись Миша с Денисом, и Денис, прижав руки к груди, попросил сменить тему. Он хотел рассказать о своей работе у Михалева. Тему сменили...

...Потрясающе! Михалев хочет снимать фильм по Кукушкинсу! И главную роль в будущем фильме предлагает играть Денису! Нет, все же я — умница. Я всегда относилась к Михалеву с уважением и симпатией, несмотря на все происки Вади и сплетни ассистентов. Он талантлив, я в этом ни на минуту не сомневалась.

Саврасов и Мадам тоже искренне радовались за Дениса, и поэтому легко себе представить наше удивление, нашу растерянность, когда Денис в ответ на поздравления заявил, что скорее всего отклонит предложение Михалева. Даже Миша, который до того сидел, совершенно равнодушный ко всему, и бездумно смотрел в стекло серванта, удивился, повернул голову к Денису.

Я в отчаянии всплеснула руками.

— Ну почему же, Денис? Ведь ты — замечательный артист! Неужели тебе хочется всю жизнь играть эпизоды?

— И правда, Денис, — спокойно сказала Мадам. — В прошлый раз ты отказался от прекрасной роли в Театре Вахтангова, а в позапрошлый...

— Ах, оставьте, — капризно ответил Денис, отворачиваясь от всех нас.

Эти артисты... Порой они как дети, честное слово. И порой, должна признаться, меня это сильно раздражает.

Миша развернулся к Денису и пристально посмотрел на него. Он гипнотизировал его, как кобра, до тех пор, пока Денис не оглянулся. Наткнувшись на Мишин взгляд, он сморщился и снова попросил сменить тему.

— Нет, — сказал Миша твердо. — Перебьешься.

— Я не хочу играть инвалида! — вскричал Денис.

Мне стало его жалко. Два красных пятна вспыхнули на его щеках, глаза заблестели. Похоже, он был расстроен всерьез. Расстроен и рассержен. Миша не хотел этого понимать.

— Ты просто ленив, друг мой, — усмехнувшись, сказал он.

Денис вдруг успокоился.

— Да, я ленив. Ну и что?

Тут и Миша махнул рукой. Он встал, подошел к окну, оперся руками на подоконник. Огромный, великолепный... «Шикарный экземпляр», — сказала как-то про него моя подружка Валя Скокина. Она видела его однажды в метро, в моем обществе, и потом недели три не давала мне покоя: все приставала, чтоб я ее с ним познакомила. Я предложила Мише, но он не захотел. Объяснил это тем, что в данный отрезок времени не расположен к новым знакомствам.

— Солнышко светит, — задумчиво произнес Миша, глядя куда-то вдаль, в чистое серое небо. — Весна, воздух свежий, говны оттаивают... Почему бы нам не пойти погулять?

Мадам отрешенно улыбнулась, уверенная в том, что Миша шутит и на самом деле не собирается тащить всех гулять.

— Ми-и-ша, — обиженно протянул Денис, уловив в тоне друга нечто свое, задевающее его лично. — Ну брось...

Миша не оборачиваясь пожал плечами.

— А давайте выпьем вина! — бодро сказал Саврасов, уже минут пять ерзавший в кресле, — он страшно переживал, когда в нашем маленьком коллективе назревали конфликты.

— Там его уж и не осталось, — вяло пробормотала Мадам.

Что-то ее настроение опять упало. Нет, не нравятся мне в последнее время мои друзья.

— Я схожу, куплю пару бутылок, — мужественно заявил Саврасов, не поднимаясь, впрочем, с места.

Я искренне им восхищаюсь. Ради своих товарищей он готов на настоящие подвиги. Вот пожалуйста: собрался покупать две бутылки вина! Для него такие траты подобны предынфарктному состоянию. Если он прикупит к вину еще хотя бы банку пива — все, ему конец.

Миша повернул голову, оглядел нас. Он улыбался. Не натянуто, не фальшиво. Кажется, ему стало смешно — напряженное лицо скупого рыцаря Саврасова, моя растерянная физиономия, надутый Денис... Все мы в этот момент представляли собой этакую скульптурную группу олигофренов. Кроме Мадам, конечно. Но ее с нами, можно сказать, и не было: она погрузилась в свои мысли и вряд ли слышала что-либо последние минуты три.

Я смотрела на Мишу с восторгом. Как жаль, что я влюблена не в него. С ним было бы проще, потому что он и сам проще. Так мне кажется. Но сердцу не прикажешь. Я ложусь с мыслями о Денисе и встаю с мыслями о Денисе. О Мише думаю лишь от случая к случаю, да и то лишь как о друге и хорошем парне. Ну и конечно, я восхищаюсь его красотой, его талантом и чудесным нравом.

— Я сам схожу, — сказал он, легкой походкой пересек комнату и вышел в коридор.

Денис побежал за ним.

Вернулись они с тремя бутылками такого же вина, какое мы пили, а к нему купили связку бананов, большой ананас и коробку моего любимого грильяжа.

Мы с Мадам стали накрывать на стол, Саврасов полез в шкафчик за штопором, Миша пошел на кухню — резать ананас. Денис, как обычно, уселся в кресло и с умиротворенной улыбкой обозревал нашу суету. Когда все было готово и мы приготовились отмечать наступление весны, раздался звонок в дверь.

Это, конечно, был Пульс. Учуял грильяж, бляха-муха... Обычно я не ругаюсь — соблюдаю, так сказать, чистоту русского языка, — но тут просто не выдержала. Да что такое, в самом деле! Могу я хоть раз в жизни съесть коробку грильяжа одна?

Незваный гость прошел в комнату, любезно поздоровался со всеми, кроме меня, и плюхнулся на стул. Его противные глазки тут же зашарили по столу и, естественно, наткнулись на грильяж. Я застонала. Миша наступил мне на ногу — слишком воспитанный он, право слово. Пульсу на мои стоны наплевать.

Саврасов разлил вино (несмотря на мой пристальный гипнотический взгляд, мне — чуть меньше, чем остальным). Я опять застонала, и тут уже мне на ноги наступили с двух сторон — Миша и Мадам. С трудом я удержалась, чтобы не встать гордо и не выйти из комнаты.

В первые же пять минут мы с Пульсом съели весь грильяж. Он на две конфеты больше, чем я. У него пасть шире...

Вот примерно в таком роде я злобствовала около получаса, пока мы не допили все вино и мое настроение не улучшилось в связи с уходом Пульса. Потом, когда за ним захлопнулась дверь, Мадам прочитала мне небольшую лекцию о правилах поведения. Я выслушала ее вполне благосклонно и даже согласилась с ее утверждением, что в гостях надо вести себя прилично. Потом... В общем, вроде бы все было как обычно. Мысли мои путаются, потому что этот день запомнился мне прежде всего страшным событием, которое произошло позднее, а прочее отложилось в памяти только фрагментарно.

Домой я вернулась около половины восьмого. Петя с Люсей уже давно были дома, смотрели «Новости» и на мое появление не обратили внимания.

Мое полотенце висело на балконе. Вся посуда была вымыта. Книги аккуратно сложены на полке. Только в комнате моей никто прибираться не стал. Я пообижалась немного — минуту или две, — затем взяла новый журнал и свалилась на диван. Где-то в середине какого-то нудного рассказа я уснула. А проснулась с первым утренним лучом оттого, что мой брат Петя осторожно тряс меня за плечо и негромко говорил: «Тоня, Тоня, проснись... Звонила Владислава Сергеевна... Произошло ужасное несчастье... Мишу убили...»

Глава шестая

Вадя отпустил меня домой через час после начала съемки. Толку от меня все равно не было. Я еле ноги передвигала, а хлопушка мне казалась такой тяжелой, словно была сделана из железа.

Я не нашла в себе сил даже для того, чтобы сразу уехать со студии. Сначала поплелась в кафе, купила стакан сока и сидела с ним какое-то время, глядя в мутную желтизну у донышка. Каждый миг, как наваждение, мне виделся Миша. Однажды даже послышался его голос. Я вздрогнула, быстро обернулась, но... это говорил оператор из ми-хал евской группы. Говорил о Мише... Я не могла этого слышать. Хорошо, что тут пришел Саврасов. Наверное, он единственный сейчас человек, который не тяготит меня.

Он взял себе чашку кофе и сел рядом со мной. Кажется, его снова мучила одышка. Я мельком взглянула на него. Так и есть. Лицо красное, глаза мутные, на лбу — капельки пота, рот полуоткрыт.

— Вам плохо, Михаил Николаевич? — тихо спросила я.

— Да, мне плохо, — сипло ответил он. — Мне очень плохо, Тонечка. Я сегодня всю ночь не спал. Как чувствовал...

— Вы бы поговорили с Вадей... Может, он и вас отпустил бы.

— Я говорил. Он сказал, что не имеет права отменять съемку. Я у него один остался. Ну и Пульс еще. Денис в шоке — он вообще сегодня не пришел ни к нам, ни к Михалеву. Мадам вызывала ему врача... Людочка в истерике — тоже не пришла...

Такая длинная речь далась Саврасову с трудом. Последние слова он уже выдохнул, после чего допил кофе и надолго замолчал.

Тут только я вспомнила, что Миша — его племянник. Боже, до чего Вадя иногда невозможен... Отпустил Дениса и невротичку Невзорову, а пожилого человека, родственника погибшего...

Я впервые подумала о Мише как о погибшем. И впервые у меня мелькнула мысль, что этого просто не может быть. Вчера он был жив, здоров и даже весел — неустойчивое настроение Мадам поправилось после того, как Миша рассказал несколько забавных историй о репетициях нового спектакля и еще пару анекдотов. Мы все хохотали до слез...

Наверное, Саврасов вспомнил то же самое. Руки его вдруг задрожали. Он достал носовой платок и уткнулся в него.

— Михаил Николаевич, — сказала я, — плюньте на Вадю. Поехали домой.

Он покачал головой. Он слишком ответственный. Это, конечно, хорошо, но бывают такие случаи, когда надо прежде подумать о своем здоровье, а не о работе.

— Поехали домой! — сердито повторила я.

Я была готова схватить его за рукав и потащить за собой к выходу.

Он поднял глаза и посмотрел на меня. Нет, мое сердце не могло выдержать этого взгляда. Я махнула рукой:

— Делайте как знаете...

Оставив Саврасова в кафе, я ушла со студии и поехала домой.

В середине пути мне вдруг пришла в голову мысль, что нашей Мадам тоже наверняка сейчас очень плохо и не следовало бы в такой день оставлять ее одну.

Я эгоистична, но в меру, поэтому, постояв немного в переходе метро, я поборола желание ехать домой и направилась к Мадам.

Мне повсюду мерещился Миша. В каждом высоком мужчине я видела его, всматривалась в лицо и тут же отворачивалась, наткнувшись на равнодушный взгляд чужих глаз. Я вспоминала его голос, его походку, его улыбку, его жесты; я начинала приходить к мысли, что потеряла близкого человека. Может быть, если бы не его гибель, я никогда бы этого не поняла, но теперь... Теперь, когда я точно знаю, что Миши больше нет, я...

Слезы хлынули ручьем. Я вышла из метро и села на скамейку. Нужна ли я Мадам в таком ужасном настроении? Скорее всего это ей придется меня утешать, а не мне — ее... Вот если бы там был Денис... Он сильный человек, и он, конечно же, справился бы с двумя рыдающими тетками, — но Денис у себя дома, пьет успокоительное... Все-таки Миша — его ближайший товарищ. Вот если бы погиб Пульс или, на худой конец, Невзорова, он бы вполне смог нас утешить. Хотя тогда я не стала бы рыдать.

Греховные мысли... Я быстро испросила у Создателя прощения, поднялась со скамьи и пошла к дому Мадам. По дороге купила двести граммов драже и бутылку пива. Так я собиралась помянуть Мишу.

***

Мадам я застала в крайне подавленном состоянии духа. Она молча открыла мне дверь, тяжело развернулась и отправилась в комнату. Сегодня впервые я увидела в ее руке тросточку — видимо, несчастье так подкосило нашу бедную старуху, что она все же прибегла к помощи ненавистной ей «клюки».

Я разделась и прошла следом за ней. В комнате я села в кресло, открыла бутылку и налила в стакан, который всегда стоял на журнальном столике.

— Он пыльный, — тусклым голосом сказала Мадам.

— Ничего.

Я сделала пару глотков, намеренно громко чмокая, чтобы соблазнить пивом Мадам.

— Налей и мне немного. — Она протянула руку к шкафчику, достала стеклянную пивную кружку. — Хватит. Спасибо.

Несколько минут она молчала, пробуя пиво. Молчала и я. Вовсе не из вежливости — напротив, я полагала, что как раз правила приличия требуют, чтобы я развлекала старушку легкой беседой, — а потому, что не знала, что сказать. Такого со мной давно не случалось. Очень давно.

Я мучительно подыскивала подходящую тему для разговора, однако все темы так или иначе оказывались связанными со смертью либо с театром, а и то и другое сразу напомнило бы ей о Мише. Вот так всегда: в нужный момент на ум приходит только самое ненужное.

Но Мадам заговорила сама.

— Мне опять сегодня звонила та нервная женщина, — сказала она тихо.

Я насторожилась. В свете последних событий нервная женщина могла ляпнуть что-нибудь существенное... Только я об этом подумала, как мне в голову пришло удивительное открытие: а ведь я так и не знаю, как погиб Миша. Отчего и почему? Был ли то несчастный случай или же... Или же чей-то злой умысел?

Мадам, я уверена, знала ответы на многие вопросы, но тревожить ее сейчас я не хотела. Может, попозже...

— И что сказала? — спросила я как можно равнодушнее. — Снова про змею?

— Да. «Змея, — сказала она, — которую вы пригрели, обвилась вокруг Мишенькиной шеи и задушила его. А скоро и меня задушит...»

— Брр... — поежилась я. — Она, видимо, не в своем уме?

— Безусловно.

— А... Гм-м-м... Это...

— Ты хочешь знать, Тоня, как погиб Миша? — с полуслова, как всегда, поняла меня Мадам.

Я кивнула.

— Нет, он не был задушен. Ему... проломили голову.

— Кто?

Это короткое слово я не произнесла, а каркнула, так как у меня в какую-то долю секунды перехватило горло. Все происшедшее, до этого все же казавшееся мне нереальным, постепенно прояснялось и, увы, становилось явью. Но я все равно не хотела представлять себе Мишу с проломленной головой, поэтому, справившись со своим богатым воображением, отогнала прочь жуткие картины и в упор посмотрела на Мадам.

— Ах, Тоня, откуда же я знаю...

— А как... как это случилось?

Я уже овладела собой — мне даже удалось вымолвить эту фразу вполне приличным ровным голосом.

— И этого точно не знаю...

Но постепенно я выудила из Мадам то, что ей было известно.

Итак, после того как наш милый вечер закончился, Миша с Денисом решили продолжить его в другой компании. Для этого они пошли к Мише домой и оттуда позвонили пятерым своим друзьям. Явились все. Мало того, двое из приглашенных притащили с собой по приятелю, и в итоге вместе с Мишей и Денисом в квартире оказалось девять человек. Начали пить (в этом месте Мадам горестно вздохнула, покачала головой и чуть поджала губы — она не одобряла подобного времяпрепровождения). Водки было много, а закуски мало, так что часа через три все были сильно пьяны. Когда они разошлись — Мадам не знала. Знала только, что около двух часов ночи сосед из квартиры напротив обнаружил, что Мишина дверь приоткрыта. Он зашел туда и в комнате нашел Мишу...

Вот вкратце то, что поведала мне Мадам. Она, в свою очередь, узнала это от Дениса, а Денис — от милиции. Его разбудили под утро и потребовали объяснений. Он рассказал что мог, а они в ответ любезно сообщили ему о соседе...

— Это он! — убежденно сказала я, выслушав Мадам.

— Кто?

— Сосед, кто же еще? Миша как-то рассказывал мне, что он — бывший афганец. Ну, воевал в Афганистане, значит. Вот он и убил Мишу.

— То-оня... — простонала Мадам. — Ну зачем же соседу убивать Мишу?

— Ни у кого не было причины его убивать. А сосед, наверное, рассердился на него за то, что Миша пнул ногой его собаку.

— Во-первых, — терпеливо принялась разъяснять мне Мадам, — Миша никогда не стал бы пинать собаку. Он никого не стал бы пинать. Неужели ты так плохо знаешь Мишу? Во-вторых, у соседа, может, и не было никакой собаки. Ты судишь о нем по своему соседу и его коту с ужасной кличкой Пакет.

— Не Пакет, а Кулек, — машинально поправила я, хотя мысли мои были заняты совсем другим.

— Пусть Кулек... Боже, Тоня, о чем мы говорим?

— А если не сосед, тогда кто? — Я игнорировала ее риторический вопрос — дело прежде всего.

— Не знаю! — отрезала Мадам и отвернулась от меня.

Я задумалась. Если сыщики приходили к Денису, значит, убийца еще не установлен. Вероятно, они хотели узнать подробности пьянки и таким путем вычислить злоумышленника.

— Владислава Сергеевна! — обратилась я к надувшейся Мадам. — А для чего вы вызвали Денису врача? Он в шоке от убийства или ему просто плохо после вчерашнего возлияния?

— Ты цинична, — грустно сказала Мадам. — Но, как это часто с тобой бывает, совершенно права. Денис слишком много выпил, а сердце у него неважное, ты же знаешь...

— Ясно. Значит, я могу сейчас позвонить ему и кое о чем спросить?

— Ой, не надо! — испугалась Мадам. — Ты извини, конечно, Тонечка, но порой ты несколько бестактна, и я боюсь...

— Напрасно боитесь. Я буду сама деликатность. Вот увидите.

— Звони, — пожала узкими плечами Мадам, поднялась с кресла и, опираясь на палку, ушла на кухню.

А я набрала номер Дениса. Раньше я только однажды звонила ему (все же мы не так близки, чтобы я позволяла себе названивать ему когда хочу): Вадя решил перенести съемку с натуры в павильон, и я должна была сообщить об этом артистам, занятым в съемке. Так что звонила я ему по необходимости. И, со своей способностью запоминать номера телефонов, тут же внесла в память номер Дениса. Хотя нет, лукавлю — я твердила этот номер весь день, даже переложила его на музыку Чайковского и потом с удовольствием напевала...

— Да...

Какой тихий голос... Совершенно не похож на обычный ровный баритон Дениса.

— Денис, это Тоня. Здравствуй.

— Тоня... Извини, я не могу сейчас говорить. У меня... — Он запнулся, но всего на секунду. — У меня гости.

— Ладно, пока, — сказала я и повесила трубку.

Ни за что не поверю, что в такой день Денис будет принимать гостей. Вероятно, у него опять милиция.

Я пошла на кухню и сообщила об этом Мадам. Она покачала головой. Что она имела в виду — не знаю. Может, жалела Дениса, а может, была расстроена нетактичным поведением милиционеров.

Мадам сидела и молчала. Я физически чувствовала волны депрессии, исходящие от нее. Это было невыносимо.

Вдобавок наше общее настроение еще более портила погода: за окном потемнело, подул сильный резкий ветер с каплями дождя; в щелях форточки засвистел сквозняк. Я смотрела на улицу и ощущала себя опустевшей до самого дна души, если у души есть дно. Примерно в такой пустоте был сейчас Миша. Но только если я еще вернусь в мир живых, то он — уже никогда.

Это слово «никогда» ужасало меня и раньше. Я никак не могла его осознать. Я ассоциировала его с небытием и пыталась сравнивать мое будущее небытие с моим же прошлым, то есть со временем, которое было до моего рождения, — в первом меня не будет, а во втором не было. Но эти тождественные понятия, разделенные моей жизнью, не связывались между собой, так как у прошлого небытия не было начала, зато был конец (мое появление на свет), а у будущего было одно начало. Поэтому будущее меня всегда пугало.

Прохожие, идущие и бегущие по улице, своим постоянным движением втянули меня в круговорот тоскливых мыслей и не менее тоскливых чувств. В данный момент меня угнетало все вокруг: тонкий бледный лик Мадам, тусклый свет кухонной лампочки, серый день за окном, ветер с брызгами дождя... Пора было с этим кончать.

— Не могу бездействовать, — сказала я наконец. — Так мы все в психушку попадем. Давайте чем-нибудь займемся.

Она подняла на меня глаза, блеклые, серые, как последнее осеннее утро.

— Чем?

— Чем угодно. Хотя бы в карты сыграем.

Я сама понимала, что внесла не совсем удачное предложение. Мадам в принципе не любила карты, а в такой день, как нынешний, это должно было показаться ей кощунством.

Но она, как воспитанный человек, опять промолчала. Только отвернулась к окну.

— Тогда пойдем гулять.

Мадам вздохнула. Она еле ползает даже по квартире, какие уж тут прогулки. Тем более погода...

— Снова не подходит? Тогда...

— Тоня, не надо ничего придумывать. Давай просто посидим и помолчим.

— Не хочу, — сказала я, — вы же знаете, Владислава Сергеевна, я не умею погружаться в свои чувства.

— Ты просто боишься, — ответила проницательная Мадам. — Твои чувства столь глубоки, что ты в них утонешь.

— Верно подмечено, — усмехнулась я. Мне не слишком понравилось это высказывание, но спорить не было смысла — Мадам очень хорошо знает русский язык и владеет им в совершенстве, и письменно, и устно, так что я ее не переговорю. — И что вы можете предложить взамен?

Она помолчала, обдумывая. Наверное, ей хотелось, чтоб я ушла и она могла бы остаться наедине со своей депрессией. Но я не собиралась уходить. Она это понимала прекрасно.

— Тоня... — сказала она нерешительно. — Я признаюсь тебе... Я очень обеспокоена тем, что случилось с Мишей... Нет-нет, не смотри на меня с такой горькой усмешкой. Я совершенно правильно выбрала слово. Сейчас я говорю о самом факте Мишиной смерти. Он молодой, здоровый и очень сильный. Если бы у него вдруг обнаружилась неизлечимая болезнь, или на него напала банда хулиганов, или его сбил бы на улице автомобиль — это можно было бы понять и рано или поздно смириться. Но ведь дело было иначе: он пригласил друзей, и один из них... Непременно должен быть один из них, Тонечка. Кто же еще? И вот я обеспокоена таким вопросом...

— Кто это сделал?

— Да, кто это сделал? Денис сказал, что слышал часть разговора сыщиков. Мол, никаких следов драки не было. Ты можешь себе представить, чтобы Миша, даже с его ангельским характером, добровольно подставил голову под молоток?

Я вздрогнула.

— Его убили молотком?

— Пока не знаю. Я назвала первое, что мне пришло в голову.

Мне было очень плохо. Я боялась, что Мадам заметит мое состояние и поймет, что я сижу здесь только ради нее. А поняв, попытается все же выпроводить меня. И каково ей будет одной? Возможно, я была излишне самоуверенна, но мне казалось, что ей будет лучше со мной. У меня просто не хватало совести бросить старушку в такой ситуации.

Глубоко вздохнув, я встала и сказала:

— Пойду куплю еще пива.

— Лучше водки.

Это заявление нашего божьего одуванчика поразило меня — я никогда прежде не видела, чтобы она пила водку. Я, кстати, тоже пила ее всего два раза в жизни, да и то тайком от моих старших товарищей. А тут Мадам сама предлагает мне...

— Вы предлагаете нажраться? — напрямик спросила я.

Мадам издала легкий стон.

— О, Тоня, нет. Я предлагаю выпить по стопке, и все. Больше я и не смогу. Да и ты, наверное, тоже.

Я загадочно улыбнулась: это я-то не смогу выпить больше стопки водки? Да я хоть бутылку выпью, и ничего. Тут я вспомнила, как печально закончились для меня те два раза (в обнимку с унитазом), и загадочная улыбка слетела с моих губ. Я смутилась, закашлялась и вышла из кухни. Кажется, Мадам усмехнулась мне вслед, но я не уверена.

Я взяла ключ от квартиры, чтобы потом не беспокоить хозяйку, сунула под мышку ее старый черный зонтик и отправилась в магазин.

Когда я вернулась с чекушкой, квартира была полна новых гостей. На кухне толклись Менро, Константин Сергеевич и сама Мадам; из комнаты доносился визгливый голос Пульса, а отвечал ему вроде бы Вадя. Странно, я думала, что Вадя не знаком с Мадам. Может, его приволок с собой Пульс? С него станется...

Точно: это был Вадя. При виде меня Пульс скривился и отошел в угол, а Вадя состроил трагическую мину. Я верю, что он переживал гибель Миши, хотя и знал его мало, — Вадя крайне чувствителен. Тем более Миша должен был играть роль в его новом фильме.

— Здравствуйте, Тоня. Вы, я вижу, тоже здесь?

Очень умно, ничего не скажешь.

Я молча кивнула ему в ответ и после некоторого колебания все-таки выставила бутылку на стол. Вопреки ожиданию ни Пульс, ни Вадя не обрадовались. Причина их равнодушия к моей водке открылась чуть позже. Оказывается, они сами принесли по поллитре, а Менро запасся даже двумя бутылками портвейна. Короче говоря, люди собрались на репетицию поминок.

Я бы с удовольствием посидела с ними и выпила, но мне очень не хватало Саврасова и Дениса. Я не стала спрашивать у Вади, где Михаил Николаевич, так как догадывалась, что он поехал домой, но Денис... Наверное, сыщики уже покинули его квартиру — прошло почти два часа с того момента, как я ему позвонила.

Я села в кресло Мадам, подвинула к себе телефон.

В ту же секунду раздался звонок в дверь. Я не стала пока снимать трубку, рассчитывая, что это пришел Денис. Однако услышала голос Саврасова. Тихий — такой, какой сегодня и у Мадам, и у меня, и у Дениса. Я вскочила и понеслась в коридор.

Саврасов принес литровую бутылку «Смирновской». Не хотелось бы ерничать в такой день, но я не удержалась и подумала, что Саврасов, судя по этой дорогой водке, действительно сильно любил своего племянника. Не вижу более причины, по которой он мог бы расстаться с такой огромной суммой денег.

Мой друг выглядел так, словно его самого только что убили, — бледный как мел, с синими губами и мутными глазами. Сначала я решила, что он набрался (что, в общем, на него не похоже), но в следующий миг отмела это предположение. Он очень, очень сильно страдал. Страшное известие о смерти племянника плюс слабое здоровье — и вот результат. Саврасов еле стоял на ногах. Менро даже счел нужным взять его под руку и проводить в комнату. По тому факту, что Михаил Николаевич не сопротивлялся этому, я поняла, что дело совсем плохо.

Я встревожилась и взглядом испросила Мадам совета. Она пожала плечами. Она и сама была не в лучшем состоянии. А собственно говоря, чего я хотела? Погиб человек, которого все любили и уважали в высшей степени, и, конечно, в душе у каждого сейчас разрасталась та тоска, с которой люди обыкновенно провожают близких.

Молча все прошли в комнату, молча сели за стол.

Слева от меня сидел Саврасов, справа — Вадя. Далее — Константин Сергеевич, Мадам, Менро и Пульс. Пульс, как назло, прямо напротив меня, так что волей-неволей я часто натыкалась на него взглядом. Но поскольку обстановка была располагающей к унынию, я почти не переживала по этому поводу. Довольно было других...

Разговор не клеился. Я думала о Денисе, и мое мрачное настроение оттого усугублялось. Где он, с кем, как себя чувствует и когда я его увижу — вот вопросы, не дававшие мне покоя. Несомненно, мне стало бы легче, если б он тоже сидел здесь.

— Удивительная штука — жизнь! — вдруг заговорил Пульс своим резким, пронзительным голосом чайки. — Вот жил человек — и нет его!

Все промолчали. Что можно сказать в ответ на такую банальность? Я только подумала, что он мог бы сначала прожевать бутерброд с колбасой, а то плюнул в меня хлебной крошкой.

Пульс не унимался. Вдруг решив, что он вправе и вполне способен вести беседу, он продолжал в том же духе:

— Какая несправедливость, что Миша ушел от нас в расцвете лет и таланта!

Мне это начало надоедать. В запасе у Пульса — мешок трюизмов. Если его не угомонить, он еще долго будет поливать нас словесным поносом.

Я подняла глаза от тарелки, с тем чтобы сказать этому болтуну, что я о нем думаю, и в этот момент он заявил:

— Несладко теперь придется Денису.

Все удивились. Причем так явно, что Пульс немного смутился.

— Чего ж хорошего, если подозревают в убийстве... — скороговоркой пробормотал он и тяпнул водки.

Молчание (или, точнее, полумолчание) разрушилось после этого высказывания. Заговорили разом:

— Кого подозревают в убийстве?

— Дениса? Не может быть!

— При чем тут Денис?

— Откуда вы это взяли, Лев Иванович?

Но Лев Иванович загадочно молчал, потупив глазки. Меня не удивило то, что он ляпнул очередную глупость; в конце концов, Пульс — известный сплетник и ябеда. Меня возмутило то, что он приплел сюда Дениса. Разумеется, мы сейчас быстро закроем его фонтан, но не можем же мы день и ночь ходить за ним и затыкать рот кляпом! Он растреплет свои «новости» повсюду, и шлейф гадости, порожденной противным Пульсом, еще долго будет тянуться за Денисом. Об этом заговорят на студии, в театре и так далее...

Как меня раздражает в артистах то, что они готовы принять на веру любую дичь! И чем мелодраматичнее она звучит, тем лучше. Брошенные дети, оскорбленные отцы, обиженные жены и прочее подобное... Большая часть всего этого бреда чаще всего оказывается либо полуправдой, либо вовсе неправдой. Но никто же не будет разбираться! И несчастный объект сплетен, обкаканный с ног до головы, потом вовек не отмоется... Даже если найдется кто-то, готовый за него заступиться. Клевета — страшное дело. Я считаю, за клевету надо судить, как за изнасилование...

— Лев Иванович, — заговорила Мадам, и все сразу смолкли. — Объяснитесь, пожалуйста.

Вот так, коротко и ясно. Пульс, несомненно, тут же почувствовал необходимость объясниться. Он надулся, обвел нас обиженным взором и сказал:

— Я говорю правду. В убийстве подозревают Дениса. Перед тем как прийти сюда, я зашел к нему и собственными глазами видел, как его уводили.

— Кто уводил? — спросила я охрипшим голосом.

— Милиция, кто ж еще!

— И вы не заступились за него?

— Тоня! — взвыл Пульс. — Да как я мог за него заступиться? Что я должен был сделать? Подраться с оперативниками? Вы не можете требовать этого от меня. Я слабый, я больной...

— Вы могли заступиться словесно, — поддержал меня до того молчавший Константин Сергеевич.

— Словесно я заступился. — Пульс успокоился. — Пока они вели его по лестнице, я шел следом и спрашивал, в чем дело, почему они арестовали гражданина без ордера, какие у них есть доказательства... А когда мы все вместе выходили из подъезда, я пригрозил им, что устрою манифестацию в защиту артиста, несправедливо обвиненного в страшном преступлении.

Я представила себе эту картину — Пульс, забалтывающий сыщиков со скоростью сто двадцать слов в минуту, — и на миг даже испытала к нему нечто вроде благодарности. Но тут же мурашки пробежали по рукам и ногам... Денис арестован. На каком основании?

— На каком же основании они его арестовали? — спокойно осведомилась я.

— Не знаю, — буркнул Пульс, сверкнув очками, и на сей раз уже замолчал надолго.

Все мы молчали тоже. Трудно было после дикого, нелепого известия о гибели Миши переварить еще и эту новость...

***

Я ушла первой. Теперь я могла не волноваться за Мадам — с ней оставались Саврасов и Константин Сергеевич. Остальных наверняка уведет за собой Вадя, который, кажется, тоже уже собирался уходить.

Пока я ехала домой, в голове у доеня постоянно крутилась одна мысль: что теперь делать? Я представляла Дениса на допросе, в камере, среди настоящих преступников, и меня сотрясал озноб. Как он там? Я столько читала про ужасы нашей тюрьмы и несправедливость нашего правосудия, что легко представляла себе чувства невинного человека, чужой волей запертого в четырех стенах и бессильного доказать свою непричастность к преступлению. Тем более к такому ужасному, отвратительному преступлению.

Дома я с час ходила кругами по комнате, обдумывая создавшееся положение. Петя, заглянув раз, больше не показывался, понимая, что мне сейчас не до разговоров.

Потом я пошла в ванную и долго лежала в теплой воде с мыльной пеной. В блестящих пузырях я видела свое розовое, уменьшенное многократно изображение — сдвинутые брови, пустой взгляд, сжатые губы... Ничего симпатичного.

Тоска увеличивалась с каждой секундой. Когда я стояла под душем, меня даже едва не стошнило от нее.

Но когда я вышла из ванной в темный пустой коридор, меня осенило. Ответ на вопрос «что делать?» у меня уже был. Не слишком оригинальный, зато правильный. Вот он: надо что-то делать.

Глава седьмая

Эта девчонка раздражала оперативника Сахарова безмерно. Она с утра ездила за ним в общественном транспорте, и он в который раз за сегодняшний день пожалел, что не взял из ремонта свою машину. Впрочем, девчонка такая настырная, что он не сомневался — в этом случае она преследовала бы его на такси.

Дважды он пытался подойти к ней и заговорить, но она тут же отворачивалась с таким видом, будто он к ней приставал, а она не знала, как от него отвязаться. Естественно, подобное поведение лишь еще больше бесило Сахарова.

Наконец он сделал ход конем: посетив третьего свидетеля, он спустился по лестнице и зашел в закуток у почтовых ящиков. А когда девчонка, думая, что он уже ушел, пробегала мимо, схватил ее за руку и прижал к стене.

— Ну? — со злобной усмешкой спросил он. — Что тебе надо от меня?

— Кто вы? Пустите! — Она опять попыталась изобразить из себя невинную жертву маньяка Сахарова, но на этот раз у нее ничего не вышло.

— Ну? — повторил Сахаров, вдавливая ее в почтовый ящик.

— Баранки гну! — грубо ответила она и усмехнулась в ответ. — Да пусти же!

С неожиданной для такой хрупкой фигуры силой она оттолкнула его, но убегать не стала.

Прислонившись спиной к стене, она сунула руки в карманы джинсов и все с той же усмешкой принялась рассматривать Сахарова в упор. Ее серые глаза сверлили его так нагло, что он едва удержался от того, чтобы щелкнуть ее по лбу.

— Тьфу! — обозлился он. — Кто ты такая?

Она напустила на себя важный и вместе с тем таинственный вид, словно была по меньшей мере принцесса, вынужденная жить в Москве инкогнито.

— Молчишь? — Сахаров зловеще сдвинул брови. — Ничего! Скоро заговоришь. Не остановить будет... Идем со мной.

— Зачем? — Она сделала шаг назад. — Отпечатки пальцев возьмешь? Не дам. Я рецидивистка, третий год в бегах. Не хочу обратно в тюрьму.

Это была пуля, не убившая оперативника, но ранившая, и очень больно: откуда эта девчонка узнала, кто он? Неужели он так похож на сыщика, что его может вычислить даже такой ребенок?

Сахаров невольно скосил глаза на плечо. Нет, погон со звездами там не было. Обыкновенная джинсовая куртка, а под ней — обыкновенный вязаный свитер...

— Вот, — вдруг сказала она серьезно и протянула ему свернутую в трубочку тетрадку.

— Что это?

— Допросы свидетелей, — скромно ответила девчонка.

— Так, — вздохнул Сахаров. — А ну пойдем...

— Куда? — вскинулась она.

— В бар. Здесь рядом есть один, недорогой. У меня с собой рублей пять, на кофе хватит.

Она посмотрела на него недоверчиво. Затем пожала плечами и кивнула, соглашаясь.

Мирно, рядом, они вышли из дома и направились в маленький бар на другой стороне улицы.

Там было почти пусто. Только в одном углу сидела парочка влюбленных — оба мужчины, да за столиком посередине пила коньяк дама неопределенного возраста.

Сахаров провел свою новую знакомую в самый дальний угол, прошел к стойке, взял две чашки кофе и одно пирожное — для нее. Он был воспитанным человеком, поэтому терпеливо подождал, когда она съест «корзиночку», и только потом задал первый вопрос:

— Как тебя зовут?

— Тоня Антонова, — сразу ответила она. — А тебя?

Оперативник Сахаров смутился. Даже слегка покраснел.

— Коля... — неуверенно сказал он. — Или Ваня. Как тебе больше нравится.

Дело в том, что у Сахарова было довольно редкое, полудрагоценное имя — Оникс. Причем его папу звали Володей, и вот этого Сахаров не мог ему простить. Если б и папу звали как-нибудь необычно, то тогда можно было бы понять ход его мыслей, а тут... Оникс Владимирович — ну что это такое? Естественно, начиная со школьной скамьи его имя извращали как могли. То называли Рубином Ильичом, то Кварцем Семеновичем, а то и Алмазом Ивановичем. Кому это понравится?

— Коля, — решила Тоня, ничуть не удивившись разнообразию имен оперативника. Наверное, она подумала, что он засекречен и не может раскрыть ей свое настоящее имя.

— Отлично! — повеселел Сахаров. — Мне тоже больше нравится быть Колей.

Вводная часть закончилась. Пора было приступать к основной.

— Давай посмотрим, каких свидетелей ты опросила. И по какому делу...

Оникс открыл тетрадку. Она была исписана рваным, однако довольно ясным студенческим почерком. На первой странице сверху красовалась надпись: «Допросы свидетелей по делу Михаила Михайловского. Произведены Антоновой Антониной, в дальнейшем именуемой А. А.».

Сахарова перекосило. У него было богатое воображение, а потому он за пару секунд представил себе, что, наверное, успела натворить эта пронырливая девчонка.

— Что ты нахмурился? — спросила она, прикрывая тетрадь рукой. — Думаешь, я влезла в твое дело и все испортила? А вот и нет. Я допросила только тех, кто точно ни в чем не виноват. И они не совсем свидетели. Просто хорошо знали Мишу. И Дениса.

— Какого Дениса? — Сахаров все еще не мог поверить в то, что она действительно влезла в его дело.

— Климова, какого же еще...

Вот теперь она выпустила пулю, тяжело ранившую оперативника. Он ничего не мог понять. Откуда вообще взялась девчонка? Что ей надо? Кто она такая? Одного имени ему уже было мало.

— Откуда ты знаешь Климова? — холодно спросил он, понимая, что притворяться непонятливым нет смысла.

— Я их всех знаю, — ответила она спокойно. — Я как Питер Пэн. И там и сям.

Не дослушав, он выдернул тетрадку из-под ее руки и начал читать.

«Допрос свидетеля Саврасова Михаила Николаевича, в дальнейшем именуемого М. Н.

А. А. Михаил Николаевич, расскажите, пожалуйста, о Мише.

М. Н. Что, Тонечка?

А. А. Все, что вы знаете.

М. Н. Зачем, Тонечка?

А. А. Я веду расследование и должна знать все факты его биографии.

М. Н. Умоляю, не надо...

А. А. Я все понимаю, но обязана быть непреклонной. Вы же не хотите, чтобы пострадал невинный человек? Правосудию я не доверяю, поэтому хочу сама помочь Денису чем смогу. Вы со мной?»

В этом месте Сахаров глубоко вздохнул. Провокатор и нахалка — вот все, что он узнал о Тоне Антоновой к настоящему моменту.

Она поняла его вздох по-своему.

— Это вроде вступления. Я все записывала, на всякий случай. Знаешь, и в навозной куче можно отыскать жемчужное зерно... Ты дальше читай. Там нет, конечно, имени убийцы, но, может, что-то пригодится...

«М. Н. Тоня, я с тобой, но... Я не представляю себе, чем тебе может помочь биография Миши. Он чист как младенец. Ты сама это знаешь. Ну, ему двадцать девять лет. В январе исполнилось, пятого числа. Он единственный сын моего младшего брата Саши. Саша обожал его. Не имея достаточно средств, он все же нанял Мише учителей английского и немецкого, и Миша занимался с ними с четырех лет до конца десятого класса. Он прекрасно знал эти языки и вполне мог бы поступить в иняз и стать дипломатом, как и мечтал Саша. Но он предпочел театр... А Саша... Саша умер от рака крови, когда Мише было семнадцать. На следующий год умерла Аня, Сашина жена. Так Миша остался один. Правда, он был некоторое время женат...

А. А. Миша? Он был женат?

М. Н. Да, а ты не знала? На третьем курсе он женился на девушке с режиссерского курса, Ларисе. Они прожили вместе года два, потом разошлись. Тихо, мирно. Сейчас Лариса в Америке, замужем, у нее двое детей. Старший, тоже Миша, Мишин сын...

А. А. Неужели?

М. Н. Да, а ты не знала? Теперь этот мальчик — мой единственный близкий родственник. У меня ведь нет своих детей... Жаль, но я видел его всего несколько раз — в тот год, когда он родился. А Миша в тот же год развелся... Я не знаю причины, да, думаю, в нашем случае Лариса не играет никакой роли... Что еще, Тонечка?

А. А. Если б я знала, что еще... Ну а с кем Миша дружил?

М. Н. С Денисом. Еще с Менро — но они редко встречались. Кажется, еще с Сандаловым... Со мной. С Мадам. С Пашей Линником. Зря я поставил его на последнее место. Он, насколько мне известно, был самым близким Мишиным другом.

А. А. Линник? Вы сообщаете мне уже третью новость. Я знала, что они дружат, но чтобы так... А он был в тот день в его квартире?

М. Н. Не знаю».

Сахаров поднял глаза на Тоню. Раздражение его прошло почти без следа. Он с интересом читал ее записи, хотя и понимал, что пользы от них немного — никакой тайны в них не содержалось, а биография Михайловского ему была в общих чертах уже известна. К тому же он был уверен, что Саврасов так же откровенно расскажет о своем племяннике и ему.

— А я знаю. Был. И ушел предпоследним.

— Ты о Линнике?

— Да.

— А кто ушел последним?

— Климов.

Тонино красивое тонкое лицо не изменилось, но Оникс заметил, что руки ее дрогнули. Она смяла салфетку и бросила ее на блюдце.

— Это ни о чем не говорит.

— Говорит, — возразил Сахаров.

— И о чем же?

— Да о том, что после его ухода Михайловский остался один. И вот вопрос: в каком виде он остался один? В живом или уже в мертвом?

— Денис не мог убить Мишу. Ты не знаешь Дениса. И потом, они дружили.

— Ха! — саркастически сказал Сахаров, который недавно поссорился со своим другом, разбившим его машину и отказавшимся оплатить ремонт.

— Ладно... — Тоня махнула рукой. — Читай дальше.

Сахаров послушно уткнулся в записи.

«А. А. У Миши была девушка?

М. Н. Да, но... Разная.

А. А. В каком смысле «разная»?

М. Н. Ну, не одна.

А. А. Ясно. Не могу сказать, что я разочарована, но...

М. Н. Тоня, а что ты хотела? Он молодой здоровый мальчик... Неужели ты его осуждаешь?

А. А. Ни в коем случае.

М. Н. С личными вопросами мы закончили?

А. А. Наверное...

М. Н. Я ничего больше не знаю.

А. А. А что он писал последнее время?

М. Н. Что-то о хинаяне.

А. А. Это в буддизме?

М. Н. Да, но толком не могу объяснить.

А. А. И не надо. Все равно не пойму».

На этом «допрос» Саврасова заканчивался. Сахаров хмыкнул, поднял голову.

— Пинкертона из тебя не вышло.

— Почему ты так думаешь?

— Молодая ишшо.

— Коля, мне не до шуток!

Оникс, которого так запросто назвали Колей, довольно улыбнулся:

— Ты собрала только общие сведения, Тоня. В общем, для начинающего неплохо.

— Я не собираюсь быть следователем. Я только хочу помочь Денису. Поэтому не надо меня учить. Скажи, что я упустила. Я исправлю ошибку и двинусь дальше.

— В том же направлении?

— В том же, — твердо ответила она.

Сахарову стало совершенно ясно, что девчонка влюблена в Климова. Неудивительно. Действительно яркий, интересный парень, да еще очень талантливый. Сам Оникс не видел ни спектаклей, ни фильмов с его участием, но верил тому, что говорили следователь Петров и его приятель частный сыщик Кошкин — страстные театралы. Правда, это не помешало Петрову заподозрить Дениса Климова в убийстве. Может, потому, что он также был поклонником жертвы...

— Тебе надо было спросить Саврасова, как звали девицу, с которой Михайловский...

— Миша, — поправила оперативника Тоня.

— Хорошо, Миша. С которой Миша жил или встречался в последнее время. Она же тоже могла заглянуть в тот вечер на огонек. Опять же: она могла знать лучше, чем кто-то другой, состояние дел Михайловского...

— Миши.

— Хорошо, Миши. Состояние дел Миши на настоящий период.

— Я узнаю, — пообещала Тоня.

Вид у нее был решительный, и это совсем не понравилось Сахарову. Пока она не успела натворить ничего страшного, но с ней ни в чем нельзя быть уверенным.

— Только потактичней, — предупредил он. — Не спугни свидетеля.

Она небрежно тряхнула челкой, явно уверенная в себе и в том, что она всегда и так достаточно тактична.

— Коля, а как убили Мишу?

Оникс помялся. Это не было тайной, но ему не хотелось говорить на эту тему с Тоней — слишком молода, слишком чиста, несмотря на браваду и юношеское нахальство. Ей бы не о способе убийства толковать, а обсуждать мальчишек с подружками... Тем не менее он ответил:

— Ударили гантелью в висок.

Она отвернулась. Сахаров проявил деликатность и тоже отвернулся, стал разглядывать батарею бутылок позади стойки бара.

— Коль, а не могла его убить эта... жена его бывшая? — Тоня снова смотрела прямо на него, и от этого взгляда ему почему-то стало несколько неуютно.

— Она не приезжала сюда уже год. Да и вряд ли она сумела бы так размахнуться гантелью... А теперь — откровенность за откровенность. Как ты узнала, кто я?

— Выследила, — пожав плечами, ответила она. — Ты приходил к Менро, а он живет через дом от меня. С утра я говорила с ним по телефону, и он сказал, что к нему должны прийти из милиции. Ну, посидела с час у него на лестнице, явился ты, а когда ушел, пошла за тобой. Вечером опять я Менро позвонила, спросила, кто именно к нему приходил, и он немедленно мне все выложил. Даже номер твоего удостоверения — у него феноменальная память.

— Почему? — хмуро поинтересовался Сахаров.

— Что почему? Почему память феноменальная? Понятия не имею.

— Почему он тебе все выложил?

— Потому что он обожал моего отца. Собственно, его все обожали, но Менро еще работал с ним в одном театре. Только мой отец был художником, а Менро артистом.

— А кто тебе сказал, что Менро тоже был в тот вечер у Михайлове... у Миши?

— Он сам и сказал. И остальных назвал. Когда я говорила с ним по телефону, каждого пофамильно...

— Ты их знаешь?

— Одних лучше, других хуже.

— И как, по-твоему, среди них есть убийца?

— Должен быть. Должен быть, потому что Денис — не убийца. Но... черт, ни один из них тоже не подходит на эту роль... Разве что Сандалов или Штокман... Вот их я не знаю, никогда не встречала. Или Пульс. Он тоже туда каким-то боком затесался... Нет. Нет. Он просто противный, я его не люблю, но и он не убийца.

— Тупик? — усмехнулся Сахаров.

— Тупик, — тихо согласилась она, не поднимая глаз от стола.

— Тогда...

Она как почувствовала, что он решил расстаться с ней, посмотрела ему в глаза и сказала:

— Коля, прошу тебя... Я не буду путаться у тебя под ногами. Ты вообще меня не увидишь. А вдруг я докопаюсь до правды? Иногда это случается и с новичками.

— В книжках, — хмуро отозвался он. — Или в кино.

— Коля...

— Я тебя не знаю, — ответил он, надеясь, что она поймет его правильно. — До свидания.

Он оставил тетрадку на столе и спокойным, но скорым шагом вышел из бара.

Тоня поняла его правильно. Она улыбнулась, сунула тетрадку в сумку и тоже встала. Расследование продолжается. И пусть Сахаров не стал читать ее «допросы» дальше — там все равно больше не было ничего существенного, только короткий разговор с Мадам. Тетрадь была приманкой, и свое назначение она выполнила. Зато она познакомилась с оперативником и он дал ей понять, что она может заниматься этим делом самостоятельно, он не станет ей мешать. Ну а если кто спросит... Она не знает Колю Сахарова. Она не говорила с ним. Она сама по себе...

Глава восьмая

Я никого не знаю. Я ни с кем не говорила. Я сама по себе.

Мысль о том, что я теперь частный сыщик, согревала мне душу. Еще более мою душу согрело сообщение о том, что утром Дениса выпустили. Наверное, эти трое суток в камере запомнятся ему на всю жизнь. Ничего... Все уже позади. Денису, артисту и писателю, такой опыт может даже пригодиться.

Я раскрыла свою тетрадь, где на первых двух страницах были «допросы» Саврасова и Мадам, и переписала туда из блокнота фамилии тех, кто в тот злополучный вечер был у Миши. Вот этот список: Денис Климов, Федя Менро, Пульс (его привел Менро), Паша Линник, Штокман (его привел Линник), Сандалов, Невзорова и Михалев.

Каким ветром туда занесло Невзорову — я не знаю. Единственный человек из восьми Мишиных гостей, с которым я побеседовала, был Менро, а он в тонкости человеческих отношений никогда не вникает. Он не смог мне объяснить, почему Миша позвал плаксу Невзорову. Он только предположил, что ее пригласил Денис, но я не поверила: к Невзоровой Денис относился с долей здорового скептицизма и она даже немного побаивалась его острого языка.

Решив разобраться с Невзоровой попозже, я отчеркнула в тетрадке список гостей и ниже написала печатными буквами: КРАТКАЯ СПРАВКА.

Наверное, настоящий следователь обозначил бы это как-нибудь иначе, но я не настоящий следователь. Я любитель, к тому же только временно. Пока не избавлю Дениса от подозрений.

Честно говоря, тут уже не в одном Денисе дело. За те несколько дней, что прошли с Мишиной гибели, я настолько прониклась ощущением своей причастности к нему и к его жизни, что теперь ставила перед собой более конкретную и объемную цель: найти убийцу. Потому что нельзя ему жить среди нормальных людей после того, как он отнял все у нашего Миши и навсегда запустил его в мрачное «никогда». Я уже многажды представляла себе, как одиноко там Мише. Как страшно в той серой бескрайней пустоте. Как тоскливо в вечном безмолвии. Если бы я была верующей, я бы могла надеяться на место в раю для Миши. Но я была не очень верующая. Хотя и не атеистка, конечно. Я так — серединка на половинку.

Так что найти убийцу стало постепенно моей задачей номер один. Ну а задачей номер два, разумеется, — восстановление доброго имени Дениса Климова.

Под словами «краткая справка» я изложила то, что к настоящему моменту мне было известно о вечере убийства. А известно мне было следующее: покинув гостеприимный дом Мадам, Миша и Денис первым делом зашли в магазин и купили водки. (От Менро я узнала, что иногда они проделывали такую штуку — затаривались водкой и пили ее в течение нескольких дней. Не скажу, что мне было приятно это слышать...)

Итак, намечалась большая пьянка. Решили позвать давних собутыльников, то есть Линника и Менро. К Менро в тот момент, когда ему позвонил Денис, завалился Пульс, и добрый Менро вынужден был взять его с собой. А к Линнику в тот момент, когда ему позвонил Миша, завалился давний знакомый Штокман — администратор с «Мосфильма», — и добрый Линник вынужден был взять его с собой. Короче, ситуация с двумя левыми гостями оказалась идентичная.

Насчет Сандалова Менро сказал, что позвал его точно Денис — он сам слышал. Так получилось, что Менро с Пульсом пришли раньше всех и последнему приглашенному, Сандалову, Денис звонил уже при них. Кто приглашал Михалева, Менро не знал. Михалев в равной степени знаком и с Мишей, и с Денисом, и позвонить ему мог любой из них совершенно свободно.

Порядок прибытия гостей: после Менро и Пульса явилась Невзорова; за Невзоровой минут через десять — Линник со Штокманом; за ними где-то через полчаса — Михалев; самым последним притащился Сандалов. Именно притащился, так как уже был пьян. Но хотя потом он пил наравне со всеми, остался в том же состоянии, в каком пришел: на ногах стоял, глаза таращил, звуки издавал. Вполне достаточно для милого дружеского общения.

Если начинать отсчет с появления в Мишиной квартире Менро и Пульса, то получается, что гости подтягивались с половины девятого вечера до половины десятого — примерно час. В одиннадцать пятнадцать Менро ушел: в двенадцать по первой программе должны были показывать сюжет с отрывком из нового спектакля, где он играл, и он очень хотел увидеть себя по телевизору.

Далее был провал. Вплоть до того момента, когда сосед около двух часов ночи обнаружил Мишино тело, я ничего не знала. Как развивались события, были ли эксцессы, кто как вел себя и кто где сидел — ничего... Пожалуй, мне следовало поподробнее расспросить Менро. Хотя он ушел первым и скорее всего знал не много. А во сколько ушел Денис?..

Вопросов было полно. Ответов пока не было вообще. Но я не отчаивалась. Я ведь, можно сказать, еще и не начинала расследование. Так, готовилась только.

Поставив в тетради жирную точку после слов «в одиннадцать пятнадцать Менро ушел домой», я положила ручку и подошла к окну. Ветер трепал верхушки деревьев, а в низком сером небе висели подозрительные тучки. Кажется, будет дождь. Это мне не понравилось, но я уже приняла решение: не терять времени и съездить к Мишиному соседу. Надеюсь, его устроит моя зачетка вместо милицейского удостоверения...

***

Моя зачетка его не устроила, и он уже собрался было закрыть дверь перед моим носом, как тут пришла его супруга. Я ее сразу узнала — она училась на два курса старше и однажды во время экзамена поймала меня в коридоре и попросила быстро принести ей книжку из библиотеки. Я принесла, а она даже не сказала мне спасибо — так торопилась найти в оглавлении свой вопрос. И вот теперь, в качестве запоздалой благодарности, она пригласила меня войти. Естественно, я тут же воспользовалась ее любезностью.

Меня, как водится, проводили на кухню, предложили чаю. Минут пять мы с супругой соседа обменивались мнениями о наших преподавателях, а затем я приступила к делу.

Я не люблю ходить вокруг да около, поэтому для начала честно призналась, что в убийстве Миши Михайловского подозревают моего друга Дениса и я хотела бы восстановить справедливость. В самых изысканных выражениях я выразила надежду, что сосед Толя поможет мне в этом благородном деле и расскажет очень подробно, зачем он вылез из квартиры в такое позднее время и с чего ему взбрело в голову вламываться к Мише.

— Я не вламывался, — не преминул тут же обидеться он. — Его дверь прямо напротив нашей, и я увидел...

— Расскажи все Тоне с самого начала, — перебила его умная супруга.

— Хорошо, — согласился покладистый Толя. — Так вот. Я обычно не сплю допоздна. Сижу на кухне, книжку читаю или телевизор смотрю — такая уж у меня натура. И встаю рано — мне вполне хватает пяти-шести часов сна...

Я незаметно покосилась на его супругу. Неужели теперь он будет до вечера рассказывать о причудах своего организма? Но Толя уже завершил прелюдию и перешел к главному:

— Было ровно два часа ночи — я посмотрел на часы, закрыл книгу и встал. Спать уже хотелось. И тут вдруг звонок в дверь. Короткий. Я быстро побежал в коридор, чтобы тот му... чтобы тот дурак не позвонил еще раз и не разбудил Лену с Аней. Ну, жену и дочку. Мне и в голову не пришло, что может прийти кто-то из знакомых.

— Все наши знакомые — люди приличные и приходят в гости не позже восьми вечера, — добавила Лена.

— Точно. Так вот, распахнул я дверь... Думал, сейчас поймаю этого му... этого гада. У нас здесь ребята постоянно балуются — позвонят в дверь и бежать. Я однажды заловил одного, сдал председателю ЖСК, а тот говорит: «Это не он, он хороший мальчик, а вам звонили хулиганы». И отпустил его. Потом уж я узнал, что это был его внук. Ничего себе, хороший мальчик! Я его много раз видел в компании таких же му... таких же недоносков. Болтаются по двору, пиво пьют, курят, ругаются... Мне все равно, конечно, но... Ладно. В общем, распахнул я дверь и успел увидеть в лестничном пролете только куртку — черную с красной косой полосой на спине. Это был он. Точно он. У него такая куртка.

— У кого?

— У этого му... у этого «хорошего мальчика», внука председателя. Мы живем на пятом этаже, а он на втором. Ясное дело, я за ним гнаться не стал, но думаю, завтра опять пойду к председателю, и на этот раз он у меня не отвертится. Повернулся было, собрался уйти, как тут вижу — Мишина дверь приоткрыта. Первая мысль: этот му... ну, внук председателя, уже квартиры грабить начал. Миша-то часто дома не ночевал — гастроли, съемки, да и вообще... Мужчина он молодой, холостой... Сами понимаете...

Я не понимала, но спорить не стала. А сосед продолжал, войдя во вкус:

— Сначала я постучал — кто его знает, может, Миша дома, но выпил, дверь забыл закрыть... Потом позвонил. Нет ответа. Тогда — что делать? — вошел. Осторожно, конечно. Я детективов много читал и знаю, что свои отпечатки нигде нельзя оставлять. Милиция у нас... засудят ни за что ни про что...

— Вот и надо было милицию вызвать, — осуждающе сказала умная супруга, — пусть бы сами разбирались. Открыта дверь? А на звонок не отзываются? Все, звони в милицию.

— А вдруг человеку плохо? — вскинулся Толя. — Что я, не знаю, как иной раз по пьянке бывает?

— Уж ты знаешь! — усмехнулась она, но, к счастью, затевать перепалку не стала.

Не стал и Толя. Он просто смерил супругу уничтожающим взглядом, а когда она подняла на него глаза, быстро отвернулся. Наверное, он душманов так не боялся, как собственной жены.

— И что дальше? — поторопила я.

— Дальше? Дальше я прошел на кухню — никого. Бутылки пустые стоят у стола; на столе полная пепельница, шкурки колбасные, огрызок яблока... В туалет и в ванную заглянул — тоже пусто. А вот в комнате... Я не сразу его заметил, хотя свет там был включен. На журнальном столике (он у Миши всегда стоит посередине) бутылки, все пустые, а в одной еще грамм сто пятьдесят осталось. Вокруг столика стулья стоят и два кресла. Пепельницы везде, дым коромыслом, хоть и форточка была открыта. Я огляделся. И у окна, у балконной двери, заметил его... Поначалу не понял, что случилось. И кто это, тоже не понял. Мне только ноги были видны в джинсах, а остальное скрывалось за занавеской и спинкой одного из кресел. Потом смотрю — на полу осколки от рюмки, а край занавески весь красный. Я кровь сразу узнал. Приходилось видеть... И в этот момент почему-то догадался, что это Миша. Не могу сказать, почему догадался. Что-то вроде интуиции, наверное. Рванулся к нему, кресло отшвырнул в сторону... Точно, он...

Толя прервался, нервно закурил. А я, видимо, так побледнела, представив себе картину, которую увидел

Толя в ту ночь, что он испугался и предложил мне выпить. Я согласилась. Его супруга достала рюмки и налила мне, себе и Толе. Мы молча выпили. Я — чтоб успокоиться, они — чтоб помянуть соседа. Все-таки вчера похоронили...

Наконец мне удалось взять себя в руки и абстрагироваться от страшного видения: Миша в луже крови. Я откашлялась и спросила почти нормальным голосом:

— Он уже был?..

— Да, — мрачно кивнул Толя, поняв меня с полуслова. — Он уже был мертвый. Я уверен, что он умер сразу. У него над виском такая дыра была... Ну а потом все просто. Я забыл о том, что меня могут в чем-то обвинить, подбежал к телефону и вызвал всех, кого полагается. И милицию, и «скорую»... Подождал их в квартире — не хотел на лестницу выходить и Мишу одного оставлять. Он мне, можно сказать, близким другом был. Сам не знаю даже, как так получилось. Вроде и знакомы были не очень хорошо, а вот...

Толя резко встал и вышел из кухни.

— С ним бывает, — спокойно объяснила мне его супруга. — Ты ж понимаешь...

Не могу сказать, чтобы я понимала, но... Скажем так, чувствовала.

— А потом что было? — тихо спросила я.

— А потом ничего не было, — ответила она. — Приехала милиция, Толя рассказал им то же, что и тебе сейчас, и они его домой отправили. Утром, я видела, уже печать на Мишиной двери...

Больше мне здесь делать было нечего. Я, как могла, поблагодарила Толину супругу и заочно его самого и распрощалась. Теперь я хотела повидать председательского внука...

***

Отвратительный, мерзкий, гадкий и дикий мальчишка. Я минут десять пыталась втолковать ему, что мне нужно, а он только шипел на меня сквозь зубы и сверкал карими узкими глазами. Пришлось вцепиться в рукав его куртки (той самой, черной, с красной косой полосой на спине) и не отпускать, иначе он бы и слушать меня не стал. Он попробовал вырваться, но ему это не удалось — у меня мертвая хватка. Даже Петя так говорит. Когда мы с ним спорим из-за полотенца или тарелки, я хватаю вещь и крепко держу, а он тянет ее к себе с ужасными ругательствами. Я молчу, но побеждаю всегда.

Увы, на сей раз меня ожидало поражение. Нет, я не выпустила его рукав, однако же и он ничего мне не сказал. Кроме нескольких матерных слов, которые я благоразумно пропустила мимо ушей. Пришлось оттолкнуть его и пригрозить, что завтра я приду уже с милицией. Он удрал, на бегу поливая меня самое, моих родителей и бабушек с дедушками. Думаю, что обидно было только мне, поскольку ни родителей, ни тем более бабушек с дедушками на этом свете давно уж нет. А на том свете у них свои обиды и разочарования.

Я уже уходила со двора, когда заметила молодого человека в милицейской форме. Он выходил из подъезда, дожевывая что-то на ходу, и благодушно осматривался по сторонам. Возраст его, несмотря на большой рост и внушительную стать, на первый взгляд колебался от пятнадцати до шестнадцати с половиной, поэтому я решилась и подошла к нему. Судя по форме, это был участковый. Так оно впоследствии и оказалось. Только с возрастом я немного ошиблась. Он был на год старше меня — месяц назад ему исполнилось двадцать три. Но сейчас я об этом не знала.

— Привет. Как тебя зовут? — любезно обратилась я к нему, улыбаясь своей знаменитой, чуть загадочной улыбкой.

— А по какому праву вы говорите мне «ты»? — грубо ответил он.

Я слегка опешила. Обычно я моментально определяю (на уровне подсознания) свои отношения с людьми, и то, что в этом случае я ошиблась, повергло меня в уныние. Всякое желание беседовать с этим типом пропало без следа. А ведь какое симпатичное, милое, простое, открытое лицо! Хамелеон...

— Как хочу, так и говорю, — мгновенно потеряв к нему интерес, равнодушно сказала я и повернулась, чтобы уйти, но он схватил меня за рукав.

Вот когда я почувствовала себя в шкуре человека, которого держат за рукав и не дают уйти. Так, наверное, чувствовал себя и тот мальчишка, внук председателя... Я даже простила ему все выпады в мой адрес и в адрес моих родственников.

— Ты кто? Где живешь? Я тебя не знаю! — строго говорил он, с каждым вопросом встряхивая мой рукав.

— Прочь! — сказала я и оттолкнула его.

Но поскольку он держал меня крепко, я оттолкнулась вместе с ним. Мы чуть не упали. Он рассердился.

— Пойдем в отделение! — нагло заявил он. — Там я проверю у тебя документы.

— Нельзя, — как можно деликатнее отказалась я. — У меня нет с собой документов. Только зачетка. Если хочешь, могу показать. Там одни пятерки, между прочим.

Почему-то сообщение о том, что я отличница, вызвало его доверие. Он отпустил мой рукав и задумчиво оглядел меня с ног до головы. Наверное, ему еще ни разу в жизни не доводилось встречать отличников — только одних двоечников.

— Познакомимся? — наконец сказал он.

— Тоня Антонова, — с готовностью представилась я.

— Вася Алексеев.

Я ему понравилась. Мы, женщины, всегда это чувствуем. Я снова изобразила на своих алых губах загадочную улыбку Джоконды и протянула ему руку для поцелуя. Он, естественно, перехватил ее своей ручищей и сильно сжал. Моя улыбка несколько покривилась, но, в общем, я еще держалась в образе прекрасной дамы.

— Что ты делаешь в моем дворе, Тоня Антонова? — спросил он, не выпуская моей руки.

Ну вот, снова началось. Я вздохнула и принялась объяснять...

Убив добрые десять минут на бестолковый разговор с участковым, я, к счастью, убедила его, что не наводчица и не форточница. Должна признаться, что если б не Мишин сосед Толя, который увидел нашу возню из окошка и поспешил мне на помощь, я потерпела бы фиаско с этим упрямым милиционером. Толя, обнаружив абсолютную непригодность к конспиративной работе, выложил все, что знал сам, и все, что услышал от меня.

Вася Алексеев отпустил мою руку, уже онемевшую к этому моменту, и кивком пригласил меня присесть на лавочку, еще мокрую после недавнего дождя. Я постелила полиэтиленовый пакет и села. Вася сел тоже. Толя остался стоять.

— Гм-м... Все ясно... — хмурясь, проговорил участковый. — Значит, мальчишка Брыльников позвонил тебе в дверь в два часа ночи и удрал...

— Да, — подтвердил Толя.

— И ты узнал его? Это точно был он?

— А кто же еще? — удивился Толя. — Я своими глазами видел в пролете его куртку — черную, с красной вставной полосой на спине.

— А следователь его допрашивал?

— Откуда мне знать? Наверняка...

— Эта ночь! — досадливо сказал Вася Алексеев, хлопая себя по колену огромным кулаком. — Мишу убили, коммерческий магазин грабанули — и все на моей территории. К тому же эта психопатка из твоего подъезда достала меня...

— Та, что с третьего этажа?

— Ну... Все в окне торчит. Как меня увидит, подмигивает, ручкой помахивает — чтоб я зашел к ней, значит... Но я теперь умный. В прошлом году я зашел — думал, пожаловаться на соседей хочет... Ты же знаешь, напротив нее алкоголики Смирновы живут... Так она как прижалась ко мне прямо у порога, как задышала... Я еле вырвался. Вот и сегодня тоже — прыгала в окне, корчилась, кривлялась...

Они говорили так, словно меня здесь не было. Я оскорбилась.

— Вот что, друзья, — сказала я светским тоном, — не фиг мне тут с вами торчать. Мне делом заниматься нужно. Я пойду.

Они ничего не ответили. Только проводили меня недоуменными взглядами — вроде бы не поняли, зачем я вообще приходила. Собственно говоря, зря я, конечно, пристала к участковому. Все равно он ничем не мог мне помочь. Но я верила в свою интуицию. Уж если мне приспичило познакомиться с Васей Алексеевым, следовательно, этот Вася Алексеев рано или поздно сыграет эпизод, а то и роль в моей жизни...

С этими мыслями я и ушла. Близился вечер, и мне предстояло еще заняться записями в тетради. К моему расследованию добавился маленький штришок. Так, ничего особенного. Всего лишь слова мальчишки Брыльникова, который прошипел их в запале, между матом и проклятиями... Что-то вроде: «Все на меня валят... у Вэ Жэ спрашивай... это не я звонил...» Интересно, кто такой Вэ Жэ?

Глава девятая

Вэ Жэ — инициалы. В этом я убеждена. Знаю ли я кого-нибудь с такими инициалами? Знаю. Одного человека — нашего режиссера, Вадю Жеватовича. В его пользу свидетельствуют два обстоятельства: в тот вечер его не было у Миши — раз, и два — откуда он может знать мальчишку Брыльникова? Да еще так хорошо, что тот называет его по инициалам... Нет, скорее всего Вэ Жэ — это все-таки не Вадя. А кто?

И если юный хулиган Брыльников раз в жизни сказал правду, то звонил в дверь не он. А кто?

Интуиция подсказывала мне, что этот «кто» — связующее звено между мной и убийцей. Если, конечно, он на самом деле существует, а не является плодом воображения малолетнего гражданина Брыльникова...

Я просидела над своей тетрадкой допоздна. Увы. Меня не озарило и не осенило — я как будто бродила в потемках в густом лесу и не могла найти тропы, и луча света вдали тоже не было видно.

Ночью мне снился кошмар: огромное черное пятно, в середине которого светились неоновые буквы В и Ж, трясло перед моим носом курткой с красной полосой и дико хохотало. Громовой голос из рукава куртки, как из мегафона, обвинял Дениса в убийстве; я протестовала; я пыталась схватить пятно и привлечь к ответственности за лжесвидетельство, но руки мои натыкались на мерзкую слизь; я с криком отшатывалась, а пятно обволакивало меня и сдавливало все крепче и крепче...

На другое утро я поехала к Мадам. Мне необходимо было с кем-то посоветоваться, изложить устно то, что мне удалось узнать к этому времени, и тогда, может быть, хоть что-то прояснится. Я увижу свет в конце тоннеля. Я пойму, что делать дальше...

***

Мадам я нашла в ужасном настроении. Поинтересовалась, что еще произошло.

— Ничего, — мрачно буркнула она, — если не считать того, что в меня плюнули.

— Кто?

— Девушка. Кассирша из нашего коммерческого магазина. •

— А вы что?

— Я? А что я могла сделать? Развернулась и ушла.

Я была поражена.

— Владислава Сергеевна! Нельзя быть такой смиренной в наше время! Вам плюют в лицо, а вы утерлись и пошли!

— Она не в лицо мне плюнула, — отозвалась Мадам из своего угла.

— А куда?

— В душу.

— А-а-а, — облегченно протянула я, — ну, это уже легче.

— Чем же? — сердито воззрилась на меня Мадам.

— Тем, что можно плюнуть в ответ гораздо точнее. Что она вам такого наговорила?

— Да ничего... Внешне она прелестна. Такая милая, чистая, как весенний полевой цветок. При взгляде на нее сразу возникает множество ассоциаций. Я и сказала ей, что она напоминает мне боттичеллиевскую «Весну». А она... Она отвечает: «Что, по-вашему, можно вот так вот прийти и оскорбить кассира? Я вам не проститутка какая-нибудь. И не ложите сюда сумку. Запрещено». Представляешь?

Я засмеялась.

— Мадам, она не боттичеллиевская «Весна». Она пробка от бутылки с карикатуры Кукрыниксов. И нечего страдать по этому поводу. Серость торжествует. Хам Грядущий давно пришел и властвует на свете. Пора бы вам с этим смириться.

— Ты только что говорила, что нельзя в наше время быть такой смиренной, а теперь утверждаешь обратное. Ты непоследовательна.

— Я реалистка. Если б она вас на самом деле оплевала, вам надо было бы швырнуть в нее продукт, купленный в ее вонючем супермаркете, и поднять такой крик, чтоб все слышали, и она была бы вынуждена уволиться... Если б она вас обхамила, то вы должны были бы написать на нее жалобу... Да есть масса способов отомстить наглецу. Как-нибудь на досуге перечислю, запишете в блокнот... Но с невежеством вы ничего не сделаете. И месть тут бесполезна. Ваша кассирша все равно никогда не отличит Пушкина от Мандельштама (ее будет сбивать с толку буква «ш», присутствующая в обеих фамилиях) и никогда не запомнит ни одной строчки стихотворения Блока — для таких он слишком сложен...

— Довольно, Тоня, довольно. Хотя я и против слова «вонючий», но в целом ты права. И все же бороться с невежеством надо. Вот я и займусь этим не откладывая, с этой же минуты.

— И что вы собираетесь делать? — полюбопытствовала я.

— Буду писать письмо в Министерство образования. Самому министру.

— Ха-ха-ха, — сказала я. — Как смешно.

— Я не шучу.

— Ну, будет... — успокаивающе проговорила я. — Министру так министру. Только позже. А прежде обсудим кое-что...

Мадам заинтересованно посмотрела на меня. Я не торопилась — надо же было дать ей прочувствовать важность момента.

Я встала, не спеша достала себе чашку, высыпала туда ложку растворимого кофе, залила кипятком из давно бушующего на плите чайника... Затем приглушила радио, из которого все последнее время слышала только о смене премьер-министров и о криминальном прошлом некоторых депутатов...

Мадам молча ждала. Поражает меня ее терпение! Уверена, что она не просто хочет — а жаждет услышать мой рассказ, однако ни за что не подаст виду. Вот будет сидеть так и с легкой улыбкой смотреть на меня...

Во всем надо знать меру. Я отпила глоток кофе и, более не медля, начала повествование о своем расследовании.

— ...и я ушла, а Толя и участковый Вася Алексеев с восхищением смотрели мне вслед. — Так я закончила.

Мадам очень внимательно выслушала меня, но паузу прерывать вроде бы не собиралась.

— Безусловно, — продолжила я, — я с первого взгляда пленила Васю Алексеева. Он смотрел на меня с такой страстью...

— Тоня! — очнулась от своих дум Мадам и укоризненно поглядела на меня. — Дело очень серьезное, так что фантазии пока оставь.

— Ладно. — Я не стала спорить. — Пусть не со страстью. Но кажется, я действительно его пленила. Вы же знаете силу моего обаяния.

— Она велика, — принуждена была согласиться Мадам. — Только давай все же вернемся к делу. Как ты думаешь, кто такой Вэ Жэ?

— Может, Вадя? — предположила я.

— А как его фамилия?

— Жеватович.

— Подходит. Но каким образом он может быть связан с этим мальчиком?

— С этим уродом? А вдруг он его отец? Или дядя? Они даже чем-то похожи...

— Тоня!

— Ладно, ладно... Вадя действительно никак не вписывается во всю историю. Мишу он знал, но у них были чисто творческие отношения. Так по крайней мере мне всегда казалось.

— И мне тоже. Давай пока оставим таинственного Вэ Жэ и вернемся к нашим баранам. Ты говоришь, в тот вечер у Миши, кроме Дениса, были Менро, Линник, Михалев, Пульс и...

— Штокман, Сандалов и Невзорова.

— Невзорова? Кто это?

— Наша актриса. Снимается в главной роли.

— А Штокман?

— Администратор с «Мосфильма». Какой-то давний, хотя и не слишком близкий приятель Линника. Так мне Менро сказал. Кстати, Мадам, вам известно, что Линник был лучшим другом Миши?

— Конечно. Паша хороший мальчик. Он прекрасно поет. Ему надо было в певцы идти, а не в артисты.

— Я слышала, как он поет. Действительно здорово. И песни сочиняет отличные. Только при чем тут Миша?

— Миша тут ни при чем! — Мадам сердито махнула на меня тонкой сухой ручкой. — Не уводи разговор в сторону. С кем из Мишиных гостей ты успела побеседовать?

— Только с Менро.

— Не густо.

— Да я ж работала! — обиделась я. — Вадя и так за эти дни дважды меня отпускал. Галя — его ассистентка — уже на меня волком глядит. Ей же приходится за меня хлопушку держать...

— А завтра ты работаешь?

— Во второй половине дня.

— Прекрасно. Тогда в первой половине посети Дениса и... Ну, скажем, Сандалова. Успеешь?

— Успею. А о чем мне с ними говорить?

— Тоня! Ты же в отличие от меня читаешь детективы — ты должна лучше знать. К примеру, спроси, не случилось ли в этот вечер чего-либо необычного. Не ссорился ли кто с Мишей, не намекал ли на что-нибудь...

— Ясно.

— А сыщиков оставь в покое. Пусть они делают свое дело. Не мешай им.

— Я не мешаю! — оскорбилась я. — Только помогаю! Увидите, Владислава Сергеевна, они без меня не обойдутся. Не пройдет и пары дней, как Сахаров прибежит ко мне и на коленях будет умолять меня...

— Тш-ш-ш... — Мадам улыбнулась. — Допей свой кофе, и я тебя ошарашу.

— Да? Сейчас.

Я быстро допила кофе и выжидательно уставилась на Мадам.

— Денис согласился играть инвалида в фильме Михалева, — торжествующим тоном произнесла она.

— Как? Неужели? — ахнула я. — Но это же отличная новость! Надо ее немедленно обмыть.

— Не время сейчас... — снова нахмурилась Мадам, и я устыдилась.

С Мишиной гибели прошло всего несколько дней, а я уже готова радоваться жизни... Нет, все же эгоизм — худшее, что есть в человеке. Именно от него все беды. Именно он — прародитель всех прочих пороков, то бишь алчности, трусости, сладострастия, зависти и т. п. Мне, видите ли, захотелось света, веселья, благо есть повод... Да, конечно, жизнь продолжается, и все же... И все же...

— Простите...

Мне было так стыдно, что я даже поморщилась. А Мадам — ничего. Она у нас такая, все понимает.

— Ладно, Тонечка, иди теперь. Я устала сегодня что-то. Хочу полежать, книжку почитать. Константин Сергеевич принес, прекрасный перевод с французского... Да и письмо министру...

И я ушла.

***

Я не стала ждать завтрашнего дня и от Мадам поехала сразу к Денису, благо и сегодня работала только с трех часов. Был риск, что Дениса не окажется дома, но звонить ему я не хотела. Сама не знаю почему. Может, подспудно опасалась, что он не захочет меня видеть. Не потому, что я — это я. А просто потому, что настроение у него скорее всего не располагало к беседе с полупосторонними людьми.

Повсюду таял снег, грязными полосами лежавший по краям тротуаров и грудами на козырьках подъездов. Во дворах стоял специфический весенне-канализационный запах — как говорил Миша, оттаивали говны, а с ними и земля, и то, что в ней. Ручейки талой воды стекали с неровных дорог к люкам и решеткам; тут и там посверкивали небольшие лужицы. Весна наступала, пусть медленно, нерешительно, но все-таки неотвратимо.

Я подошла к подъезду Дениса и остановилась. Я была тут лишь однажды — когда на студийной машине приехала за артистом, дабы отвезти его на съемку. Мы ждали его во дворе, и потому я не знала толком, на каком этаже находится его квартира и какой у нее номер. Вроде бы как-то в разговоре Денис обронил, что тоже живет на седьмом, как и я...

Код на входной двери, к моему счастью, оказался сломан, и я без проблем проникла внутрь. Здесь было довольно чисто, если не считать лужи у лифта. Ну да мне, как любому российскому гражданину, не привыкать. И не такое видали.

Обойдя лужу, я вызвала лифт. Дверцы разъехались, и я ступила в маленькую полутемную кабинку. С трудом нашла кнопку седьмого этажа — все цифры были выжжены. Какой-то идиот (не побоюсь этого слова) постарался. Тихонько дребезжа, кабинка поехала вверх.

На площадке я насчитала пять квартир. Какая из них Дениса? Пришлось применить метод дедукции. Я помнила: Денис говорил, что у него из окна видна помойка. Помойку я видела во дворе, судя по размерам, она была главной здешней достопримечательностью. Получается, что окна квартиры Дениса выходят во двор. Отлично. Уже минус три квартиры. Остаются две. Семьдесят четвертая и семьдесят восьмая. Одна — с железной дверью, вторая — с обычной, фанерной. Но метод дедукции тут не подходил. Я применила другой — собачий. Денис пользуется шикарным французским одеколоном, похожим на тот, каким пользовался и Миша. Я обнюхала сначала железную семьдесят четвертую, потом фанерную семьдесят восьмую. Слабый запах одеколона чувствовался у семьдесят восьмой.

Я человек без особенных комплексов. Мадам даже как-то сказала, что у меня есть всего-навсего один комплекс (зато какой!) — комплекс полноценности. Что ж, пусть так. Не утомляя себя ненужными размышлениями о том, что могу побеспокоить незнакомых людей, я надавила кнопку звонка и отпустила ее только тогда, когда услышала далекий мягкий звук шагов.

Дверь открыл Денис.

— Привет, — сказала я и попыталась протиснуться внутрь. Небезуспешно. Денису, которого я оттерла плечом, оставалось лишь отойти в сторону.

— Привет, — вяло ответил он.

С первого взгляда я отметила, что выглядел он неважно. Под глазами темные полукружья, небрит, вроде как даже похудел... Для роли сумасшедшего инвалида подойдет без грима. Что ж, после трех дней тюрьмы это нормально. Сердце мое отнюдь не сжималось от жалости. В конце концов, он дома и пока его никто не беспокоит. Кроме меня. Но это, я считаю, приятное беспокойство.

— Можно войти? — из вежливости спросила я, снимая ботинки.

Он усмехнулся и ничего не ответил. А что тут ответишь, если я уже и так вошла?

Надо заметить, что мне все же было немного не по себе. И вовсе не потому, что я вторглась в чужой дом без приглашения, а потому, что мои чувства к Денису не угасли за время его заключения, а, наоборот, усилились. Наверное, во мне живут гены декабристок, не иначе... Я вполне была готова к тому, чтобы ехать за любимым на край света. А впрочем, это не повод для ерничанья. Но такая уж у меня привычка. Мадам где-то права. Я боюсь собственных чувств и пытаюсь их скрыть даже от себя самой всеми доступными мне способами...

Волнение мое проявилось в том, что я нагло прошла на кухню и уселась на стуле, который стоял у окна. Это было самое удобное место и, по всей видимости, принадлежало хозяину.

Денис не протестовал. Он покорно сел на другой стул, у двери, и уставился на меня довольно-таки мутным взглядом.

Тут только я поняла, что он уже принял на грудь, и немало. Я никогда не видела его пьяным, только подвыпившим, и поэтому понятия не имела, как с ним теперь разговаривать. По своему опыту работы на студии я знала, что есть три категории пьяных людей: первые — с которыми можно нормально разговаривать, так как они адекватно воспринимают действительность и на следующий день, проспавшись, все прекрасно помнят; вторые — с которыми невозможно разговаривать; третьи — с которыми нельзя разговаривать. «Невозможно» и «нельзя» в этом случае не синонимы. Те, с кем невозможно разговаривать, просто нудные, трепливые и несут всякий вздор, о котором потом напрочь забывают. А вот те, с кем нельзя разговаривать, опасные. Они могут ничего не говорить, но добра от них не жди. Именно такой в пьяном виде наш даун пиротехник Сладков. Дурак дураком, а как напьется — мрачнеет, тяжелеет, и я тогда думаю почему-то, что он — военный преступник, скрывающийся от закона в недрах киностудии «Мосфильм». Не знаю, откуда у меня такая фантазия. Может быть, она навеяна фильмами сороковых — пятидесятых годов о шпионах и фашистских прихвостнях, что носят личину добропорядочных граждан. Хотя, ясное дело, Сладков никак не может быть военным преступником, потому что ему всего лет сорок пять и во время войны он еще даже не был зачат.

Внимательно присмотревшись к Денису, я с облегчением установила, что он вроде бы принадлежит к первой категории и с ним можно иметь дело. Да не так уж и пьян он был. Я заметила у стола на полу пустую поллитровку. Для молодого здорового мужчины это не доза.

— Что, Тоня? — спросил Денис чуть хриплым голосом, и я поняла, что уже несколько минут молчу, разглядывая его.

— Как ты себя чувствуешь? — участливо спросила я.

— Плохо, — пробормотал он, и я заметила с большим неудовольствием, что он, помаргивая, всматривается в пустую бутылку, словно надеется, что там осталось еще немного водки.

— Тебе нельзя. — Я покачала головой. — Мадам говорила, у тебя слабое сердце.

— Ерунда... — криво ухмыльнулся Денис. — Все в порядке. Деньги есть?

У меня были деньги. Около двадцати рублей. Обычную бутылку на них не купишь, только 0,33. Я молча вышла в коридор, вытащила из кармана куртки все бумажки и принесла их Денису. Он взял, тщательно пересчитал.

— Девятнадцать рублей.

— Восемнадцать, — мрачно поправила я. — Ты трамвайный билет посчитал. Прошлогодний.

— Да? Ну пусть восемнадцать. Хватит на маленькую, — вздохнул он то ли с удовлетворением, то ли с сожалением. — Сходишь, Тонь?

Будь на его месте кто-либо другой, я бы ни за что не пошла. Но Денису я не могла отказать. Тем более что ему и в самом деле было плохо.

Так же молча я кивнула, забрала у него деньги, оделась и пошла в магазин.

По дороге я обдумывала новую мысль, которая мне очень не нравилась: Денис алкоголик. Это ужас, кошмар и мрак одновременно. Алкоголиков мне приходилось видеть. Друзья отца (который сам практически не пил), приятели и пациенты Пети, мосфильмовские коллеги, соседи по подъезду и мой обожаемый институтский преподаватель составляли ту малую часть огромной армии российских синяков, с которой я имела честь быть знакомой лично. Многих из них я уважала, некоторых даже любила. И тем не менее меня пробирала дрожь при одной мысли о том, что и Денис является рядовым этой армии. А может, даже майором или полковником. Нет, до полковника он точно еще не дорос, но ему всего двадцать девять! Через два месяца будет тридцать. Впереди много времени. Пожалуй, он сможет дослужиться даже до генерала...

В маленьком коммерческом магазинчике я встретила бывшую однокурсницу. Она уже была замужем, имела двоих детей. Мне стало совсем грустно. Она же моложе меня на полгода, а уже есть все, что и должно быть у женщины. У меня же — ноль. Живу со старшим братом и его женой, родители умерли, тот парень, который был со мной два года подряд, женился на другой, а тот, в которого я влюблена теперь, не обращает на меня ни малейшего внимания. Близких друзей у меня тоже нет. Вот только Мадам да Саврасов... Но это все равно не то. Я же не могу поделиться с ними самым сокровенным. Мы говорим о литературе, об истории, о переменах в обществе, а мне, между прочим, иногда хочется обсудить с кем-нибудь мою личную жизнь, потолковать о либидо и поделиться мечтами о будущем... Была у меня одна подружка, но она уехала в Швецию. И еще одна была, но она уехала в Краснодар и уже несколько месяцев не отвечает на мои письма, не звонит...

Я вдруг ощутила себя такой одинокой в этом мире, что едва сдержала поток слез, уже готовый вырваться и залить весь этот магазин со всеми его продавцами, пьяницами и новыми русскими. Я быстро купила бутылку, распрощалась со счастливой однокурсницей и пошла обратно.

Мое настроение катилось вниз, будто солнце под горку. К Денису я вернулась темнее тучи, так что он, хотя и радовался чекушке как дитя, остановился в коридоре, заглянул мне в глаза.

— Что случилось?

На минуту он снова стал прежним Денисом — милым, с лукавой обаятельной улыбкой и открытым взглядом.

Но даже такому Денису я не собиралась открывать все, что у меня на душе.

Хотя была одна тема, которая волновала меня и касалась его. И поскольку я не привыкла держать фигу в кармане или нож за пазухой, я прямо спросила его:

— Денис, ты алкоголик?

Он засмеялся:

— Немножко. Повода для беспокойства нет.

— Правда?

— Правда.

Я воспрянула духом. Если Денис говорит, значит, так оно и есть.

Он налил сразу полстакана, выпил и посмотрел на меня прояснившимся взором.

— А что ты хотела? — наконец поинтересовался он.

— Проведать тебя. — Я пожала плечами. — Ну и еще спросить кое о чем.

— О чем же?

— О том вечере.

Он снова помрачнел. Я испугалась, что сейчас он откажется говорить со мной о том вечере, мотивируя это своими переживаниями по поводу смерти Миши и неприятностями, свалившимися на его голову после. А их у него действительно за последние несколько дней было немало.

Но Денис был крепким орешком. Помолчав, он кивнул и налил себе еще, на этот раз поменьше.

— Денис, по какому принципу вы с Мишей приглашали гостей?

— Ни по какому. О ком вспомнили, того и пригласили.

— А как получилось, что в вашей компании оказались Михалев и Невзорова? Они же совершенно левые люди.

— Левые? — Денис усмехнулся. — Тоня, наш круг, не ограничивается знакомыми Мадам. Он несколько шире. И Михалев и Невзорова в него входят.

— Каким боком?

— Ну, с Михалевым у нас складываются неплохие приятельские отношения, которые, возможно, затем разовьются в дружеские. А Невзорова... Ты разве ничего не знаешь? Она была с Мишей. Уже месяцев пять. Нет, меньше... Погоди, сейчас... Первый раз она осталась у него на ноябрьские праздники, и с тех пор...

Мне трудно было в это поверить. Как такое может быть: рева Невзорова и наш Миша? Я почувствовала неожиданный для меня самой укол ревности.

— Представляю, — не удержавшись, язвительно сказала я, — их трогательные отношения. Она, наверное, всю квартиру ему обрыдала, в слезах утопила.

Денис ничего не ответил. Только улыбнулся. Ему ведь тоже никогда не нравилась эта девица.

— Ладно... — Глубоким вздохом я завершила неприятную мне тему и снова приступила к опросу свидетеля: — Как проходил тот вечер? Расскажи, пожалуйста, подробно. А то Менро засыпал меня словами, а толком так ничего и не сказал.

— Ну, как проходил... Обычно. Налили, выпили...

— Не так.

— А как?

— С самого начала, по порядку. Кто когда пришел, кто что говорил, кто на кого смотрел, кто с кем ругался...

— О-о-о... — расстроенно протянул Денис. — Я всего и не вспомню. Да и слишком долго рассказывать.

Он бросил взгляд на маленькую белую бутылочку, в которой оставалось всего граммов пятьдесят, усилием воли отвернулся от нее и снова посмотрел на меня. К счастью, денег у меня уже не было. И в конце концов, я именно ради него взялась за это расследование. Пусть немного потерпит.

— Ты меня не так поняла, — совершенно правильно истолковал он мой ответный взгляд. — Я больше не хочу водки. Я хочу спать. Я устал.

— Денис, ты вполне уложишься в пятнадцать — двадцать минут. Ну прошу тебя.

— Хорошо, — сдался он. — Первыми пришли Менро с Пульсом. За ними Людка. За Людкой Линник со Штокманом. Потом вроде бы Михалев. А потом Сандалов. Или наоборот... Не помню. О чем говорили? Да обо всем. Ничего важного или интересного. Театральные сплетни, последний михалевский фильм, лучшая роль Невзоровой...

— А какая роль у нее лучшая?

— Все, какую ни возьми. Это она так думает... Нет, Тоня, нет. Жаль, но я ничем не могу тебе помочь. Это был самый обычный вечер, похожий на все предыдущие. К тому же у меня было скверное настроение и я больше молчал, думал о своем... Поэтому почти не прислушивался к общей беседе.

— С тех пор тебе не стало лучше... — сказала я, разглядывая его с сожалением — все же он очень изменился за последние дни, и внешне, и внутренне. Хотя я не имею права судить о том, что происходит у него в душе. Разброд, вероятно. Только на чем основанный? Я ведь уже думала об этом неоднократно, еще до смерти Миши, но так и не пришла к определенному выводу. У меня не хватало информации. Не так близка я была с Денисом. Вот Миша — тот наверняка все знал...

— Верно, — тихо ответил он. — Мне не стало лучше. Мне все хуже и хуже. Знаешь, я даже подумываю о том, чтобы обратиться к врачу. Ах, черт...

Он вдруг нагнулся, обхватил голову руками и застонал, как от боли. Я испугалась, присела возле него на корточки.

— Что с тобой, Денис? Голова болит?

— Душа... — ответил он не сразу, очень тихо, почти шепотом. — Душа разрывается...

Врач ему был явно необходим. Ничего позорного в этом я не находила. Из театральных друзей моего отца по крайней мере пятеро постоянно посещали психотерапевта. А ситуация Дениса вообще предполагала перманентное общение с доктором: он совмещал две опасные для душевного равновесия профессии — актера и писателя; он не имел родственников и долгое время жил один; он потерял близкого друга; его самого обвинили в убийстве этого друга; наконец, он три дня просидел в камере в полном неведении о своей дальнейшей судьбе. При таких обстоятельствах даже странно, что врач не потребовался ему раньше. Я бы, наверное, давно сидела в психушке и воображала себя Девой Марией или Маргарет Тэтчер, без разницы...

— Денис, может, тебе обратиться к Пете? Ты знаешь его, это мой брат, он отличный психотерапевт. Его даже коллеги уважают...

Денис поднял голову, усмехнулся, но в глазах его было столько боли, что я сама отвернулась, встала, подошла к окну. Из-за тучи выскользнул солнечный луч — природа словно показывала мне, что, несмотря на все человеческие беды, жизнь продолжается и будет продолжаться. Вот за это равнодушие, за этот непробиваемый эгоизм я и не люблю окружающую среду. На все ей наплевать! Хоть все население земного шара разом помри — все равно цветочки будут весело тянуться к солнцу, и тучки бежать по небу, и дождик накрапывать так романтично, так неспешно...

Я показала природе язык и повернулась спиной к окну. Денис слабо улыбнулся мне.

— Нет, Тоня, я еще немного подожду. Может, сам справлюсь.

В данный момент он действительно справился. Во всяком случае, выглядел несколько лучше, чем минуту назад.

Я решила не терять времени, а воспользоваться благоприятной переменой в его настроении.

— Денис, у Миши был враг?

— В наше время враги есть только у бизнесменов и бандитов, — с улыбкой покачал головой он, — что порой одно и то же. А у Миши врагов не было. Он же... Ты сама знаешь, какой он человек. Добрый, честный, спокойный...

— А если причина — деньги?

— Материально он был обеспечен, но и только. Никаких тысяч баксов у него и в помине не бывало.

— А статьи в иностранных журналах?

— Миша писал их редко. Одну статью примерно в три-четыре месяца. Так что когда ему приходили гонорары, он забивал образовавшиеся к этому времени в бюджете дыры, а остаток быстро тратил. Да и в долг у него просили многие... И далеко не все считали нужным отдавать. Но он и не требовал. Так что, я думаю, убили его не из-за денег.

— В тот вечер ты ушел от него последним?

— Да.

— Во сколько?

— Точно не скажу. В час. Может, в половине второго.

— Как вы расстались?

— Нормально. То есть никак. Я собрался уходить, он вышел со мной в коридор, но тут ему позвонили по телефону и он опять ушел в комнату. Я ждал минут пять, потом крикнул, чтоб он не забыл закрыть за мной дверь, вызвал лифт и... И все.

— А кто ему звонил? — насторожилась я. Об этом мне никто пока не рассказывал.

— Не знаю, — пожал плечами Денис. — Я же в коридоре стоял. Оттуда ничего не слышно, что в комнате говорят...

— У него телефон с определителем?

— Нет, простой аппарат. Даже не кнопочный.

— Гм-м... А на лестнице ты никого не видел?

— Нет. Хотя... Что-то такое мелькает в памяти. То ли шорох, то ли шаги... Или я уже фантазирую... Не доверяй моим словам, Тоня. Я сейчас могу сказать что угодно. После Мишиной гибели я как во сне. И уже не отличить, где сон, где явь... Я устал.

— Все, — решительно сказала я. — Отдыхай. Я пойду.

Денис закрыл за мной дверь, любезно не показав виду, как рад моему уходу.

Ничего нового я так и не узнала. Похоже, мне придется опрашивать всех Мишиных гостей по очереди. А что, если Денис прав и ничего особенного в этот вечер не произошло? Где мне тогда искать убийцу? Вдруг он вообще не был в этой теплой компании, а, предположим, ждал на улице и, когда последний гость удалился, вошел в квартиру и сделал свое черное дело? Это реально, ибо, по словам Дениса, Миша не сразу закрыл входную дверь. А может, и вовсе не закрыл.

Кто же ему звонил так поздно? Невзорова? Ведь она уже ушла к тому времени... Кстати, а почему она ушла, если у нее с Мишей был роман? Она должна была остаться. Правда, как я поняла, она не жила у Миши постоянно, но если уж провели вместе вечер, так зачем же уезжать домой?

Вопросов становилось все больше. Ответов так и не было. Но и времени у меня на сегодня не осталось — пора было ехать на студию. Вот там я и поговорю с Невзоровой. А заодно и с Пульсом. Неприятно, но что ж поделаешь... Надо же выручать Дениса, тем более что сейчас он явно не способен постоять за себя. Нервы, нервы...

Глава десятая

— У всех нервы! — дико орал Вадя, наступая на оператора. — Никто ни черта не делает! Надоело!

Он потрясал пухлыми кулачками, брызгал слюной и топал ножками, но оператор — крупный, широкоплечий, с плоским рябым лицом бывалого моряка — не отступал. Он стоял у камеры и смотрел на режиссера с нескрываемым презрением.

Такая сцена повторялась неоднократно в течение нескольких месяцев, все в группе к ней привыкли и занимались своими обязанностями, не обращая внимания на вопли и визги Вади. Через пару минут он успокоится и все пойдет своим чередом, до следующей стычки с кем-либо еще.

В миру Вадя был человеком достаточно легким и спокойным. Бес вселялся в него исключительно на съемочной площадке. Причем бес был отвратительный — злобный, мелочный, хитрый и скандальный. К удивлению многих, спустя какое-то время после скандала обнаруживалось, что прав был все-таки Вадя. Прав во всем: в том, что из-за лени и нерасторопности некоторых членов группы задерживался съемочный процесс; в том, что из-за упрямства оператора в брак ежедневно уходило энное количество драгоценной пленки; в том, что и как надо снимать, и так далее. Короче, Вадя — Вадим Борисович Жеватович — был хорошим режиссером, и если уж впадал в истерику, то имел на это определенные основания. В связи с этим в группе Вадю любили, прощали ему эгоцентризм и капризность, даже умилялись его выходкам и трехэтажным матерным тропам.

Оператор, лучше других знакомый с Вадиным нравом, молчал как партизан. Из самолюбия он не сдвинулся и на полшага, так что теперь Ваде приходилось прыгать перед самым его носом. Голос он сорвал еще позавчера, поэтому сейчас хрипел и сипел с поросячьими повизгиваниями. Оператору, эстету от природы, было очень неприятно его слушать, однако он терпел, зная, что на три слова в ответ получит тридцать три. Обычно он даже любил слегка поскандалить с режиссером, но сегодня просто не мог себе этого позволить — вечером он собирался праздновать день рождения жены и не хотел тратить время зря.

Наконец Вадя утих. Вытирая несвежим платком взмокший лоб, он мешком рухнул в кресло и откинул голову назад.

— То-оня... — издал он предсмертный хрип.

— Ну? — отозвалась Тоня, с неудовольствием отрываясь от беседы с ассистентом оператора.

— Принесите, пожалуйста, воды.

— Туалет далеко. Могу из ведра налить, но там вода ржавая.

— Пусть, — махнул толстой, как у Карлсона, ручкой Вадя. — Я отчаянный мужик, ничего со мной не случится.

Тоня набрала в алюминиевую кружку воды из ведра и сунула ее режиссеру. Тот сделал вид, что не заметил непочтительного отношения к себе, кружку принял, вежливо поблагодарил.

На вкус вода оказалась омерзительной, однако Вадя мужественно выпил все до капли. Потом он поставил кружку на пол и замер, прислушиваясь к своему организму: что там вытворяют сейчас выпитые им микробы? Микробы вели себя тихо. Вадя удовлетворенно улыбнулся и взял сценарий. Пора было приступать к работе.

***

В перерыве Тоня подошла к Пульсу.

— Лев Иванович, пойдемте в кафе. Я вас приглашаю.

Пульс в изумлении вытаращил маленькие голубые глазенки. Такого он никак не ожидал. Между ним и Тоней давно уже установились совершенно определенные отношения — что-то вроде перемирия, хрупкого, как весенний лед. Стоило ему чуть подломиться, и ссора была бы неизбежна. Ни Пульс, ни Тоня за все время знакомства не могли побороть с первого взгляда возникшую антипатию друг к другу. Камнем преткновения почти во всех случаях был, естественно, грильяж.

Пульс считал, что и по уму, и по старшинству, и по таланту именно он занимает первое место среди всех знакомых Мадам. Из этого следовал очень простой вывод: грильяж в буфете Мадам должен принадлежать ему. Конечно, Лев Иванович не был жадиной и готов был поделиться с другими, но Тоня делиться не желала. Она съедала все, оставляя лишь две-три штучки, так что при всей своей доброте Пульс не мог избавиться от чувства острой неприязни к этой наглой девчонке.

Он, как и многие представители его профессии, да, в общем, как и многие мужчины, полагал само свое появление в доме женщины (будь она молодой или старой, все равно) подарком и поэтому, вероятно, других подарков не приносил. Ему и в голову не приходило пойти в магазин и купить этого грильяжа хотя бы граммов триста. Он предпочитал с милой улыбкой открывать дверцу буфета Мадам и вытаскивать оттуда вазочку, наполненную грильяжем, купленным Тоней либо самой хозяйкой. Короче говоря, антагонизм существовал и пока что был непреодолим. Вот почему Пульс так удивился, когда Тоня, которая всегда смотрела мимо или сквозь него, сама подошла к нему и пригласила в кафе.

Пульс задумался только на несколько секунд. Потом он решил, что, как взрослый человек, должен пойти навстречу маленькой нахалке. Хотя бы с целью исправить ее и воспитать полезного члена общества. Кивнув, он открыл дверь павильона и галантно пропустил Тоню вперед. Рядом, почти как товарищи, они двинулись в кафе...

***

Когда Тоня принесла две чашки кофе и тарелочку с красивыми аппетитными эклерами, Пульс оттаял. Он очень любил эклеры. Благосклонно кивнув Тоне, он всей пятерней ухватил самое большое, толстое, как поросенок, пирожное и откусил сразу половину. Его другая рука уже тянулась за вторым...

Тоня с трудом сдержала усмешку. Пульс был в своем репертуаре. Сладкое пожирал с жадностью, роняя крошки, свистя носом, чавкая, облизываясь и урча. Странно, что он еще не пукал при этом.

В студийном кафе было полупусто. Всего несколько человек отдыхали здесь перед работой или после нее. В глубине зала, в полном одиночестве, сидел Михалев и через соломинку потягивал из высокого тонкого стакана желтую жидкость. Тоня взглянула на него лишь мельком, отметила про себя, что он находится достаточно далеко и не может услышать их беседу, обратила взор на пожирающего предпоследний эклер Пульса и негромко спросила:

— Лев Иванович, вы часто бывали в доме у Миши?

— Был раза два, — невразумительно, с набитым ртом ответил Пульс.

— И чем же вы занимались?

Пульс надулся. Мыслил он, как обычно, узко, а потому в Тонином вопросе углядел подтекст, которого не было.

— Как то есть чем? На что это вы намекаете? Просто разговаривали, и все.

— О чем?

— Ну, знаете, это уже слишком! — возмутился Пульс. — Какое вы имеете право меня допрашивать? Я артист! Артист с большой буквы! Меня сам...

— Знаю, — невежливо отмахнулась Тоня, но тут же поправилась, улыбнулась со всей любезностью, на какую только была способна. — Но видите ли, Лев Иванович, ситуация складывается таким образом, что Дениса могут в конце концов посадить. Улики против него слабые, однако подозреваемый он один и отвертеться будет трудно. Я бы даже сказала, невозможно. Если... — Тоня сделала многозначительную паузу, во время которой пристально смотрела на красного от досады Пульса, — если мы ему не поможем. А мы можем помочь. Ну где же ваша сознательность, Лев Иванович? Где чувство долга?

— Здесь, — буркнул Пульс, пока не очень понимая, чем он может помочь Денису.

— Вот и хорошо. Ответьте тогда на мои вопросы без обид, и этим вы окажете своему товарищу по актерскому цеху большую услугу. Договорились?

— Договорились. Только не надо разговаривать со мной как с ребенком.

— Не буду. Итак, какие темы вы обычно обсуждали с Мишей?

— Самые разные. Я много повидал на своем веку, у меня огромный опыт... Как старший по возрасту я обязан делиться им с молодыми... — Последнюю фразу Пульс не проговорил, а промямлил — только сейчас до него стал доходить некий идиотизм этих плакатных сентенций. Раньше он об этом никогда не задумывался. Но ведь по сути все правильно, откуда же такой неуют, такая неловкость? Может, все дело в Тоне Антоновой? Вон она как смотрит — пристально, в упор, словно следователь. Сам Пульс в жизни не встречался со следователем, но взгляд его представлял себе именно таким.

Он снова почувствовал неприязнь к девчонке. И как вообще она втерлась в компанию взрослых и умных людей? Как Мадам, женщина в высшей степени интеллигентная и интеллектуальная, допускает к себе эту юную авантюристку? Ну и что с того, что отец ее — известный театральный художник? Он, Пульс, лично знает чад некоторых звезд кино и эстрады, до которых никому нет дела. Ну сюсюкнут с ними раз-другой, и все. А Тоня — она же общается со всеми на равных... По какому праву?

В расстройстве он взял с тарелки последний эклер и съел.

— Что вы замолчали, Лев Иванович? — спросила она с легкой улыбкой.

Пульс ощутил прилив раздражения. В ее тоне, в ее взгляде и улыбке ему почудился налет снисходительности. Тоню не извиняло даже то, что она не прикоснулась к пирожным. Все равно по справедливости они принадлежали ему, Пульсу, как более старшему и более умному.

Он поднял глаза и опять наткнулся на этот нахальный взгляд. Он уже хотел сказать ей несколько едких весомых слов, встать и уйти, но вспомнил тут про Дениса. Девчонка наверняка растреплет по всей киностудии о том, что он черствый и эгоистичный человек. Нет, это невозможно... Пульс взял себя в руки и ответил:

— Так, задумался немного. Не понимаю, зачем вам знать о наших беседах с Мишей, но если вы так ставите вопрос... Я рассказывал ему о своем трудном детстве, о работе на стройке, о службе в армии. Его очень заинтересовал один случай: когда мне было лет пятнадцать, мы с сестрой — она старше меня на четыре года — поехали в Ставрополь на все лето. И вот в поезде к нам подсел старичок. Весьма, весьма любопытный субъект. Крошечный, метр двадцать, не больше, с огромным носом и разными глазами...

— У вас кофе остыл, — перебила Тоня. Ей совсем не хотелось провести весь перерыв в компании с занудным Пульсом.

— Да— Да, спасибо... Так вот, старичок...

— Лев Иванович, эту историю вы мне расскажете после. С удовольствием послушаю на досуге. А сейчас некогда. Через пять минут съемка.

— Хорошо, — недовольно сказал Пульс и не удержался от поучительного замечания: — А вот Миша слушал меня очень внимательно — так, как и полагается молодому человеку.

Тоня, естественно, не приняла замечание на свой счет.

— А сам Миша что вам рассказывал?

— Сам Миша...

Пульс задумался. Очень серьезно задумался. Он мучительно пытался вспомнить, что же рассказывал ему Миша. По мере прояснения памяти взгляд артиста приобретал растерянное выражение.

— Миша, — наконец сказал он, — ничего мне не рассказывал. Он только слушал.

— Понятно, — усмехнулась Тоня.

Ей стало скучно. Зря она потратила время на Пульса. Знала же и раньше, что он предпочитает говорить, а не слушать. Так что никакой информации от него не получишь. Разве только сплетни и слухи, но этого добра на студии и так навалом.

— Миша был хороший товарищ и выдающийся актер. — Пульс, видимо, начал репетировать речь, которую он скажет на следующих поминках. — Мы все любили его как друга, как брата...

Тяжелый вздох невоспитанной девчонки перебил его. Тоня откинулась на спинку стула, положила руки на стол и посмотрела на собеседника в упор. Пульсу стало ясно, что не только она его, но и он ее все это время безумно раздражал. Она даже не скрывала этого теперь.

— Последний вопрос, Лев Иванович. Как вы думаете, за что могли убить Мишу?

Пульс, оскорбленный в лучших чувствах, молчал.

Она встала:

— Пока.

И пошла к выходу с высоко поднятой головой, спокойной, ровной походкой.

Пульс смотрел ей вслед и думал, что если кого и надо было убивать, так это Тоню Антонову. Впрочем, это никогда не поздно сделать...

***

Звонок, изображающий птичью трель, оборвался. Словно соловей заглотил залетевшую в клюв мошку и подавился. Оникс Сахаров с облегчением отнял ладони от ушей и на цыпочках, стараясь ступать очень тихо, вышел из ванной.

Но едва он вошел в кухню, как снова раздался звонок. Одновременно с ним в дверь заколотили и грубый голос проорал: «Открывай! Сахар, блин! Онька! Это мы!»

— Да знаю я, что вы, — проворчал Сахаров, — кто ж еще...

Более не скрываясь, он пошел в коридор открывать дверь старым друзьям.

В квартиру ввалились четверо: Степан, Максим, Витька и Женька. Каждый держал в руке по бутылке пива, а у Степана из кармана кожаной куртки торчало горлышко бутылки мартини. Год назад он сменил работу и теперь, важничая, пил только мартини. Ну или пиво.

Оперативник застонал. Вчера он весь вечер и половину ночи гулял на свадьбе у Максима. Проснулся в восемь утра с больной головой, принял душ и уже намеревался собираться на работу, как тут в дверь позвонили. Он сразу понял, кто это, потому и не хотел открывать. Но Степан и особенно маленький настойчивый Женька Смирнов никогда не отступали от намеченной цели. Они все равно не ушли бы, а продолжали звонить и стучать, пока не довели бы соседей до белого каления. Если б Сахаров жил на первом или втором этаже, он сбежал бы через окно. Но он жил на пятом. Не так уж высоко, однако не сбежишь.

— Здравствуйте, гости дорогие, — хмуро пробурчал Оникс.

— Здравствуй, — ответили они и с торжеством продемонстрировали ему бутылки.

— Я пить не буду, — отказался он, удаляясь на кухню.

— И не надо. Мы сами выпьем. А Маргарита Лазаревна дома?

Маргарита Лазаревна, мама оперативника, просыпалась с первыми петухами и уходила на рынок, о чем гости дорогие знали отлично. И Сахаров не стал отвечать на этот вопрос.

Друзья прошли на кухню, расположились там с максимальным комфортом и, не обращая внимания на хозяина, принялись распивать пиво, радостно вспоминая вчерашнее празднество.

Сахаров мимолетно улыбнулся им: они были хорошие ребята. Немного нахальные, но в наше время это не такой уж ужасный недостаток.

Он допил кофе, взял с подоконника последний роман Кукушкинса...

С похвальным усердием он перечитывал эту вещь уже третий раз. Встретившись с Мадам, ее братом, Денисом Климовым, Саврасовым, Пульсом, Федором Менро и другими, он понял, что эту разношерстную, в общем, компанию объединяла любовь к литературе. Все они читали много и бессистемно, но страстно. У каждого из них были свои любимые авторы, а один — Кукушкинс — вызывал их бесконечные споры и даже ссоры. При этом все соглашались, что он выдающийся талант, может быть, даже единственный в своем роде.

Эту информацию Оникс получил от Мадам. Она же посоветовала ему почитать Кукушкинса. Ей почему-то казалось, что в его произведениях можно найти ответы на многие вопросы. Сахаров не понял, какое отношение имеет этот писатель к убийству Михайловского, но, как человек добросовестный, решил все же почитать Кукушкинса. Надо заметить, что он не то что не разочаровался, а был благодарен Мадам за совет. Более того: роман «Три дня в апреле» поразил его неким сходством с настоящим моментом. В чем заключалось сходство, Сахаров не мог уразуметь никак. В романе не описывались реальные события, да и герои совершенно не были похожи на героев истории с убийством, но... Что-то такое было. Что-то странное, едва уловимое...

От чтения Оникса отвлек жуткий гогот гостей. Он недовольно посмотрел на них и снова уткнулся в книгу, «...в полумраке светлый лик вдруг утратил сияние; он стал темен и суров; черты исказились до безобразия... Лин Во отшатнулся. Перед ним стоял урод, пока не осознавший своего превращения, и улыбался. В руках его увядала роза. Лепестки падали на ботинки и рассыпались в прах. "Нет... — прошептал Лин Во, — этого не может быть... Тьма..."»

Сахаров поднял голову и вперил в потолок остановившийся взгляд. Дело не в Лин Во. Дело в уроде, чей светлый лик утратил свое сияние. Только сейчас Оникс подумал, что именно он, а не Лин Во, является главным героем романа, хотя автор уделяет ему гораздо меньше внимания — на пятистах страницах текста урод появляется всего раз десять, в то время как Лин Во присутствует чуть не в каждом абзаце — и в той части, которая описывает современность, и в той, которая древние века.

Оникс еще раз перечитал эти строки: «...в полумраке светлый лик вдруг утратил сияние... черты исказились...» Нечто знакомое чудилось ему в искаженном светлом лике. Он представил себе всех участников драмы и тех, кто их окружал, но ни в ком не смог обнаружить черты урода, написанного Ку-кушкинсом. Оникс подумал, что все это — лишь игра его собственного воображения, решил поразмыслить об этом на досуге и закрыл книгу. Но Кукушкинс не отпускал. Странная смесь славянского и восточного завораживала, будила в душе смутные воспоминания о прошлом, которое было триста, семьсот, тысячу лет назад...

Сейчас Сахаров был настолько далек от реальности, что долго не мог сообразить, зачем к нему пришли друзья и о чем они беседуют. А их смех и вовсе казался ересью. Так в храме кажется ересью усмешка или громкий голос...

— Эй! — сказал наглый от природы Степан, хлопая Оникса по руке. — Очнись! Мы тут!

— Мы здеся-а! — пропел не менее наглый маленький Смирнов.

— Чтоб вас... — буркнул Сахаров. — Уходите к чертовой матери, мне на работу пора.

Друзья не обиделись. Они привыкли к грубости Оникса. И вообще все недостатки его характера они списывали на трудную хлопотную службу.

Сахаров душераздирающе вздохнул.

Гости сделали вид, что не заметили вздоха, и продолжали весело болтать.

— Ребята, — жалобно сказал оперативник. — Прошу вас, убирайтесь отсюда. Пошли вон, говорю...

Гости даже не посмотрели в его сторону. Только Витька, самый скромный из этой четверки, пожалел друга. Молча он налил полный стакан пива и придвинул его Ониксу.

— Да не хочу я пива! — возопил Сахаров. — Я на работу хочу!

— Иди, — пожал могучими плечами Максим. — А мы Маргариту Лазаревну подождем. С прошлой субботы не виделись...

Более Оникс не бунтовал. Он взял книгу, вышел из кухни, оделся и, оставив маме записку, отправился на встречу со свидетелем.

***

Сахаров сел в трамвай на Кольце, раскрыл книгу на триста семьдесят третьей странице, но читать не стал. Мысли его, взбудораженные то ли предчувствием, то ли разыгравшимся воображением, возвращались к месту убийства, к таинственным словам Мадам, к подробному жизнеописанию Миши (даже про себя Сахаров теперь называл его так), данному Саврасовым не далее как вчера...

Оникс попробовал ассоциировать персонажей Кукушкинса с реальными людьми, и у него, естественно, ничего не вышло. Не было, не было и не могло быть совпадений. Мадам — женщина, наделенная фантазией, это раз. Мадам — пожилая женщина, если не сказать — старая, это два. Наконец, Мадам — женщина, это три. Сахаров с улыбкой покачал головой, удивляясь такому реликту в наши безумные дни, и снова уткнулся в Кукушкинса. Прочитав несколько страниц, он снова задумался, затем перелистал чуть назад и нашел отрывок, где описывалось превращение Светлого Лика в чудовище.

«Урод имел имя. Он был человеком. В прежней жизни, думал Лин Во, он знал его близко. Но тогда все в нем было другое: образ, дух, начало и конец. Совпадали только имена, однако Лин Во не помнил, как звали того, прежнего. Он мог лишь чувствовать, и это все, что ему оставалось.

Лин Во сделал шаг назад и приложил ладонь к сердцу. Урод в недоумении остановился. Взор его стал жалок; он попытался приблизиться, но тут увидал в глазах друга свое нынешнее отражение и вскрикнул. Ужас пронзил сердце Лин Во. Еще минута — и оба они будут мертвы. Только один навсегда, а второй на время. Кто?..»

Почему Сахаров выбрал именно этот, не самый, надо сказать, лучший отрывок из романа Кукушкинса, он и сам не мог бы объяснить. Но, словно наваждение, его преследовал образ урода. Как внимательный читатель, он и в первый раз осознал значимость этого героя. Теперь, когда было время подумать и осмыслить, он уже ощущал его живым; словно он был рядом, жил где-то неподалеку и дышал тем же воздухом...

Сахаров представил себе, как будет докладывать начальнику о Светлом Лике, живо увидел изумление в его глазах, а потом и праведный гнев, и содрогнулся. Все. Пора кончать с этими бреднями.

Он закрыл книгу и сунул ее в сумку, на самое дно, под спортивную форму. Потом повернулся и стал смотреть на медленно проплывающий за окном трамвая пейзаж. Светило холодное мартовское солнце, таял снег, кругом было серо и сыро...

Глава одиннадцатая

Ох, не доведет меня до добра мой мерзкий характер. Я совершенно не умею скрывать своих чувств. Пульс смотрел на меня с таким отвращением, даже с ненавистью, что я ясно поняла: мне посчастливилось нажить себе врага. Мы всегда не слишком-то ладили, а теперь и вовсе разрушился тот хрупкий мир, который с трудом сохраняли прежде.

Я ушла из кафе с видом победительницы, но в глубине души была собой недовольна. Какого черта я не выслушала его бред? Подумаешь, перерыв заканчивался! Я сто раз опаздывала на съемку, и ничего. Да и вообще: я могла бы перенести нашу беседу на завтра, послезавтра... Пульс же не виноват в том, что глуп. Он общался с Мишей, пусть односторонне, но общался, а для меня сейчас каждый свидетель дорог, даже такой кретин, как Пульс.

Так я ругала себя, пока шла по коридорам «Мосфильма». Потом послышался сиплый визг Вади, приглушенный стеной, и я остановилась. Мне очень не хотелось открывать дверь и входить в павильон. Мне надоело здесь работать. Мне надоела ненастоящая жизнь, самоварное золото декораций и придуманные слова, которые с усердием заучивали и с таким же усердием произносили взрослые солидные люди. Мне надоело все.

Я дала себе слово, что уволюсь в тот же день, когда дело об убийстве Миши будет закрыто, толкнула дверь и вошла внутрь.

Вадя, узрев меня в проеме, коротко и радостно вскрикнул. Тотчас посыпались указания актерам, оператору, ассистентам, осветителям... Я подняла хлопушку, валявшуюся на полу, встала у камеры. Начинался съемочный процесс.

***

Вечером, около десяти часов, все наконец завершилось. Боже, с какими усилиями я натянула куртку, повесила сумку на плечо и поплелась по коридору к выходу. Я устала. Работа, убийство, Денис... Все навалилось на меня разом, и теперь я чувствовала себя так, словно мне перекрыли кислород. Мне и в самом деле было трудно дышать.

Я вышла на улицу, глотнула холодного, не слишком свежего воздуха и двинулась к остановке. Больше всего на свете я хотела сейчас приехать домой, выпить горячего, очень горячего чая и лечь спать. Завтра я могу валяться в постели хоть до десяти часов. А потом... Потом поеду встре чаться со свидетелями, потом опять на работу... Когда же закончится этот круговорот? Да и закончится ли? У меня явно начиналась депрессия. Я уже не раз переживала такое состояние, а потому знала совершенно точно: надо бороться со своим настроением, иначе можно вогнать себя в такую черноту, что после будет непросто выбраться обратно, вернуться к жизни...

— Тоня!

Я вздрогнула.

— Тоня!

Обернувшись, я увидела в тусклом свете фонарей Невзорову, которая неслась ко мне со скоростью арабского скакуна, такая веселая и довольная, будто не у нее на днях убили любимого человека и будто не она отработала шесть часов почти без перерыва...

У меня не было сил на то, чтобы изобразить приветливую улыбку. Так я и стояла с перекошенным от досады лицом, пока она не добежала до меня и не остановилась, пыхтя как паровоз. Моя гримаса ее нисколько не смутила. Видно, и не к такому привыкла...

— Тоня, я хотела с тобой поговорить...

Вот так, сразу быка за рога. Молодец, Невзорова!

— Я тоже хотела с вами поговорить, — вежливо отозвалась я, — только не сегодня.

— Почему? — Она расстроилась, нахмурила брови и надула губы.

А я испугалась. Если она сейчас заплачет, я не смогу ее утешить. Нет сил. Мне придется развернуться и уйти, тем самым потеряв еще одного свидетеля. Нет уж, хватит с меня и Пульса.

— Люда, я очень устала, — сказала я как можно мягче. — Давайте перенесем нашу беседу на завтра, ладно?

Она таки заплакала. Но не так, как обычно — тоненько подвывая и кривя алые губки. Слезы просто падали из ее прекрасных глаз на меховой воротник пальто, а кукольное лицо не менялось вовсе. Даже улыбка осталась прежней. Странное зрелище, должна сказать.

— Если вы хотите сегодня... — сдалась я, — тогда...

— Сегодня! — Она быстро вытерла слезы и заулыбалась. — Пойдем ко мне. Я живу рядом, минут пятнадцать пешком.

Я кивнула, про себя подсчитывая свои финансы. Все, что у меня было с утра, я отдала Денису. Но перед съемками заняла пятнадцать рублей у нашего осветителя, из них десять потратила на кофе и эклеры для Пульса, еще два дала в долг ассистентке режиссера Гале, а ближе к вечеру ко мне подошел Вадя и передал четыре рубля от Саврасова — за книжку, которую я ему купила у алкоголика возле метро. В итоге у меня в кармане сейчас было ровно семь рублей. На такси не хватит. Наверное, придется звонить Пете и просить встретить меня у подъезда с деньгами.

От этих экономических размышлений меня оторвала все та же Невзорова. Перед огромной лужей она вдруг подхватила меня под руку, прыгнула (мне пришлось прыгать вместе с ней) и, бодро зашагав дальше, весело защебетала — этакая птичка, вырвавшаяся на волю из клетки.

— Тонечка, я живу одна. Ты могла бы остаться у меня ночевать. У меня есть бутылка домашнего вина. Я давно хотела с тобой подружиться. Вокруг одни мужчины. Фи! Ужас какой...

Я покосилась на артистку с неудовольствием. С какого перепугу она решила со мной подружиться? Не хочу. Иначе я буду вынуждена терпеть ее периодические истерики, вытирать ей слезы своим платочком, утешать и баюкать... О-о-о... Нет уж, пусть дружит с кем-нибудь другим. С той же Галей, например. Или Еленой Петровной, второй Вадиной ассистенткой. Она, правда, появляется на съемочной площадке редко, потому что болеет (говорят, у нее запои), но...

Что именно «но», я придумать не успела, поскольку Невзорова, перетащив меня через очередную лужу, зачирикала дальше:

— Не с кем поделиться своим горем. С Михаилом Николаевичем можно, конечно, но он больше меня переживает Мишину гибель. Такой чуткий, чувствительный человек... Вот что значит настоящий артист!

Здесь она, решив, вероятно, что я еще молода и многого не понимаю, стала просвещать меня относительно высоких отношений между ней и Саврасовым, постоянно подчеркивая, что оба они умело подавляют симпатию и даже страсть друг к другу, ибо пропасть лет разделяет их, и... Уф, какой вздор! Да, мои свидетели стоят один другого. Что Пульс, что Невзорова...

Я слушала ее вполуха, параллельно думая о том, что надо бы встретиться с Ониксом Сахаровым и порасспросить его кое о, чем. Может, я сумею найти в его информации что-то стоящее. Сам-то он вряд ли разберется в этом деле. Он даже не сообразил, что я знаю его настоящее имя. А чего уж проще. Я же сказала ему, что говорила с Менро, что у него феноменальная память, что он видел его удостоверение... Так неужели ж Менро не запомнил, как его зовут? Ах, Оникс, Оникс. Не бывать тебе Колей... И Ваней тоже не бывать.

— Вот мы и пришли! — Невзорова смотрела на меня с таким гордым видом, будто мы подошли к особняку в два этажа, с атлантами и кариатидами и мраморными ступенями.

Обычный московский дом. Постройка годов семидесятых, если не ошибаюсь. Стены обшарпаны до такой степени, словно дому уже исполнилось лет двести.

— Неплохо, — кисло улыбнулась я.

Невзорова расцвела.

— Это еще что! — Она сделала таинственное лицо. — Пойдем. Я тебе что-то покажу...

Мы вошли в вонючий подъезд. Лампочка светила еле-еле, но я смогла разглядеть надпись над мусоропроводом, на которую мне указала Невзорова: «Люда + Валера = любовь». О Господи... Какой анахронизм...

Моя новая подруга торжественно сопела за моей спиной. А я стояла и думала, где же мне взять силы, чтобы выразить восхищение. Вообще-то я подозревала, что Невзорова сама написала эту чушь, но даже если и не она, все равно это кретинизм чистейшей воды.

Так и не дождавшись от меня овации, Невзорова потянула меня за рукав к лифту. По дороге она нарочито небрежно обронила:

— Да-а, популярность растет. Я уже чувствую, какое это бремя.

Я едва сдержала стон. Непроходимая, непроходимая тупость!

— У моей двери тоже кое-что написано, — загадочно усмехаясь, как кинозвезда, добавила артистка.

У ее двери было написано матерное слово из пяти букв, первая — «б». Причем написано краской, крупно.

Я искоса поглядела на Невзорову. Похоже, она была уверена, что и это тоже свидетельство ее популярности. Я не могла поверить своим глазам и ушам. Да, с таким можно столкнуться только в кино... Вру, конечно. От усталости и раздражения.

Взяв себя в руки, я очаровательно улыбнулась. Увы, мои усилия пропали даром: в этот момент Людмила как раз повернулась ко мне спиной, чтобы открыть дверь.

Мы вошли в квартиру. Невзорова зажгла свет. Я увидела крошечную, метр на метр, прихожую и выходящий из нее длинный узкий коридор. Стены в коридоре были увешаны плакатами кинофильмов, в которых снималась хозяйка квартиры. Ее изображения на этих плакатах не было, так как до нашей картины она исполняла в основном эпизодические роли. Зато там был Миша, был Саврасов и был Денис. Я как зачарованная смотрела на портреты моих друзей, и, хотя нарисованы они были из рук вон плохо, мне казалось, что и они присутствуют здесь, со мной; и они сейчас сядут за стол в маленькой — наверняка маленькой — кухоньке, возьмут по стакану обещанного Невзоровой домашнего вина и заведут обычную беседу...

— Тоня! — окликнула меня Невзорова.

Она, оказывается, уже давно разделась и теперь стояла передо мной с тапками в руках — ждала, когда я скину куртку и ботинки. Я быстро разоблачилась, и она повела меня по длинному полутемному коридору. Мы действительно очутились на кухне. Не такой уж маленькой, кстати. Зато потрясающе захламленной и грязной. Стол был весь в жирных пятнах и кофейных кругах, посуда с серыми разводами, линолеум под толстым слоем вековой пыли утратил свой первоначальный цвет, оба кресла продавлены, и пружины обнажены... Ох, как давно я не бывала в таком свинарнике! Не ожидала, признаться, от Невзоровой. Она сама всегда такая чистенькая, умытая, с легким запахом дорогих французских духов...

— Садись, пожалуйста! — Гостеприимно подвинув ко мне одно из кресел, она открыла старый, тоже весь в грязных пятнах, холодильник «Юрюзань» и достала большую бутыль, заткнутую тряпкой вместо пробки.

Я села в кресло, предварительно отодвинув пружину, и тут заметила под столом нечто вроде кружки Эсмарха. Невзорова, поймав мой удивленный взгляд, пояснила, что это — своего рода самогонный аппарат. Она, мол, ужасно боится покупать спиртное в магазинах и палатках, так как оно там очень сомнительного качества и им вполне можно отравиться. А поскольку к ней часто захаживают гости, она решила алкогольный вопрос просто: стала делать самогон.

С неудовольствием я поняла, что она именовала «домашним вином», когда зазывала меня к себе. Обыкновенную самогонку. Я сдержала тяжелый вздох: пить мне не хотелось. Но я видела, как радостно суетилась хозяйка, и понимала, что отказываться нельзя. Она немедленно расстроится, по привычке заплачет, и разговор не получится. После провала допроса Пульса я не могла этого допустить.

— Люда, откуда можно позвонить? — спросила я, уже твердо решив остаться здесь на ночь.

— А вот! — Она извлекла из-под моего кресла раздолбанный телефонный аппарат с длинным проводом и положила его мне на колени.

Я набрала свой номер и объяснила Пете ситуацию. Мой брат, как всегда, понял меня с полуслова. «Ладно, — сказал он, — только завтра позвони». Я попрощалась с Петей, сунула телефон обратно под кресло и почувствовала наконец, что начинаю потихоньку расслабляться. Да, несмотря на жуткую грязь, здесь было довольно уютно.

Невзорова уже уставила стол тарелками с квашеной капустой, маринованными и солеными огурцами, колбасой, хлебом. Потом зубами выдернула из бутылки пробку, достала два граненых стакана и наполнила их до краев мутной жидкостью собственного производства.

— Ну? Начнем? — весело сказала она, бухаясь в кресло прямо на пружину.

Я подумала на миг, что сейчас ее, как космонавта, подкинет к потолку, однако все обошлось.

— За встречу, — уныло сказала я, поднимая свой стакан.

— Обязательно, — отозвалась хозяйка и с ходу отхлебнула такой глоток, что в стакане осталось меньше половины. Лихо! — Тонь, давай перейдем на ты? Если хочешь, можем выпить на брудершафт.

— Нет, — отказалась я. — На брудершафт мы пить не будем. Но на ты перейдем. Отчего бы и нет? Скажи, Люда, почему ты в тот вечер не осталась у Миши?

— Из-за Дениса, — сразу ответила она.

— А при чем тут Денис?

— Он сказал, что я сплю со всеми подряд, — без тени смущения сообщила Невзорова. — Я сказала: «Ну и что?» Миша рассердился и послал меня в... В одно место, в общем. Я и ушла. Не в то место, конечно, а домой.

— Денис сказал правду? — вот так деликатно я сформулировала вопрос.

— Да. Но что ж я могу поделать, если природа наградила меня красотой? Естественно, мужчины от меня без ума и каждый хочет затащить меня в постель. Их можно понять... А я... Что я — бедная одинокая женщина, интеллигентная... Наверное, даже слишком интеллигентная. Когда они домогаются меня, мне неудобно отказать, понимаешь?

Я смотрела на нее с подозрением. Мне казалось, что она шутит. Вот сейчас улыбнется и скажет, что выдумала все нарочно для того, чтобы меня рассмешить.

Но Невзорова не шутила. С мрачным видом она допила остаток самогонки из своего стакана и налила себе еще, опять до краев.

— Когда ты познакомилась с Мишей? — спросила я, желая вернуть беседу к прежней теме.

— Давно. Года два, два с половиной назад. Я тогда снималась у Буракаева — башкирского режиссера. Мы остановились под Ялтой, и Миша тоже там был. Только он на другой картине работал. То ли у Михалева, то ли еще у кого... Не помню. Мы с ним встретились в гостинице. Я пригласила его к себе в номер, потому что он так смотрел на меня... Любовь пылала в его взоре. Когда я подошла к нему в холле и позвала в гости, он сделал вид, что очень удивлен. Ха! Меня не обманешь... Безусловно, он сгорал от страсти, но пытался это скрыть всеми силами. Мужчины так стеснительны! Некоторые мужчины, я имею в виду. Ну, он пришел. Принес бутылку шампанского. Я вообще-то не пью шампанское. Водку предпочитаю. Но Мише ничего не сказала. Что, думаю, со мной сделается от пары фужеров этого пойла... Если б я знала, что потом целую ночь просижу в туалете, ни за что не стала бы пить. Но это потом было. А сначала мы мило сидели, болтали. Миша был галантен, не хамил и не безобразничал. Таким поведением он меня сразу очаровал. И я решила, что если он не пристанет ко мне до одиннадцати вечера, я сама к нему пристану. Он необыкновенный красавец! Я таких до тех пор и не встречала...

Люда промочила горло еще одним глотком самогонки, и взгляд ее чуть замутился.

Терпеть не могу девиц моих друзей. Обычно они тупые до предела, в компании сидят надувшись, как лягушки, молча, и только время от времени посматривают туда-сюда с важным видом. Пытаться их разговорить — гиблое дело. Нет, все же лучше быть умной, чем красивой. Хотя не мне это говорить, ведь сама я и умная, и красивая.

Я опять вздохнула и криво улыбнулась новой подруге. Да, про нее никак не скажешь, что она молчунья. За пять минут болтовни — одна пауза, и та короткая. Пожалуй, в этом случае пожалеешь о том, что природа наградила ее речевым аппаратом. Слушать ее — все равно что читать любовный роман: те же фразеологические обороты, тот же искусственный пыл и та же бессмыслица. Одна разница: роман можно отложить в сторону и заняться чем-нибудь другим...

— Ты еще совсем юна, Тонечка. Тебе, наверное, интересно знать, как все происходит между мужчиной и женщиной? Но про ту первую встречу с Мишей я не могу рассказать ничего такого. Где-то около половины одиннадцатого мне стало плохо — это шампанское сыграло со мной свою злую шутку. Я кинулась в туалет и... И больше оттуда не выходила. До утра. Только встану с толчка — опять начинается... Утром я еле выползла, ноги меня не держали... Миши уже не было. Потом я его не видела больше года, но часто вспоминала наш разговор... Он так внимательно меня слушал... Я поделилась с ним всеми своими проблемами. И самой главной в том числе. Скажу тебе по секрету, у меня тогда была мысль: переменить фамилию. Или взять псевдоним.

— Зачем? — удивилась я.

— Хотела всего добиться самостоятельно, — раздувшись от гордости, ответила Невзорова.

— То есть?

— Талантливому артисту всегда мешает знаменитая фамилия. А мой бывший муж знаменит, и никуда от этого не денешься.

Я молча смотрела на нее и не знала, что сказать. Я не так уж хорошо знаю мир театра и кино, но фамилии известных и полуизвестных деятелей помню отлично. Уверена, что фамилию моей новой подружки я прежде никогда не слыхала.

— Три года назад Невзоров играл в курском театре, — пояснила она, видя мое недоумение и даже не давая себе труда задуматься о его причине. — Городничего в «Ревизоре».

— А еще кого?

— Не помню. Вроде бы сталевара. Или плотника.

— А в кино он снимался?

— До этого не дошло. Он покинул театр и стал работать в туристической фирме. Эта квартира досталась мне от него. А сама я из Новосибирска.

Тут она стала с задумчивым видом выковыривать из зуба квашеную капусту. Наверное, размышляла о подходящем псевдониме.

Я зевнула. Конечно, я сумела бы сделать это незаметно, но не успела. Меня основательно разморило от усталости, самогонки и той чуши, которую почти без перерыва молола Невзорова.

Она наконец заметила мое состояние. И естественно, не преминула обидеться. К счастью, не заплакала.

— Прости, Люда, — сказала я сонным голосом. — Может, ты лучше расскажешь мне о том вечере?

— О каком вечере?

— У Миши.

— А-а-а... Хорошо.

Видимо, ей было все равно, о чем говорить, лишь бы говорить. Она допила самогонку, налила себе еще и уселась поудобнее, подминая под себя пружину.

— Все было просто замечательно. Мы пили водку, Михалев не спускал с меня глаз... Жаль, что раньше он не удосужился поручить мне какую-нибудь роль. Вот Вадя и перехватил меня. Вадя, может, не такой прекрасный режиссер, зато он соображает быстрее. Поэтому я досталась ему, а не Михалеву. Ну ничего, я вела себя очень умно и дала ему понять, что согласна сниматься и в его картине. А почему нет? Денис же снимается и там и там. Чем я хуже Дениса?

— Ближе к делу, — мрачно сказала я, уже не слишком беспокоясь о вежливости.

— А больше нечего рассказывать. Денис сначала долго сидел и молчал — упивался своим отвратительным настроением. Это в его духе. Потом исчез куда-то, а потом снова явился и оскорбил меня при всех. Ты, мол, спишь со всеми подряд. Н-ну и что ж? Что в этом пл-плохого?

Язык у нее уже заплетался. Глаза помутнели и смотрели сквозь меня. Короче говоря, Невзорова была пьяна. Я поняла, что если сейчас же не прерву ее и не попрошу показать мне мою кровать, то так и останусь на всю ночь в этом кресле.

— Ладно, хватит. Я спать хочу.

— С-спать? — Она с трудом сфокусировала на мне взгляд. — 3-зачем? P-разве мы не будем блтать вс нчь?

— Нет, болтать всю ночь мы не будем. Где я могу лечь?

— П-шли...

Она тяжело поднялась и, качнувшись, сделала шаг к двери. Мне пришлось поддержать ее под руку, чтоб не свалилась.

С грехом пополам мы добрались до комнаты. Здесь было мило, но не более того. Стандартная мебель, старый цветной телевизор и банальная ширма с китайскими узорами. Но диван... Диван был шикарный. Огромный, толстый, мягкий, широкий. Я очень надеялась, что диван она предложит мне, а сама ляжет где-нибудь в другом месте. На раскладушке, например.

К моему удивлению, Невзорова до конца выдержала роль гостеприимной хозяйки. Диван она предоставила в мое полное распоряжение, вывалила на него из шкафа стопку чистого постельного белья, потом слабым взмахом руки указала мне в сторону ванной и туалета и, пошатываясь, удалилась в другую комнату.

Минут через пятнадцать я уже лежала под теплым пуховым одеялом. Мысли мои путались, ускользали. Сон надвигался тяжелой мягкой тучей. Я подумала, что надо бы завтра с утра продолжить допрос свидетельницы и... На этом, кажется, мое пребывание в реальности завершилось. Я уснула.

***

На другое утро, выслушав порцию причитаний Невзоровой на две темы — тему похмелья и тему утраты любимого, — я все же растрясла ее на более полезную информацию. Она поведала мне, что Миша часто беседовал по телефону с некой Верой, причем беседы эти явно были интимного характера, так как состояли в основном из по-луфраз и полунамеков. Но, как ни странно, в самом Мишином тоне роковая женщина Невзорова не уловила истинного чувства. Это несоответствие удивило ее. Оттого, наверное, она и запомнила сей факт.

Вдвоем мы перебрали всех возможных Вер, но в конце концов остановились на одной — Вере Леонтьевой, актрисе. Она играла с Мишей в его последнем спектакле. Красивая дама, неглупая, интересная. Правда, старше Миши лет на двадцать, но настоящего мужчину не смутит разница в возрасте, если уж женщина произвела на него впечатление. В этом мы с Людой были уверены.

По моей просьбе Невзорова нашла телефон Веры и позвонила ей. Предварительно я написала на бумажке вопросы, которые она должна была задать Вере. Естественно, у Невзоровой все было не как у людей. Когда она уже начала говорить, выяснилось, что у нее слабое зрение и она ни хрена не видит в моей бумажке. Пришлось взять трубку мне.

Я извинилась, представилась и, дабы скрыть истинную цель звонка, напустила такого тумана, что Вера совершенно запуталась. Думаю, она приняла меня за свою поклонницу. Однако ломаться не стала, а любезно поболтала со мной на самые разные темы. Я слушала минут десять, досадуя на ее болтливость, пока наконец она не сообщила мне доверительно, что уже пару месяцев находится в климактерическом периоде. Потом без перехода (видимо, как-то связывая одно с другим) заявила, что не выносит мужчин, так как все они достали ее давно, еще в пору ее юности, и среди них она может выделить только пару-тройку достойных. Кого именно?

Вера назвала фамилии Миши, Михаила Николаевича, одного известного артиста и свою собственную, имея в виду отца, бывшего замминистра обороны. Таким образом, уже набралось четыре человека. Тут же Вере припомнился старый друг отца, и она не замедлила внести в свой список и его. За другом отца последовали еще несколько артистов из ее театра, один режиссер из Ленинграда, Верин сосед по даче, муж одной ее подружки, стоматолог из районной поликлиники, косметолог из салона красоты, водитель такси, с которым она часто едет домой из театра... На этом я не выдержала и перебила собеседницу. Она не рассердилась. Напротив, обнаружив вокруг себя достаточное количество приличных мужчин, даже развеселилась. В этот момент я и бухнула ей вопрос про Мишу. Довольно откровенный вопрос, должна вам признаться.

На секунду Вера опешила, но затем пришла в себя и холодным тоном сказала, что ни-ког-да между ней и Мишей ни-че-го не бы-ло. Мало того: он ни-ког-да ей не звонил. Они встречались только на репетициях и спектаклях. Он поражал ее талантом, красотой и добропорядочностью. Она страшно переживает его гибель и готова задавить убийцу собственными руками. Все. Более она ничего не может мне сообщить.

Я вежливо поблагодарила ее и положила трубку. Да, Вера явно решила, что я не ее, а Мишина поклонница. Ну и пусть. Главное, что цель моя достигнута: это была не та Вера.

Я пристально посмотрела на Невзорову. Она смутилась и забормотала что-то невнятное.

— Люда, припомни, в котором часу ты ушла домой?

— В тот вечер?

— Да.

— Гм-м-м... Вроде бы в начале первого.

— Сразу после Менро?

— Нет, после Менро ушел Штокман. А я уже после Штокмана.

— Тебя никто не провожал?

— Нет...

Она потупилась, а я подумала, что Миша все же мог бы и проводить свою девушку. Тем более в такой поздний час. И тогда, возможно, он остался бы жив.

Людмила сочла своим долгом вступиться за любимого:

— Но Миша вышел за мной в коридор и спросил, надо ли меня провожать. Я отказалась. Я тоже умею сердиться.

— Ах, Миша, Миша! — Я покачала головой.

Ну кто же спрашивает, надо ли провожать? Надо, конечно.

— Я поймала такси и очень быстро доехала. Хлопнула стаканчик и спать легла.

— И ты ему не звонила?

— В тот вечер? Нет. Я же говорю: я сердилась.

И Невзорова отпадает. Интересно, кто же звонил Мише в тот момент, когда уходил Денис? Есть вероятность, что ничего такого особенного в этом звонке не было, но мне все-таки хотелось знать — кто?

Не обращая внимания на мольбы Невзоровой, я собралась и ушла. Часы показывали уже одиннадцать, а мне еще надо было найти хоть одного свидетеля, поговорить с ним, а потом ехать на работу.

Спускаясь в лифте, я достала свою тетрадь и нашла адрес Линника. Улица Добролюбова...

***

Паша Линник, несмотря на невысокий рост и невзрачную с первого взгляда внешность, имел множество друзей, женщин, поклонниц. Он и мне всегда нравился. Только у меня был выбор — в кого влюбиться. Потому что вокруг меня много интересных и внешне и внутренне мужчин.

Глаза у Паши чудесные: большие, серые, с длинными темными ресницами. Улыбка добрая, мальчишеская. Волосы светлые, прямые, с косой, как у меня, челкой. Нам обоим это очень идет.

Я видела его прежде всего раз пять-шесть. Отличный парень. А песни его... Вообще я не люблю бардов. Романтика взрослых вызывает у меня странное смешанное чувство раздражения и брезгливости. Все же романтика не должна быть с бородой, да еще седой бородой. Сорокалетний романтик хорош тогда, когда он умеет трезво мыслить и много работать. А насколько я знаю, многие барды по жизни праздные люди. Конечно, не все. Никогда не обобщаю. Если даже среди преступников много приличных людей, то уж среди обычных граждан их и того больше. Так вот Паша Линник относится к той прекрасной части человечества, которая своим творчеством помогает жить. В этом трудном, непонятном и в каком-то смысле даже больном мире его песни — словно глоток свежего воздуха после смрада. Их слушаешь и открываешь в себе до того скрытые способности думать глубоко и искренно, чувствовать, переживать...

Кроме того, Паша прекрасно играет на гитаре. А музыка его запоминается легко, как должны, по идее, запоминаться шлягеры. Но у него — не шлягеры. Хотя если б его песни взял какой-нибудь эстрадный певец, он сделал бы из них шлягеры. Но я все же думаю, что не надо этого. И Паша вроде бы сам это знает. Я слышала, что ему не раз предлагали передать его песни нынешним новомодным певцам. Он отказался.

Да, все это промелькнуло у меня в голове, когда я заходила в его квартиру и снимала ботинки. Я подумала, что в некотором смысле Паша Линник очень похож на Мишу. Ум, доброта, талант — все есть. Даже личная жизнь тоже не сложилась. Мадам рассказывала мне, что у Паши была жена, которая оставила его ради другого, очень известного, хотя и совсем немолодого артиста. Я видела его по телевизору. Он — своего рода иллюстрация к тому, что я говорила выше. Этакий престарелый романтик, да еще с претензией на некую избранность: «честь, любовь, помощь бедным...» А сам, я знаю совершенно точно, грехов накопил великое множество. Ясное дело, все мы не без греха. Но ведь грехи-то бывают разные. Разве можно сравнить клептоманию с воровством? Неудачный, кажется, пример. Ну, умышленное убийство с непредумышленным? Предательство с заблуждением? Опять же многое зависит от того, умеет ли и склонен ли человек исправлять свои ошибки, не повторять их. Тот же известный артист грешил направо и налево и...

При этой мысли мне стало страшно. Нет, не за артиста. Ему уже ничего не поможет. За себя. Никогда не замечала в своем характере такой мелочности. Подсчитывать чужие недостатки — последнее дело. Я всегда так думала. И вдруг... Тьфу! Мысленно я плюнула в свою сторону. Попозже еще поругаю себя (самокопание — одно из моих любимых занятий), а пока надо переходить к допросу свидетеля.

Что-то неохота мне называть Линника свидетелем. Это серьезное слово не подходит ему. Его светлая улыбка и смешные веснушки на носу располагают скорее к легкой болтовне, нежели к обстоятельной беседе.

Тем не менее я прошла за Пашей в комнату, села на кривоногий, древний, но крепкий стул, положила ногу на ногу, а на колено — тетрадь, сунула кончик ручки в рот и со всем вниманием воззрилась на хозяина.

В его слабой улыбке сквозила грусть — так вроде бы пишут в любовных романах? Банально, но верно. Так оно и выглядело на самом деле. Со дня Мишиной гибели прошло всего восемь дней. Завтра — поминки. Их будут справлять у Мадам. Во-первых, потому, что у Миши, кроме Саврасова, родственников нет, а Саврасов не может взять на себя организацию поминок, так как у него очень больна жена, во-вторых, потому, что Мадам была одним из ближайших Мишиных друзей, и в-третьих, потому, что у нее плохо с ногами и она давно уже почти не выходит из дому. Только в магазин да в библиотеку, что в соседнем доме. Чтобы потом не возвращаться к этому вопросу, скажу, что на поминках должно быть много народу. Часть труппы Театра на Малой Бронной, часть труппы МХАТа, где Миша играл после училища, часть нашей съемочной группы, оба наших режиссера — Вадя и Михалев, друзья и приятели Миши — Линник, Менро, Сандалов, затем неизвестные мне школьные товарищи, первая учительница и, конечно же, я. Думаю, что в конце концов людей окажется гораздо больше. Мишу все любили...

Опять я отвлеклась. Вон Линник смотрит на меня уже с легким недоумением. Пришла, уставилась, как сова, и молчит. Вот так гостья.

— Паша, — очнулась я, — здравствуй.

— Здравствуй, Тоня, — серьезно ответил он.

Я уже говорила, что не люблю ходить вокруг да около, а потому без ненужных предисловий выложила Паше цель моего визита. И про мое частное расследование, и про желание спасти Дениса от нависшего над ним нелепого обвинения. И я ничуть не удивилась, увидев, что Паша меня понял. Согласно кивнув, он сказал, чтобы я спрашивала его обо всем, что мне кажется важным, а он постарается мне помочь. Еще он добавил, что должен был сам додуматься до такого простого решения, как поиск Мишиного убийцы. Все же он, Паша, был самым близким другом Миши, и теперь ему даже стыдно, что он горюет в одиночку, а ничего не делает.

— Не переживай, — успокоила его я. — Помоги мне, и твоя миссия будет выполнена. Прежде всего расскажи мне о том вечере. Кто где сидел, кто о чем говорил и так далее.

— Хм-м... Это не так уж трудно. У меня хорошая память, да и выпил я в тот день меньше всех. Значит, дислокация такова: Денис, Штокман, Менро и я — сидим вокруг журнального столика. На нем стоят бутылки, стаканы, закуска, пепельница, пачки сигарет... Подальше, у окна в кресле, Миша. На подлокотнике у него пепельница, а на колене Невзорова. По правую руку от Миши — Пульс. Он слегка наклонился и с жаром что-то рассказывает. (Тоня, это, как ты понимаешь, только картинка с выставки. Само собой, в течение вечера все как-то перемещались. Но поначалу было именно так.) Сандалов... Сандалов сидел на табуретке. Он принес ее из кухни и поставил у стены, у двери во вторую комнату. Там он и оборудовал себе укромный уголок: поставил в ногах бутылку, блюдце с маринованными огурцами и стопку. И сидел весь вечер тихо как мышь. Только время от времени вдруг захихикает, или засопит, или скажет слово, не больше. Так он показывал, что принимает участие в общей беседе. А Михалев... Не припомню я его... Погоди, Тоня. Вроде бы... Да, точно. Михалев долго стоял у окна, за спиной Миши. Не знаю, прислушивался ли он к разговору. Я его даже не сразу заметил, потому что он молчал и не двигался. Только раз сказал что-то банальное вроде: «Весна начинается». А потом Пульс подошел к нам, налил себе водки, выпил и начал рассказывать потрясающе смешную историю от лица женщины. У него это хорошо получается...

Чуткий Линник запнулся, увидев, как я непроизвольно скривилась при упоминании Пульса.

— Зря ты его так не любишь, Тоня. Он неплохой мужик. И талант у него присутствует... В какой-то мере. Только ему бы в эстрадные артисты надо было идти, а не в драматические.

— Не обращай внимания, — сказала я, злясь на себя за совершенно лишнее проявление чувств. — Я к нему нормально отношусь. Хотя он ужасная зануда.

— Да, — согласился Паша. — Но это довольно распространенный недостаток в нашей среде.

— Ладно, пусть живет. — Мне пришлось капитулировать, дабы не вступать в бессмысленный спор. — Что дальше, Паша?

— Дальше Миша подвинул кресло вместе с собой, пепельницей и Невзоровой к журнальному столику, Пульс подсел на кресло к Менро, Михалев принес стул из соседней комнаты и тоже присоединился к нам. Только Сандалов остался сидеть у стеночки. Но на него никто внимания не обращал. Миша передал ему початую бутылку, потому что тот уже допил свою, и на этом общение с Сандаловым в этот вечер закончилось. Вообще настроение у всех было неважное. Без причины, по-моему. А Денис тяжелел буквально с каждым глотком водки. Молчал, на шутки не реагировал и, кажется, даже не прислушивался к разговору.

— А что с ним случилось? — наконец задала я давно интересующий меня вопрос.

— Ничего, — пожал плечами Паша. — Обычная предвесенняя депрессия. У него она ежегодно бывает. Все уже привыкли и ни о чем его не спрашивают. Ну сидит мрачный тип, и пусть себе сидит. Короче, Денис в тот вечер был вроде Сандалова — мебель, и все. Только однажды он как-то проявил себя: побледнел, вздохнул резко... Миша испугался — у Дениса же с сердцем нелады, — отправил его полежать на диванчике, в соседнюю комнату. Сандалов за ним потащился, а минут через пять вышел, снова занял свое место. Я еще подумал тогда, что он мне чем-то собаку напоминает. Та же верность другу, во всяком случае. И то, как он сидел на своей табуретке у двери в ту комнату, хотя это и случайно получилось, выглядело так, словно он на посту, охраняет спокойствие хозяина. Я утрирую, конечно, но так мне в тот момент показалось.

А потом Пульс рассказал анекдот, все долго смеялись, и тогда Михалев тоже рассказал анекдот. Убойный, кстати...

Линник улыбнулся и замолчал, припоминая. Пришлось его потормошить.

— Паша, не отвлекайся. У меня мало времени — к трем часам надо на студии быть.

— Хорошо. Я как раз подошел к самому интересному моменту. Пульс, который сидел ужасно мрачный, когда все хохотали над михалевским анекдотом, попросил Мишу поведать одну историю. Он так многозначительно произнес эти слова, что все сразу замолчали и заинтригованно уставились на Мишу. Миша, по своему обыкновению, поморщился — он всегда так делает, когда ему что-то не нравится. Но тем не менее возражать не стал. История имела название «Про Большого Якута, Большого Еврея и маленького, очень умного русского». Суть вот в чем (попытаюсь передать как можно ближе к оригиналу, хотя за точность, сама понимаешь, не ручаюсь). В одном московском общежитии жили Большой Якут, Большой Еврей и маленький, очень умный русский. Их комната находилась в самом конце длинного вонючего коридора. Из единственного окна открывался прекрасный вид, почти как с Воробьевых гор.

Большой Якут учился на третьем курсе института, Большой Еврей — на втором, а маленький, очень умный русский на первом. По вечерам все трое были очень заняты. Большой Якут работал грузчиком, Большой Еврей занимался в читальном зале, а маленький, очень умный русский писал стихи и запечатывал их в конверты, а потом отправлял в редакции разных газет и журналов. Иногда стихи печатали. В такие радостные дни маленький, очень умный русский, вместо того чтобы идти в институт, вставал ни свет ни заря, надевал шикарный костюм с плеча Большого Еврея и начинал обход столь благосклонных к нему изданий. Получив положенный гонорар, маленький, очень умный русский покупал строго определенное традицией количество бутылок водки, один литровый пакет сока, две буханки хлеба и два батона колбасы. Вечером, когда друзья наконец собирались в общежитской комнате, Большой Якут помогал маленькому, очень умному русскому снять огромный костюм Большого Еврея и торжественно объявлял первый тост.

Но не только маленький, очень умный русский умел так радовать своих друзей. Большому Якуту, к примеру, мама присылала посылки два раза в месяц, а Большой Еврей время от времени переводил с английского на казахский и таджикский детективы и дамские романы (куда, между прочим, многое вписывал от себя), так что жизнь у соседей шла хорошая, богатая и приятная.

Так существовал этот миниатюрный советский союз до тех пор, пока не случилась странная вещь: однажды, дописав очередное творение, маленький, очень умный русский отложил авторучку и с удивлением посмотрел на дверь. Лишь в следующий момент он понял, почему удивился, — часы показывали половину девятого, а Большого Еврея, который возвращался из читального зала ровно в восемь, все еще не было. Но поразмыслив, маленький, очень умный русский не стал волноваться. Он решил подождать прихода Большого Якута — а тот появлялся не раньше десяти — и обсудить с ним этот вопрос. Дело в том, что иногда Большой Еврей предавался любви и тогда исчезал не то что на вечер, а и на целую ночь, а то и на две ночи. «Наверняка, — подумал маленький, очень умный русский, — он зашел к прекрасной незнакомке, прилег рядом с ней и уснул сном праведника, каковым и является на самом деле».

То же, хотя не таким возвышенным слогом, сказал и Большой Якут.

Поужинав хлебом и луком, они выпили по чашке сладкого крепкого чая и легли спать.

Но и на следующий день Большой Еврей не пришел. Его кровать, стоящая возле двери, была пуста, как корабль после крушения. И, как обломки мачт, как обрывки парусов, на ней в беспорядке валялись две подушки, старый ботинок Большого Якута, скомканная простыня, фантик от конфеты и трехспальное ватное одеяло.

Маленького, очень умного русского немного тревожила эта картина, однако он отгонял от себя всякие дурные мысли. Зачем думать о том, чего нет? Вернее, о том, что неизвестно? Не слишком встревожился он и тогда, когда в десять часов вечера на следующий день домой не вернулся Большой Якут...

— Постой, Паша! — прервала я увлекшегося Линни-ка. — Уже без пятнадцати два. Мне пора на работу. Давай договоримся: завтра я позвоню тебе и ты доскажешь свою историю.

— Это Мишина история, а не моя, — поправил меня Линник. — И я могу досказать ее сегодня — мне тоже надо на студию. Поедем вместе. Подождешь меня пять минут?

Он встал, вынул из шкафа свитер, брюки и носки и пошел в ванную переодеваться. Это заняло у него меньше пяти минут. Не успела я зашнуровать ботинки, как он уже вышел. Сейчас, в широких брюках и обтягивающем свитере, он выглядел весьма сексуально. К тому же от него пахло тем самым французским одеколоном, которым пользовался и Миша. Приятный запах. Я могу идти за ним, как крыса за звуками дудочки.

— Готов?

— Готов.

Он накинул куртку, подхватил со столика в прихожей связку ключей и вышел за мной на лестничную площадку.

Когда мы спускались по лестнице, я спросила его:

— Паша, эту историю Миша рассказывал при Невзоровой?

— Да.

— Хм-м... Она мне об этом не говорила...

— Просто она ничего не поняла, — объяснил Линник. — Люда хорошая, но не совсем умная.

— Как будто можно быть совсем умной... — фыркнула я, но развивать тему не стала. Меня не волновала степень невзоровского интеллекта.

Троллейбус № 3 со стоном сделал последний рывок и остановился. Мы забрались внутрь. Народу было мало. Мы сели на двойное сиденье, и я попросила Пашу сначала закончить рассказ о том вечере, а уж потом продолжить изложение Мишиной истории.

— Да в том вечере не было ничего особенного, — пожал узкими плечами Линник. — Я уже пытался вспомнить — нет, даже не вспомнить, а ощутить, — что же могло предвещать гибель Миши, но ничего такого не обнаружил. Я всегда думал, что у меня от природы потрясающая интуиция. Знаешь, я обычно чувствую настроение своих близких издалека; умею перевести вовремя разговор; могу угадать, о чем человек думает... Но в этот раз не сработало. Моя чуткая душа, — Линник усмехнулся, таким образом извиняясь за нескромность, — дремала, как рыба, оглушенная браконьером.

— Я и не жду, что ты мне укажешь на убийцу, — в свою очередь усмехнулась я. — Просто расскажи подробно, что делали и о чем говорили. Вот и все.

— После того как Миша закончил свою историю, Михалев начал как-то пространно вещать о месте человека в жизни. Говорил он отнюдь не банально, только... только смысл был все равно банальный. Мне стало скучно. Я пошел на кухню, покурил, посмотрел в окно. Потом туда же явился Пульс. Он был уже изрядно пьян, принялся изображать пассивного гомосексуалиста, прижался ко мне своим тощим бедром... Так что пришлось мне и оттуда уйти. В коридоре одевался Менро. Я проводил его до лифта, постоял с ним, поговорил и вернулся в квартиру. Тут и Штокман собрался уходить. Снял с вешалки пальто, уронил его на пол... Стал поднимать и чуть сам не упал... Я ему помог и даже хотел проводить до остановки, но он закрылся в туалете, и я пошел в комнату. Пульс уже был там. Миша увидел, как я маюсь, и предложил мне пойти поиграть на компьютере. Он скинул Невзорову на руки Пульсу и пошел со мной в другую комнату — чтоб включить компьютер. Но оказалось, что Денис отошел от приступа и уже вовсю играет в «шарики». Он так увлекся, что не сразу нас заметил. Я посмотрел — у него было уже семьсот тридцать очков. А я потом набрал девятьсот девяносто...

Линник замолчал, глядя задумчивым взором в окно. Вдруг он подскочил и потянул меня за руку:

— Приехали! Пойдем скорее!

Едва мы успели выскочить из троллейбуса, как двери его захлопнулись и он с теми же стонами и вздохами потрясся дальше. А мы зашли в метро.

Эскалатор плавно нес нас вниз. Я выжидающе смотрела на Линника. Он молчал.

— Паша! — Я потеребила его за рукав. — Я здесь.

Линник посмотрел на меня с недоумением, словно не узнавал. Знакомая мне с детства отличительная черта многих творцов — как уйдут «в себя», так попробуй их оттуда вытащить.

— Паша, что было потом?

— Потом? Я не знаю. Я же сказал, я набрал девятьсот девяносто очков.

— И что с того?

— То, что я все оставшееся время играл в «шарики». Я больше никого не видел, кроме Миши и Дениса. Когда я вышел из комнаты, все уже разошлись. Мы посидели втроем на кухне, покурили, потрепались минут двадцать, и я ушел.

— Ты не смотрел на часы?

— Смотрел. Было десять минут второго.

— Денис при тебе обидел Невзорову?

— Что? Нет, я не слышал... А как он ее обидел?

Я не успела ответить — мы вошли в вагон, и в толкучке меня отнесло от Линника метра на три. Теперь у меня было время подумать, совместить уже имеющуюся информацию. Итак, Менро ушел первым — в одиннадцать пятнадцать. Невзорова ушла в двенадцать с минутами. Линник в час десять. Денис... Денис примерно в половине второго. Насчет остальных я пока не знаю... Поначалу все сидели в одной комнате. Потом Денис почувствовал себя плохо и ушел в другую комнату. Пока его не было, удалились Менро и Штокман, а Линник фланировал по квартире и наконец занял место Дениса у компьютера. Денис вернулся к собутыльникам и оскорбил Невзорову. Невзорова ушла. В наличии остались: сам Миша, Пульс, Сандалов, Михалев, Денис и Линник, играющий в «шарики».

Что мне дают эти сведения? Ничего. Абсолютно ничего. Наверное, это и в самом деле был самый что ни на есть обычный вечер. Разве что Мишина история про Большого Якута, Большого Еврея и маленького, очень умного русского как-то не вписывается в концепцию простой попойки. Даже не темой. Скорее объемом. Но что толку в этой истории для моего расследования?

На каждой остановке меня заталкивали все дальше, пока я не очутилась в самом конце вагона. Зато там я устроилась поудобнее у двери, поставила сумку на колени парню в военной форме и снова погрузилась в свои мысли.

У кого был мотив убить Мишу? Я не могла утверждать со всей определенностью, что убийца был в числе приглашенных тем вечером. Вовсе не обязательно. Если Миша действительно не удосужился закрыть дверь за Денисом, то к нему мог войти любой и, воспользовавшись случаем, ударить его по голове гантелью.

Тут могут быть такие варианты: первый — Миша был увлечен разговором по телефону и не заметил убийцу; второй — Миша знал убийцу и поэтому спокойно повернулся к нему спиной или боком; третий — Миша спал; четвертый — Миша был пьян и ничего не соображал... Хотя, насколько я поняла, он не был так уж пьян... И по-моему, предпочтительнее все же либо первый, либо второй вариант. Скорее даже второй. Вчера я обзвонила Саврасова, Дениса, Линника и соседа Анатолия, чтобы выяснить обычное местонахождение гантелей в квартире Миши. Так вот, они у него всегда лежали под кроватью! Из этого следует, что убийце надо было сначала извлечь гантель из-под кровати, а потом уже употребить по назначению. Но откуда же чужой мог знать, где находятся эти чертовы гантели?

На следующей остановке меня вынесло людским потоком на перрон. Я встала у стены, подождала Линника. Он выбрался в числе последних, встрепанный, как воробей, и от этого еще более симпатичный. Только сейчас я заметила, что он и внешне чем-то похож на Мишу. Миша был в два раза выше и здоровее его, но выражение лица, легкая улыбка, задумчивый взгляд — это у обоих друзей было общее.

Мы заскочили на эскалатор и поехали вверх с относительным комфортом — четыре ступеньки принадлежали только нам. Линник опять молчал, не обращая на меня внимания, и мне опять пришлось потормошить его. Он заговорил сразу, словно продолжал уже начатую фразу:

— За пару дней до... до убийства... Миша показал мне черновик своей статьи о театре... Страниц на тридцать — тридцать пять. Меня поразило не мастерство, с которым была написана эта статья, — я прежде читал его работы по религии и всегда восхищался четким слогом, ясно выраженной мыслью, прекрасным стилем... Меня поразило его отношение к самому роду искусства. Он отрицал необходимость существования театра! Он, сам актер и по призванию, и по образованию, полагал, что понятие «театр» уже принадлежит истории. Что его основные составляющие — артисты и постановщики — не имеют достаточного потенциала для продолжения театрального дела. Что драматурги, художники, осветители и прочие, каждый в меру своего дарования, вполне могут существовать в других видах искусства типа кино, телевидения и эстрады... Короче говоря, смысл статьи был спорный. Настолько спорный, что я даже поссорился с Мишей. Я сказал ему, что статья написана великолепно и Миша должен был бы использовать свой талант для написания больших форм, но по сути он глубоко не прав и я удивлен и раздосадован его точкой зрения. Он, по обыкновению, не стал вступать в дискуссию. Только улыбнулся и убрал статью в стол. А я разозлился и ушел. Мне надо было подумать. Некоторые мысли, высказанные Мишей в статье, и мне приходили в голову, но я всегда находил контраргументы и успокаивался. Однако теперь, когда мой друг, которому я доверял больше, чем кому бы то ни было, заявляет подобное... Тоня, меня особенно расстроило то, что он был очень убедителен. Очень убедителен. Правда, я уже знаю, как ему возразить, но... Поздно.

Мы давно уже вышли на улицу и стояли у метро. Надо было ехать дальше, но я не хотела прерывать Линника. В его рассказе не было ничего, что могло бы помочь мне в расследовании, однако меня заинтересовала эта информация. Ведь я сама совсем недавно подала Мише идею этой статьи. Конечно, с моей стороны было бы глупо думать, что именно мне человечество обязано новым Мишиным произведением, но... Как-то все это не сочеталось. Я отлично помнила тот короткий спор о Кукушкинсе, когда Миша сказал, что все это обман и самообман, а я ответила, что и его собственная профессия предполагает то же самое. Он согласился. Неохотно, но согласился. И вот пожалуйста — статья. Когда он ее написал? До или после нашего разговора? Статью в тридцать страниц не напишешь за день, значит, он думал на эту тему и раньше? Нет, я пока ничего не понимала.

...Я опоздала на работу на полчаса. Вадя посмотрел на меня с невыразимой грустью, но ничего не сказал. Три часа подряд я трудилась машинально. Я ждала перерыва. Мы договорились с Линником встретиться в кафе. Мне почему-то очень хотелось услышать конец истории про Большого Якута, Большого Еврея и маленького, очень умного русского...

Глава двенадцатая

В кафе была огромная очередь. Я встала в самый конец и простояла уже минут двадцать, когда в кафе зашел Вадя с Галей, своей ассистенткой.

Галя подошла ко мне и попросила пустить их в очередь.

— Вставайте, — ответила я. — Только сзади меня.

У меня такой противный характер. Не люблю пускать кого-то вперед. Разве что близких и любимых.

Галя поджала губы.

— Пропусти хотя бы Вадима Борисовича.

Я упрямо покачала головой.

— Ну что вы, Галя, — сказал Вадя с чувством собственного достоинства. — Я могу и постоять.

— О, Вадим Борисович! — Маленькие темные глаза Гали наполнились восхищением. — Какой вы демократичный...

— Да, — скромно согласился Вадя. — Демократия — стиль моей жизни.

Если б он шутил, я бы посмеялась. Но, к сожалению, он не шутил.

Отвернувшись от них, я снова предалась размышлениям. На сей раз ничего путного из этой затеи не вышло. Вадя с Галей совершенно сбили меня с толку. Вздохнув, я вынула из кармана джинсов деньги и пересчитала их. Мне хватало только на чашку кофе и бутерброд с сыром. Если Линник не придет в течение двух-трех минут, ему придется заново стоять в очереди, потому что я не смогу заплатить за его кофе. Можно, конечно, взять в долг у Вади, но я не хотела с ним связываться. К тому же я не пропустила его вперед и он наверняка обиделся, несмотря на всю свою демократичность.

Линник появился в кафе в тот момент, когда я уже протягивала деньги продавщице. Подскочив, он бросил на блюдце десятку и заказал две чашки кофе л четыре бутерброда. «С колбасой или с сыром?» — спросил он меня. «С колбасой», — выбрала я. Колбаса в нашем кафе очень вкусная. Я беспрестанно пытаюсь найти такую же в магазине и купить домой, но пока мне это ни разу не удавалось. Есть колбаса с точно таким названием, но вкус у нее другой. И вид поскромнее, пролетарский.

Я взяла кофе и понесла его к столику возле стойки. Оттуда как раз уходили люди. Линник расплатился (одной десятки ему не хватило на наше пиршество), забрал тарелку с бутербродами и подсел ко мне. Он вновь был энергичен, собран, вот только настроение у него лучше не стало. Да и чего ожидать — завтра поминки по его самому близкому другу...

— Паша, времени мало. Ты успеешь рассказать мне Мишину историю?

— Успею, — кивнул Линник, принимаясь за свой файф о’клок. — На чем я остановился?

— На том, что однажды вечером не пришел Большой Якут.

— Точно. Так вот. До середины ночи сидел маленький, очень умный русский на стульчике в углу комнаты и грустно смотрел на осиротевшие кроватки своих друзей. Желтая луна в черном небе беспокоила его. Ему казалось, что на нее обязательно нужно выть, но выть он не хотел. Он хотел сидеть и ждать, потому что твердо верил: если ждешь — дождешься. Однако в эту ночь он никого не дождался. Он открыл глаза на рассвете и со стыдом понял, что преспокойно спал, в то время как его друзья, возможно, навсегда потерялись в огромном городе. Он решил организовать поиски Большого Якута и Большого Еврея, для чего вышел в грязный вонючий коридор и принялся громко стучать алюминиевой ложкой по алюминиевой кружке. Он погнул ложку и пробил вмятину в кружке, когда из комнат наконец показались люди. Они протирали глаза и недовольно ворчали. Маленький, очень умный русский забрался с ногами на широкий подоконник и обратился к соседям с проникновенной речью. Он говорил, как прекрасны его друзья, как прекрасен их союз, как прекрасен он сам и как было бы здорово, если бы все вышли сейчас на улицу и разбрелись по городу, потому что еще есть надежда найти Большого Якута и Большого Еврея.

Соседи выслушали его и даже поаплодировали, но потом разошлись по своим комнатам, оставив без внимания призыв маленького, очень умного русского. Двери захлопывались одна за другой. Маленький, очень умный русский при каждом хлопке вздрагивал и желал заплакать. Он боялся, что в одиночку не сможет найти своих дорогих друзей. Но выхода не было. Он вернулся в комнату и стал собираться в дорогу. В старый потертый чемодан он положил чистые трусы, чистые носки и тоже чистую, всего с одной дыркой майку; новые папины брюки; ботинки; полиэтиленовый пакете куском колбасы, луковицей и горбушкой хлеба; пачку папирос; орфографический словарь и сверху прикрыл все это великолепным пиджаком типа фрака, который месяц назад ему подарил Большой Еврей.

Затем он выпил чашку чаю, съел огурец, сосиску и отправился в путь...

Линник остановился.

— Тонь, это все, что нам рассказал в тот вечер Миша. Поэтому я так хорошо запомнил. А конец истории мне пересказывал Михалев, через два дня после Мишиной гибели. Сама понимаешь, он передал мне так, как запомнил, своими словами, а это уже не то.

— Пусть будет михалевский вариант, — согласилась я. — Давай дальше.

— Дальше — коротко. Маленький, очень умный русский полгода бродил по городу, искал друзей. Он истаскал две пары ботинок, свои и папины брюки и теперь носил фрак Большого Еврея и тренировочные штаны, подаренные ему в одной подворотне одним добрым человеком. Он не написал за это время ни строчки и поэтому не получил ни одного гонорара. Он ел то, что Бог послал, а пил то, что пили такие же, как он, бродяги, каждый из которых искал в огромном городе что-то свое, дорогое и близкое. Иногда маленький, очень умный русский подходил к общежитию и подолгу смотрел на свое окно, надеясь увидеть там круглую голову Большого Якута либо взлохмаченную голову Большого Еврея. Но в их комнате, видимо, уже жили другие люди. Маленький, очень умный русский заметил цветастые занавески, которых у него и его друзей в помине не было, горшок с каким-то непонятным деревом и толстую деревенскую косу с красным бантом. Коса была последним доказательством того, что Большой Якут и Большой Еврей так и не вернулись домой.

Как-то раз, проснувшись среди ночи на чердаке между котом и мышью, маленький, очень умный русский почувствовал сильную тоску по своей кровати, которая стояла между кроватью Большого Якута и кроватью Большого Еврея. Он встал, спустился на улицу и пошагал к общежитию. Одно окно на первом этаже было разбито. Маленький, очень умный русский осторожно вынул осколки стекла и влез внутрь. Он оказался в женском туалете. Перепрыгнув через лужу на полу, он вышел в коридор, поднялся по лестнице на свой пятый этаж и подошел к своей комнате. Из-за двери слышалось тяжелое дыхание. Маленький, очень умный русский сунул в замочную скважину ключ, который носил на веревочке, повернул раз, и дверь открылась. Он ступил в комнату, не дыша от волнения. Желтая луна по-прежнему светила в окно. В ее тусклых отблесках маленький, очень умный русский увидел кровать Большого Якута и на ней — самого Большого Якута в обнимку с девушкой, чья толстая деревенская коса с красным бантом свисала до пола. А на кровати Большого Еврея он увидел незнакомого молодого человека, совершенно черного, в белой бейсбольной кепке. Незнакомец был гораздо короче и уже, чем Большой Еврей, но, как показалось маленькому, очень умному русскому, занимал гораздо больше места, чем прежний владелец кровати — Большой Еврей. Собственная же кровать маленького, очень умного русского стояла на прежнем месте, застеленная тем же старым покрывалом, и на нем лежал букет увядших гвоздик... Маленький, очень умный русский понял, что последний оставшийся друг, Большой Якут, любил его как прежде. От этой мысли слезы навернулись ему на глаза. Он прислонился к стене плечом и заплакал...

— Все? — мрачно поинтересовалась я.

— Все. Михалев говорит, что на самом-то деле и это еще не конец. Мол, Миша оборвал фразу, сказал: «А теперь реклама на канале...» — и на этом перевел разговор. Он вообще никогда не любил говорить много.

— Удручающее впечатление... — пробормотала я.

— От Мишиной истории? Возможно. Сандалов реагировал так же. По-моему, он даже прослезился.

— А Миша что?

— А что Миша? Не обратил на Сандалова никакого внимания. А нам сказал, чтобы мы не искали в этой истории аллегорий. Мол, нет там ничего такого, нет подтекста. Просто такая история, и все.

Я покачала головой: меня одолевали сомнения. Миша — и Большой Якут со своей странной компанией? Что-то тут не то.

— Не похоже, чтоб он сам ее придумал. Он — ангел, и вдруг такая чернуха? Не сочетается.

Линник помолчал, потом сказал с легкой обидой:

— Зачем ты так, Тоня? Миша не был ангелом. Он был нормальным человеком. Вот смотри...

Он приподнял пальцем верхнюю губу и показал мне дыру вместо зуба.

— Это Миша, — гордо сказал он.

— Не может быть, — не поверила я.

— Он нечаянно, — пояснил Линник. — В метро ехали, в центре толпы, он повернулся и локтем задел меня.

— Раз нечаянно — это не в счет.

— А боксеру Васильеву кто руку сломал?

— Тоже не в счет.

— Да? Может, ты думаешь, он и это сделал нечаянно? Не обижай Мишу, Тоня. Никакой он не ангел. Сейчас — может быть, не отрицаю. Он действительно был отличным парнем, так что есть вероятность, что его определили в рай...

Тут проходящий мимо нашего столика актер в арестантской робе уронил в мою чашку бутерброд и при этом почему-то рассердился на меня. Прошипев что-то невразумительное, он двумя пальцами вытащил из моего кофе сначала хлеб, потом кусок сыра и ушел. Наша религиозная беседа прервалась. Нам обоим расхотелось говорить об ангелах, выбитых зубах и сломанных руках.

В полном молчании мы доели бутерброды с буржуазной колбасой. Затем я попрощалась с Линником и пошла работать. Передо мной шли Вадя с Галей. Они нарочито громко смеялись и изо всех сил делали вид, что не замечают меня. Я свернула в сторону и направилась в павильон другим путем.

Галю давно раздражает тот факт, что я общаюсь с артистами. Почему-то в театре и в кино артисты и режиссеры считаются высшим сортом, а все остальные — низшим. Конечно, такие, как я, не смиряются с подобной классификацией, но такие, как Галя, не только смиряются, но и культивируют ее. Именно по этой причине она часто поглядывает на меня с недовольством и досадой — словно старшая кухарка, которой не нравится поведение нахального поваренка. Меня, ясное дело, этим не смутишь. Я готова бороться против дискриминации до последнего вздоха. И я не понимаю людей, добровольно ставящих себя на нижнюю ступеньку. Надо же в конце концов иметь чувство собственного достоинства.

Таким образом, мы с Галей не находим общего языка. Иногда у нее случаются приступы хорошего настроения и она мягко, этак по-матерински журит меня за мою раскованность, кою она именует «расхлябанностью и наглостью». Если же у нее настроение плохое, то она просто подходит ко мне сзади и тихо шипит: «Отойди от артиста!» Я, естественно, не отхожу, а поворачиваюсь к Гале и меряю ее самым презрительным взглядом, который имеется в моем арсенале. Она отваливает, скрежеща зубами.

Но мы не враги. Она прощает меня, потому что я еще очень молода, а я прощаю ее, потому что она уже перешагнула за сороковник и ей поздно менять жизненную позицию.

Моя мысль о Гале обрывается перед поворотом. Я слышу странно знакомый, противный, какой-то бабий голос. Сбившись с шага, я останавливаюсь и всматриваюсь в полумрак у телефона-автомата. Там Пульс. Он кокетливо хохочет и щебечет что-то женским голосом. Ужас. Неужели он гомосексуалист? Вот и Линник намекал...

Но и эта мысль обрывается. Я вспоминаю Мишину историю про Большого Якута, Большого Еврея и маленького, очень умного русского, меня почему-то передергивает, и в этот момент я подхожу к павильону. Видно, не суждено мне сегодня додумать что-либо до конца. Я собираюсь с силами и настраиваю себя по-ленински: работать, работать и работать. Дым из кастрюли Сладкова валит прямо на меня. Я беру хлопушку и подбегаю к Ваде. «Мотор!» — пронзительно кричит он. Невзорова принимает нужную позу и закатывает глаза. Началось...

Глава тринадцатая

Весь день Сахаров названивал Тоне Антоновой, но так и не сумел дозвониться. Наконец около четырех часов дня трубку взяли. Молодой приятный мужской голос ответил вежливо, что Тоня на работе и будет только поздно вечером. Сахаров испросил разрешения позвонить поздно, получил его, но когда позвонил около одиннадцати, выяснилось, что Тоня так и не пришла. В приятном мужском голосе уже слышались тревожные нотки, и Сахаров решил перенести разговор с Тоней на завтра. Он был уверен, что она появится на Мишиных поминках у Мадам.

Так оно и получилось. Сахаров пришел вторым — сразу после Пульса, который нелепо суетился, бегал из комнаты в кухню и обратно и делал вид, что помогает Мадам накрыть на стол. Но, как тут же увидел Сахаров, Пульс не столько помогал старой женщине, сколько мешал. Он путался у нее под ногами, ронял столовые приборы, испортил салат «Оливье», нарезав туда банан, и под конец разбил хрустальный фужер, за что немедленно был отстранен хозяйственным Сахаровым от занимаемой должности.

Засучив рукава, оперативник вымыл нож, выхватил из сушилки большое блюдо и принялся ловко строгать туда огурец. Минут через двадцать на столе уже было несколько блюд и тарелок с аппетитной едой, а Пульс, поставленный в угол у стены, завистливо следил за действиями Сахарова и вздыхал.

— Коля, вы молодец, — с улыбкой сказала оперативнику Мадам, и тот расцвел, как розовый куст.

Он познакомился с Мадам несколько дней назад, и у него не хватило духу скрыть от нее свое настоящее имя. Но по его просьбе она все же стала называть его Колей, причем без намека на иронию, и Сахаров был ей за это очень благодарен.

— Владислава Сергеевна, доставать водку из холодильника? — встрял не заслуживший похвалы Пульс.

— Рано, Лев Иванович, — сказала Мадам.

А Сахаров смерил артиста уничтожающим взглядом: он лично не доверил бы ему достать из холодильника даже лимонад, не говоря уж о водке.

Единственное, на что сгодился Пульс, — это открыть дверь следующему гостю. Им оказался Михаил Николаевич Саврасов.

Выглядел он плохо. Потухший взгляд, опущенные уголки губ, серое, как после болезни, лицо. Его счастливый легкий характер не выдержал очередного испытания — гибели любимого племянника. И без того жизнь его никогда не была безоблачной. Оперативник Сахаров, вдоволь порывшийся в биографиях свидетелей и знакомых убитого, знал, что Михаил Николаевич рано остался сиротой, жил с младшим сводным братом у полусумасшедшей бабки, потом едва не сел в тюрьму по ложному обвинению в краже, потом с трудом одолел театральное училище, где в те времена главным предметом была история партии, потом женился на дважды судимой продавщице из книжного магазина, которая была старше его на семь лет... В дополнение ко всем неприятностям пришла беда — в возрасте пяти месяцев умер его долгожданный ребенок. Затем наступили годы затишья. Саврасов, ломая судьбу, работал как вол и однажды так сыграл роль в одном комедийном фильме, что на следующий же день проснулся знаменитым. Его стали приглашать чаще, предлагать большие и интересные роли, что только способствовало развитию его таланта. Ему еще не было сорока, когда его фамилию знала вся страна. Зрители любили его; спектакли с его участием неизменно проходили при полном, а порой и переполненном зале; на его концерты почти невозможно было достать билеты; на плакатах кинокартин, где он снимался, всегда изображалось его милое, добродушное лицо с чудесной, мягкой и обаятельной улыбкой.

Но судьба не сдавалась и нанесла Михаилу Николаевичу очередной удар: его супруга заболела раком горла. Ей сделали несколько операций, одну за другой, и из цветущей, полной сил женщины она за какой-то год превратилась в инвалида. Некогда Саврасов (оперативник об этом не знал) полюбил ее за голос — тонкий, звенящий, негромкий. А теперь она говорила сипло, медленно, с трудом произнося слова, как пьяная. В последнее время она практически не вставала с постели. По всему было ясно, что долго она не протянет. Саврасов сильно переживал, но виду не показывал — по своей всегдашней привычке держался как истинный джентльмен. И вот опять беда: Миша. На этот раз Саврасова подкосило основательно. Он уже не мог скрывать своей страшной тоски. Он резко постарел. Сейчас он выглядел лет на семьдесят с лишком, хотя на деле ему было лишь чуть за пятьдесят. При первой встрече Сахаров, знавший и любивший этого артиста давно, был так поражен переменами в его внешности, что смутился и старательно отводил глаза, пока умница Саврасов не усмехнулся грустно и не сказал: «Что? Плох я? Ничего, поправлюсь...»

Но он не поправился. В квартиру Мадам вошел глубоко больной и старый человек. Бесчувственный Пульс сейчас же засыпал его вопросами о сценарии Вадиного фильма, в котором они оба снимались, и потащил его в комнату.

А минут через десять началось паломничество. Люди приходили компаниями и поодиночке; входная дверь уже не закрывалась; в прихожей росла куча обуви, вешалка качалась под одеждой.

Оникс Сахаров, добровольно принявший на себя обязанности заместителя хозяйки, с облегчением встретил Тоню Антонову и передал свои полномочия ей. Она расправлялась с посетителями легко, наплевав на правила приличия, и, как ни странно, все ей сходило с рук. Ей улыбались, ее целовали в щечку, ей пожимали руку и интересовались успехами в учебе и работе. Сахаров наблюдал за ней с затаенной завистью, признаваясь себе в том, что девчонка и впрямь очень обаятельная и симпатичная. Ее легкая тонкая фигурка мелькала в комнате, в коридоре, на кухне, и каким-то образом все дела оказывались сделаны, все люди рассажены по местам, и в итоге (наверное, в первый раз за всю историю русских поминок) ни один гость не остался без вилки, ножа или рюмки.

Чуть позже Оникс выяснил у самой Тони, что подобное мастерство приема гостей вообще ей несвойственно. Что обычно она как раз все путает, все забывает и, как Пульс, разбивает то, что плохо лежит. А сегодня — может быть, оттого, что это Мишины поминки? — у нее все получается как надо.

Гости расселись. Минуты три длилось скорбное молчание, затем прерванное Вадей. Он встал и произнес речь, в которой перечислял необыкновенные Мишины достоинства, а заодно и свои собственные. Его прервал Михалев. Он тоже произнес речь, гораздо более проникновенную. Некоторые прослезились; Невзорова зарыдала и немедленно заполучила парочку кавалеров; Менро вздыхал громко и так тяжело, что головки гвоздик в вазе перед ним покачивались, как от сквозняка.

А впрочем, как заметил Сахаров, и без всяких речей многие гости были подавленны. Половина здесь присутствующих с утра посетила Мишину могилу на кладбище, другие просто знали его давно и сейчас могли в полной мере ощутить горечь потери, как это обычно бывает в самом начале поминок.

Сахаров ютился в конце длинного стола, зажатый с двух сторон братом Мадам Константином Сергеевичем (очень похожим на персонаж Ильфа и Петрова Кису Воробьянинова) и режиссером Вадимом Жеватовичем. Кроме них, он еще мог переговариваться с Пульсом, Тоней, Мадам, Линником, Штокманом и Михалевым — все они сидели недалеко от него. Остальные же находились за пределами досягаемости. Не кричать же, в самом деле, воспитанному в лучших традициях оперативнику через весь стол! Он, к примеру, хотел бы поговорить с Денисом Климовым, но тот сидел прямо напротив, то есть на другом конце стола. Рядом с ним Сахаров заметил одного очень известного актера из МХАТа и какого-то пухлого молодого мужчину с испитым лицом. Оперативник напрягся и припомнил пьяницу — Валентин Сандалов, актер, когда-то подававший большие надежды, но не оправдавший даже самых малых.

Среди гостей Оникс увидел штук восемь знаменитостей, двух резво начинающих политических деятелей, а также тех, кто каким-то боком имел отношение к делу Миши Михайловского, то бишь Штокмана, Невзорову (она плакала без передышки), Менро и сравнительно новое действующее лицо — вальяжного седого красавца Владимира Сандалова, вице-президента не слишком крупного московского банка. Это был родной дядя пьяницы. Благодаря ему Валентин не скитался по подворотням и не проводил досуг у коммерческого ларька, а сидел в своей собственной квартирке и жрал хорошую водку. Дядя же снабжал его еженедельно небольшими суммами, которых хватало не только на спиртное, но и на еду. Опять же дядя регулировал его отношения с окружающим миром. Так, все окрестные алкоголики и в пьяном угаре отчетливо помнили, что домой к Валентину им заходить запрещено и просить денег в долг — тоже запрещено. Сам Валентин давно уже стал человеком достаточно замкнутым и не жаждал общения. Ему вполне хватало редких посетителей вроде Миши, Дениса и Менро. А от Менро он вообще уставал через три минуты...

Люди приходили почти без перерыва в течение четырех часов. У Сахарова в глазах рябило от незнакомых и полузнакомых лиц, в ушах звенело от стереофонических разговоров и в голове гудело от выпитой водки. Он не заметил, как выпил больше положенного, и теперь ему очень хотелось выйти проветриться, но он боялся, что упустит что-нибудь важное: была большая вероятность, что здесь находится и убийца.

Все, буквально все свидетельствовало о том, что Мишу убил человек из его окружения. Сосед Анатолий, который часто бывал в гостях у Миши, тщательно все осмотрел и сказал, что из квартиры ничего не пропало, это подтвердил и Саврасов. Ну зачем постороннему, если он не киллер, убивать человека? Только если у этого человека есть чем поживиться. А Миша жил скромно. Хотя и имел твердый доход, иной раз даже в зеленых купюрах, все подчистую тратил. На одежду, на хорошее питание, на подарки друзьям и подругам, да просто на жизнь. А киллера на него вряд ли кто-то мог нанять — не тот уровень у молодого актера, не то обеспечение...

Эх, если бы убийцы имели обыкновение падать в обморок от угрызений совести на поминках жертвы! Как просто тогда было б работать...

Наевшись и напившись, люди расслабились. Многие встали из-за стола и направились кто в кухню, кто на лестницу — покурить, поговорить. Оставшиеся завели общую беседу. Тема: раньше было лучше.

— Мой Отец был финансистом, — приятным голосом рассказывал Сандалов-старший. — А я с детства мечтал о небесных просторах — летчиком хотел стать, как большинство парней в то время. Фотографию Громова раздобыл, над столом прикрепил... Она у меня лет десять висела, пока я на четвертый курс экономического не перешел. Сейчас думаю: спасибо отцу, что меня уломал тогда, направил на путь истинный. Иначе кем бы я был?

— Летчиком, — сказал Сахаров.

Сандалов-старший посмотрел на него с удивлением.

— Банкиром лучше, — ответил он после короткой паузы.

— Решительно не согласен! — начал было Константин Сергеевич, но бдительная Мадам положила ему руку на плечо, и он замолчал. Единственное, на что его хватило, — метнуть на сестру гневный взгляд.

«Нет больше пороха в пороховницах», — с усмешкой подумал Сахаров, бывший в курсе непростого характера братца Мадам.

Еще он заметил, что все, кроме Сандалова-старшего, тихонько вздохнули — спорщик Константин Сергеевич был знаменитый, и если б все же затеял дискуссию с банкиром, то на час, никак не меньше.

Сандалов-старший ничего об этом не знал, но чутье подсказало ему молчать в тряпочку. Он и промолчал благоразумно.

Тут беседу продолжил Пульс, вернувшийся с кухни и стоявший у двери в комнату уже минут пять. Он, как всегда, не до конца понял смысл разговора.

— Когда я вступил в самостоятельную жизнь, у меня ничего не было, ничего, кроме собственного ума, — высокопарно заявил он.

— Ну и что? — меланхолично сказала Тоня, уставившись в свой бокал. — Все начинают с нуля.

Подтекст этого замечания поняли не все. А кто понял — заулыбались и отвернулись от Пульса. Но он сам ничего такого в Тонином замечании не усмотрел.

— Вы, Тоня, уж никак не с нуля начинаете! — язвительно парировал он. — Всем известно, кем был ваш папа.

— А я кто?

Пульс запыхтел, не находя подходящего ответа. И в самом деле, а кто же Тоня? Помощник режиссера. Для того чтобы работать в этой должности, не обязательно быть дочерью знаменитого художника.

Сахаров с интересом ожидал, что же скажет Тоне Пульс, но тот предпочел гордо промолчать. Подойдя к своему месту, он налил себе водки, выпил одним махом, сразу налил еще и снова выпил.

— Правильное решение! — одобрил эти действия Менро.

В комнату вошли Линник и Штокман. От них пахло водкой и крепкими сигаретами.

Штокман — невысокий, лысый, с торсом штангиста, широким задом и тонкими кривыми ногами — для Сахарова был пока самым загадочным гостем Миши в тот злополучный вечер. Про него было известно только то, что ему сорок девять лет, что он давний приятель Линника и что он работает на «Мосфильме» администратором. Негусто. Сахаров намеревался на днях поговорить с ним и восполнить пробелы, а сейчас воспользовался моментом и обратился к Линнику, который сел рядом с ним на Вади-но место.

— Вы были знакомы с женой Михайловского?

— Да, — лаконично ответил Линник.

— Почему они разошлись?

Линник словно ждал этого вопроса:

— Миша много пил тогда. Только поймите правильно: он не был алкоголиком. Железный организм. Вольет в себя пару литров — и хоть бы что. Только глаза мутнеют. Я думаю, он таким образом расслаблялся. Ведь он всю жизнь работал. С раннего детства. Кроме специализированной школы, еще каждый день уроки с домашними учителями — английский, немецкий... Плюс секция самбо. Потом театральное училище, где вообще почти нет свободного времени. Да он уже и не умел отдыхать. На каникулах дома сидел, книжки умные читал...

Линник положил локти на стол, чуть отвернулся от Сахарова.

— И что Лариса? — напомнил ему оперативник.

— А что Лариса? Девушка красивая, скромная... Она не понимала всех этих бешеных загулов. Она считала, что всему должно быть объяснение, так сказать. Или, в нашем случае, повод. Вот сдали экзамен — это повод. День рождения — тоже повод. Новый год, Восьмое марта... Ну, вы улавливаете мою мысль?

— Улавливаю, — кивнул Оникс.

— А то, что бывают скрытые причины, — это до нее не доходило ни в какую. Знаете, вы лучше не меня об этом спрашивайте. Я — за Мишу. Он был добрый, ровный, он в жизни никого не обидел. И мне Ларискины переживания кажутся просто капризом. А то, что она натворила... Вы уже слышали об этом? Нет? Родила сына, тоже Мишу. Встретила какого-то богатого американца, выждала момент, когда старший Миша придет домой после занятий, уставший, накачала его водкой, а потом, когда он уже спать ложился, сунула подписать бумагу... Разрешение на выезд ребенка за границу. Я уверен, Миша ни сном ни духом не понимал, что подписывает. Да она и сама мне призналась перед самым отъездом, что сказала ему, будто это очередные справки для развода. Хитра лиса, да и на нее хитрый лис найдется...

Помрачневший Линник встал, достал из кармана пачку сигарет и снова пошел на кухню.

Оперативник повернул голову и посмотрел на большую Мишину фотографию с черным уголком. Перед ней стояла рюмка водки с куском черного хлеба сверху.

Миша чуть улыбался, глаза же его глядели прямо, немного устало.

Сахаров видел его однажды в кино и много раз — на фото. Огромный, невероятной красоты парень был настоящим шедевром природы. Именно по этой причине прежде всего Сахаров жалел о его гибели — как жалел о разрушенном памятнике архитектуры, о птице, занесенной в Красную книгу и подстреленной бездушным охотником, о картине, порезанной буйным шизофреником. Но это был только первый этап его чувств. На втором он жалел молодую жизнь, оборванную так грубо и жестоко. Миша Михайловский прожил двадцать девять лет, едва ли половину того, что ему было отпущено изначально. Он, судя по его потенциалу, не подошел еще даже к середине своего пути. И конечно, Сахаров хорошо понимал, насколько Миша был талантлив. Таких людей не то чтобы мало, их вообще единицы, их надо холить и беречь, а не убивать предательски...

— Что вы такой мрачный, Николай? — с мерзкой улыбкой осведомился подобравшийся сзади Пульс.

Сахаров на секунду опешил. Вроде бы он пришел на поминки, а не на свадьбу, так с чего же ему веселиться?

— Уйдите прочь, — сурово посоветовал он.

— Не уйду, — с той же улыбкой ответил Пульс и присел рядом, на Вадино место, которое до него занимал Линник. — Как артист и гражданин я имею право знать, как проходит расследование. Есть ли улики? Есть ли подозреваемые?

Сахаров немного подумал и решил быть вежливым.

— Есть, — сказал он спокойно. — Даже не один.

— Кто? — развесил уши Пульс.

— Вы, например.

Пульс, уже принявший изрядную дозу спиртного, выпучил на Сахарова белесые глазки. Ему явно требовалось время, чтобы сообразить, что к чему.

— Лев Иванович, передайте, пожалуйста, селедку, — попросил его Константин Сергеевич.

Пульс селедку передал. Это простое действие оказало на него благотворное влияние. Он молодецки тряхнул головой, так что намокшая от пота маньчжурская косичка свалилась и повисла вдоль левого уха, встал и отошел подальше от оперативника. В этот момент Менро помахал ему рукой и громко сказал:

— Лева, публика жаждет зрелищ!

Пульс зарделся от удовольствия. Публики набралось достаточно много: почти все уже вернулись из кухни и коридора обратно в комнату и заняли свои места.

Прилепив косичку на лысину, Пульс принял нужную позу, откашлялся и... начал быстро болтать женским голосом.

Впечатление было настолько сильным, что большинство присутствующих ахнули, заговорили разом, не давая артисту продолжить. Остальные, знакомые с талантами Льва Ивановича, улыбались и переглядывались.

Затем все примолкли. Пульс, за несколько секунд преобразившийся до неузнаваемости, вытянул губы трубочкой, жеманно вильнул тощим бедром. Теперь он был дамой бальзаковского возраста, но не бальзаковского ума. Он говорил медленно, тягуче; иногда в его речи слышались нервные визгливые нотки — его дама рассказывала о подлом изменщике-муже, о недавнем путешествии на Багамские острова, о своей школьной подруге, которая уехала в ЮАР к жениху, а жених оказался орангутангом... Короче, текст был примитивный, явно заимствованный из какого-то эстрадного номера, но возможности голоса Пульса поражали. Даже оперативник Сахаров замер, завороженный. И поэтому, наверное, он не заметил, как изменилось лицо Мадам, когда она слушала выступление артиста...

— Ты был прав, Паша, — шепнула Тоня Линнику, примостившемуся возле нее. — Пульсу пора менять профессию. Ему самое место на эстраде.

— Здесь не эстрада, — хмуро заметил Михалев. — Здесь поминки. И нечего устраивать балаган.

Он говорил довольно громко. Пульс услышал, смутился и, скомкав конец своего рассказа, юркнул в дверь. Штокман встал и пошел за ним.

Сахаров внимательно посмотрел на Михалева. Странный человек. Судя по его фильмам — строгий, четкий, разумный. Как и Сандалов — замкнутый, но по своим причинам. Его первая жена умерла в очень молодом возрасте, а вторая бросила его с двухлетним ребенком, причем ушла не к другому мужчине, а в монастырь. Михалев не пил, курил мало, в порочных связях замечен не был. Жил он с маленьким сыном, к которому взял приходящую няню, старую как мир. Когда не работал — сидел безвылазно дома, читал чужие сценарии и писал свои, рисовал пейзажи акварелью. Одним словом, затворник. Что его понесло вдруг сначала к Денису, а потом к Мише — этого оперативник понять не мог.

— Давайте споем, друзья! Миша так любил русскую песню!

Это Невзорова. Уже не плачет. Наоборот — смеется и строит глазки всем мужчинам по очереди. Сахаров вспомнил, что ему удалось накопать про нее. Родом из Новосибирска, приехала в Москву поступать в театральный институт. Познакомилась с молодым артистом, вышла за него замуж. Потом он влюбился в юную курскую журналистку и уехал с ней в Курск, оставив жене квартиру в Москве и свою старенькую мать. Мать прожила с невесткой около года, затем скончалась. Насколько знал Сахаров, резвушка-поскакушка Невзорова и при мужниной матери времени зря не теряла, а уж после ее смерти совсем распоясалась. Как сказала дамочка из мосфильмовского отдела кадров: «Людочка имела всех».

Предложение Невзоровой не поддержали. Петь никто не желал. Желали только пить.

Оникс посидел еще немного, заливая выпитую водку холодной кока-колой, и ушел. Больше ему здесь делать было нечего.

К вечеру, когда гости разошлись, Тоня, Мадам, Линник, Денис и Менро убрали и вымыли посуду, расставили мебель в комнате по местам и сели на кухне отдохнуть.

Мадам, утомленная долгим трудным днем, была мрачнее тучи. Тоня, Линник и Денис, настроенные на одну волну с ней, тоже молчали. Говорил один Менро. Одновременно он протирал влажной тряпкой кухонный пол, так что голос его слышался то из-под стола, то из-под стула. Его никто не слушал. Каждый думал о своем, и мысли эти были пессимистичны.

Около одиннадцати вечера затрещал телефон. Мадам сняла трубку, сказала «алло». Потом она некоторое время молчала. Потом положила трубку на рычаг.

— Кто это? — спросил Денис, удивленный тем, что Мадам не стала разговаривать — это было на нее не похоже. Она всегда настаивала на том, что надо вести себя прилично в любых обстоятельствах.

— Ошиблись номером, — ответила она.

Тоня покачала головой, но ничего не сказала. Через несколько минут она поднялась и попрощалась со всеми. Менро вызвался ее проводить, благо сам жил по соседству с ней.

С ними ушли и Денис с Линником.

Мадам намочила полотенце ледяной водой, прижала его ко лбу, прошла в комнату и легла на диван. Наконец кончился этот день. За последние годы — один из самых трудных дней в ее жизни...

Пульс не хотел идти домой. Он погулял возле подъезда, поболтал с дворником, постоял у почтовых ящиков, разглядывая рекламные листовки, и лишь потом, медленно, со вздохами, пешком поднялся на свой третий этаж.

Было еще довольно рано — часов восемь вечера. В окошке между лестничными маршами виднелся кусок темно-серого неба и корявая ветка тополя, в полумраке напомнившая Пульсу руку его жены.

Пульс прислонился плечом к грязной стене, изрисованной какими-то каббалистическими знаками, и закурил. Наконец кончался этот день. Такой длинный, такой трудный. Хорошо, что удалось уйти с поминок пораньше. Хорошо, что удалось отвязаться от Штокмана, который очень хотел проводить Льва Ивановича домой. А больше ничего хорошего в этот день не было. Только усталые глаза Миши на большой фотографии...

Поднеся сигарету к губам, Пульс заметил, что у него дрожат руки. Нервно усмехнувшись, он затушил окурок и бросил его в мусоропровод.

Внизу хлопнула дверь. Пульс вздрогнул, поднялся к своей квартире и открыл дверь. Жена была дома. Она всегда была дома. За двадцать лет супружеской жизни Пульс оставался в квартире один всего несколько раз — когда жена уходила в магазин. Подруг у нее не было, добрых знакомых — тоже, так что она сиднем сидела в квартире и скучала.

«Хоть бы порядок наводила или вкусные обеды готовила», — порой тоскливо думал Лев Иванович. Но жена не любила готовить и терпеть не могла прибираться. Зато она обожала читать нравоучения. У нее был сильный характер, и Пульс неизменно пасовал перед ее напором. У него в запасе имелся единственный контраргумент, коим он пользовался всегда, вне зависимости от темы ссоры: «Не надо было делать аборт». Этим абортом, сделанным девятнадцать лет назад, он попрекал ее постоянно. Ответить ей было нечего, и она на время умолкала, с тем чтобы через десять минут снова накинуться на мужа с бранью.

Вот и сейчас, едва он вошел в коридор, она закричала из кухни:

— Ночь на дворе, а он только домой идет!

— Восемь часов вечера, — тихо ответил Лев Иванович, раздеваясь.

— Где был?

— Я же говорил тебе — на поминках.

— Нажрался? Алкоголик.

Она пока не ругалась, а только констатировала факт.

Пульс показался ей, чтоб видела — он не пьян. Но не рассчитал свои силы и покачнулся.

— Штормит на палубе? — осведомилась супруга и швырнула на стол тарелку с сосисками. — Ешь! А то ведь с язвой в больницу попадешь — я к тебе ходить не буду.

Пульс сел за стол и покорно принялся есть сосиски, хотя был совершенно не голоден. Он ждал, когда она уйдет в комнату и ляжет спать. Она всегда ложилась около девяти и почти сразу засыпала. Так вышло и на этот раз.

Поворчав еще немного, супруга удалилась.

Лев Иванович тихо, как мышка, сидел на кухне, мысленно считая время. Вот она вышла из ванной, вот постелила белье, легла, взяла детектив, прочитала семь-восемь страниц, отложила книгу... Пора.

Он встал, подошел к двери комнаты и прислушался. Оттуда доносилось негромкое посапывание. Пульс удовлетворенно улыбнулся.

Вернувшись на кухню, он подошел к телефону, взял трубку и набрал номер...

Глава четырнадцатая

Какое счастье, что сегодня выходной! Утром я вскочила часов в десять и сразу поехала к Мадам. Я даже не стала звонить, чтоб не дать ей возможности отказать мне, сославшись на вчерашнее переутомление. Я все видела, все. И теперь я хочу знать, что она от меня утаила.

Нет, обиды я не держала. На' поминках было так много народу, что у нас все равно не было никакой возможности поговорить. Зато сегодня мы должны быть совершенно одни, и Мадам никто и ничто не помешает сообщить мне всю правду.

В метро я опять встретила своего старичка. Он был печален. Вероятно, в последнее время такое состояние вошло у него в привычку. Как и у меня, и у некоторых моих знакомых.

Я дала ему рубль, услышала пожелание добра и счастья и побежала дальше.

Вчера вопреки моим опасениям все обошлось. Поминки прошли нормально. (Мише бы понравилось. Я даже думаю, что он все видел — несколько раз в его усталых глазах на фотографии я заметила нечто вроде улыбки. Мысленно я поговорила с ним, рассказала ему о своем расследовании и, честно говоря, ожидала чуда: а вдруг телепатически он сейчас передаст мне, кто убийца? Но — нет. Ничего такого не получилось. Может, потому, что меня постоянно отвлекал шум и гам.) Люди все собрались довольно приличные. Как я и думала, явились актеры МХАТа и Малой Бронной. Наша съемочная группа была практически в полном составе.

Даже Сладков прибыл, чем меня удивил несказанно. Он, как мне казалось, с Мишей вовсе не был знаком. Ну, наверное, просто захотелось выпить за чужой счет. Вел он себя нормально — не чавкал, не ел руками и не клал ноги на стол. Очень много пил, но этим отличились почти все присутствующие.

Штокман, к примеру, вообще не опускал рюмки. Так и держал ее в руках весь вечер, периодически наполняя из ближайшей бутылки. Я заметила: Линник то и дело поглядывал на него с беспокойством, словно опасался, что тот выкинет что-нибудь непотребное — скажет непристойность, или рыгнет, или плюнет в тарелку. Однако Штокман показал себя с лучшей стороны. Ничего такого плохого он не сделал. Молча заливал в себя водку, багровел, потел, но и только.

И Менро старался — изо всех сил сдерживал свою энергию. Несколько часов подряд он тихо бурлил где-то в середине стола, изредка взрываясь цитатой или коротким анекдотом.

Вадя выпил свою норму (равна примерно норме шестилетнего ребенка) и незаметно удалился. Это в его привычке. Если он может сбежать, не попрощавшись, — он это сделает.

Очень мне понравилась первая Мишина учительница. Мне кажется, она чем-то похожа на нашу Мадам. Невысокая, худенькая, с большими светлыми голубыми глазами и доброй улыбкой. Она рассказывала, какой замечательный был Миша, какой большой и какой красивый. И хотя я до сих пор никак не могла представить себе Мишу в семилетнем возрасте, после ее рассказа словно воочию увидела первоклашку ростом с пятиклассника, такого щенка сенбернара в помете болонок, где все остальные размером с его лапку...

Немного раздражал меня оперативник Оникс Сахаров по кличке Коля. Он следил за всеми таким внимательным чекистским взором, что, по-моему, не один человек ощутил себя убийцей. Не знаю уж, чему его учили в Школе милиции, но он весь день сохранял на своем милом лице абсолютно неприступное, невозмутимое выражение, и если б я его не знала, наверняка приняла бы за шпиона. Очень ему не хватало длинного темного плаща, черных очков и шляпы с большими полями.

Только однажды он дрогнул: его поразил Пульс. Как, впрочем, и многих других гостей. У Пульса оказался потрясающий дар голосовой имитации. По призыву Менро он выступил с каким-то тупым эстрадным номером, но я даже не обращала внимания на текст, настолько была заворожена способностями Пульса. Он говорил самым натуральным женским голосом — тем, который я уже слышала однажды на студии, когда он звонил кому-то из телефона-автомата.

Вот тут случился маленький инцидент, к счастью, без последствий: один из двух начинающих политиков (оба выделялись гладкими комсомольскими лицами и одинаковыми детдомовскими серыми костюмами) был так восхищен мастерством Пульса, что громко икнул, подавился селедкой, закашлялся и оплевал Невзорову. Невзорова утерлась и, не обращая внимания на смущенного политика, продолжала слушать выступление Пульса. Потом, когда Пульс закончил, она внесла предложение спеть. Ее никто не поддержал, кроме того же политика. Но он сделал это довольно своеобразно: опять икнул, опять подавился, опять закашлялся — и опять оплевал бедную Невзорову. Вот тут уж ее нервы не выдержали. Она расплакалась и вышла. Политик рванул за ней следом. Оба не появлялись почти час. А когда я пошла в туалет, я снова увидела Невзорову — уже одну. Она снимала с вешалки свое пальто. И поскольку набралась под завязку, свалилась вместе с пальто на кучу обуви. Ну и грохот раздался! Как будто Невзорова была не из плоти и крови, а из фанеры и железа.

Я посетила туалет, ванную, а моя подруга все еще валялась в коридоре и, кажется, пыталась заснуть. Во всяком случае, я слышала что-то вроде сопения с присвистом. Я подавила в себе злорадство, разбудила ее, помогла подняться, проводила на улицу и посадила в такси. Это заняло у меня не больше пятнадцати минут. Когда я вернулась к столу, выяснилось, что большая часть гостей уже собирается расходиться.

Только я пришла домой, мне позвонил оперативник Сахаров. Я выложила ему все (вернее, часть всего), что узнала за время, прошедшее с нашей встречи. Кажется, он остался доволен проделанной работой, потому что оставил мне номер своего домашнего телефона.

Ночью я долго не могла уснуть. Все ворочалась с боку на бок, вспоминала Мишу. Оказалось, что я помню каждый его жест, каждый взгляд, каждый оттенок улыбки, голос и интонации, но вот черты лица — смутно. Будто часть его еще осталась здесь, а другая часть уже там...

Потом в комнату зашел Петя. Он присел на край моей кровати, и мы долго говорили с ним о Мише. Вернее, говорила одна я, а он только слушал и иногда задавал вопросы. Все же в некоторых случаях хорошо, когда в доме есть личный психотерапевт. Но только в некоторых...

Я так увлеклась своими мыслями, что незаметно для себя очутилась у самой двери Мадам. Тут только я вернулась в реальный мир, а вернувшись, сразу нахмурилась. Слишком здесь было невесело.

Мадам открыла мне, с вялой улыбкой пробормотала что-то вроде приветствия, медленно развернулась и потащилась в комнату. Я быстро разделась и пошла за ней. На столике перед ее креслом лежали все четыре книги Кукушкинса. В каждой было по несколько закладок, сделанных из клочков газет.

— Зачем это? — подозрительно спросила я, на секунду усомнившись в здравомыслии Мадам — уж не вздумала ли она гадать по Кукушкинсу наподобие дореволюционных барышень?

— Надо! — отрезала она.

Я пожала плечами. Опять тайна. Подумаешь!

Рухнув в кресло напротив, я попыталась посмотреть прямо в глаза Мадам. Мне это не удалось — она и не думала следовать своим же собственным правилам приличия и не смотрела на меня с гостеприимной улыбкой, а уткнулась в книгу и внимательно вчитывалась в верхний абзац на левой странице.

— Про что там? — осведомилась я.

— Лин Во выращивает себе руку в цветочном горшке, — механически ответила Мадам.

Я поежилась. Это самое неприятное место в романе «Три дня в апреле». Сумасшедший Лин Во, оставшийся без руки в раннем детстве, подбирает на улице желудь, сажает его в горшок и начинает читать древнее китайское заклинание. Он думает, что через три дня и: желудя вырастет рука, которую он потом сможет приделать к своему плечу. Брр...

— Вот что, Владислава Сергеевна, — решительно начала я, — напрасно вы скрываете от меня...

Продолжить я не успела. Видимо, нас волновала одна и та же тема, потому что Мадам, казалось, только и ждала, когда я коснусь ее. Недослушав, она живо подняла на меня глаза и сказала:

— Тоня, я не собиралась скрывать от тебя этого. Но сначала я должна была, просто обязана была все обдумать. Нельзя обвинить человека на основе одних только подозрений. Да и подозрения такие шаткие, что...

Она вдруг опять замолчала.

— Такие шаткие, что... — повторила я ее последние слова, думая, что она просто забыла, что хотела сказать.

Но она не спешила посвящать меня в свои умозаключения. Судя по отчужденному взгляду ее выцветших, но все равно чудесных глаз, Мадам вела сама с собой внутреннюю борьбу — выложить мне всю правду, или лишь часть правды, или вообще послать меня подальше и ничего не говорить?

Не слишком приятная догадка. Неужели она мне не доверяет? Достаточно посмотреть на мое открытое честное лицо, чтобы понять, что я не побегу звонить на каждом углу о том... О чем? Понятия не имею. Нет, мне непременно нужно знать все. Если даже Мадам, близкий мне человек, не хочет поделиться со мной своей тайной, то какой же из меня следователь? Так я вовек не найду убийцу и не освобожу Дениса от подозрений.

Я бросила взгляд на часы: жду две минуты. Если через это время Владислава Сергеевна не победит свою совесть, мне придется применить недозволенные методы — то есть пристать к ней как банный лист и не отставать до тех пор, пока ей не надоест со мной пререкаться.

Две минуты прошли.

— Вот уйду сейчас, — пригрозила я.

Мадам поколебалась.

Я бы, конечно, никуда не ушла, но она не была твердо в этом уверена.

— Ну я же вижу, что вы все уже обдумали...

— Частично, — наконец ответила она, снова отворачиваясь, и у меня возникла мысль, что она таки намеревается что-то от меня скрыть.

— Будьте со мной откровенны, — сказала я ласково.

В этот момент я ощущала себя настоящим следователем, какого видела в одном фильме годов сороковых. Он смотрел на своего подследственного с такой любовью, что и не верилось, что он за полчаса до этой беседы уже решил подвести его под расстрельную статью.

— То-оня...

Я потеряла терпение и выложила ей то, о чем думала весь вчерашний вечер и все сегодняшнее утро:

— Скажите честно: что это вы так перепугались, когда Пульс устроил свое шоу с превращением в женщину? Решили, что он голубой?

— Тоня!

Мадам выглядела такой несчастной, что я сжалилась. Ну не может старушка слышать такие слова, как «голубой». Они кажутся ей отвратительными, почти что матерными. Как-то я пробовала ей объяснить, что это не так, но она обрушила на меня такой шквал обоснованной аргументации, что я быстро сдалась и более подобных разговоров не заводила. Не собиралась я делать этого и сейчас.

— Хорошо, хорошо, — успокаивающим тоном произнесла я. — Я пошутила. Но, Мадам, мне действительно ужасно хочется знать... Я себе просто места не нахожу. Я сгораю от любопытства. Ради Миши и Дениса, пожалуйста...

Она была сражена. Чего я и добивалась.

— Тонечка... Мне не хотелось бы, чтобы ты приняла то, что я скажу, за установленный факт.

— Не приму, — поспешно заверила ее я, радуясь удачному повороту разговора.

— Помнишь, я рассказывала тебе, что мне несколько раз звонила какая-то нервная женщина?

— Та, что намекала, будто вы пригрели змею на своей груди? — усмехнулась я.

— Она не намекала, а прямо об этом говорила. Так вот, я узнала голос...

Я все поняла. Мадам могла не продолжать.

— Пульс?

— Да.

Как только Мадам освободилась от груза тайны, ей заметно полегчало. Она выпрямилась в кресле, вздохнула и посмотрела на меня уже свободнее.

— Тоня, я, конечно, не могу утверждать, но мне кажется, что это был именно он. Вчера, когда он изображал женщину, он говорил именно тем голосом. Те же интонации, тот же тембр... Великолепный имитатор...

Последние слова она произнесла с горечью. Похоже, ее очень расстроило то, что нашим призраком оказался Пульс. Хотя это еще не доказывало, что убил Мишу тоже он. По мне — так лучшей кандидатуры на роль убийцы не найти. Тощий, противный, занудный... Но истина важнее моих симпатий и антипатий. Вот если я доподлинно установлю, что он не только чирикал женским голосом, но и поднял гантель...

Сумбур в мыслях отразился, видимо, и на моем лице, потому что Мадам махнула рукой и сказала:

— Ты только не фантазируй, Тоня.

— Никогда, — пообещала я.

— И еще одно...

Так я и знала, что Мадам открыла мне не всю правду. Сейчас она была явно взволнована, хоть и старалась не показать виду.

— Что?

— Тот звонок...

Если Мадам думала, что я не обратила внимания на вчерашний странный телефонный звонок, когда она подняла трубку и, не сказав ни слова, повесила ее, то она очень ошибалась. Я как раз намеревалась ее об этом спросить.

— Я помню. Так кто же это был? Опять Пульс в роли нервной незнакомки?

Она кивнула.

— И что он сказал?

— Сказал, что хочет со мной встретиться.

Я сделала стойку. Вот это уже было более чем интересно.

— Когда и где?

— Сегодня в восемь вечера, у памятника Маяковскому.

— Я пойду вместо вас, — твердо сказала я. — И никаких возражений!

— Да я и не собиралась возражать. Ты же знаешь, я теперь плохо хожу... Но, Тоня, будь осторожна. Если он пригласит тебя в безлюдное место — не соглашайся. Даже если он мотивирует это тем, что нужно серьезно поговорить наедине. Я не верю, что Лев Иванович имеет непосредственное отношение к убийству Миши, но все же...

— Вы уверены, что он вообще захочет со мной разговаривать?

— Нет. Но тогда ты ему скажешь, что я готова принять его у себя.

— Ясно.

Наконец-то у меня появилось конкретное дело. Я вскочила и в возбуждении прошлась по комнате. В этот момент я сама себе напоминала пантеру, которая мягко, неслышно ступает по траве; усы ее подрагивают; в глазах горит опасный огонь — она выслеживает жертву... Мне легче. Моя жертва Пульс — как ягненок, приготовленный на заклание, — будет покорно ждать меня у памятника Маяковскому. Неосмотрительно с его стороны!

Наверное, у меня был слишком самодовольный вид, потому что Мадам вдруг громко вздохнула, чем вырвала меня из мира грез, и сказала:

— Тоня, вернись на землю.

— Ладно, — проворчала я. — Уже вернулась.

И я опять упала в кресло. Оно жалобно заскрипело, чем тут же выдало свой истинный возраст, — весу во мне килограммов сорок семь, не больше, так чего ж скрипеть?

Возбуждение мое спало, и сейчас я, наверное, была похожа не на пантеру, а на котенка-подростка, который написал на коврик и ужасно этим смущен. А все Мадам. Не даст повитать в облаках, такая уж у нее прозаическая натура.

— До твоей встречи с Пульсом еще семь часов, — сказала Мадам. — Так что ты еще успеешь навестить кого-нибудь из свидетелей. Вот, например, Сандалов. Ты уже была у него?

— Нет, — вяло ответила я. — Говорят, он космический идиот, и к тому же из него слова не вытянешь. Пойду к нему вместе с Линником. Они давно знакомы, так что он поможет мне расколоть этого Сандалова.

— А Денис? Что тебе сказал Денис?

Неожиданно для себя я вдруг покраснела. Не знаю почему. Может, от вспыхнувших внезапно чувств к Денису, а может, от стыда — я ведь покупала ему водку. Этого Мадам не нужно знать.

— Был самый обычный вечер, — забормотала я, разглядывая свои ногти, — в этом они все сходятся — и Денис, и Менро, и Линник...

Я сама понимала, что голос мой звучит как-то неуверенно. Чуткая Мадам это заметила и теперь смотрела на меня очень внимательно. Я сморщилась: не люблю такие ситуации, когда говоришь одно, а думаешь о другом. В этом случае скрытые чувства обнаруживаются в интонации, взгляде, и получается, что ты лжешь. Обидно, потому что это не так. Но не станешь же из-за этого оправдываться и раскрывать душу!

Однако наша Мадам хоть и производит впечатление милой наивной старушки, на самом деле проницательна, как тибетский лама. Она наверняка понимала, что я готова открыться ей, и молчала, не вынуждая меня к этому, но и не отвлекая разговором на другую тему.

Я тоже молчала. По одной лишь очень простой причине: я не знала, что сказать. «Я люблю Дениса»? Или: «Владислава Сергеевна, мое сердце разбито. Только вы можете меня понять»?

Я откашлялась и произнесла:

— Люб... Лю... Люда Невзорова спала с Мишей.

Кошмар! Неужели это я сказала?

Щеки мои запылали. Почувствовав это, я и вовсе стала красной как рак. У меня даже руки покраснели. Вот уж не думала, что так бывает.

— Ты вся горишь, — между прочим заметила Мадам, тактично пропустив мою позорную уловку мимо ушей. — Уж не заболела ли?

— Я не больна, — хмуро ответила я, — я, знаешь, няня, влюблена.

Она, как и я, перечитывала «Евгения Онегина» совсем недавно.

Оставь, голубушка, ты вечно Так легкомысленна, беспечна.

Тебе я повторяю вновь:

Нет, Тоня, это не любовь.

Я помолчала, переваривая услышанное. Потом сказала:

— Ничего себе, нормальная импровизация. А почему «вновь»? Вы мне раньше ничего такого не говорили.

— Раньше мы вообще на эту тему не говорили, Тонечка. А «вновь» — просто так, для рифмы.

— Вы даже не спросили, кто он.

— Нечего спрашивать. И так ясно.

— А почему вы думаете, что я не влюблена?

— Я не сказала, что ты не влюблена. Я сказала — это не любовь. Читай классику.

Высказавшись, Мадам потеряла интерес к моей тайне. Она взяла Кукушкинса, открыла его в том месте, где была закладка, и углубилась в чтение.

Мне ничего не оставалось, как встать и тихонько уйти. Но к Сандалову я сегодня не пойду — не то настроение. Может, навестить Штокмана? Или Михалева? Или снова Менро? Подумаю по дороге...

Глава пятнадцатая

Выходя из подъезда, я столкнулась с Саврасовым. Что-то он зачастил к нашей Мадам. Наверное, тоже стал острее чувствовать пролетающее время и не хочет терять мгновения...

Мы поздоровались, постояли молча с минуту, потом попрощались и разошлись. Это с нами впервые. Обычно мне всегда есть о чем с ним говорить. Да и ему со мной — тоже. Но он здорово сдал после смерти Миши. От его знаменитой обаятельной, озорной улыбки осталась лишь тень, подобие. Глаза потускнели, под ними появились темные круги. Все жиры как-то обвисли, да и походка стала не такой быстрой, стремительной. Сейчас Михаил Николаевич ходил медленно, неуверенно. Я знаю некоторые факты его биографии — жизнь его не была усеяна розами, но он держался, а вот теперь...

У метро я остановилась, достала и полистала свою записную книжку. Все адреса и телефоны свидетелей у меня были благодаря Менро. Но настроения — не было. Вдруг моя затея с расследованием показалась мне нелепой. Кто я, собственно, такая? Кто дал мне право приходить к полузнакомым людям, задавать им вопросы, иногда не слишком приятные и даже нескромные? Почему я решила, что оперативник Сахаров и иже с ним не смогут обойтись без моей помощи? И не лучше ли мне поехать домой, провести выходной с Петей и Люсей перед телевизором или с книгой, чем таскаться по чужим домам и встречаться у памятника Маяковскому с ягненком Пульсом?

Сомнения, страдания... Я ощущала себя в каком-то капкане, куда загнала себя сама. Выбраться из него не так уж трудно: отогнуть пружину — и на свободе. Но свобода эта не манит. Нет, не манит. И тут я задала себе главный вопрос: а что, если я занимаюсь этим делом просто от скуки? Моя деятельная натура не любит рутины, а ведь то, что я делала прежде, иначе как рутиной не назовешь.

От презрения к себе я даже тихо застонала. Что за цинизм — искать убийцу Миши для развлечения?

Швырнув записную книжку в урну, я круто развернулась и пошла к кинотеатру. Там я купила билет на ближайший сеанс. Афиша обещала американскую мелодраму с отличными актерами в главных ролях.

Зал был заполнен всего на треть. Большая часть зрителей — школьники. Они шумели, грызли семечки и попкорн. Какая банальность! Слава Богу, когда началось кино, приумолкли...

Пока шли титры, я обдумывала свою ситуацию. Здесь, в полумраке, среди чужих незнакомых людей, проблема казалась не столь уж серьезной. У меня были аргументы в свою защиту. Например: я совершенно искренне хочу помочь Денису. А также совершенно искренне хочу найти убийцу Миши. И разве я мало знаю случаев, когда наши доблестные органы терпели фиаско? И пусть я не профессионал, но и не полная кретинка. Может, мне и повезет.

Так я успокаивала себя, но без особого успеха. Сомнения никуда не делись. Они остались, так что я в конце концов пришла к выводу, что мне нужно на время забыть об этом споре со своим внутренним голосом и решить: продолжать расследование или бросить?

Решение я отложила на потом, а пока стала смотреть фильм. Он оказался потрясающий. Американские актеры, по-моему, могут сыграть что угодно. Техника у них на таком высоком уровне, что невозможно отличить их самих от их героев. Они даже не играют, они проживают параллельную жизнь, легко и естественно. И мне лично наплевать на все газетные и журнальные утки, сплетни и скандалы. Если человек талантлив — ему можно многое простить. Я понимаю, что эта тема очень, очень непростая, но когда смотрю подобные фильмы — думаю именно так.

Я погрузилась в мир большого чужого города; внутри этого мира жили такие же люди, как мы. И вопреки распространенному мнению об исключительности русской души эти люди думали и чувствовали не менее сильно и глубоко. Разница в одном: мы свою внутреннюю обиду и злость еще не победили, а они — уже. Если она была, конечно. Да была, куда денешься с подводной лодки? Все народы прошли через эти кошмарные кризисы духа и финансов...

Что-то меня занесло. Фильм кончился, а я сижу на месте и тупо смотрю на белый пустой экран.

Я встала, повесила сумку на плечо — и в этот ничем не выдающийся момент пришла к историческому решению: буду расследовать. Буду. Даже если не найду убийцу, все равно мое время не будет потрачено зря. Потому что я приложу все силы...

Дальше я не стала додумывать эту патетическую мысль. К чему?

Настроение мое чуть улучшилось. Я расправила крылья и в более-менее бодром состоянии духа вышла из кинотеатра.

Пару минут я потратила на то, чтобы перерыть кучу мусора в урне и найти свою записную книжку. Обложка была облеплена шелухой, крошками табака и клочками бумажек. Я очистила всю эту дрянь о край урны и уже двинулась было по направлению к метро, как вдруг меня остановил прилично одетый мужчина саврасовского возраста.

— Послушай, — мягко сказал он, пальцами касаясь моего плеча. — Я дам тебе десять долларов, хорошо?

Я удивилась. Десять долларов — это, конечно, хорошо. Безусловно хорошо, хотя двадцать или сто лучше. Но за что мне такой подарок? Или это не подарок?

Я подозрительно посмотрела на мужчину. Он не был похож на извращенца и маньяка, но я видела столько фильмов про этих чудищ, что отлично знаю: чаще всего они выглядят очень даже ничего. Вот как этот...

Мой взгляд его не смутил, а рассмешил. Он с улыбкой качнул головой, сунул в карман моей куртки шуршащую бумажку, повернулся и ушел. Через несколько секунд его красивое темно-зеленое пальто мелькнуло в редкой толпе у входа в метро и пропало совсем.

Больше удивленная, чем обрадованная, я медленно шла к метро. По своей привычке анализировать любую происшедшую со мной ерунду я обдумывала странный поступок этого типа до тех пор, пока меня не осенило: он решил, что я — некая разновидность бомжа! Хоть и неплохо одетая, но добывающая себе на пропитание из мусорных бачков. Ведь я рылась в урне, искала записную книжку... О Боже!

Так воскликнула я, сходя с эскалатора. А шагнув в вагон, повторила с досадой: «О Боже!» Добрый дяденька новый русский проявил заботу о нищенствующей молодежи...

Я втиснулась между двумя толстенькими бабульками и, прижав к себе сумку, уставилась в свое искаженное отражение напротив. Морда лица показалась мне достаточно неприятной. В стекле, как в кривом зеркале, я видела чрезмерно вытянутый лоб, крошечный подбородок и растянутый рот. Я, как какой-нибудь Карлик Нос, грустно созерцала собственный портрет, созданный злой волей колдуньи...

Фантазия унесла бы меня очень далеко, но тут вагон дернулся и остановился. Карикатура снова исказилась. Теперь я выглядела еще страшнее. Тогда я встала и прошла к дверям.

Благодаря этому маленькому инциденту я снова занялась самокритикой. На сей раз я обвиняла себя в том, что неверно восприняла жест доброй воли со стороны нового русского, подарившего мне десять долларов. Спасибо надо было сказать, а не ворчать и не дуться.

Я достала из кармана бумажку и посмотрела на нее с любовью и удовлетворением. Для меня это — куча денег. Теперь я могу жить как королева целых три дня. Я буду покупать себе пиво, чипсы, мороженое, подарю Пете новый блокнот взамен того, что я у него стащила на прошлой неделе, а Люсе — новую блузку взамен той, которую я у нее стащила позавчера. Мадам куплю какую-нибудь интересную книжку в букинистическом, Саврасову... Саврасову тоже книжку. Еще куплю килограмм грильяжа — половину отнесу домой, а половину — к Мадам и попрошу ее, чтоб спрятала от Пульса. Денису куплю...

Мечты мои простирались как минимум на пятьсот долларов, а не на десять. Пришлось их умерить. На Дениса, пожалуй, уже не хватит. На Люсю, Саврасова и Мадам — тоже. Хватит только на грильяж, блокнот и пиво. Ладно, обойдусь без пива, а грильяжа куплю граммов триста. В этом случае без подарка останется кто-то один...

Нет, все равно не хватает...

Но мысль сделать подарки Мадам и Саврасову показалась мне столь удачной, что ч решила ее обязательно осуществить. Петя пока прекрасно обходится без блокнота — пользуется моей старой, не до конца исписанной тетрадкой по истории. А Люся вообще не заметила пропажи блузки. Когда заметит — скажу, что утащил кот Кулек или Петя гладил ее и нечаянно сжег, да мало ли что могло случиться с ее блузкой. Новую куплю ей с зарплаты.

Таким образом, у меня хватало денег на две хороших книжки и на день разгула.

Вполне довольная собой (все-таки я провела сегодня большую серьезную работу по самокритике) и своим новым положением богатой дамы, я вышла из метро на ближайшей станции и отправилась в обменный пункт. До встречи с Пульсом осталось часа два, поэтому пойду в бар и начну кутить...

***

Я прокутила сто рублей. Сыграла с каким-то квазимодой партию в бильярд (по чистой случайности проиграла), выпила бокал пива и съела большую пиццу. Потом поехала на «Маяковскую».

На улице снова было холодно. Дул резкий, хотя и не сильный ветер, менявший направление каждую минуту. В потемневшем небе моргали редкие крошечные звезды. Сверху сыпалась мокрая гадость, непохожая на снег и совсем непохожая на дождь. Что-то вроде маленьких мертвых лягушек.

Я встала к подножию памятника, огляделась. До восьми еще оставалось двадцать минут. Кроме меня, Маяковского подпирала странная особа неопределенного возраста, в черной косынке и с хозяйственной сумкой. У меня возникло такое чувство, что я ее где-то видела. Мы покосились друг на друга с неприязнью и отошли в разные стороны. Она встала к ботинкам поэта, а я к его боку.

Минут через пять я замерзла. Подошел высокий парень, попросил закурить. Я сразила его таким взглядом, что он предпочел уйти. Вот наглость! Неужели я произвожу впечатление курящей девушки? Он бы еще стакан у меня попросил и пять рублей на бутылку. Возмущенная, я достала из кармашка сумки сигарету, зажигалку и закурила.

Затем подошел милиционер, козырнул и спросил, который час. Я ответила, с подозрением всмотревшись в его лицо. Уж не Сахаров ли подослал шпиона? Боюсь, скоро у меня разовьется мания преследования...

Я уже продрогла; на моих часах было без трех минут восемь, а Пульс все не появлялся. Глазами я искала в толпе у метро его длинную сутуловатую фигуру, несколько раз обозналась, принимая за него других, отходила от памятника, убеждалась в ошибке и возвращалась обратно... Так же вела себя моя соседка в черной косынке.

Пять минут девятого. Пульса нет. Может, он стоит в арке на другой стороне и смотрит на меня? А смысл? Что он, раньше никогда меня не видел?

Десять минут девятого. Скоро Петя позвонит Мадам, узнает, что я давно ушла, и начнет беспокоиться. Но у нас с ним договор: если я задерживаюсь после десяти, то звоню ему и предупреждаю об этом. Сейчас еще рановато... Пусть начинает беспокоиться часа через полтора. Хотя полтора часа я тут стоять не собираюсь.

Восемь часов восемнадцать минут. Все, жду еще минут десять и ухожу. А завтра выскажу Пульсу все, что о нем думаю. Ног уже не чувствую. Холод кажется морозом, а мертвые лягушки, падающие с неба, — живыми жабами.

Моя соседка тоже не дождалась — медленно-медленно пошла в сторону метро. Я бросила взгляд ей вслед и отвернулась. Потом посмотрела снова... Не может быть... А почему бы и нет?

Я двинулась за ней. Ее куртка была для меня как маяк. Именно куртка. Потому что она была черная, кожаная, с красной вставной полосой на спине. Косой полосой...

***

Сколько может быть в Москве таких курток? Сто? Двести? Тысяча? Я лично не видела ни одной. Только у малолетнего хулигана Брыльникова.

Женщина оглянулась. Я вовремя сориентировалась и перешла на тротуар, ускорила шаг. Теперь мы шли параллельно. Она меня не замечала.

В метро я смешалась с толпой, но ее из виду не выпускала. Красная косая полоса маячила передо мной, отклоняясь то влево, то вправо. К счастью, женщина не торопилась, и у меня была отличная возможность выследить ее.

Я не задумывалась о том, что буду делать, когда она подойдет к своему дому. На месте соображу. А пока меня волновала одна мысль: та это куртка или не та? Конечно, вероятность того, что именно эта дамочка позвонила в дверь Толе и удрала, весьма мала. Но я не хотела упускать даже крохотного шанса.

В вагоне было полупусто. Я испугалась, что теперь-то она меня точно углядит, но она была погружена в свои мысли и вокруг не смотрела. Тут я вдруг подумала, что она ведь тоже никого не дождалась у памятника Маяковскому... Мой крохотный шанс стал чуть больше: а что, если она ждала как раз меня? То есть не меня, а Мадам. Но при чем тут тогда Пульс?

Без десяти минут девять мы вышли из метро. Меня начало трясти. Не от холода. Его я уже не ощущала. Просто мы направлялись к Мишиному дому! Совпадение?

Это было не совпадение. Она вошла именно в Мишин подъезд. Я встала на улице и стала смотреть на окна. Минуту спустя в одном окне на третьем этаже вспыхнул яркий свет.

Прочь все сомнения! Я развертываю знамена и бью в барабан! Иными словами, играю в открытую.

Пулей влетев в сырую зябкую дыру подъезда, перепрыгивая через две ступеньки, я поднялась на третий этаж. Звонок висел на проводке. Я надавила на красную кнопку. Раздался гнусный резкий писк. Потом шаги...

***

Шаги были осторожные. Если бы я не прислушивалась, я бы их и не услышала. Они замерли у двери.

Я позвонила еще раз.

Тишина. Мне казалось, что я чувствую ее дыхание у замочной скважины. Мне повезло, что в двери не было глазка. А может, наоборот, не повезло. Она бы посмотрела, увидела невинное создание и спокойно открыла бы дверь. А так, наверное, боится бандитов.

Надо подать голос. Все равно не откроет, так чего мне терять?

— Гражданка, — сказала я таким нежным голосом, что сама удивилась. — Откройте, пожалуйста.

За дверью раздалось тихое утробное рычание.

— Откройте, — повторила я еще нежнее, хоть это и казалось невозможным. — Будьте так добры.

Рычание перешло в стон. Я уже поняла, что имею дело с особой, мягко говоря, неадекватной. Чего стоила одна ее черная, рваная на затылке косынка. Наверное, именно эту женщину имел в виду участковый Вася Алексеев, когда рассказывал, как одна психопатка с третьего этажа делала ему призывные знаки, а после грязно приставала. На нее похоже...

Но сдаваться я не собиралась. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что со странной дамочкой в Мишином деле кое-что связано. А вот что — я и хочу выяснить.

— Откройте!

Я дернула за ручку, и она отвалилась. Вставив ее обратно, я снова позвонила.

— Кто там? — отозвалась наконец женщина.

Судя по голосу, она была близка к истерике.

«Конь бледный», — прошептала я, не зная, как представиться. Все равно же она меня не знает.

— Кто там?! — До истерики оставалось секунды две, не больше.

— Гестапо, — бухнула я.

Вообще я ужасная шалунья, но тут, конечно, немного перегнула палку. Не надо бы так с ней разговаривать. Вот возьмет и совсем не откроет.

Но, к моему удивлению, сейчас же послышалось позвякивание ключа, затем — облегченный вздох, ворчание...

Дверь со скрежетом отворилась. Мы с интересом осмотрели друг друга.

Она была довольно высокая, худосочная, сутулая. На вид — далеко за сорок. А то и за пятьдесят. Но уже не так далеко. В общем, года пятьдесят два, наверное. Нос длинный, губы бесцветные, тонкие, глаза вроде бы карие, ближе к черному. Лицо вытянутое, тощее, лошадиное. Волосы — ни то ни се. Серые с сильной сединой. Сзади затянуты в старушечий пучок.

Себя описывать не буду. С некоторых пор я уже не так уверена в собственной неотразимости. Могу только дать слово, что я — лучше, чем она. Возможно, что ненадолго. Возможно, что лет через двадцать я буду выглядеть как ведьма после шабаша.

Она учтиво пригласила меня войти. Голос скрипучий, с нервными нотками. Очень похож на тот, каким говорил Пульс на поминках у Миши. Так кто же все-таки звонил Мадам?

Я не заставила себя упрашивать, а сразу вошла и быстренько сняла ботинки, таким образом намекая ей, что меня нельзя выставлять через две минуты. Я была намерена погостить у нее не меньше часа. А Пете можно и отсюда позвонить.

Сначала она стояла и молча смотрела на меня, потом вдруг произнесла без всякого выражения:

Кто шагает дружно в ряд?

Пионерский наш отряд.

До свиданья, пионеры,

Возвращайтесь в Ленинград.

— Очаровательно, — пробормотала я, отступая к кухне, — только не «до свиданья», а «здравствуйте».

Она покорно согласилась:

— Здравствуйте.

— Где тут у вас телефон?

Она растерянно огляделась. Потом кивком головы указала мне на коробку для обуви, из которой торчал шнур. Я открыла крышку и нашла телефонный аппарат, в еще худшем состоянии, чем у Невзоровой. Половина трубки была отколота, диск держался на честном слове. Когда я стала набирать свой номер, диск едва не отвалился. Однако я справилась. Коротко объяснила Пете, что задержусь и позвоню ему попозже, потом осторожно повесила трубку на рычаг и повернулась к хозяйке.

— Как вас зовут?

— Лиля Брик, — ответила она без смущения.

— А меня — Валентина Терешкова. Попробуем еще раз. Как вас зовут?

— Софья Перовская.

— Приятно познакомиться. Мата Хари. Еще раз...

Она улыбнулась — мимолетно, робко. Эта игра ей, как видно, понравилась.

— Вероника Жемалдинова...

— А я... Постойте, что-то я такой не знаю. Кто это — Вероника Жемалдинова? Юная партизанка? Актриса?

— Это я, — скромно ответила она.

— Ну, слава Богу. В таком случае я — Антонина Антонова. Можно просто Тоня.

— Можно просто Вера.

Вот так мы подружились. Она уже смотрела на меня без прежней настороженности. Я на нее — тоже. В конце концов, у каждого свои заскоки.

Вероника повела меня на экскурсию по квартире. Типичная однокомнатная, запущенная до предела. Везде и во всем явно чувствовалась легкая шизофрения хозяйки. На столе лежало штук семь книг. Вероника подошла к столу и раскрыла каждую на шестьдесят второй странице — я нарочно посмотрела. Книги были разные, но одной тематики — детективы. Агата Кристи, Честертон и кто-то современный, по текстам я их не узнаю. На подоконнике стоял цветочный горшок, а в нем обыкновенная толстая сучковатая палка. К сучкам были приделаны бумажные розочки. Старый истертый глобус лежал на кровати, прямо на подушке, и на нем были нарисованы глаза, нос и рот. Древний «Рекорд» работал, черно-белая, довольно четкая картинка чуть подрагивала. Молоденький американский солдат давал интервью юной журналистке. Он горячо рассказывал о своей службе в замечательной американской армии, и я в который раз удивилась тому, как хорошо такие, как он, знают английский язык. А вроде бы простые деревенские парни...

Честно говоря, я поспешила уйти из этой комнаты. В кухне наверняка должно было быть лучше. Кухня — сердце каждой русской квартиры. А сердце у моей новой знакомой было нежное, это точно.

Как я и думала, на кухне было лучше. Если не считать стопки книг в раковине и жуткой, просто свинской грязи. Невзорова позавидовала бы такому умению наводить бардак...

Я оглянулась на хозяйку. Она смотрела на меня с такой простодушной гордостью, что я поняла: немедленно следует изумиться и восхититься ее идиотской кухней.

С большим трудом я изобразила нечто вроде: «О-о-о... Fine! Прелестно!» Хотя спроси меня в эту минуту, что тут такого прелестного, и я не нашлась бы, что ответить.

Но Веронике было вполне достаточно моих слов и моей плохой игры. Она расцвела, ногой подвинула мне стул и спросила:

— Чай? Коньяк? Наркотики?

— Чай, — выбрала я. — Или кофе.

Она покачала головой, и я поняла, что у нее нет кофе. Я очень надеялась, что наркотиков у нее тоже нет. А чай, который она мне предложила, по цвету напоминал писи сиротки Хаси — белый, с легкой желтизной. Я такой не пью. Но из вежливости все же сделала глоток.

— Вера, вы знали Мишу Михайловского?

Это был рискованный вопрос, особенно если учесть, что я говорила с шизофреничкой. Однако она отреагировала довольно спокойно:

Розы расцвели в твоем саду,

А в моем завяли незабудки.

У меня вчера подохли утки,

У тебя скончался какаду.

— Восхитительно... Вы его любили?

Она несколько затруднилась ответить, что свидетельствовало о ее способности иногда рассуждать здраво.

— Да.

Я отпраздновала маленькую победу — наконец она сказала не в рифму. Но радовалась я рано, потому что она тут же добавила:

Еще бы, милая, ведь он

И идеал, и эталон.

— Это вы позвонили в дверь Анатолию?

— Какому Анатолию?

— Мишиному соседу.

— Да...

Я поспешила воспользоваться проблеском в ее сознании.

— Вы видели, кто убил Мишу?

Вероника вдруг страшно взволновалась. Она залепетала что-то неразборчивое, руки ее задрожали, а глаза стали совершенно безумными. В уголках рта запузырилась белая пена.

Нет, я не испугалась. Я была в ужасе. Более того, я едва удержалась, чтоб не вскочить и не сбежать из этой квартиры, даже без ботинок...

Потом она заплакала. Как ребенок — тихо, жалобно...

— Вера... — растерялась я. — Вера, не плачьте... Не надо... Налить вам еще чаю?

Она отпрянула от чашки, которую я ей протянула, словно в моей руке был скорпион. Вода выплеснулась на подол ее старенького платьица. Она не обратила на это внимания.

Минут пять мы молчали. Вероника понемногу успокаивалась. Жаль, я не слышала, что она шептала себе под нос. Но в этот момент меня это не слишком волновало. Я только хотела, чтобы она пришла в норму и мы могли бы продолжить беседу.

Как могла я быть такой толстокожей? Да, это не самое плохое качество моего характера: не тратить времени зря, а сразу брать быка за рога. Но надо же дифференцировать людей! С умалишенным человеком нельзя говорить так же, как с нормальным. Нужно найти подход, выбрать интересную для собеседника тему... Да что теперь толку в моем раскаянии!

Я приуныла, одним глотком допила свой жидкий чай. Вероника молча раскачивалась из стороны в сторону, черными блестящими глазами глядя в туманную темноту за окном. Ну, по крайней мере я теперь точно знаю, кого имел в виду хулиган Брыльников, когда говорил мне: «Спроси у Вэ Жэ»...

Моя природная энергия, придавленная было грузом страха и раздражения на себя самое, освободилась; мысль снова заработала в нужном направлении. Ответ на поставленную задачу был таков: говорить то, что лично мне никогда бы и в голову не пришло. Только в этом случае она сумеет меня понять.

Я напряглась и неожиданно (даже для себя неожиданно) выдала:

Бывает в жизни все, подружка,

Не плачь, развеселись скорей,

И выпей чаю. Где же кружка?

Так сердцу будет веселей.

Не скажу, что шедевр. В какой-то мере даже плагиат, но зато результат оказался потрясающий: Вероника замерла на месте, потом перевела взгляд на меня и неуверенно улыбнулась. Победа!

Вдохновленная, я продолжила прозой:

— Вера, тебе нравится кино про любовь?

— Нравится...

— Я сегодня видела отличный американский фильм. Хочешь, я куплю билеты и мы с тобой сходим?

— Когда?

— Да хоть завтра.

— Завтра я работаю.

— Где ты работаешь?

— Наборщицей в издательстве.

— В каком?

— «Манго-пресс».

— Не знаю такого. Что они выпускают?

— Детективы.

— А еще что?

— Больше ничего. Тоня, может, сходим в кино послезавтра?

— Договорились!

Вроде ситуация прояснилась, наши отношения более или менее устаканились. Теперь передо мной стояла труднейшая задача: снова повернуть разговор на тему убийства. Пока я не представляла себе, как это осуществить. Я панически боялась нового припадка Вероники. Интуитивно я понимала, что тогда ее уже будет гораздо сложнее привести в чувство. Что ж, значит, какое-то время придется говорить на темы отвлеченные.

— Тоня, ты теперь моя подруга?

Она доверчиво смотрела на меня, и я кивнула, соглашаясь. Последние дни я притягиваю психов как магнит. Вот хлебом их не корми, дай только со мной подружиться. Сначала милашка Невзорова, теперь Вероника... Может, есть во мне что-то такое, что привлекает шизофреников? Может, и мне надо было податься в психотерапевты? Составила бы конкуренцию Пете...

— Тогда я покажу тебе кое-что... — торжественно молвила она и встала.

Я тоже встала.

Мы прошли в комнату. Она присела на корточки у обшарпанной батареи и принялась рыться в залежах журналов и газет. Пыль слетала и оседала на пол и на ее платье. Я отошла подальше.

По телевизору шел очередной сериал. Латиноамериканские страсти сопровождались ужасным переводом. Кроме того, наши артисты, озвучивавшие роли, слишком старались. Обычный поцелуй изображали смачным чмоканьем, прочие чувства — криками, охами и душераздирающими воплями. Все это вызывало отвращение, но не сильное — сказывалась привычка. Так же я реагирую на рекламу. Просто стараюсь отвернуться в нужный момент или переключить на другую программу.

Вероника извлекла из кучи толстую потрепанную тетрадь. У меня мелькнуло легкое подозрение, что это ее юношеский дневник. Что ж, ради того, чтобы вызвать ее на откровенность, я готова была сделать что угодно. Даже прочитать ее записи о том, в котором часу она проснулась седьмого февраля тысяча девятьсот семидесятого года и сколько яиц съела на завтрак шестнадцатого апреля тысяча девятьсот девяносто второго...

Обреченно вздохнув, я протянула руку, но Вероника отрицательно помотала головой.

— Что это? — спросила я.

— Стихи...

Итак, это был не дневник. А еще хуже. Помню, в пионерском лагере мы с девчонками вели такие тетрадочки, куда записывали стишки и тексты популярных песен. Назывались эти тетрадочки просто — «песенники». Недавно я перебирала по настоянию Пети свой шкаф и нашла там старый песенник. Полистала, посмеялась, да и выкинула его в мусорное ведро. Даже моим будущим детям он не будет интересен.

Прежде чем ознакомить меня со своим творчеством, Вероника решила прочитать небольшую вводную лекцию.

— Мир большой литературы, — сказала она неприятным голосом школьной учительницы, — не пускает в себя кого попало.

Я обиделась. Это я-то «кто попало»?

Вероника подсластила пилюлю:

— Но тот, кто стремится в него попасть, уже достоин восхищения. Я верю, что ты, моя юная подруга, войдешь в этот чудесный мир с открытым сердцем и открытыми глазами...

И далее в том же духе. Я перестала слушать, вернувшись к мысли о том, как же мне ее расколоть. Было ясно, что я наконец нашла свидетеля. Я даже допускала, что она знала убийцу. Но мне, как всегда, везло только наполовину. Единственный мой стоящий свидетель оказался с приветом. Пожалуй, мне следует посоветоваться с Петей. Хорошо бы он согласился прийти сюда и поговорить с Вероникой...

— Поэтому! — Она повысила голос. Теперь он звучал патетически, как у ведущей на концерте классической музыки. — Поэтому! Я доверяю тебе! Книгу моих стихов!

Тут она вручила мне тетрадку и тактично отошла к окошку, позволяя насладиться искусством как бы в одиночестве.

Я открыла первую страницу.

В розовом лоскутном одеяле

Три недели девочку держали.

Девочка не плакала, крепилась,

Выросла поэтому большой.

Девочка стихи писала справно,

Рифму как подругу берегла,

И сидела ночью неустанно

У полузакрытого окна.

Так я вошла в мир большой литературы. Особенно мне понравилось «полузакрытое окно». Емко сказано, выпукло. Я с уважением посмотрела на Веронику, не в силах уразуметь, кто и зачем ее выпустил из сумасшедшего дома.

Тетрадь, как и мой старый песенник, была наполнена стихами. Конечно, я не стала читать все. Но кое-что... Сплошные «грезы», «любовь» и «святые реки слез». И грамматические ошибки. По две на каждое слово.

И тут я вздрогнула. Мурашки побежали по моим рукам. Надпись красным карандашом гласила: «Моему любимому Мишеньке от Вероники Жемалдиновой в день его рождения». А потом — «Я к вам пишу, чего же боле...» И так на трех страницах, полностью, без купюр переписанное «Письмо Татьяны». Неужели она настолько свихнулась, что ей кажется, будто это она сама сочинила? Ладно, не в этом дело. Главное — теперь совершенно определенно установлено, что она знала Мишу, и знала неплохо.

Я набралась мужества, опустила тетрадь и произнесла:

— Скажи мне, Вера. Как подруге. Тебе известно, кто убил Мишу?

Нет, она не впала в прострацию и не устроила истерику. Она сцепила пальцы и быстро, почти невнятно заговорила:

— Ты моя подруга. Я скажу тебе. Только тебе. Я обязана признаться... Змея! Змея обвилась вокруг Мишенькиной шеи и задушила его!

Так. Приехали. Значит, нашей Мадам звонила все-таки Вероника. Хоть какой-то шаг вперед...

— Вера, у змеи есть имя?

Она посмотрела на меня с недоумением.

— У этой змеи, которая задушила Мишеньку, есть имя? Как ее зовут? Вот меня, к примеру, зовут Тоня, а тебя — Вероника. А как зовут змею?

— О-о-о-о... Я должна посоветоваться... Я не могу посвятить тебя в эту страшную тайну...

— С кем ты будешь советоваться?

— С Аллахом.

— Ну, советуйся скорее.

— Сейчас не могу. Аллах не любит, когда с ним советуются в присутствии посторонних.

— Я уйду на кухню, — предложила я.

— Нет. Домой иди. А завтра позвонишь мне, и я скажу тебе имя змеи, если позволит Аллах.

— Ну уж дудки. Если я твоя подруга — говори мне всю правду сейчас. Так положено.

— Так положено... Так положено... Да, я назову тебе имя... Ты моя подруга, и я обязана открыть тебе всю правду! Сейчас назову имя, слушай... Нет, не назову. Ни за что не назову. Хоть режь меня, ни слова больше не услышишь. Ага! Так-то вот! О, прости меня, моя юная подруга... Прости... Я назову тебе имя, я открою всю правду без утайки. Вот прямо сейчас возьму и открою... Нет, не открою... Не открою...

Мне надоело все это слушать, и я сказала:

— Ты, Вера, как Югославия — борешься сама с собой. Это ведет к расколу государства. В твоем случае — к раздвоению личности.

Она сникла. Вся как-то сползла вниз, словно таяла, как сосулька.

— Я скажу... — прошептала она со слезами на глазах. — Все тебе скажу. Только тебе...

— Я слушаю.

И тут зазвонил проклятый телефон. Вероника так и подпрыгнула на стуле. Потом поднялась и, оглядываясь на меня, пошла в коридор. В ее взгляде я уловила некую неуверенность. То ли она боялась оставить меня одну в комнате (а вдруг я умыкну одно из ее сокровищ, глобус, например), то ли опасалась забыть имя пресловутой змеи...

Говорила она минуты две, не больше. Кроме трех «да», произнесенных с разной интонацией, я ничего не услышала. Потом она вернулась в комнату. По ее каменному лицу я поняла, что никакой тайны она мне сегодня не откроет.

Стараясь не показывать разочарования, я мило улыбнулась ей, сказала, что мне пора домой, и пошла в коридор надевать куртку и ботинки. Уже в дверях она вдруг спросила:

— Так мы пойдем послезавтра в кино?

— Конечно. Встречаемся без двадцати шесть у кинотеатра. Устраивает?

— Да. Я обязательно приду.

— На всякий случай возьми мой телефон.

Я начеркала в записной книжке свой номер, вырвала листочек и положила на тумбу в прихожей.

— Пока!

— Пока, Тоня...

Домой я доехала за рекордное время: пятнадцать минут. Может быть, потому, что взяла такси...

Глава шестнадцатая

Штокман пружинистым шагом прошелся по комнате, с ходу ухватил с пола большую гантель и легко вскинул ее, задев при этом хрустальную сосульку люстры. Раздался легкий мелодичный звон. Штокман привстал на цыпочки, с озабоченным видом осмотрел сосульку, убедился, что все в порядке, и отошел.

Зарядку он делал двадцать минут. Больше — считал он — уже вредно для здоровья. Надо поддерживать форму, но не ценой физической усталости. Вообще Виктор Васильевич Штокман был крупным специалистом в области личной физкультуры. К нему обращались за консультацией даже известные артисты. Он щедро делился с ними своими познаниями и всегда честно предупреждал, если какое-то упражнение давало слишком большую нагрузку на сердце.

У него самого сердце было в полном порядке. Равно как и легкие, и желудок, и печень, и прочий ливер. Штокман родился совершенно здоровым и умереть собирался тоже совершенно здоровым. Он пока не думал о том, каким образом ему удастся такой финт. Да и рано ему было об этом думать. Сорок девять лет для мужчины — всего лишь возраст взросления. Только-только начинаешь что-то в жизни понимать, о чем-то мыслить и приходить к какому-то выводу.

Штокман не отличался красивой внешностью. Он был невысок и кривоног, но зато кожа его была гладкая и чистая, а лицо прямо-таки дышало мужественностью. Об этом ему сказала одна дама. Потом, через неделю, когда он сообщил ей, что пришла пора расстаться, она обозвала его мерзкой обезьяной, но он не поверил ее словам. Известно: первое слово дороже второго. Она была раздражена, потому и обзывалась. Если б он ее не бросил, то так и остался бы для нее душкой и красавчиком.

У Виктора Васильевича был только один недостаток. Всего один. Но какой! Он любил выпить. Эта пагубная склонность к спиртным напиткам ужасно мешала самосовершенствованию. И здоровью в какой-то мере тоже. На следующий день после пьянки Штокман просыпался с прыщами на физиономии и трясущимися руками. А когда смотрел в зеркало, с горечью отмечал, что очень похож на свинью. Благодаря несокрушимой силе воли наутро он никогда не опохмелялся, зато напивался вечером. Приятели не могли уразуметь в этом никакого смысла. Получалось, что Штокман зазря мучился все утро и весь день. И коли уж вечером все равно пил, то зачем было терпеть? Зачем подвергать себя нечеловеческим пыткам? В результате все сходились на том, что Штокман мазохист, и оставляли его в покое. До следующего запоя.

Ну а в остальном он мог служить примером для современной молодежи. Основательный, прагматичный, с ограниченным, но рациональным умом. Он в жизни ничего не забывал, ничего не терял. У него никогда не крали кошелек, его никогда не обманывали и никогда не обсчитывали. Опаздывал он ровно на одну минуту, не больше, так что это никого не раздражало. На «Мосфильме» его считали человеком незаменимым, и ему это было очень приятно.

Когда-то он был женат. Но недолго. Месяцев через пять супружеской жизни ему надоела жена. Она была очень приличной женщиной, только слишком много ела. А Штокман не любил ничего «слишком». Все должно было быть по правилам и нормам.

Убийство Миши Михайловского в эти нормы никак не укладывалось. Для Виктора Васильевича дело еще осложнялось тем, что он сам присутствовал в Мишиной квартире в тот самый вечер, когда произошла трагедия. Он не ощущал своей причастности к случившемуся. Он относился к этому так: «А если перед моим домом лихач задавит прохожего, я тоже буду виноват?» Зато эту причастность ощущали следователи. Штокману прислали повестку. Он, как порядочный гражданин, явился и рассказал все подробности злополучного вечера. Этого сыщикам показалось мало. Сегодня, рано утром, ему позвонил настырный оперативник Сахаров и напросился в гости. Причем время нахально определил сам — час тридцать. Именно в час тридцать, ни минутой раньше и ни минутой позже, Штокман садился обедать. Выходило, что хитрый оперативник подгадал как раз к обеду. Штокман очень не хотел его угощать. Он был несколько прижимист. Но впитанные с молоком матери правила гостеприимства не позволили бы ему есть одному в присутствии гостя.

Такие обстоятельства никак не способствовали бодрости духа. К половине второго Виктор Васильевич, стоя у плиты, совсем приуныл. На сковородке с тихим шипением жарились пельмени. Часть их принадлежала теперь оперативнику. Робкая надежда на то, что тот откажется обедать, при здравом размышлении испарилась. Что он, дурак, этот оперативник? Зайти к свидетелю на обед и не поесть? Штокман был убежден, что все милиционеры так и питаются: обходят свидетелей и у каждого съедают половину обеда. А время легко подгадать...

Как именно подгадать время, чтобы попасть на обед к незнакомому человеку, Штокман не знал. Это было не важно. Важно было то, что Сахаров и не подумал опоздать, хотя бы из вежливости. Он явился ровно в час тридцать, когда хозяин уже выкладывал на тарелку пухлые румяные пельмени.

С кислой миной Штокман открыл дверь и пригласил гостя к столу. Оперативник сел, но от обеда решительно отказался. По дороге он купил пару сосисок в тесте и сейчас не был голоден. Он лишь попросил чашку чаю погорячее.

Виктор Васильевич сразу подобрел. Он налил Сахарову большую чашку чаю, подвинул к нему поближе вазочку с карамелью. Оставшиеся на сковородке пельмени он вывалил в свою тарелку.

Он ожидал, что разговор пойдет о вечере второго марта, ну в крайнем случае об алиби. Но первая же фраза Сахарова удивила и насторожила его. А что, если это какой-то ловкий ход?

— Виктор Васильевич, вы читали произведения Кукушкинса?

— Yes, — почему-то по-английски ответил Штокман. — «Извне» и «Предисловие к роману».

— А два других?

— Не довелось.

— Что вы думаете об этом авторе?

— Фигня.

— Вот как?

— Только так.

— Ну а как вам Достоевский?

— Фигня.

— А Лев Толстой?

— И Лев, и оба Алексея — фигня.

— А...

Оникс хотел спросить: «А Пушкин?» — но побоялся и о нем услышать такие кощунственные слова. Да, Штокман был та еще штучка.

— Спрашивайте, спрашивайте, — поощрил оперативника Штокман, которому очень понравилось, что с ним, простым администратором, ведут такую умную беседу. — Я люблю говорить о высоком. Это, знаете ли, моя стихия. Я с детства мечтал быть прозаиком. Нет, не поэтом, а именно что прозаиком. Бывало, сяду, напишу рассказ-другой, и на сердце легче становится. Мне еще мать говорила: «Быть тебе писателем, Витя. Ты, как никто, видишь все закоулки и переулки душ человеческих». Но я отдал себя кино. Всего отдал, без остатка. Хотя, знаете, пописываю на досуге... И неплохо получается...

Штокман болтал, уплетая пельмени, и не замечал скептического взгляда оперативника. Наконец он поднял голову от тарелки, вопросительно посмотрел на гостя.

— Улики обнаружили?

— Какие там улики, — махнул рукой Сахаров. — Кроме отпечатков всей вашей компании — ничего.

— А... на орудии убийства?

— Тоже ничего. Гантель держали бумажной салфеткой, салфетку мы не нашли...

— Плохо искали, — упрекнул Штокман. — Не сомневаюсь, что убийца выбросил ее в мусоропровод. Там же между площадками мусоропровод есть, не заметили?

— Туда кто-то телевизор выкинул.

— И что с того?

— Дворник рассердился.

— И что с того?

— Мусоропровод опечатал. На каждом этаже. Еще двадцатого февраля.

— Хм... — удивился Штокман. — А почему жильцы не позвонили в домоуправление? Надо протестовать! Надо выйти на улицу всем вместе и...

— Виктор Васильевич, у меня не так много времени. Давайте оставим жильцам их проблемы и поговорим о деле.

Штокман обиженно фыркнул:

— Я рассказал следователю все, что знал.

— Теперь мне расскажите.

— Ну, пришли, выпили...

— Не об этом.

— А о чем?

— О том, что вы делали после того, как ушли от Михайловского.

— А что я делал? Ничего такого. Поехал домой, поужинал, посмотрел телевизор и лег спать.

Сахаров устало улыбнулся. Виктор Васильевич занервничал.

— Вы меня подозреваете? Но я ни в чём не виноват. Я не убивал Мишу. Честное слово.

Сахаров вздохнул.

— Что за гнусные инсинуации? Завтра же пойду к следователю и напишу жалобу...

Сахаров молчал.

— Ладно... Я скажу... Только, прошу вас, не ищите в моих поступках какого-то скрытого смысла. Я весь как на ладони. У меня что на уме, то и... то и на деле. Понимаете, я не поладил с Пульсом. Между нами, он порядочное г... Обещал устроить меня на картину к Валериани (это такой блатной режиссер на «Мосфильме») — в мае группа в полном составе едет в Италию. На целый месяц! Представляете? Я мечтал об Италии полжизни! И вот такая возможность... Пульс сказал, что несколько раз выпивал с Валериани и у них сложились дружеские отношения, что тот сам просил его подыскать ему на следующую картину хорошего администратора, так как прежний попал в больницу. В общем, Пульс много чего болтал. Я развесил уши как болван, сделал ему дорогой подарок и все ждал, когда он меня представит режиссеру. А в тот вечер наконец не выдержал и припер его к стенке...

Штокман встал, аккуратно положил пустую тарелку в раковину.

— И что же вам ответил Пульс?

— Пульс, сволочь, ответил мне, что Валериани давно нашел себе администратора. Я был поражен... Такой скотский обман. Обычно я довольно спокойный человек. Невозмутимый, можно сказать. Но когда выпью... Да и наглость Пульса вывела меня из себя. Тряхнул его, подволок к окну, вроде бы хочу выкинуть...

— А остальные как реагировали?

— Никто ничего не видел. Мы были на кухне. Думаете, я стал бы затевать разборку на людях? Короче, Пульс брыкнул меня ногой, попал в колено. Я ударил его в грудь. И в этот момент услышал чьи-то шаги. Мы отскочили друг от друга как ошпаренные. Шаги стихли в туалете. Пульс шепотом обозвал меня дубиной и пьяной моськой и ушел в комнату. А я с расстройства выпил сразу полстакана... Сознаюсь: мне так захотелось отомстить этому жлобу... Думаю, подкараулю его, когда из подъезда выйдет, и харю начищу, простите за выражение... Оделся, спустился вниз. Жду. Вскоре Невзорова появилась. Меня она не видела — я на детской площадке сидел, в песочнице. Что вы опять улыбаетесь? Не в песке же я сидел. Там и нет сейчас никакого песка, все примерзло. На деревяшке примостился, кругом темно, только под козырьком Мишиного подъезда тусклая лампочка помаргивает. Получается, меня не видно, а я все вижу. Отличный наблюдательный пункт. Пульс долго не выходил. Я совсем промерз. Хмель выветрился. Сижу, дрожу. Наконец выползает... Все, думаю, конец тебе пришел, шут гороховый... Вот пойдешь сейчас мимо меня, я тебя тут и подрежу... А он сделал пару шагов и остановился. В мою сторону не смотрит, да и не мог он меня углядеть в такую тьму. По виду — вроде кого-то ждет. И точно. Откуда ни возьмись — тетка. Приблизилась к нему, он ее под руку взял, и пошли куда-то вбок. Не к метро, а к дороге между домами. Я было дернулся за ними пойти, но передумал. Если б не тетка, я бы...

— Тетку можете описать?

— Нет. Я же довольно далеко был. — Штокман, которому не давала покоя грязная тарелка в раковине, вскочил и принялся тщательно намывать ее губкой. — Метрах в пятидесяти... Простите, как вас по имени-отчеству?

— Николай Владимирович, — ответил Оникс.

— Да? А Менро говорил, у вас какое-то странное имя. То ли Сапфир, то ли Аметист. А вы — Николай. Что ж тут странного?

Оперативник Сахаров позеленел, потом покраснел. До него дошло: из всех свидетелей только Менро оказался достаточно бдителен, взял удостоверение и внимательно изучил его. И он, конечно же, растрепал всем знакомым, как на самом деле зовут Сахарова. Значит, Тоня тоже знала, что он никакой не Ваня и не Коля?

Пока Штокман мыл тарелку и вилку, Оникс вынашивал планы мести болтуну Менро. Можно было заявиться к нему с наручниками и фальшивым ордером на арест; можно было позвонить по телефону и голосом Спилберга пригласить на главную роль в фильме «Последний день Помпеи»; можно было в следующий визит принести в кармане беременную мышку и незаметно выпустить ее под диван. Сахаров пока не выбрал наиболее подходящий вариант — надо было заканчивать беседу со Штокманом. С легким вздохом он поднял глаза на хозяина. Тот немедленно ответил благожелательной улыбкой.

— Я что хотел спросить, Николай Владимирович, а как вы узнали, что после того вечера я не сразу пошёл домой?

— Вас старичок видел.

— Тот, что с пуделем гулял?

— Тот.

— Нашли все-таки... А я думал, сыщики только в кино такие шустрые...

— Не только. Так как насчет тетки? Неужели совсем ничего вспомнить не можете?

— Ну, высокая. С Пульса почти. Не толстая. Одета просто. Вот и все.

— Ладно, тогда последний вопрос: что вы сказали Климову, когда он принес вам свои рассказы?

Штокман внезапно смутился. Не глядя на оперативника, он поставил сияющую тарелку в сушилку, взял чайник и сунул его под струю воды.

Сахаров терпеливо ждал ответа.

— Я честный и прямой! — неожиданно громко заявил Штокман, возвращаясь на свое место. — И я не могу лгать человеку, даже если он — мой товарищ! Да, Денис мой товарищ, но его рассказы — полная фигня. Имею ли я право при таких обстоятельствах рекомендовать его произведения для издания?

— Кому рекомендовать?

— Лентовичу, редактору «Манго-пресс»... Я его много лет знаю, хороший мужик... Ему было бы очень неприятно мне отказывать, а пришлось бы, потому что нельзя издавать такую чушь. Я пытался объяснить это Денису, но он меня не понял. Я думаю, просто не захотел понять. Молодой, вспыльчивый... Поверьте, Николай Владимирович, я не считаю себя виноватым перед ним. Сейчас не то время, когда нужно было иметь знакомство в издательстве, чтобы тебя печатали. Пиши хорошо — и будут печатать... Вы согласны?

— Не совсем. Есть некоторые нюансы, — уклончиво ответил Сахаров.

Штокман посмотрел на него с подозрением.

— Вы что заканчивали, Николай Владимирович?

— Филологический в педе и Школу милиции.

— Как романтично!

— Не думаю.

— А кто вам доложил, что Денис приносил мне свои опусы?

— Пульс.

— Я этому Пульсу... — Штокман сжал огромные кулаки и скрипнул зубами.

— Не надо, — сказал Сахаров.

— Почему?

— Последствия непредсказуемы.

— Понятно... К сожалению, мне пора ехать на студию.

— Да, конечно. Извините за беспокойство.

Оникс поставил свою чашку в раковину и пошел в коридор.

Прислонившись спиной к стене, Штокман рассеянно наблюдал, как гость одевается. Мысли его, видимо, были заняты тем самым неприятным случаем с Денисом Климовым.

— Вот вы, Николай Владимирович, как относитесь к современной литературе? — спросил вдруг он, явно желая приобрести союзника.

— С интересом.

— Да? И вам нравятся всякие там повесившиеся старички и развращенные школьники?

— Нет, повесившихся старичков я не люблю, — серьезно ответил Сахаров. — И развращенных школьников — тоже.

— Вот! — торжествующе воскликнул Штокман. — А наши современные литераторы только о них и пишут!

— Не только, — сказал Сахаров, берясь за ручку двери. — Еще они пишут о разлагающихся трупах.

Штокман, довольный, расхохотался.

— Но вообще-то, — добавил оперативник, — есть разные писатели. Об этом мы с вами поговорим в следующий раз.

— Непременно! — воодушевленно сказал Виктор Васильевич. — Заходите в гости! До встречи!

— Всего хорошего...

Оникс вышел на улицу. День был светлый, небо серое и чистое. Слабый сыроватый ветер скользил меж голых еще ветвей деревьев, отчего они были недвижны и имели очень мрачный, какой-то неживой вид. Кучки подтаявшего грязного снега лежали по краям тротуара, по ним важно разгуливали вороны, чувствуя себя хозяевами города.

Трясясь и позванивая, к остановке подъехал трамвай. Сахаров вошел, встал у окна на задней площадке. Последний роман Кукушкинса так и не давал ему покоя. Он вспоминал слова Мадам, и теперь, спустя несколько дней, они уже не казались ему плодом маразма старой женщины. В них что-то было. Да, что-то было... Светлый Лик, Лин Во... Или нечто иное, ускользнувшее от его перенапряженного внимания? А может, следует отвлечься на время от романа «Три дня в апреле» и перечитать предыдущие?

Сахаров уже подходил к решению: снова навестить Мадам и спросить ее прямо, что она имела в виду, настоятельно посоветовав ему ознакомиться с творчеством Кукушкинса. Но пока он колебался. Слишком ирреальным представлялся ему этот ход — искать преступника с помощью книжки. Однако же все равно ничего дельного в голову не приходит. Следователь уже по разу побеседовал со свидетелями и сейчас ворошил всевозможные связи убитого; сам Сахаров опросил соседей, участкового Алексеева и по-дружески поболтал с Мишиными друзьями и приятелями. Улик не было никаких. Подозреваемых, в общем, тоже. И хотя у Сахарова на примете имелся кое-кто, он не знал, где искать доказательства против этого человека. Тот был столь же чист, как и все остальные участники данной истории. К тому же вполне могло оказаться, что он такой на самом деле, а Сахаров, обладая бурной фантазией, ошибся.

Он вышел у метро и остановился у ларька купить газету. Первая же заметка, на которую он наткнулся глазами, была просто фантастична. Оперативник даже почти утвердился в мысли, что пришла пора открыть Кукушкинса и гадать по нему, кто же преступник. Коли весь мир похож на бред психопата, значит, и жить в нем надо по тем же правилам... «Вчера в деревне N из музейного пистолета Дантеса был убит уголовник по кличке Пушкин». Кошмар...

С неприязнью Сахаров избавился от газеты, сунув ее бомжу в очках с треснутыми стеклами. Бомж учтиво поблагодарил его и тут же зашуршал страницами.

А оперативник достал «Три дня в апреле», посмотрел выходные данные и отправился в издательство под названием «Корма». Почему-то ему казалось, что это правильное решение.

***

В «Корме» его постигла неудача. Женщину, представлявшую Кукушкинса, видели только двое, и оба были в отъезде. Один, главный редактор Зобин, отдыхал на Майорке. Другой, обыкновенный редактор Прохоров, навещал больную бабушку в какой-то далекой деревне.

Оникс был уверен, что прочие тоже наверняка видели эту даму, но не соотнесли ее с Кукушкинсом, а потому сейчас никак не могли помочь оперативнику. Правда, корректор — молодой парнишка с живыми карими глазами — вспомнил, что Зобин как-то упоминал «подружку Кукушкинса», но толком о ней так ничего и не сказал.

С договорами затея тоже провалилась. Они лежали в сейфе главного редактора, а ключ был только у него.

Так что Сахарову пришлось уйти из издательства ни с чем. Он и ушел. Мелькнула мысль заехать к Мадам, поговорить по душам, да решил отложить это дело на потом. Завтра Михалев уезжает на «натуру», будет там дня три, а сегодня он дома. Надо ловить момент...

Сахаров снова нырнул в метро и поехал к Михалеву.

Глава семнадцатая

Вчера, когда я вернулась домой в двенадцатом часу ночи от Вероники Жемалдиновой, мне позвонила Невзорова. Number two. Скоро у меня будет целая коллекция психов. Надо бы составить список...

К моему возмущению, Невзорова тоже начала разговор со стихов. Бодрым тоном клинической идиотки она заявила нечто вроде «как я рада услышать твой голос, от него мой шевелится волос», после чего нагло заявила, что ей просто захотелось поболтать. Я ей ответила на это, что мне лично просто захотелось спать, поэтому болтать с ней я не буду. Она, разумеется, расплакалась.

Что-то мне все это стало надоедать. Так и мне самой недолго в психушку угодить.

Как могла, я утешила Людмилу, пообещала, что завтра все перерывы между съемками посвящу только ей, и минут через пять отвязалась от новой подруги с непередаваемым облегчением.

Петя, проходя мимо меня в комнату, покачал головой. Я не поняла, что он имел в виду. Кажется, был чем-то недоволен. Но я так утомилась за этот день, что не стала разбираться с ним, что да как, а пошла на кухню, выпила чаю и почитала новый журнал.

Расплачиваться за час вечернего отдыха мне пришлось на следующее же утро: Невзорова ждала меня у входа на студию.

Должна сказать, эта встреча вызвала у нас обеих бурю чувств. Невзорова радовалась как дитя, возбужденно махала ручками, хихикала и глупо мне подмигивала. Я негодовала. В голове моей сразу родилось несколько способов от нее избавиться. Один из них, к моему стыду, предполагал элементарное убийство. Мысленно я треснула Невзорову лопатой по макушке, а потом закопала у автобусной остановки. Не скажу, что мне стало легче, но по крайней мере я улыбнулась, она мою улыбку отнесла на свой счет, и тут уже веселью ее не было предела. Она взяла меня под руку, и мы плечом к плечу, как сестры, вошли в здание «Мосфильма».

Мы опаздывали на пятнадцать минут. Меня это устраивало: Вадя уже подготовится к съемке и Невзорова от меня отвянет. Хотя б на время. Так и получилось. К ней подбежали гримеры и костюмер, она удалилась с ними, а я, по обыкновению, стала искать хлопушку. И, тоже по обыкновению, не нашла. Обычно ее находит оператор или ассистент режиссера Галя, но сегодня ее обнаружил сам Вадя. И не где-нибудь, а в ведре с водой. Кто туда сунул мою хлопушку — ума не приложу. Наверное, враг. Может, Сладков? Вон он сидит в углу, зыркает на меня своими противными, рысьими зелеными глазами...

...Когда в павильон вошла преображенная Невзорова, я остолбенела. На ней было длинное старое пальто, серое от пыли; дурацкая шляпка, выкопанная костюмером из какого-то водевиля; сапоги на платформе и кокетливый газовый шарфик, порванный в нескольких местах. Внешность ее так же претерпела изменения. Гримеры постарались на совесть. Как того требовал сценарий, из молодой красотки они сотворили чудовище неопределенного пола. Изможденное лицо, круги под глазами, бледные губы... Боже! Да ведь это Вероника Жемалдинова!

С десяти метров мне показалось именно так. Потом я подошла ближе. Нет, конечно, нет. Глаза не такие, и фигура... А в целом облик у них общий. В старости Невзорова, наверное, будет выглядеть, как сейчас Вероника.

С трудом избавившись от мистического ощущения раздвоения мира (скорее, стряхнув его с себя), я вернулась к своим прямым обязанностям. Думаю, Вадя за это должен быть мне благодарен. События последних двух недель совершенно выбили из колеи всю съемочную группу, включая его самого, и лишь я иногда проявляла присущий мне от природы здравый смысл. Этим не замедлила воспользоваться Галя, которая тут же свалила на меня часть своей работы. Даже суровый оператор иной раз просил меня заменить его нерасторопного ассистента.

Только мы отсняли первую сцену с Невзоровой, как пришел Саврасов. Вчера он поставил на Мишину могилу временную плиту. Невзорова уже съездила туда и уверяла, что она замечательная — скромная, но видно, что дорогая (по ее выражению — «такая хорошенькая плита!»). В следующем году Саврасов заменит ее на памятник. Невзорова мечтала, что памятник возьмется делать какой-нибудь знаменитый скульптор, но я разочаровала ее, сказав, что любой знаменитый скульптор наворотит такого, что потом не поймешь, что же это он изобразил — собственный поток сознания или доисторического монстра, поэтому лучше договориться с молодым перспективным автором; его хоть можно проконтролировать...

Сегодня Саврасов мне понравился больше. Щеки у него чуть округлились, глаза прояснились, движения стали увереннее, четче. Он с ходу включился в работу, чем порадовал меня еще больше, — обычно он тянет время, делая вид, что пока не готов, надо бы порепетировать, и репетирует до умопомрачения. Вадя сердится, поглядывает на часы, но в спор с Саврасовым не вступает — слишком высокий у этого артиста ранг. (Если б я так не любила Михаила Николаевича, я бы поспорила с подобным взглядом на жизнь и работу. По мне — к людям надо относиться одинаково хорошо, а уже потом, после более близкого знакомства, расставлять акценты, и не по рангу, а по сути.)

Сегодня этого не произошло. До первого перерыва в половине второго мы работали быстро и слаженно. Потом Вадя проголодался и объявил большую перемену.

Саврасов подошел было ко мне, но неблагодарная Невзорова, позабыв, сколько носовых платков он на нее потратил, оттерла его своим изящным бедром. «Извините, Михаил Николаевич, — прощебетала она, — мы с Тонечкой должны поговорить об интимном». Саврасов удивленно посмотрел на меня, но задавать вопросов не стал. Я попыталась сказать, что у меня нет от него секретов и он вполне может идти с нами, однако Невзорова и тут вмешалась. Не успела я открыть рот, как она подхватила меня под руку и поволокла к выходу.

До чего у меня неудобный характер! Со стороны я кажусь сильной, а на самом деле мягкая, как пластилин. Такие, как Невзорова, делают со мной что хотят. Ну почему, почему я запросто могу противостоять Сладкову, Пульсу, Ваде, а Невзоровой — нет?

Покорная злой судьбе, я тащилась за ней, как утлая лодка за кораблем. Она же рассекала коридор, покачивая кормой, и паруса ее обвивались вокруг ног, то есть мачт... Запуталась. Короче, курс мы держали на женский туалет. И там-то она мне открыла свой интимный секрет. Оказывается, она никак не может вспомнить, умывалась утром или нет. Тьфу! Эту информацию она мне выдала трагическим шепотом, а когда увидела недоумение в моих глазах, пояснила, что такое случается с ней ну каждый Божий день и она не знает, что ей теперь делать: обратиться к врачу или уехать домой в Новосибирск?

Я не уловила тут смысла (возможно, я не очень тонкая натура), да и не старалась уловить. Я едва удержалась от того, чтобы не посоветовать ей немедленно уезжать в Новосибирск. Немедленно. Сию же минуту. «Только это еще может спасти тебя. — Вот так чуть было не ляпнула я. — Прощай, моя курочка, мы встретились случайно и расстанемся навсегда». Увы. Я была слишком воспитанной девушкой. Поэтому только глубоко вздохнула и произнесла: «Люда, а не пора ли тебе подлечиться?» По-моему, очень даже вежливо. Не понимаю, почему она расстроилась и заплакала. И конечно, опять мне пришлось ее успокаивать... О-о-о! Когда же это кончится?

Мы еле-еле успели в кафе до конца перерыва. Невзорова все вытирала моим носовым платком свои прекрасные глаза, когда из начала очереди вдруг высунулся нос Линника и повернулся в нашу сторону.

Мы переместились к Паше и вскоре уже сидели за столиком, пили кофе и ели сосиски. Людмила съела две свои и в рассеянности откусила треть от моей, но я была бдительна и отняла у нее то, что осталось. Мило поболтав, мы разошлись по павильонам. Линник пошел к Валериани, мы — к нашему старому доброму Ваде.

В следующий перерыв я вцепилась в Саврасова мертвой хваткой. Как Невзорова ни старалась, она так и не смогла меня от него оторвать. Обиженная, она подошла к оператору и приникла щекой к его мощному плечу.

Но и тут нам с Саврасовым не удалось поговорить. Сладков, сладко улыбаясь, забрался на кресло с ногами и объявил, что в воскресенье он женится и приглашает съемочную группу на свадьбу. Все зашумели, стали поздравлять его. Спросили, кто же невеста. Он смутился и покраснел, а улыбка стала еще шире — чувствовалось, что невесту свою он любит и уважает. Когда он назвал ее имя, отчество и фамилию, я поняла: еще бы не уважал! Это была мосфильмовская уборщица, Фаина Сергеевна Бор-щикова по прозвищу ФСБ. Высокая, дородная, медлительная и очень важная. Ее острыми замечаниями и крылатыми выражениями восхищался весь «Мосфильм». Помню только одно: «Артисты, мать их, нагримуются с утра как бляди и ходют по коридору, и серут, и серут». И вот Сладков решил жениться на такой телебашне. Несладко ему придется, полагаю. Но все же и я его поздравила, и тоже искренне. Кто его знает! Может, человек изменится к лучшему после такого серьезного шага, можно сказать, подвига?..

В третий перерыв случилось кое-что странное. В наш павильон прибежал Денис и вручил мне свой сотовый телефон. Звонил Петя.

При звуке его голоса все внутри меня похолодело. Петя никогда не позволял себе звонить мне сюда, отвлекать от работы. И тем более отвлекать посторонних, которые тут тоже не загорают, а трудятся.

Дрожащей рукой я держала трубку и в первый момент все никак не могла сообразить, что же говорит Петя. Потом включилась.

— ...она звонит тебе уже третий раз, — услышала я, — голос нервный, она на грани истерики. Тоня, это твоя подруга?

— Кто?

— Представилась Вероникой Жемалдиновой.

— Да... То есть нет. Да.

— Я предложил ей встретиться у метро, обещал отвезти ее к тебе — она согласилась. Ты слышишь?

— Слышу...

Я испустила такой стон, что все обернулись и с жалостью посмотрели на меня. Наверное, подумали, что у меня сердечный приступ. Примерно так и было. Я чувствовала себя совершенно больной, беспомощной и маленькой. Ну что хотят от меня психи? Чем я виновата перед ними? И Петя... Вместо того чтобы защищать меня, как и положено старшему брату, он волочет ко мне эту графоманку, чтобы повесить ее мне на шею и со спокойной совестью удалиться восвояси. Мог бы и сам поговорить с ней по душам. Он же профессиональный психотерапевт, а не я...

— Закажи ей пропуск, — уже распоряжался он, — через сорок минут мы будем у входа. Передай Денису спасибо. Пока.

В следующую секунду раздались короткие гудки.

Я посмотрела на Дениса долгим взглядом. Сейчас я могла себе это позволить — я же была больной, беспомощной и маленькой. Он сочувственно сжал мне руку, хоть и не знал, в чем дело, забрал трубку и убежал к своему Михалеву, так и не услышав от меня «спасибо».

Понурив голову, я пошла к Ваде отпрашиваться с работы. Не на весь день, конечно, а всего на полчаса. Ну, на час.

Вадя предложил мне уволиться. Я согласилась. Он сразу передумал и стал умолять меня не принимать поспешных решений, как будто увольнение была моя идея. Я опять согласилась. Затем он сказал, что может отпустить меня, но только на пятнадцать минут. Я сказала, что лучше уволюсь. Он начал торговаться. Двадцать минут? Двадцать пять? Я скорбно качала головой. Тридцать? Но мне и тридцати уже было мало. «Сорок? — в отчаянии восклицал он. — Сорок четыре?» Сошлись мы на одном часе пяти минутах. И здесь я в скобках хочу заметить, что причина нашего спора была вовсе не в том, что я, такая ленивая, шантажирую несчастного режиссера, выпрашивая лишнее время для отдыха. Причина в том, что Вадя — человек на четверть южный и просто обожает поторговаться. Он даже в нашем кафе торгуется, хотя там на все есть вполне внятные ценники.

Ужасно довольный этой маленькой мизансценой, он махнул мне рукой, прощаясь, и повернулся к оператору, с которым повел приятную беседу о недостатках михалевских картин.

А я тихонько передала Саврасову свой разговор с Петей и коротко объяснила, что к чему. Он был удивлен. Сколько раз ему приходилось бывать у Миши, а Веронику он не встречал. Он сделал довольно любопытное предположение, что лично она Мишу не знала, а была самой обыкновенной его поклонницей. Такая мысль мне в голову не приходила. Что свидетельствует об отсутствии у меня данных для следовательской профессии. И что с того, что Вероника жила в одном подъезде с Мишей? Само по себе это обстоятельство ни о чем не говорит. У меня есть знакомая девочка, так она живет на одной лестничной площадке с известным теннисистом, в которого влюблена с детства. Бывают и такие маленькие радости в жизни.

И все равно Вероника — свидетель. Хотя толком она мне ничего не сообщила, я была убеждена, что это она обнаружила убитого Мишу и позвонила в дверь Толе. И наверняка она знала, кто убийца...

Я вдруг застыла, пораженная одной мыслью: а что, если она решилась и сейчас вместе с Петей едет сюда, чтобы открыть мне имя убийцы? Или, может, Петя, как психотерапевт, расколет ее по дороге? Надежда придала мне сил. Я улыбнулась Саврасову и ушла.

***

Я гуляла у входа и думала о Денисе. Сегодня он тоже, как и Саврасов, выглядел немного лучше. Чуть осунувшееся лицо, легкая небритость — вот и все, что осталось от недавней болезни, если это можно так назвать. Когда я смотрела на него, у меня сжималось сердце от любви. Я знала каждую его черту, помнила каждую его улыбку, адресованную мне, и каждый взгляд, направленный на меня. Почему Мадам решила, что я не люблю его? Если уж это не любовь, то что тогда любовь? Ради Дениса я готова на все, что, кстати, вот уже две недели демонстрирую, разыскивая настоящего убийцу.

Мысли мои переключились на расследование. А Петя молодец! Вот из кого мог выйти хороший сыщик! Как он отыскал номер мобильной трубки Дениса — ума не приложу. Этот номер был у меня записан на клочке бумаги, а клочок я сунула в стакан для карандашей и ручек. Для того чтобы его достать, надо все из стакана вытряхнуть... Тут я остановилась, сердце у меня ухнуло к пяткам. Рядом с номером телефона — я точно помню — я нарисовала толстые губы и раскрасила их ярким алым фломастером. Петя, естественно, видел рисунок и теперь без труда догадается о моих чувствах к Денису...

Я вздохнула и снова принялась мерить шагами площадку у входа. Ладно, ничего такого страшного не произошло. Ну, видел он рисунок, ну, догадался... Мне уже двадцать два года, и я могу сама распоряжаться собой. А в общем, Петя никогда бы мне слова не сказал по этому поводу. Он у нас очень воспитанный и во всех смыслах положительный человек. Я считаю, что самое его главное достоинство заключается в том, что при всем при этом он вовсе не скучный; с ним хорошо, спокойно, с ним можно посмеяться, а можно и погрустить. Он — идеал. Такой, каким был мой отец, и Миша, и...

Наконец-то! Сначала я заметила Веронику Жемалдинову. Она была одета в длинное черное пальто и двигалась странным, неровным шагом, как пьяная. Рядом с ней шел Петя. Оба были мрачны. Петя, наверное, придумывал новое четверостишие, чтобы расположить к себе Beронику, а она испрашивала у Аллаха разрешения посетить логово шайтана, каковым является наш «Мосфильм».

Она приблизились, я выдала обоим приготовленную заранее улыбку и сказала:

— Как я рада видеть вас в этот день и в этот час.

— Душа веселия полна, — хмуро ответствовала Вероника, — ведь на дворе уже весна. А завтра мы пойдем в кино, ждала я этого давно.

Она явно намеревалась произнести целую поэму, но у меня было не так много времени. Поэтому я перебила ее и спросила прозой:

— Вера, какие проблемы?

Вероника не знала нового языка нашего времени. Не отвечая, она переминалась с ноги на ногу и непонимающе смотрела на меня. Я перевела:

— Что случилось?

— Змея... — Длинное лицо ее перекосилось, глаза наполнились слезами. — Змея, которая задушила Мишеньку, хочет убить меня... Не оставляй меня, Тоня! Не дай ей расправиться со мной...

Я в растерянности переводила взгляд с Вероники на Петю и обратно. Признаться, у меня очень небольшой опыт общения с сумасшедшими, и в некоторых случаях я просто не знаю, как себя вести и что говорить.

За спиной Вероники Петя слегка кивнул мне, сигнализируя: надо быть спокойной и снисходительной. Я и без него это понимала, только где взять терпения?

— Пойдемте на студию, там поговорим, — пробормотала я, протягивая Веронике руку.

Она отпрянула, испуганно заморгала.

— Нет!

— Отчего же? — кисло улыбнувшись, осведомилась я.

— Там плохо. Разврат. Лицедейство.

— Ну и что?

Петя нахмурил брови, качнул головой. Намек понят. С ней не надо спорить. Что ж, не будем.

— Тогда пройдемся...

Вероника сразу успокоилась и покорно пошла за мной и Петей. Брат тихо спросил, чуть наклонившись к моему уху:

— Мне пора. Без меня обойдешься?

— Обойдусь, — так же тихо ответила я.

Он вежливо попрощался с нами и ушел. Я с тоской проводила взглядом его высокую гибкую фигуру. Надо было все же попросить его остаться. Я не была уверена, что сумею справиться с припадками Вероники, если таковые последуют.

Мы прошли еще часть улицы и присели на скамейку. Под ней была большая лужа с крошечным островком. Мы пристроили ноги на этом островке, Вероника достала бело-голубую пачку, вытянула папиросу и закурила. Дым, естественно, полетел в мою сторону. Мы поменялись местами. Вот теперь все было в порядке.

— Вера, расскажи толком, — попросила я. — Откуда ты взяла, что змея собирается и тебя задушить?

— Она звонила.

— Когда?

— Вчера. Ночью. То есть сегодня. Пять утра — это сегодня?

— Сегодня, — мрачно вздохнула я. — Ты уверена, что звонила змея?

— Уверена. Кроме нее и... еще одного человека, мне никто никогда не звонит.

— И что змея сказала?

— «Закрой рот, шалава, не то отправлю на небеса».

Я заскучала. Фраза была взята из дешевого детектива.

Более того, я даже вспомнила, где ее видела: в одной из

семи книжек, разложенных Вероникой на столе и раскрытых на шестьдесят второй странице.

— Понятно... — сказала я только для того, чтобы что-нибудь сказать.

Вероника забеспокоилась:

— Ты мне не веришь? Прошу тебя, поверь, подруга, я правду говорю... — Она запнулась.

— Упруго, — подсказала я.

— Что «упруго»? — удивилась Вероника. — Нет, это слово не подходит. Лучше так: я правду говорю с испуга.

Я бы не сказала, что ее слово подходило больше моего. Но спорить, конечно, не стала. Она шмыгнула носом, оглянулась, будто кто-то мог нас подслушать, потом шепотом продолжила:

— Ты не оставишь меня, Тоня? Не отдашь на растерзание змее подколодной, которая убила Мишеньку?

— Не оставлю, — буркнула я, — не отдам. Завтра сходим в кино, потом поедем к тебе и...

— Не завтра! — взвизгнула она так пронзительно, что я чуть не свалилась со скамейки. — Не завтра! Сейчас!

— Т-ш-ш... — Я нервно посмотрела вокруг. — Мне надо идти. Честное слово. Я уже и так опаздываю.

— Сейчас! — прошипела она сквозь зубы. — Мы поедем ко мне сейчас!

Тут я рассердилась. К черту терпение. Нет его у меня, нет.

— Или завтра, — твердо сказала я, — или никогда.

Мое олимпийское спокойствие подействовало на Веронику как лекарство. Она еще раз оглянулась.

— Тоня... Ну тогда посиди со мной хоть пять минут. Я чувствую, со мной что-то происходит. Голова болит...

— Пять минут, — согласилась я. — Только ты ответь на мои вопросы, ладно?

— Ладно.

— Сначала назови имя змеи.

— Это имя нельзя произносить здесь, — важно ответила она. — Только в четырех стенах можно. В моих.

Шантаж. Чистейшей воды шантаж. Она думает, за именем убийцы я сейчас побегу к ней домой. А что, и побежала бы, если б была уверена, что она меня не надует.

— Пусть так. Тогда отложим до завтра.

В ее карих глазах мелькнуло разочарование. Тем не менее она покорно кивнула.

— Вера, ты была хорошо знакома с Мишей?

— Да.

— Он заходил к тебе в гости?

— Да.

— А ты к нему?

— Да.

— Ты звонила ему в... в тот вечер?

— Да...

— Что он тебе сказал?

— Что перезвонит мне завтра.

— Ты знаешь, кто его убил?

— Да...

— Кто?

Разумеется, она не ответила. Разумеется, она снова задрожала как осиновый лист и забормотала себе под нос то ли молитвы, то ли проклятия. Пришлось быстренько переводить разговор на другую тему:

— У тебя муж есть?

Вероника ужасно удивилась. Даже перестала дрожать. Искоса глянув на меня, она поджала тонкие губы и высокомерно произнесла:

— Мне не нужны мужчины. Меня не радует их присутствие и не беспокоит их отсутствие. Я сама по себе.

Надо же, вот так речь. Причем в прозе.

Я украдкой посмотрела на часы. Она заметила это и горько усмехнулась:

— Ступай, Тоня. Я знаю, что никому не нужна. Даже лучшей подруге... Но может быть... — скупая слеза скатилась по ее впалой щеке, — может быть, пройдет весна и лето, позабудем мы с тобой об этом. И начнем скакать и веселиться, к солнцу обратив младые лица.

— Как в палате пятой психбольницы... — пробурчала я и встала. — У тебя есть деньги?

Вероника молча помотала головой.

— На полтинник. Как-нибудь потом отдашь.

— Зачем мне деньги? Зачем мне презренный металл? — скривилась она.

— Это не металл. Это бумажка. На такси поедешь. А завтра — как договорились, без двадцати шесть у кинотеатра.

Я посадила ее на такси, помахала ручкой и поспешила на студию. Опаздывала я уже на семнадцать минут. Вадя снимет с меня скальп, а потом продаст его Пульсу. Или Сладкову. Но то, что меня ожидало на самом деле, ранило гораздо больнее.

***

Я уже подходила к нашему павильону, когда увидела у дальнего окна Невзорову и Дениса. В этом не было ничего странного, и я бы спокойно прошла мимо, если бы... Я не хотела верить своим глазам. Денис наклонился к Невзоровой, она потянулась к нему, вытянув губы трубочкой, и они стали целоваться.

Я стояла как вкопанная. Я с места не могла сдвинуться. Меня словно пронзил заряд электрического тока, от которого сейчас было очень больно где-то в области сердца... Затем я собрала всю свою силу воли и сделала шаг...

Войдя в павильон, я без сил опустилась в Вадино кресло. Мое тело мне не подчинялось. Если минуту назад я не в силах была пошевелиться, то теперь руки мои задрожали, ноги ослабли, словно набитые ватой. Еще минута мне потребовалась на то, чтобы потихоньку начать соображать.

Ах, Невзорова, ах, жрица любви... Везде поспела.

Пока я медленно приходила в себя, Вадя стоял рядом и сочувственно смотрел на меня. Он, конечно, не знал, что со мной случилось, но все равно сочувствовал. Лучше бы оставил меня в покое на десять минут, отдал хлойушку Гале и занялся съемкой. Терпеть не могу, когда на меня глазеют в такой ситуации.

Я встала. Руки все еще дрожали. Дрожь никак нельзя было остановить. Это со мной второй раз в жизни. Первый раз — когда Петя сказал мне, что наш отец погиб. Я тогда не сразу уяснила, что произошло, — вернее, не сразу уяснила масштаб произошедшего. А когда до меня дошло, вот тогда я испытала все в полной мере. И нехватку воздуха, и боль в груди, и эту самую дрожь... Сейчас, естественно, все было не так серьезно. Но все же мне было плохо...

Нетактичный Вадя наконец отлепился от меня и завопил дурным голосом, призывая всех приготовиться к съемке.

Невзорова с горящими щеками и счастливой улыбкой на устах влетела в павильон. Денис сегодня у нас не работал.

Оставшийся день я помню смутно. Перерыв был лишь один, и моя подруга почему-то решила провести его отдельно от меня. Она исчезла мгновенно, к началу работы опоздала минут на двадцать и все никак не могла выполнить требование Вади — сделать трагическое лицо. Улыбка так и блуждала на ее губах до конца съемок...

Домой я приехала поздно. Очень долго ждала автобуса. Не везло мне сегодня. А если уж с утра не повезет, значит, весь день не задастся.

Я с час просидела на кухне перед чашкой чаю, остановившимся взором уставясь в отражение двери в оконном стекле. Петя пару раз пытался со мной заговорить — безрезультатно. Я слушала его вполуха. Только одна его фраза на несколько секунд вывела меня из оцепенения. Он сказал, что часов в девять вечера мне звонила Вероника Жемалдинова. Она просила передать мне, что я — ее лучшая подруга и что прежде ей никто и никогда не давал денег на такси.

Тут я вспомнила о полтиннике, отданном Веронике, и попросила у Пети рублей тридцать. Завтра мне было бы не на что сходить в студийное кафе и не на что купить билеты в кино. А деньги доброго дяденьки нового русского я уже потратила на книги для Саврасова и Мадам. Вот выберу денек посвободнее и вручу им их подарки...

Потом у меня заболел зуб и я пошла спать.

***

Все мы, люди, связаны через космос. Я убеждена в этом. Вот мне, например, позарез требовалось свободное время, чтобы продолжить расследование, которое забуксовало. И что же? Вчера вечером у меня заболел зуб, а сегодня с утра у Вади разнесло всю щеку. Как сообщила мне по телефону его Санчо Панса — ассистент Галя, от жуткой боли он бросался на стены, выл и плакал и в конце концов поехал в поликлинику, а съемку перенес на завтра.

Таким образом, я получила в свое распоряжение целый день.

После звонка Гали я, грех признаться, очень обрадовалась. Конечно, не тому, что Вадя мучается с зубом, а тому, что могу заняться настоящим делом. Моя радость тотчас угасла после звонка Невзоровой. Выразив неискреннее сожаление по поводу Вадиной нетрудоспособности, она завела пространную речь о таинстве любви, выдавая за собственные мысли всякие банальности. Я поняла: она хотела оправдаться за флирт с Денисом. И зря. Нечего оправдываться. Что ж сделаешь, если такая натура? Не может она устоять перед мужским обаянием, кто бросит в нее за это камень? И на Дениса я не сержусь. Мужчина есть мужчина. Как же не подобрать то, что плохо лежит? (Какая-то двусмысленность получается.) Ясно, не все мужчины таковы — но большинство.

В общем, за ночь я успокоилась насчет моего любимого и морально неустойчивой подружки и теперь была готова смотреть на мир без розовых очков.

Это не значило, что я буду выслушивать невзоровские бредни. Раньше не собиралась и сейчас не хочу. Я отговорилась тем, что меня зовет Петя, попрощалась и положила трубку. Хватит с меня шизофреников, хотя бы до вечера отдохну от них. Надо же мне морально подготовиться к встрече с Вероникой. Я даже написала на листочке что-то вроде памятки — несколько до предела тупых четверостиший на все случаи жизни. Разучив их, я со спокойной душой стала собираться в гости к Сандалову. Позвонила Линнику, он был дома и с энтузиазмом согласился меня сопровождать. «Я тебе пригожусь, — пообещал он, — без меня ты Сандалова не разговоришь».

Так оно и оказалось.

Квартирка Сандалова мне понравилась. Сам хозяин был в меру радушен: гостеприимно мычал и тряс головой. От него за километр несло водкой и луком. Паша для равновесия тоже тяпнул стопку, так что мне пришлось сесть не к столу, а к окну, под форточкой. Оттуда хоть немного тянуло свежим воздухом.

Первые минут десять мы потратили на то, чтобы поздороваться. Сандалов долго не мог найти подходящего слова в ответ на наши с Пашей приветствия. Никакие «м-м», «ы-ы-ы» и «гы-гы-гы» нас не устраивали. Он сам это понимал и старался как мог. Мучительно морща лоб, вращая глазами, Валентин наконец вспомнил прекрасное слово «здравствуйте», которое и произнес почти внятно. Я даже зауважала его.

Но дальше дело не пошло. Мы с Линником действовали как заправские следователи, пытаясь выцарапать из Сандалова хоть какую-то информацию, и все напрасно. Разговор происходил примерно так:

Линник. Валя, ты хорошо помнишь тот вечер у Миши?

Сандалов. Ы-ы.

Линник. Когда ты ушел домой?

Сандалов. М-м-м.

Линник. Не можешь припомнить?

Сандалов. Ыгы-ы.

Я. Ты уходил один?

Сандалов. Ыгы-ы.

Я. Ты ничего не заметил необычного?

Сандалов. Уых-х?

Линник. Никто посторонний не крутился в подъезде?

Сандалов. Гы-гы-гы!

Отчего-то его рассмешил вопрос Линника о постороннем. Мы с Пашей переглянулись.

— Валя, — проникновенно сказал Линник, — если ты видел кого-то подозрительного, то должен непременно нам сказать. Иначе убийца Миши останется на свободе и не понесет заслуженного наказания.

Сандалов помрачнел. Усиленные размышления тотчас отразились на его пухлом лице. Он кривил рот, дергал щекой, прикрывал глаза и морщил нос. Наконец выдавил из себя слово:

— Ж-ы-энщина.

— Женщина? — встрепенулся Линник. — Какая? Где?

Не скажу, что я очень проницательна, но тут и не надо было обладать особыми качествами, чтобы догадаться, что за женщина показалась Валентину подозрительной.

— Подъезд. Подоконник. Пальто, — разговорился Сандалов, подтверждая мою догадку.

Я махнула рукой.

— Это не то, что нам нужно, Паша, — сказала я Линнику. — Я знаю эту женщину. Она живет в Мишином подъезде. Сегодня вечером я с ней встречаюсь.

Линник понимающе кивнул:

— Хорошо. Валя, тогда скажи вот что: ты знаешь такого человека, который мог бы очень сильно не любить Мишу?

Сандалов посмотрел на Линника с недоумением. Потом на минуту задумался и отрицательно покачал головой.

— Как ты думаешь, кто его убил?

Сандалов в ужасе вытаращился.

— Понятно, не знаешь... — вздохнул Линник. — Пойдем, Тоня, из него все равно ничего больше не вытянешь.

Сандалов закивал, соглашаясь.

Мы вышли в прихожую и уже надели ботинки, когда он вдруг отчетливо произнес:

— Штокман.

— Что? — почему-то шепотом спросил Линник.

— Плохой, — сказал Сандалов.

— Штокман плохой? — уточнила я.

— Да.

Не сговариваясь, мы снова скинули ботинки и вернулись на кухню.

— Наливай! — решительно сказал Паша, кулем падая на стул.

Валентин очень обрадовался, извлек из-под стола бутылку и налил себе и Паше по полной. Затем вопросительно посмотрел на меня, держа бутылку на весу.

— С утра не пью, — отказалась я.

— И правильно, — поддержал меня Линник. — Береги здоровье смолоду.

Я сразила его презрительным взглядом. Не выношу, когда меня принимают за подростка и учат жить.

Пока Паша переживал свою ошибку, я перехватила инициативу и повела допрос свидетеля самостоятельно:

— Валя, что ты там говорил про Штокмана?

— Плохой! — повторил Сандалов, хмуря редкие белесые бровки.

— Это мы уже слышали. Почему ты считаешь, что он плохой?

Бедный Сандалов опять скривил лицо в попытке найти нужные слова. Он мычал и постанывал, кашлял, скреб затылок и чесал грудь. Линник пришел ему на помощь:

— Выпей еще пять капель. Сразу станет легче.

Естественно, сам Линник не мог оставить товарища в

такой трудной ситуации и мужественно поддержал компанию, одним махом опрокинув в рот уже четвертую за это время стопку. А ведь мы сидим у Сандалова не больше получаса. Ничего себе темп...

— А теперь расскажи про Штокмана...

Не буду описывать дальнейшие мучения Сандалова. Скажу лишь, что мы просидели у него еще минут сорок, едва ли не по букве составляя предложения, и когда наконец совместными усилиями сложили более-менее связный рассказ, мы с Пашей были похожи на два бледных выжатых лимона. А Сандалов, наоборот, оживился. Я думаю, ему давно не приходилось так много говорить.

Суть его истории заключалась в следующем: лет восемь назад в одной четырехкомнатной квартире где-то в центре собралась большая компания. Из наших общих знакомых там были Штокман, Пульс, Менро, Миша, Денис и Сандалов. Кроме них — еще шесть-семь мужчин. И четыре девицы. Все ужрались, половина уснула, половина продолжала гулять. В середине ночи наш Сандалов проснулся и пошел в туалет. Он увидел Штокмана, который выходил из комнаты. Поскольку в то время Сандалов еще не был таким алкоголиком, как сейчас, он соображал довольно неплохо и поэтому обратил внимание на странный вид Штокмана. Тот был взволнован и очень смущен, а заметив Валентина, удрал в соседнюю комнату.

Сандалов сходил в туалет, пошел на свое место и лег спать. Наутро выяснилась неприятная история. Кто-то изнасиловал одну из девиц. Девица была девственницей, попала в такой бардак впервые в жизни, накачалась водкой и отключилась. Проснувшись под утро, обнаружила себя раздетой и обесчещенной, о чем догадалась по некоторым косвенным признакам. Кто это сделал с ней — она не знала, но была полна решимости найти обидчика и наказать с помощью милиции.

Вся компания хором уговаривала ее не делать этого. Девица была юна и поддалась на уговоры. Но дня через три все же передумала и написала заявление.

Теперь уже поздно было искать виновного. Если какие-то улики и были, то их уничтожили двое: хозяйка квартиры и время. Тень подозрения пала на всех мужчин. Сандалов решил поговорить со Штокманом. Штокман реагировал бурно, обозвал Сандалова «отвратительным соглядатаем» и даже ударил в ухо. А потом он сделал и вовсе невероятную вещь — противно ухмыляясь, обвинил в содеянном Дениса. Этого Валентин вынести не мог. Он тоже ударил Штокмана в ухо, хотя ему и стыдно было это делать, так как Штокман намного старше его. Однако старый Штокман отличнейшим образом поколотил юного Сандалова, после чего пошел в милицию и заявил на него и Дениса.

Разбирательство длилось недолго. Дело закрыли из-за отсутствия доказательств, улик и, главное, полной неспособности жертвы опознать насильника (даже предположительно).

Сандалов рассказал Денису о коварстве Штокмана. Между двумя последними произошел короткий разговор, в результате которого у Дениса оказалась разбита бровь, а у Штокмана губа. После этого они помирились и больше никогда не напоминали друг другу об инциденте. Зато Сандалов ничего не забыл и до сих пор очень не любит Штокмана.

Вот что поведал нам Валентин Сандалов. На меня его история впечатления не произвела. Всякое бывает в жизни, а к нашему делу никакое изнасилование не пришьешь.

Зато Линник проявил себя довольно неожиданно: обиделся на Сандалова за Штокмана, надулся и молча пошел в коридор. Я поспешила за ним. Он оделся быстро, так что мне оставалось только скороговоркой поблагодарить хозяина за помощь в расследовании и бежать за Линни-ком, на ходу застегивая куртку.

На улице я спросила его:

— Паша, в чем дело?

Он остановился и, сурово глядя мне в глаза, сказал:

— Штокман — не плохой.

— Ладно, — согласилась я, — он хороший. Только из рассказа Сандалова получается, что это он изнасиловал тогда девицу. Тебе так не кажется?

— Не кажется. — Линник обиделся уже На меня. — Штокман не очень умный, но добрый и честный. Он никогда бы такого не сделал. Тем более восемь лет назад ему уже было за сорок. Возраст солидный, не до мальчишеских шалостей.

Мне нечего было ответить на это, и я промолчала. Мы пошли к «Смоленской», по дороге я обдумывала свои дальнейшие действия. Ничего дельного мне в голову не пришло, кроме того, что мне очень захотелось навестить Дениса. Он ведь тоже свидетель. И, не считая Вероники, последний, кто видел Мишу живым. Так я оправдала свое желание повидать любимого.

***

Наскоро распрощавшись с Линником, я поехала к Денису.

Уже заходя в его квартиру, я вспомнила о существовании такой особы, как Людмила Невзорова. Конечно, она оказалась здесь.

Я поскрипела зубами, повздыхала, но тем не менее сделала счастливое лицо и так появилась в комнате.

Она еще не успела раздеться. Только юбку сняла. Денис за моей спиной пыхтел от смущения, а Невзорова, простая душа, обрадовалась мне как родной. Тут же натянула юбку и стала тараторить о больном зубе бедного Вади, о свадьбе противного Сладкова; от свадьбы плавно перешла к кладбищу — еще раз красочно описала плиту на Мишиной могиле и перечислила скульпторов, которым можно доверить изготовление памятника; потом посокрушалась о мрачном настроении Саврасова и передала свежую сплетню о молодой актрисе, в панике сбежавшей в бухгалтерию от обуянного похотью Пульса.

Я решила победить соперницу силой своего интеллекта. С легкой улыбкой, чуть небрежно, я упомянула о последнем прочитанном мной французском философском романе, затем попросила Дениса дать мне почитать его рассказы. «Тот, — сказала я, — про графомана и развратника, я уже читала, и про собаку тоже. Есть что-нибудь новое?»

Как все писатели, Денис очень любит, когда интересуются его произведениями. Забыв про Невзорову, он быстро побежал к компьютеру, запустил его и минут через десять распечатал два рассказа. Я взяла еще теплые после принтера страницы, с уважением посмотрела на них, аккуратно сложила вдвое и сунула в сумку. Денис наблюдал за моими действиями с явным удовольствием.

Невзоровой была чужда ревность. Она по-прежнему радовалась моему присутствию. Вела она себя как хозяйка. После того как мы разобрались с рассказами, она предложила мне чаю, сосиску и конфету грильяж, которую она вчера украла из кармана пиджака Пульса специально для меня.

Когда я услыхала про грильяж, мне стало стыдно. Моя подруга доказывала свою любовь ко мне нетрадиционными, но очень впечатляющими способами. Готова ли была я на подобный шаг ради нее? Конечно, нет. Я постаралась компенсировать свой эгоизм доброй улыбкой и комплиментом; Невзорова растаяла от счастья и кинулась ко мне с поцелуями; я увернулась; Денис взял нас обеих под руки и повел на кухню пить чай.

Мы просидели часа полтора, мило поболтали о том о сем, и я ушла. Надо же и совесть иметь. Пусть развлекаются, раз уж так легли их карты. А мое время еще придет. Как-нибудь попозже...

Глава восемнадцатая

Оперативник Сахаров второй час сидел у Михалева и читал рассказы Дениса Климова.

Вышло это так: Михалев, раздосадованный тем, что одного из их компании могут обвинить в убийстве, принялся в ярких красках описывать каждого, кто был в тот вечер в гостях у Миши Михайловского. В его изложении все семеро мужчин и женщина получались ангелами небесными, а не живыми людьми. Какими только добродетелями они не обладали! И талантом, и умом, и щедростью, и честностью, и порядочностью...

Сахарову совсем уж было надоело слушать эти дифирамбы, когда одна фраза Михалева заставила его насторожиться. Перечисляя немыслимые достоинства Дениса Климова, он упомянул о том, что тот давно уже пишет рассказы и некоторые из них даже напечатаны в московских журналах.

Поскольку последние дни Сахаров был зациклен на Кукушкинсе, его интересовало все, что связано с литературой и одновременно с компанией Мишиных знакомых. Фамилия Климова уже упоминалась и в том, и в другом плане. Сахаров до сих пор не обращал на это особенного внимания. Но слова Михалева для него кое-что значили. Известный режиссер, начитанный, образованный, серьезный, в число достоинств артиста включает писательский талант — об этом, пожалуй, стоило поговорить отдельно.

Оникс спросил Михалева, читал ли он сам произведения Дениса. Михалев отвечал утвердительно. Оникс спросил, какого он о них мнения. Михалев отвечал уклончиво. «Я не могу уловить там чего-то важного, — сказал он после недолгого замешательства. — Я чувствую подтекст, но не чувствую смысл этого подтекста».

Очень интересное замечание. Особенно если учесть, что как режиссер Михалев наверняка неоднократно сталкивался со всякими литературными изысками, в том числе и с теми, смысл которых не может уловить сам автор.

Вдруг Сахаров вспомнил Светлый Лик. И там был подтекст. Может, никоим образом не связанный с подтекстом рассказов Климова, но в результате хаотических размышлений умного оперативника что-то общее обнаружилось. Он не смог бы словами описать это ощущение общности как раз потому, что это было ощущение, и только (к тому же произведений Климова он пока вообще не читал), однако отделаться от навязчивой идеи, возникшей неожиданно и, видимо, не случайно, не пытался и не хотел пытаться.

— Антон Алексеевич, — обратился он к Михалеву, — у вас есть эти рассказы?

— Есть. В «Новом мире».

— Дайте, пожалуйста.

Михалев подошел к огромному книжному шкафу, присел на корточки, открыл нижнюю дверцу и начал перебирать стопку журналов. Нужный он нашел почти сразу.

— Вот. Два рассказа. «Лето памяти» и «Память лета».

— Оригинально! — усмехнулся Сахаров.

— Не очень, — не принял иронии Михалев. — Журнал мне нужен, поэтому читайте здесь. Вы не торопитесь?

— Нет.

Михалев ушел на кухню, а Оникс остался в комнате. И вот прошло уже больше часа, а он все сидел с журналом в руках и думал. Рассказы он прочитал внимательно, никакой аналогии со Светлым Ликом в них не обнаружил, но ощущение сходства не исчезло. Скорее всего даже усилилось. Это раздражало, и раздражало все сильнее. Надо было выяснить наконец, что к чему.

Сахаров по-прежнему отдавал себе отчет в том, что его идея выглядит по меньшей мере нелепо, и все же не собирался от нее отказываться.

С сожалением он отложил журнал в сторону, встал и пошел на кухню к Михалеву.

При его появлении тот поднял голову от исчерканного сценария.

— Ну как? Понравились рассказы?

— Не знаю, — пожал плечами Оникс, — трудно сказать. Антон Алексеевич, вы действительно хотите снимать фильм по Кукушкинсу?

— Да.

— А почему вы выбрали на роль Лин Во Дениса Климова?

— Он хороший актер. Разноплановый, вдумчивый, интересный и внешне и внутренне... Вы с ним встречались?

— Конечно.

— Так что ж вы спрашиваете?

— Я с ним встречался как со свидетелем, но не как с актером. Потому и спрашиваю.

— Вас удовлетворил мой ответ?

— Вполне. Чем вы раздражены?

— Не вами, — Михалев чуть смутился, — вот этим.

Он ткнул пальцем в сценарий.

— Плох?

— Не то слово.

— Так выкиньте его на фиг.

— Какой вы быстрый, Николай Владимирович! — Михалев развеселился. — Не так просто это делается.

— Да? По-моему, протянуть руку к мусорному ведру не такой уж большой труд.

Михалев снова помрачнел.

— Не могу, — сказал он серьезно. — Этот сценарий написал спонсор. Причем самостоятельно. Он очень старался. И жаждет увидеть плоды своего творчества на большом экране. Если я сниму картину по его сценарию, он даст мне денег на фильм по Кукушкинсу.

— Сделка?

— Вроде того.

— Да не вроде того, а сделка, — заключил Оникс. — Желаю удачи.

— Вы не желаете мне удачи, — мрачно буркнул Михалев. — Вы считаете меня продажной шкурой, не так ли?

— Зачем так грубо?

— Вы не торопитесь?

— Теперь тороплюсь, — усмехнулся Сахаров. — Закройте за мной дверь, будьте добры...

Да, разговора с Михалевым не получилось. Он был раздражен, и не так уж важно, чем именно.

Выйдя на улицу, Оникс постоял с минуту у подъезда, вдыхая свежий и теплый, уже весенний воздух. Солнце было неяркое, едва светило сквозь плотное туманное небо; лужи пахли морем.

Напротив михалевского дома располагался книжный магазин. Огромные неоновые буквы над входом напомнили Сахарову о Светлом Лике. Это начинало походить на манию.

Он вошел в метро, еще не определив направление своего дальнейшего пути. Надо бы заехать к Мадам. Пора поговорить с ней откровенно. Что она подразумевала, когда советовала почитать Кукушкинса? При чем тут вообще Кукушкинс и кто же он такой на самом деле? Оникса бросало в жар при мысли, что старушка, может быть, ничего не имела в виду, а просто заботилась о повышении его культурного уровня. Если так, то ему впору увольняться и искать себе какую-нибудь мирную стабильную работу. Например, учителя литературы в школе...

Но можно было заняться установлением личности Кукушкинса и без Мадам. Стоило ли тревожить ее по таким пустякам? Или он уже не оперативник, а учитель литературы?

Оникс выбрал второй путь. И для начала поехал в библиотеку.

***

В библиотеке он попросил тот номер «Нового мира», который уже читал у Михалева. Затем отправился в Литературный институт.

Занятия давно кончились, в здании института было пусто; подвыпившие заочники очень солидного возраста сидели на скамейках, бродили по маленькому садику с памятником Герцена посередине.

Стилистику преподавал приятный круглолицый мужчина, по совместительству замректора. Фамилия его была Птичкин. Он выслушал Сахарова вполне благожелательно и без лишних разговоров согласился помочь.

Оникс отдал ему взятый в библиотеке журнал, вынул из сумки две книги Кукушкинса — «Извне» и «Три дня в апреле». От книг Птичкин отказался, сказав, что все романы Кукушкинса у него есть дома. Сахаров ожидал, что он предложит ему зайти за ответом через неделю, но преподаватель назначил встречу на послезавтра, на четыре часа дня. Это была еще не совсем удача, но половина удачи точно.

Попрощавшись с Птичкиным, Оникс вышел из здания, миновал садик, мимолетно улыбнувшись громогласным заочникам, перебежал дорогу перед табуном иномарок, рванувшим на только что вспыхнувший зеленый свет, и оказался на Тверском бульваре.

Присев на скамью, он достал из сумки «Три дня в апреле». В стереофонический шум машин с обеих сторон вливались иные звуки — писк и щебет гуляющих малышей, голоса мамаш, лай собак. В этом многозвучии Сахаров мог сосредоточиться так же хорошо, как в полной тишине.

Он наугад раскрыл книгу. Страница сто пятьдесят третья, конец главы: «Не будет света, не будет тепла, будет необходимость жить и не ждать избавленья, которое непременно придет и непременно будет нежелаемо, если только не особый случай. И будет необходимо принимать свою жизнь, иначе напрасно. И будет необходимо владеть всей радостью и всей печалью короткого или длинного срока, иначе напрасно. А напрасно не надо, иначе память не примет и время не почувствует утраты...»

***

Утром Сахаров позвонил Пульсу. Тот был простужен, говорил хрипло, с петушиными срывами, однако сам настоял на том, чтобы встретиться на нейтральной территории, где-нибудь в центре, в кафе. Часа в два.

Когда Оникс встречался с ним в прошлый раз, Пульс тоже не захотел пригласить его домой, и оперативнику пришлось ехать на студию. Тогда он решил, что у артиста просто нет для него свободного времени, но сейчас стало ясно: дражайшая пульсовская половина не любила гостей супруга, кем бы они ни были.

В кафе так в кафе. Оникс пришел за десять минут до назначенного времени, занял столик, сел лицом к дверям. Пульс появился ровно в два. Длинный, в длинном пальто, с кожаным шоферским кепи на макушке и толстым клетчатым шарфом на шее, он сразу обращал на себя внимание некой нетрадиционностью или, скорее, принадлежностью к другому, прошлому времени. На его тощем вытянутом лице были написаны все чувства, которые он испытывал, — гнев, обида, растерянность и удивление.

Заметив Сахарова, он решительным шагом пересек небольшой зал, плюхнулся на стульчик, положил руки на стол и в упор посмотрел на оперативника.

— Почему вы меня подозреваете? — прохрипел он. — Что я вам сделал?

Сахаров удивился:

— С чего вы взяли, что я вас подозреваю?

— Вы встречаетесь со мной уже второй раз.

— И что?

— С Менро вам оказалось достаточно одного разговора.

— С ним у меня назначена следующая встреча на завтра.

— Правда? — с надеждой спросил Пульс.

— Правда. Не комплексуйте, Лев Иванович. Для подозрений время еще не пришло. Как вы себя чувствуете?

— Проклятый весенний грипп, — сумрачно ответил Пульс. — Подкосил в самый разгар работы. Артисту нельзя болеть. Артист должен быть в форме всегда, независимо от состояния души и тела. Вот и приходится накачивать себя таблетками... Да тут вы еще...

— Я вас надолго не задержу, — успокоил его Оникс. — Хотите кофе?

— Если вы мне его купите — хочу.

— Куплю, — вздохнул оперативник.

В прошлую встречу, на студии, он дважды покупал Пульсу кофе да еще закармливал его эклерами, но так ничего стоящего из него и не вытянул.

Он встал и пошел к стойке.

— И пирожное! — вслед ему громко сказал Пульс.

Оникс взял две чашки кофе и самое дешевое пирожное.

— Не люблю суфле, — капризно пробурчал артист, хватая его с блюдечка и запихивая в рот. — Тает как снег, в одно мгновение. А мне нравится, когда вкус чувствуется долго.

— Если вы намекаете на то, чтоб я купил еще одно пирожное, — недовольно сказал оперативник, — то напрасно стараетесь — ни за что не куплю.

— И не надо, — обиделся Пульс. — Вы не тонкий человек, Николай Владимирович, не творческий.

— Ладно, — согласился Сахаров, — не творческий. Зато вы у нас творческий. Поэтому поведайте мне в лицах, кто из вашей теплой компании изнасиловал девушку восемь лет назад.

Вопреки ожиданию оперативника Пульс нисколько не удивился. Вытирая салфеткой длинные узловатые пальцы, он с усмешкой спросил:

— И кто вам об этом доложил, интересно знать?

— Линник.

— Линника там не было.

— Ему Сандалов сегодня утром рассказал.

— Сандалов не умеет разговаривать.

— Понемногу учится.

— И как, получается?

— Отвечайте на поставленный вопрос, Лев Иванович.

— Не знаю я, кто изнасиловал эту профурсетку. По-моему, Менро. Уж очень он тогда переволновался. А я вам скажу, что девице не следовало так напиваться. Ну что за молодежь пошла? Не наркотики, так водка, не водка, так разврат. Вот хотя б на Тоню Антонову посмотрите... Вы ее знаете, кстати?

Сахаров утвердительно кивнул.

— Еще бы... Ее все знают. Такая нахальная девчонка! Эльф, вступивший в пионеры. Наглая, как немецкий танк. Меня совсем не уважает. А я ведь старше ее лет на тридцать. Тут на днях зазвала меня в кафе, стала выпытывать, о чем я с Мишей говорил, как часто у него бывал... Фу! Какая невоспитанность. Не понимаю, почему Владислава Сергеевна ее не выгонит к чертовой матери?

— Мы не о Тоне Антоновой беседуем, — напомнил Оникс. — Вернитесь к теме.

— Тема — современная молодежь? — уточнил Пульс.

— Нет. Тема — изнасилование.

— Ну, так вот я и говорю. Тоня Антонова изнасиловала меня своими бестактными вопросами.

— Лев Иванович!

— Да ладно... Ну а что я вам могу еще сказать? Я не видел, кто именно покусился на ту девицу (между нами, вовсе не симпатичную). Мне показалось, что это был Менро, но утверждать не могу. Доказательств — ноль. Хотя... Только сейчас об этом подумал... Там же Штокман был. Он эротоман, это всем известно. Он, наверное, и совершил это мерзкое преступление.

— А Мишу, случайно, не он убил? — с сарказмом спросил Сахаров.

— Очень может быть! — По довольному лицу Пульса было видно, как ему понравилась эта версия. — Подозрительный тип, Весьма подозрительный. Администраторы все такие. Почему вы его до сих пор не посадили?

— Какой вы прыткий, Лев Иванович...

— А что? Уже ясно: Мишу убил либо он, либо Тоня Антонова. Я б на вашем месте сунул ее в камеру денька на три...

— Далась вам Тоня Антонова! Может, и девицу восемь лет назад она изнасиловала?

Пульс подумал, потом с сожалением покачал головой:

— Нет, девицу не она... А вот Мишу убить могла...

Оникс подавил тяжкий вздох. Пульс определенно действовал ему на нервы. Интересно, о чем думал убийца? Будь Сахаров на его месте, он скорее кокнул бы Пульса. Тогда и мотив легче было бы обнаружить. А Миша... Идеал, стопроцентный герой нашего времени. Кому понадобилось убивать его?

— Лев Иванович, — мягко сказал Оникс, — бросьте вы мне голову морочить. Лучше вспомните, в котором часу вы ушли от Миши в тот вечер?

— Затрудняюсь...

— А если подумать?

— На часы я не смотрел. Знаю только, что передо мной ушла Невзорова, а после меня — Сандалов. Ему дядька позвонил, велел домой ехать. Он не любит, когда Валентин уходит в гости. Боится за него, что ли... Вы знаете, что дядька Сандалова — мафиози?

— Да что вы говорите? — равнодушно сказал Оникс.

— Финансист, блин... По таким финансистам тюрьма плачет.

— Значит, вы ушли сразу после Невзоровой?

— Почти. Я не собирался, но... Михалев рассказал, что собирается ставить фильм по Кукушкинсу, я спросил его, будет ли там роль для меня, он ответил, что вряд ли. А Денис засмеялся... Такой оскорбительный смех... Я очень рассердился. Встал, сказал, что ухожу. Тут сандаловский дядька позвонил, и я заторопился. Мне не хотелось уходить вместе с Сандаловым. Он меня раздражает. Пухлик, молчун... Не представляю, как он умудрился в театральный поступить?

— Говорят, он тогда совсем другой был.

— Да, верно... Вот что водка с человеком делает!

Пульс лицемерно вздохнул, как будто сам был трезвенником. Потом с намеком посмотрел на пустое блюдечко и перевел взгляд на стойку.

— Нет, — нахмурился Сахаров. — Никаких пирожных.

— Один эклер.

— Нет.

— Тогда еще кофе.

— Нет.

— Какой же вы...

— Не тонкий и не творческий, — сказал Сахаров. — Знаю. Когда вы ушли от Миши, куда направили свои стопы?

— Стопы куда направил? Домой, конечно.

— Вас память никогда не подводит?

Пульс подумал. С этим оперативником надо было держать ухо востро — поначалу он казался таким тихоней, а теперь вон как разошелся.

— Иногда подводит, — произнес он осторожно. — А что?

— Чистосердечное признание облегчит вашу участь.

— Э-э-э... Ну, я случайно встретил одну знакомую...

— Случайно?

— Э-э-э...

Пульс замолчал, беспомощно захлопал светлыми глазками.

— Лев Иванович, не тяните.

— Я не могу. Честь женщины для меня превыше всего.

— А как насчет вашего алиби?

— Чего?

— Чем вы докажете, что не вернулись в Мишину квартиру и не ударили его гантелью по голове?

— Чего?

Пульс был упрям. Он мог мямлить и телиться сколько угодно, лишь бы не сказать правду. Если бы Ониксу не было так жалко пирожного, он бы перенес разговор на другой день, но опять тратить деньги на противного Пульса не желал. Поэтому надо было расколоть его именно сейчас.

— Вам нравится Федор Менро?

— Нет, — удивился Пульс. — С какой стати?

— А Денис Климов?

— Нет, с какой...

— Павел Линник?

— Нет...

— Михаил Саврасов?

— Нет...

— Эх, Лев Иванович. Выходит, никто вам не нравится? Как же вы живете?

— С вами тяжело разговаривать, Николай Владимирович! — Пульс разобиделся и хотел даже встать и уйти, но не решился. — Не так все просто... Жизнь как кино, а кино как жизнь... Знаете, есть такая история — реальная, между прочим... Один известный польский актер (допустим, его зовут Гавел) на своем третьем или четвертом фильме заметил, что с ним в пару постоянно ставят другого актера (допустим, его зовут Ежи), тоже довольно известного. Так и играют: этот положительного героя — второй отрицательного, или наоборот, этот отрицательного, а второй положительного... Когда Гавела пригласили на сле дующую картину, он спросил режиссера, кого тот собирается снимать в роли лучшего друга героя. И даже не был удивлен, когда режиссер назвал фамилию того второго актера, Ежи. Ну, отсняли фильм, приносят Гавелу еще сценарий... И все повторяется. На этот раз он сказал, что, если не заменят партнера, он играть не будет. Партнера не заменили. Он играть не стал. Каково же было его изумление, когда он узнал, что режиссер не взял в картину и Ежи! Короче, продолжалось это все года три. Оба актера просто возненавидели друг друга. Оба молодые — чуть за тридцать, — оба отличные профессионалы, у обоих интересная характерная внешность, и вот на тебе! В кино играют ближайших друзей, которые на день расстаться не могут, а в жизни даже не здороваются.

И вот однажды снимали фильм с таким примерно сюжетом: хороший полицейский знакомится с хорошие бандитом (вам не надо объяснять, кто исполнял эти роли?), пытается его перевоспитать, но тот убеждает его, что вокруг все — продажные, жестокие и подлые, и он, мол, с ними борется, только на свой манер. Полицейский с ним принципиально не согласен, однако вдруг обнаруживает в своей конторе страшную коррупцию. Он встает на сторону друга-бандита и, узнав, что на того готовится засада, спешит его предупредить. Он не успевает каких-то нескольких мгновений, как всегда бывает в кино. Бандита убивают, полицейский заламывает руки над его хладным трупом и горько рыдает. Такой, прямо скажем, примитивный сюжетец. И вот когда до конца съемок остается один день, тот парень, что играл бандита — Ежи, — трагически погибает. Не помню точно, что с ним произошло — то ли утонул, то ли под машину попал. И что вы думаете? Гавел начинает пить. Пьет месяц, другой, третий... Никто не может понять: в чем дело? Какая причина? Всегда был такой правильный, непьющий и некурящий, прекрасный семьянин, а тут как бес в него вселился. Из дома ушел, обосновался у сторожа киностудии, глушит спирт чуть не канистрами... Ну, вроде через некоторое время отошел. Снова начал сниматься. И происходит на съемках такая ерунда: репетируя сцену, он неожиданно устраивает дикую истерику новому партнеру — накидывается на него с кулаками, плюется и даже пытается задушить! Еле оторвали его от человека! После этого инцидента он вдрызг ругается с режиссером и отказывается сниматься. Начинает пить... Так тянулось лет пять или около того. Все давно уже поняли, что дело в том погибшем Ежи, что без него он уже не может играть, никак не может привыкнуть, что остался один... Что делать? Его лечили у психиатра, у нарколога — все бесполезно...

Пульс остановился, прокашлялся.

— Что было с ним потом? — хмуро спросил Сахаров.

— С Гавелом? Ничего не было. Спился, давно не снимается, живет где-то в деревне... Простите, Николай Владимирович, в горле пересохло...

Оникс молча встал, прошел к стойке и взял еще по чашке кофе — для себя и для Пульса. Пирожное покупать не стал из принципа.

— Спасибо... Ну вот. А вы говорите, никто мне не нравится. Не так все просто... Кто знает, как жизнь повернется и как человек себя покажет. Мне, к примеру, очень нравился Миша. И я места себе не находил, когда его убили. Чем смогу — я вам непременно помогу в вашем расследовании. Только не теряйте времени зря и не подозревайте меня. Я не убивал.

— Как звали ту женщину, с которой вы ушли в тот вечер?

— Вероника Жемалдинова.

— Кто она?

— Мишина соседка.

— Куда вы отправились?

— Прогуляться. Обычно я иду к ней, но на этот раз не решился. Поздно было. Жена, знаете, беспокоится... Да и боялся столкнуться на лестнице с кем-то из нашей компании.

— И сколько вы гуляли?

— Недолго. Минут двадцать. Холодно было...

— А потом?

— Она проводила меня до остановки и ушла.

— Она была знакома с Мишей?

— Да. Она любила его.

Сахаров споткнулся на следующем вопросе. Опять любовь. И опять не та...

— А как же вы?

— Я? — Пульс с горечью усмехнулся. — Даже Веронике Жемалдиновой я был не нужен... А уж казалось бы...

Глава девятнадцатая

Настанет, настанет в моей жизни такой черный день, когда психи доведут меня до ручки. Без десяти шесть я стою у кинотеатра как последняя кретинка, мерзну, дрожу, а моей подруги Вероники Жемалдиновой нет как нет.

Погода портилась с каждой минутой. Небо потемнело. Огромная туча забросала меня мокрыми колючими снежинками, ветер, резко дунув, едва не сбил с ног.

Вокруг никого не было. Только редкие прохожие шли мимо. Чтобы отвлечься, я начала тихонько петь песни. Сначала я исполнила мужественную «Я земля-я-а, я своих провожаю питомцев...», потом затянула жалостливую «Лучину». Потом посмотрела на часы. Ровно шесть. Зря я купила билеты. Когда связываешься с шизофрениками, надо просчитывать все возможные варианты. Хорошо, если она всего лишь опоздает, а если совсем не придет? Забыла или передумала? Или решила, что я не гожусь ей в подруги?

Я честно ждала до половины седьмого. Было б лето — я могла бы подождать еще. Но была середина марта, весна смешалась с зимой, и я ужасно замерзла. Пальцы рук и ног окоченели, нос вообще отваливался от холода (скосив глаза, я видела его красный кончик). Так что я ушла.

По дороге бросила билеты в урну. В метро села на скамейку и раскрыла газету на кроссворде. Так, норвежский драматург... Ибсен. Кроме него, я не знаю норвежских драматургов. Раздел физики... Акустика, вероятно. Помесь осла и лошади... Тоня Антонова. Ну а кто же я еще? Потеряла час драгоценного времени. Лучше бы осталась дома и поболтала с Петей и Люсей. Давно мы не сидели втроем за обедом или ужином. Все суетимся, бегаем туда-сюда... Особенно я.

С досадой сложив газету, я встала, твердо решив ехать домой, и в этот момент услышала чудные, чарующие звуки скрипки. Как зачарованная я пошла на мелодию — в переходе играл парень, совсем молодой, лет семнадцати, невысокий, гибкий, с очень нежным красивым лицом. Именно таким я всегда и представляла себе скрипача — юношей из сказки, прекрасным принцем. Я стояла и смотрела на него, не в силах отойти и не в силах отвести взгляд. Музыка проносилась мимо и сквозь меня, улетала в обе стороны перехода, эхом отзывалась вдалеке. Музыка была везде.

Вот в такие минуты и обнаруживается наличие души. В груди у меня заныло, но так сладко, так тонко, что я боялась вздохнуть. И была даже рада, когда скрипач опустил руку со смычком. Не взглянув на меня, он наклонился к футляру. Там лежало несколько купюр, но в основном мелочь. Я подошла и отдала ему пятерку. Он кивнул, мельком улыбнулся, положил мою пятерку в футляр и снова встал.

Но я не хотела больше слушать. Мне вполне хватило того, что я уже получила от его великолепной игры. Я чувствовала — мне не следует перегружать себя; я и так в последнее время на грани, сама не знаю, на какой, но постоянно боюсь сорваться, испортить жизнь себе и окружающим. Поэтому я быстрым шагом пошла прочь.

Музыка неслась мне вслед, но уже не трогала так. Я просто не впускала ее. Я снова была занята своими мыслями, в основном мрачными. Мне не нравилось поведение Вероники. Уже совершенно ясно, что она действительно самый важный свидетель. Я была уверена в том, что это ее телефонные переговоры с Мишей слышала несколько раз Невзорова, в том, что она знала гораздо больше, чем сказала мне, и теперь мне необходимо было настроиться на ее волну, но таким образом, чтоб на сей раз не допустить ни единого срыва, ни единой ошибки.

Я остановилась посреди зала. Налево пойду — домой приеду. Направо пойду — приеду к Веронике. Мне не понадобилось много времени, чтобы решить, куда мне нужно. Я пошла направо.

***

Пока я ехала, в голову беспрестанно лезла всякая ерунда. Вспомнилось некстати, как на Мишиных поминках подвыпивший Штокман спросил меня, зачем я порчу себе жизнь, работая помощником режиссера. «Ведь это же мальчик на побегушках!» — воскликнул он. «Почему мальчик? — удивилась я. — Я же девочка». Он засмеялся: «Нет, девочка на побегушках — это ассистент, а помреж — мальчик». Еще вдруг вспомнилось, как позапрошлым летом я ездила на море с Димой Поликарповым. Две недели мы купались, загорали, веселились, и как-то вечером он ошарашил меня совершенно серьезным предложением руки и сердца. Я гордо отвергла и то и другое, а вот теперь почему-то подумала, что зря. Мы дружили пять лет, и все это время мне казалось, что я влюблена в него. А потом появился тот, второй... А потом — симпатичный поэт из Литературного института. С ним у нас все шло хорошо, пока он не додумался подарить мне колготки. А потом Денис...

Наверное, Дима все же вспомнился мне не просто так. Вокруг меня постоянно бушуют какие-то ненастоящие страсти, придуманная любовь и нелепые отношения. Я соскучилась по искренности. Конечно, мой Петя, Саврасов и Мадам — люди чистые и честные, но мне все равно чего-то не хватает. Да, чего-то не хватает...

Кстати, о Мадам. Когда я позвонила ей вчера и рассказала о своей встрече с Вероникой, она почему-то взволновалась и заставила меня дать слово, что я буду очень осторожна. Я дала. Почему бы не дать? Только в каком смысле мне надо быть осторожной, я не поняла. Вероника уж точно никакой опасности не представляет. Я попробовала объяснить это Мадам, но она и слушать не захотела. Странная она стала, ей-богу. Всегда такая спокойная, даже величественная, а в последнее время словно сама не своя. Может, скрывает от меня что-то важное? Надо будет потом, на досуге, заняться этим вопросом и во всем разобраться...

Во дворе с важным видом прогуливался участковый Вася Алексеев. Заметив его издалека, я прошла стороной и села на скамейку. Он мог меня видеть, но не мог узнать на таком расстоянии и в вечернем сумраке. Минут десять он болтался без дела, приставал к мирным старушкам, всматривался в окна и подозрительно поглядывал на жалкую кучку юных хулиганов, среди которых я сразу узнала Брыльникова. Вот интересно, почему он сразу не сказал, что не звонил в дверь Анатолия в ту ночь?

Наконец Вася Алексеев отвалил, и я пошла к подъезду, по пути отметив, что в окне кухни Вероники горит свет. Значит, моя красавица дома. Стыдить ее не буду, ругать не буду. Сделаю вид, что все просто замечательно, прочитаю четверостишие о дружбе и ромашках в поле и плавно перейду к допросу по существу. Жаль, что я не захватила с собой Петин диктофон. Он, конечно, не разрешает мне его брать, мотивируя это тем, что диктофон нужен ему для работы, но ведь можно взять не спрашивая... Кажется, это называется «украсть». А если потом положить вещь на место? Как это будет называться? Я решила, что очень просто: «взять взаймы». Но как бы это ни называлось, диктофона у меня с собой не было. Придется воспользоваться ручкой и тетрадкой...

Я пешком поднялась на третий этаж. Ручка от двери Вероники валялась на верхней ступеньке. Я подняла ее и попыталась поставить на место, но дверь под моим нажимом неожиданно скрипнула и приоткрылась. Не скажу, что я подумала в тот момент, будто Вероника забыла повернуть ключ в замке. Как раз наоборот. Начитавшись детективов, я сразу решила, что мою подружку укокошили и она сейчас лежит в прихожей, остывает. Поэтому сердце мое дрогнуло и ухнуло в пятки. В панике я отпрянула назад, больно стукнулась спиной о перила и чуть не упала. Тишина в подъезде действовала на нервы. Я была перепугана до полусмерти. Сейчас мне больше всего на свете хотелось сбежать отсюда, и я уже развернулась к лестнице, но остановилась. Здравый смысл взял верх. А что, если Вероника и в самом деле забыла запереть дверь?

Криво улыбнувшись своим беспочвенным страхам, я сделала шаг вперед, потом еще один... Безусловно, это был мужественный поступок. А потом я вообще совершила подвиг: вошла в квартиру.

Полоса света из кухни освещала часть коридора. Я увидела разбитые облезлые сапоги Вероники, комок пыли у плинтуса и край старого пальто. Из комнаты доносились непонятные слабые звуки. Я прислушалась — это бубнил телевизор. Стараясь ступать как можно тише, чтобы не напугать Веронику, я сделала шаг к кухне, выключила свет, затем прошла по коридору и остановилась у входа в комнату.

И здесь мне стало ясно, что я уже ничем не смогу напугать Веронику. Она лежала на кровати лицом вверх, смотрела в потолок остановившимся взглядом, а на шее у нее как-то зловеще светилась перекрученная газовая косынка тусклого черного цвета.

Первые мгновения я не могла поверить, что она мертва. Слишком это было нереально. Вот если бы я увидела такое в кино или прочитала об этом в книжке — никаких сомнений у меня б не возникло. Но все происходило наяву. Вернее, ничего не происходило. Все самое ужасное уже произошло, а сейчас я стояла как монумент, смотрела на труп Вероники и не могла сдвинуться с места. В голове было совсем пусто.

Точно помню одно: телевизор вдруг затрещал фальшивыми выстрелами и автоматными очередями; послышались мерзкие утробные и булькающие звуки; затем снова стало тихо, и в этой тишине отчетливо прозвучал жестяной голос актера: «Что смотришь? Покойников не видела?»

Меня передернуло. Я очнулась, повернулась и бросилась бежать.

***

Наверное, всего за несколько секунд я скатилась с третьего этажа на улицу, в холодный, отрезвляющий полумрак.

Шел мелкий дождь. Луна просвечивала сквозь толстую темную тучу. Ее слабое сияние не освещало, а лишь чуть покрывало землю. Полувечер, полуночь. Шаг из одного мира в другой. Я не хотела делать этот шаг.

Встав под козырьком подъезда, сама не зная зачем и почему, я посмотрела вокруг. Конечно, я не ожидала, что убийца, сделав свое черное дело, станет гулять по двору, размышляя о содеянном. Он и не гулял. Зато метрах в двадцати, под фонарем, я увидела большую, крепкую фигуру Васи Алексеева. Сурово хмурясь, участковый разглядывал документы тощего парня в черной куртке с... красной полосой на спине. То ли это был мираж, то ли призрак Вероники, то ли хулиган Брыльников дал поносить свою куртку кому-то другому... Тут я заметила вдалеке самого Брыльникова. Он испуганно озирался и грыз ногти.

Мне бы воспользоваться моментом, подойти к нему и допросить, но присутствие Васи Алексеева останавливало меня. Этот тип запросто может пришить мне убийство. А уж отпечатков моих в квартире Вероники полно...

Что-то я стала мыслить как преступник. Надо взять себя в руки. Только как? Сейчас я даже не могу уйти — Вася Алексеев стоит как раз на пересечении всех дорог. Он непременно углядит меня, снова вцепится в рукав, и попробуй потом объясни ему, что я делаю в этом дворе... А вернуться в квартиру... Меня перекосило при одной мысли об этом. Не могу. Не могу. И не хочу.

Краем глаза я уловила какое-то движение сбоку. Хулиган Брыльников медленно пятился назад, не спуская глаз с Васи Алексеева. Наверняка сотворил какую-нибудь очередную пакость.

Бдительный участковый вернул документы парню в куртке с красной полосой и развернулся всем своим большим телом в сторону Брыльникова. Радостная улыбка озарила его детское лицо. Он словно встретил старого друга.

А вот худое, остроносое лицо Брыльникова ничего такого не озаряло. Наоборот, он скривился, сплюнул, повернулся и пустился вскачь. Я с неприязнью увидела красную полосу на спине его куртки. Значит, обычный ширпотреб. Странно, что я не видела таких курток прежде. Может, просто не обращала внимания?

Моя надежда на то, что Вася Алексеев побежит за Брыльниковым, не оправдалась. Он только посмотрел ему вслед с усмешкой, а потом...

Я не стала дожидаться, когда он найдет новую жертву. И так понятно, что теперь ею точно оказалась бы я. Спиной толкнув дверь, я боком втиснулась в узкий проем. Теперь от второстепенного, зато дотошного и нудного персонажа драмы меня отделяла тяжелая дверь подъезда. Мне просто повезло, что она не стеклянная, как в некоторых домах.

Минут пять я стояла возле почтовых ящиков, обдумывая свое настоящее положение. Неплохо было бы раскрыть это свинское убийство по горячим следам. Я уже видела заметку в газете, в «Московском комсомольце», например: «Благодаря мужеству и феноменальной выдержке студентки Антоновой А. П. задержан опасный рецидивист...» Или лучше обойтись без задержания? Ограничусь одним расследованием. Тоже немало. Оперативник Сахаров небось локти себе искусает, когда узнает, что я первая очутилась в квартире Вероники. Ладно уж, постараюсь не подходить к трупу близко, чтобы не затоптать следов. То есть мне и стараться не надо. Я ни за что не подойду к кровати, на которой лежит Вероника, ближе чем на два метра.

Итак, судьба сама возвращала меня на место преступления. Я тряслась, как Сладков после пьянки, и тем не менее отважно поднималась вверх, правда, на полусогнутых. Заскрипело от сквозняка окно — я чуть не лишилась чувств. Из подвала донеслось приглушенное мяуканье — я чуть не завопила. Да, истинного мужества нет во мне, надо в этом признаться. Так зачем же я иду обратно в квартиру убитой?

А что делать? Не стоять же на лестнице. Можно, конечно, притвориться уборщицей, но я не ношу с собой таких крупногабаритных реквизитов, как метла и ведро. Еще можно пойти по квартирам, пособирать металлолом. А если дадут? Куда я с ним денусь?

И к Толе, Мишиному соседу, нельзя: вдруг к нему участковый нагрянет? Я так поняла, они давние приятели. А вот к моей Веронике Вася Алексеев не сунется: он ее боится. В прошлый раз она посягнула на его невинность, так что ему пришлось спасаться бегством. Не думаю, что ему захочется повторить эксперимент.

Так, успокаивая себя разными глупостями, я добралась до третьего этажа. Дверная ручка опять валялась на лестничной площадке. Я отшвырнула ее ногой и вошла в квартиру.

Минуту постояла в коридоре, прислушиваясь к своим ощущениям. Вроде бы до обморока еще далеко. Затем на цыпочках прошла в комнату, дернула за веревочку торшера — вспыхнул слабый свет, равномерно освещающий всю комнату. Пыль кружилась в затхлом воздухе, не оседая. Я прошла к окну и открыла створку, чтоб хоть немного проветрить. Телевизор я не стала выключать, с ним мне было как-то уютнее, если можно говорить об уюте в помещении, где лежит покойник.

Стараясь не смотреть на Веронику, я по кривой пересекла комнату и подошла к письменному столу, Детективы теперь были собраны в стопку, я взяла первый попавшийся, сверху, открыла на шестьдесят второй странице и пробежала глазами. Ничего такого, что натолкнуло бы меня на имя убийцы. Тогда я взяла следующую книгу и открыла ее тоже на шестьдесят второй. И здесь ничего. В какую же игру играла Вероника? Что искала в разных книжках на одной и той же странице? На сей раз я об этом никогда не узнаю... Я вздрогнула от слова «никогда». Опять! Опять это ужасное «никогда», куда уже ушел Миша, а теперь, следом за ним, и Вероника. Мне стало холодно от моих мыслей и моих чувств.

Положив книгу на место, я попыталась открыть ящик стола. Он был только один, длинный, с кованой ручкой и узкой замочной скважиной. Дернув за ручку, я поняла, что ящик не заперт, однако он все равно никак не хотел вылезать. Открылся на сантиметр, а дальше — ни в какую. Застрял. Тогда я решилась на преступление: уперлась в стол ногами и дернула изо всех сил. Ящик вывалился с грохотом, треснул меня по колену, и я рухнула прямо на залежи старых газет и журналов, откуда Вероника вытащила тогда тетрадку со стихами.

Кажется, пыли там прибавилось. Когда я, стеная, встала на четвереньки, джинсы, рубашка и рукава куртки оказались покрыты серым налетом с темными комками грязи. Я тихо выругалась и покосилась на Веронику. В этот миг мне вдруг почудилось, что она сейчас откроет рот и скажет что-нибудь вроде «уходи отсюда, крошка, или выкину в окошко».

С трудом я отвела взгляд от неподвижной фигуры, распластанной на старой железной кровати. Вот бы сейчас позвонить Пете и попросить его приехать. С ним мне было бы гораздо спокойнее. Но, к сожалению, такой вариант никак не подходил для этой ситуации. Я не сомневалась в том, что, увидев меня в компании с трупом, мой брат возмутится не на шутку, и тогда моей свободе придет конец. Петя уж точно не выпустит меня из дома в течение ближайших месяцев. Он и так говорит, что я слишком много гуляю и слишком мало времени уделяю учебе. А уж мой портрет с покойником в интерьере окончательно погубит мою репутацию в его глазах.

Машинально я поправила развалившуюся кипу журналов и газет. На глаза мне попалась та самая тетрадка со стихами. Я не стала снова погружаться в мир большой литературы — просто сунула свою находку во внутренний карман куртки и занялась поиском улик. Теперь я действовала как заправский сыщик. В кино я видела, как проводят обыск: шарят везде, и все дела. И я стала шарить. Для начала — в ящике стола. Там я нашла целую кучу интересных вещиц. Была бы я лет на десять помоложе, радости моей не было б предела. Стеклянный шарик с корабликом в самой сердцевине — потрясешь его, и крохотные, как пылинки, снежинки закружатся в танце. Большая толстая авторучка, видимо, привезенная кем-то из-за бугра еще в годы застоя. Тогда такие были в диковинку: переливающаяся картинка с голым мужиком. Морда у мужика наглая, самодовольная. Он явно себе очень нравится. Наверное, Веронике он тоже очень нравился. Авторучка хоть и не новая, а ни одной царапины, и хранится в пластмассовом прозрачном футляре. Ах, нимфоманка... И Миша, и участковый Вася Алексеев, и мужик с картинки — всех любила моя дива. А еще говорила, что равнодушна к мужскому полу...

Несмотря на то что я была довольно-таки взрослая, мне очень хотелось взять себе и шарик, и авторучку. Я с минуту колебалась, потом решительно положила эти вещи на место и стала смотреть остальные. Конверт с двумя дискетами. Его я сунула в карман без всяких колебаний. Блокнот — тощий и пустой. Ни одного рисунка, ни одной буквы. Малый атлас мира. Полистала его, ничего не нашла и бросила обратно в ящик. Испорченный калькулятор. Маленькая модель машинки, кажется, «ауди». Хрустальная балерина величиной с мой средний палец. Прелесть какая... Ну и листы со стихами. Это все, что было в ящике.

Затем я перерыла залежи журналов и газет. Совершенно ничего интересного. Программы телевидения, реклама, прочая дребедень. Зато в самом низу обнаружился небольшой альбом с фотографиями. Вероника хранила его не очень-то бережно. Обтрепанные уголки, потертая обложка... Я открыла первый лист. Две детские карточки — то ли Вероника, то ли кто другой. Не разберешь. Младенцу месяцев пять от силы. На следующем листе я увидела худую девицу лет шести. Вот это точно была моя почившая ныне подруга. С тех пор она почти не изменилась, только выросла да еще больше похудела. Дальше были такие фотографии: Вероника с бабушкой, толстой и маленькой старушкой в цветастом платке, халате и шароварах. Бабушка без Вероники, рядом какой-то пони. А может, мул, я в них не разбираюсь. Длинный тощий дед на фоне лысой горы с одним кривым деревом, словно прилепленным к ней сбоку. Вероника и парень, на вид много моложе ее. Так себе парень, ничего особенного. А вот... Миша.

Миша... Я еще раз поразилась его необыкновенной красоте. Саврасов говорил, что Саша, Мишин отец, тоже был очень высокого роста, но красивым его нельзя было назвать. Симпатичный, улыбчивый, большеглазый, и только. А Миша... Вот уж для кого природа не поскупилась. Все дала, в полной мере. Интересно, откуда у Вероники эта фотография? Выпросила у него, наверное...

Опять меня одолели сомнения: взять Мишину карточку или оставить? Никакой материальной ценности она не представляла, сама Вероника скончалась, и ей уже не придется любоваться на Мишу никогда... Решено. Я аккуратно вытащила фотографию из альбома и положила ее в тот же внутренний карман куртки, рядом с конвертом с дискетами и тетрадкой.

Далее я листала страницы без особого интереса. Люди, люди... Незнакомые, скучные, чужие. А Вероника везде была какой-то одинаковой. Туповато-надменное выражение длинного лица, солдатская поза «руки по швам» и везде, везде без улыбки. Что ж за жизнь у нее была? Я знала ее всего два дня, но без труда могла догадаться о ее одиночестве и постепенном умопомрачении. А ведь изначально в ней было заложено не так уж мало. По сути, она вовсе не была недалекой и смутной женщиной с большим приветом. То есть «привет» у нее, конечно, имелся, зато и душа имелась тоже. Тонкая, странная, мятущаяся... Последнее слово часто повторялось в прочитанном мной недавно французском философском романе, и сейчас оно мне показалось весьма подходящим для определения Вероникиной сущности.

В альбоме оставалось всего два листа, когда я наткнулась на фотографию, поразившую меня: Вероника и... Пульс. Пульс! Он-то тут откуда? Неужели они были знакомы? И видимо, хорошо знакомы, если сфотографировались вместе... Стоят в обнимку на улице, вроде бы летом. Она почти с него ростом. Похожи друг на друга, как брат с сестрой. Длинные, тощие, физиономии унылые, пялятся в объектив так сурово, словно фотограф задолжал им и не хочет отдавать... Ничего себе Пульсик сделал финт ушами! Крутит любовь с Вероникой при живой жене да еще скрывает это от окружающих. Хотя в том, что скрывает, ничего странного нет. Кто же кричит на каждом углу о любовниках и любовницах? Только Невзорова, других таких не знаю. Странно то, что Пульс все больше и больше оказывается впутанным в это дело. Он единственный (во всяком случае, прочих пока не обнаружено), кто знал обоих убитых. Он был на том злополучном вечере у Миши. Он был и на той попойке лет восемь назад, где изнасиловали девицу. И хотя я была почти уверена в том, что то старое дело не имеет никакого отношения к нашему, это наводило на некоторые мысли...

Я решила, что Пульс — закоренелый преступник. Может быть, даже маньяк. Потом без ненужных сомнений и колебаний взяла эту карточку и запихала ее в карман. Посмотрим, что наша птичка запоет на сей раз...

Продолжала обыск я гораздо ретивее прежнего. На Веронику уверенно не смотрела, ее присутствием не тяготилась. Пусть себе лежит, бедняга...

Глобус с нарисованной на нем мордой я внимательно рассмотрела со всех сторон и от усердия чуть не вскрыла, хорошо догадалась потрясти и таким образом установить, что в нем пусто. А вот огромный кусок пластилина препарировала без зазрения совести, и не зря. В нем оказался крошечный тоненький ключик. Не улика, конечно. Так, одно из доказательств невменяемости хозяюшки.

Ключик я положила на стол и занялась книгами. Сначала просмотрела те, что лежали на столе. Ничего. Затем перешла к полкам. Там книг было мало, около пятидесяти, из них штук пять классики и одна — Бердяев. Остальные детективы и любовные романы. Каждую книжку я пролистала очень тщательно. Однако ничего так и не нашла.

Осторожно, стараясь не засветиться в окне, я сняла с подоконника цветочный горшок, вытащила палку с розочками, порылась в земле — без толку. А бумажные розочки оказались сделанными из листочков со стихами. Да, фантазия у Вероники работала исправно.

Обыск в комнате закончился, можно сказать, ничем. Если в тетрадке со стихами и на дискетах я ничего нужного не обнаружу, то получится, что время потрачено впустую. Но, в общем, отсутствие результата тоже результат...

Теперь мне предстояло самое неприятное... Стараясь смотреть вбок, я приблизилась к Веронике, собрала все свое мужество и... перевела взгляд на ее лицо. Мертвенная бледность, синюшность тонких губ, застывшая гримаса — все, буквально все свидетельствовало о том, что я не ошиблась, моя подруга не впала в летаргический сон, ее убили... И убили жестоко — затянув на шее ее собственную газовую косынку. Кто это сделал? Тот, кто хоть немного знал Веронику. Я исходила из того соображения, что она не стала бы открывать дверь постороннему. Только знакомому. Или... Или тому, кто был в курсе ее причуд и догадался ляпнуть в ответ на «кто там?» что-нибудь идиотское. Ну, к примеру, «это я, Карлсон, который живет напротив»... Нет, Вася Алексеев говорил, что в квартире напротив живут алкоголики Смирновы, так что на такую фишку Вероника бы не клюнула. Да не важно. Главное — убийца должен был знать, что именно ей нужно отвечать.

Знакомый или знакомый знакомого. Только два варианта. Правда, есть еще третий: убийца мог просто зайти следом за ней в подъезд, дождаться, когда она откроет дверь, ворваться и придушить... Маловероятно. Зачем постороннему человеку убивать Веронику? Она не была богата, не состояла в стройных рядах мафии и даже для насильника не была особенно привлекательна. Но ее в этом смысле и не тронули, насколько я могла заметить... Итак, все-таки знакомый или знакомый знакомого. Круг сузился. Теперь стало ясно, что преступник на оба убийства был один и что он входил в окружение Миши, а отсюда мог знать, хотя б поверхностно, Веронику. Процент ошибки мал, даже ничтожен. Иначе получается совпадение. Два киллера, независимо друг от друга, в течение двух с половиной недель убивают двух людей, живущих в одном подъезде, не обладающих ни властью, ни богатством, ни порочными связями... Не может такого быть. Я думаю, не может.

Я вспомнила несколько слов из молитвы и шепотом произнесла их над Вероникой. Это не было кощунством и не было игрой — кто еще, кроме меня, скажет для нее такие слова? А я все же была ее подругой...

Потом я в последний раз оглядела комнату. Кажется, все просмотрела внимательно, ничего не упустила.

Выключив торшер и «Рекорд», я прошла в коридор. Щелкнула выключателем у зеркала, зажегся маленький ночник, приделанный к вешалке.

Здесь обыскивать было нечего, разве что Вероникину сумку. Дамской у нее не оказалось, только хозяйственная, большая. Я перетрясла ее, прощупала вдоль и поперек — бесполезно. Кроме кошелька с двумя рублями, там ничего не было.

Все. Можно было уходить. Надеюсь, Вася Алексеев закончил свой рабочий день и сейчас сидит дома, ужинает и смотрит телевизор. Иначе придется выжидать момент, когда он отвернется, и бежать к остановке сломя голову. А я так устала, что бегать мне совершенно не хотелось. Даже ходить и то не хотелось. Был бы у меня ковер-самолет... Или сапоги-скороходы. Недавно я читала одну сказку про принцессу, очень похожую на меня. Так она умела перемещаться мысленно. Подумает о полянке в лесу — и вот она уже на полянке, скачет как молодая козочка, радуется жизни. Подумает о домике молодого сапожника — и вот она уже в постели с сапожником. То есть насчет постели в сказке ничего не говорилось, это я сама потом придумала. А вот идея с мысленным перемещением мне очень понравилась. Тем более на картинке в книжке эта принцесса и в самом деле была очень похожа на меня. Только она в платье и золотых туфельках, а я в джинсах и ботинках на толстой подошве.

Так, вся в сладких грезах о принцессе, я вышла из квартиры убитой, спустилась по лестнице и остановилась у входной двери. Надо чуть приоткрыть ее и глянуть в щель, нет ли во дворе Васи Алексеева. Я протянула руку и...

***

Дверь распахнулась, едва не съездив мне по носу. Я отскочила, открыла рот, чтобы выругать как следует того, кто так торопится с риском для чужой жизни, и замерла в ужасе. В подъезд вошел оперативник Сахаров, а за ним — Вася Алексеев. Вот и пришел мой конец. Знала бы, в окно бы выскочила, не побоялась...

Увидев меня, Сахаров встал как вкопанный. Вася Алексеев стукнулся о него и тоже встал. Лица обоих постепенно менялись, и выражение их не сулило мне ничего хорошего. Я нервно оглянулась. Бежать было некуда. Словно очнувшись, Сахаров сделал резкий шаг вперед и схватил меня за руку. Участковый в точности повторил его действия в ту же секунду.

— Ты что тут делаешь? — прошипел оперативник, встряхивая мой рукав.

— Гуляю, — хриплым шепотом ответила я, еле живая от страха.

Я не знала, что мне говорить и как себя вести. Я не была готова к такому повороту событий. Собственно, как добропорядочная гражданка, я обязана была позвонить в милицию, как только обнаружила труп. Я этого не сделала. И обыск проводить не имела права. И вообще: как мне объяснить, зачем я явилась в квартиру Вероники? Вряд ли Сахаров поверит моему рассказу о странных звонках Мадам, о встрече с Вероникой у памятника Маяковскому, о наших милых беседах в рифму, о несостоявшемся походе в кино...

И тут мне пришло в голову, что Сахаров может и не знать, что Вероника убита. И о существовании самой Вероники может не знать. Он, наверное, направляется к Анатолию. Тот ведь тоже здесь живет. А Вася Алексеев его сопровождает...

Эта мысль придала мне сил. Я дернулась — не очень активно, потому что чувствовала, что все равно не смогу вырваться, — и грубо сказала, обращаясь к одному Сахарову:

— Отпусти! Ты сам разрешил мне вести расследование!

Заложила не задумываясь... Вот именно что «не задумываясь». Подумала б хоть миг, не сказала бы этого.

Лицо Васи Алексеева вытянулось. Он с недоумением посмотрел на оперативника. Бедный Сахаров ужасно смутился, даже, кажется, покраснел — в полумраке подъезда я не разглядела толком. Но хватка его ослабла. Я выдернула у него свою правую руку. Левая пока осталась в железных тисках участкового.

— В какой квартире ты была? — довольно спокойно спросил Сахаров.

— Не скажу, — храбро ответила я и взвыла — противный Вася Алексеев сжал мой локоть огромной медвежьей лапой с такой силой, что мог бы вполне сломать мне руку.

Сахаров покосился на него с неудовольствием.

— Пройдем, — сказал он, кивая на лестницу, — там удобнее будет разговаривать. Давай сюда эту партизанку.

Он перехватил меня у Васи Алексеева. Я и не думала сопротивляться. Что толку? Убежать я уже не сумею. Но и сдаваться на милость победителям не собираюсь. Надо стоять на своем и ничего конкретного не говорить. Жаль, нельзя соврать, что я была в гостях у Анатолия, — это легко можно проверить, не отходя от кассы.

— Ну? — насмешливо спросил оправившийся от моего предательства оперативник. — Так кого же ты посещала, Тоня Антонова?

— Хоть пытайте меня, ничего не скажу, — заявила я, с беспокойством поглядев на Васю Алексеева. С него станется. Неужели я ошиблась, когда поведала Мадам о том, что покорила участкового своей неземной красотой? Не похож он как-то на покоренного. На разъяренного — да, очень даже похож...

— Это мысль, — хмурясь, буркнул он. — Может, затащить ее ко мне домой? Утюг я вчера починил, паяльник есть...

Я была на грани обморока. Ноги мои подкосились. Если б Сахаров не держал меня, наверняка рухнула б как подкошенная. Ну, Вася Алексеев, ну, фриц недобитый...

— Тоня, — ласково сказал оперативник, — лучше правды ты все равно ничего не придумаешь. Облегчи душу чистосердечным признанием.

Вон как заговорил, змей. А был такой тихий, скромный...

— Не облегчу, — упрямо ответила я. — И вообще: я буду говорить с вами только в присутствии моего адвоката.

— Ишь! — восхитился Сахаров.

А Вася Алексеев засопел и сдвинул брови к переносице. Подумаешь, какой суровый.

Я понемногу приходила в себя. Они явно не знали, что со мной делать. Был один вариант: держать меня, пока не выложу все, что знаю. Но на это нужно время. Так просто я не сдамся, это ежу понятно.

Участковый снова тряхнул меня, правда, уже без особого энтузиазма. Я презрительно усмехнулась. Он застонал, как будто это его трясли, выпустил мой рукав и отвернулся. Так, один противник готов.

Сахаров задумчиво смотрел на меня взглядом серийного убийцы из детектива, который показывали на этой неделе по НТВ. Тот тоже был такой молодой и симпатичный, а оказался жестоким и бездушным монстром. Я живо представила себе его рядом с Вероникой, с перекошенным в сладострастной ухмылке лицом, с газовой косынкой в длинных тонких пальцах...

— Тоня, — сказал вдруг Сахаров нормальным, немного сердитым голосом, — ты сейчас пойдешь с нами. А потом я отвезу тебя к следователю. Устраивает?

— Нет, не устраивает.

— Почему?

— Не знаю почему. Просто не устраивает, и все тут.

Как ни странно, такая логика его вполне удовлетворила. Он тяжело вздохнул, криво улыбнулся мне и, не сказав больше ни слова, пошел вверх по лестнице. Участковый, погрозив мне кулаком, двинулся за ним.

Я не спешила уходить. Мне было очень интересно, куда они направились. Если к Анатолию — можно смело уходить домой. Ничего полезного он уже не сообщит, так как выложил все, что знал, в нашу первую встречу. А вот если к Мише... Тогда, наверное, стоит пойти с ними. Вдруг обзор первого места преступления поможет мне в моем расследовании?

Но оперативник с участковым прошли только один марш и остановились на третьем этаже, тогда как квартиры Миши и Анатолия находились на пятом. Неужели...

Я похолодела. Сейчас они увидят приоткрытую дверь, войдут и обнаружат труп Вероники...

На цыпочках я спустилась вниз, приоткрыла входную дверь и вылезла на улицу. Даже без ковра-самолета я домчалась до остановки за считанные секунды. Подошел автобус, и — все. На сегодня мои приключения закончились.

Глава двадцатая

Слишком она была бледна, слишком взволнованна, хотя и пыталась казаться спокойной. Сахарову очень не хотелось отпускать ее, но делать было нечего. Упрямая девчонка все равно не скажет, где была и с какой целью. Да и местный участковый действует на нее как удав на кролика. А тот и рад стараться. Изображает из себя героя боевика, надувает щеки, хмурит брови... Хорошо хоть не дурак. Информацию о Веронике Жемалдиновой изложил толково, без лишних вопросов.

Сахаров уже встречался с ней на следующий день после убийства Миши Михайловского, но тогда она ничего вразумительного ему не сказала. Только интимно подмигивала и сопела с такой страстью, что Оникс поспешил убраться. И тут разговор с Пульсом. Оказывается, у него с этой самой Жемалдиновой был роман. Странный, без любви и даже без симпатии. «Просто встретились два одиночества...»

***

Оникс не стал терять время зря, хотя очень устал за последние дни. Заехал к следователю, а от него — сюда. Нашел участкового, поговорил с ним. Тот пребывал в смятении: только что он поймал хулигана Брыльникова и выяснил, что в квартиру Анатолия звонил не он, а Вероника Жемалдинова. У нее точно такая же куртка, черная с красной вставной полосой на спине. А сам Брыльников той ночью явился домой лишь около трех часов. Он был занят очень важным делом — грабил коммерческий магазин с.теплой компанией таких же, как он, обнаглевших малолеток. «Что ж ты молчал, черт!» — с досадой укорил хулигана Вася Алексеев. «Алиби хорошее было, — хмуро признался тот. — Если б не убийство, я б вообще ничего вам не сказал...» И добавил, что звонила Анатолию скорее всего Жемалдинова, потому что она вечно крутилась возле Мишиной двери, подслушивала и пыталась заглянуть в замочную скважину.

Так что, с одной стороны, участковый был доволен: ему удалось раскрыть преступление, совершенное на его территории. А с другой стороны, он мог бы сделать это и раньше.

Оперативник выслушал его рассказ, пожал плечами и сказал, что надо срочно переговорить с Жемалдиновой. Вдвоем они отправились в соседний подъезд, где и встретили вездесущую Тоню Антонову.

И вот сейчас Сахаров, сожалея о том, что пришлось отпустить девчонку, поднимался по лестнице на третий этаж. За ним шел Вася Алексеев. Он чуть не упал, наступив на дверную ручку, которая валялась на ступеньке и которую оперативник благоразумно обошел. Вася тихо и смачно выругался, пнул ни в чем не повинную стену, поднял ручку и положил ее в карман полушубка.

Дверь в квартиру была слегка приоткрыта. Оникс оглянулся на участкового, покачал головой. В том, что Тоня Антонова здесь уже побывала, он не сомневался. Не сомневался он и в том, что она здесь нашла...

— Гром и молния, — сказал пораженный Вася Алексеев. — Никак хлопнули старушку?

— Прах и пепел, — подтвердил Сахаров. — Хлопнули.

Уличный фонарь освещал комнату через окно тусклым неприятным электрическим светом.

Вероника Жемалдинова лежала на лоскутном одеяле лицом вверх. В предночном сумраке она казалась куклой, сделанной из папье-маше. Желтовато-серая кожа, мутный блеск застывших глаз, страшная гримаса... Словно какой-то модный художник сотворил ее для салона, пристроил на своей кровати и открыл окно, чтоб высыхала... Кстати, почему открыто окно? Третий этаж достаточно высокий, к тому же внизу асфальт, если прыгать — запросто можно разбиться. Или открыла сама хозяйка, желая проветрить? Или Тоня Антонова?..

Сахаров в очередной раз пожалел, что не потащил девчонку с собой. В этой обстановке, рядом с трупом, да еще под легким нажимом она выложила бы все, что знает. Придется трясти ее завтра. Только будет ли толк? За ночь она придумает сколько угодно уловок и уверток, не поймаешь...

— Вот не повезло Веронике Рашидовне, — тем временем сокрушался Вася Алексеев. — Бывает же... Собственной косынкой удавили... Ну ничего, в следующий раз будет осторожнее.

— В какой следующий раз? — сердито спросил Оникс. — Для нее уже личный конец света наступил, а ты...

Резкая телефонная трель заглушила его последние слова. Жестом велев участковому молчать, Сахаров по звуку пошел искать аппарат. Лишь на седьмой звонок он обнаружил его в коридоре, в обувной коробке. Поднял трубку и вздохнул так томно, как могла бы вздыхать сама Вероника Жемалдинова.

— Здравствуйте, с вами говорит супруга товарища Нет-те, человека и парохода, — раздался мерзкий женский голос.

Сахаров узнал Пульса и в раздражении бросил трубку. Она треснула и сломалась. Чертыхаясь, оперативник вернулся в комнату, включил верхний свет.

Тут царствовал бедлам. Весь пол был усеян книжками, газетами, журналами, обрывками бумаг; глобус с нарисованной на нем страшной мордой лежал у кровати, как оторванная голова; толстая сучковатая палка торчала в цветочном горшке, похожая на языческий фаллический символ. И всюду пыль, пыль, пыль... В довершение картины у шкафа, подпирая его могучими плечами, стоял атлант Вася Алексеев. На щеках его расцветал яркий детский румянец.

— Смотрите... — прошептал он, едва дыша от волнения.

Оперативник посмотрел. В широких крепких пальцах участкового светилась прозрачная хрустальная фигурка балерины. Вася нежно взирал на нее, млел и таял словно школьник.

— Оставь, — буркнул Оникс, приседая на корточки у кучи макулатуры. — Не до игрушек...

— Можно я возьму ее? — робко попросил участковый.

— Возьми...

Сахаров рылся в куче и тихо негодовал. Газеты и журналы были разворошены, в альбоме не хватало двух фотографий, а письменный стол был явно взломан, если не убийцей, то Тоней Антоновой, причем последнее наиболее вероятно. Что-то у нее подозрительно оттопыривалась куртка на боку, когда они встретили ее в подъезде.

В какой-то мере Оникс теперь понимал чувства Пульса и даже не считал уже абсурдной идею арестовать девчонку и посадить в камеру хотя б дня на три. Чтоб не путалась под ногами. Да и дело становится все более остросюжетным. Такая проныра, как Тоня, вполне может оказаться на пути преступника, и тогда она будет его третьей жертвой... Оникс даже вздрогнул при этой мысли.

Без энтузиазма он перелистал альбом, почитал стихи, записанные на отдельных листочках четким красивым почерком.

— Апчхи! — восхищенно чихнул Вася Алексеев. — Сколько же пыли тут! Апчха!

Он уже присматривался к стеклянному шарику с корабликом внутри, и Сахаров мельком отметил, как он любовно поглаживает его бочок толстым пальцем.

— Василий! — строго сказал оперативник. — Положи шарик на место.

Обиженно засопев, Вася положил шарик в ящик.

Минут через пять Сахаров поднял голову и застукал участкового в тот момент, когда он сцапал со стола крошечный металлический ключик и попытался открыть им плоскую деревянную коробку.

— Что это?

— Шкатулка, — ответил Вася. — Никак не открывается.

— Где ты ее взял?

— В шкафу, на верхней полке.

— Дай сюда.

Шкатулка открылась легко, стоило только правильно вставить в замок ключик. Кроме толстой тетради, внутри ничего не оказалось. На обложке красным фломастером было написано: «Леопольд Богоявленский. Избранное». Сахаров открыл первую страницу, и сердце его ухнуло к пяткам.

«История о Большом Якуте, Большом Еврее и маленьком, очень умном русском». Пробежав глазами текст, оперативник понял, что он почти слово в слово совпадает с тем, что ему передал по телефону несколько дней назад Павел Линник. Только тот сказал, что историю эту сочинил Миша; никакого Леопольда Богоявленского Линник не упоминал. Мог ли Миша взять себе такой вычурный псевдоним? Вряд ли. А может, автором была сама Вероника Жемалдинова? Но ее стихи написаны совершенно другим почерком...

За «Историей...» следовал рассказ о милиционере, который обожал пугать жену зажигалкой в виде пистолета. Однажды спьяну он перепутал настоящий пистолет с зажигалкой и застрелил жену. Рассказ был написан плохо, наставительный тон раздражал, а мораль, заключенная в двух последних срифмованных строчках, умного читателя могла просто взбесить. В стиле изложения Сахарову почудилось что-то знакомое.

Другие произведения в «Избранное» Леопольда Богоявленского не входили.

С сожалением Оникс положил тетрадь обратно в шкатулку, отобрал у Васи Алексеева авторучку с переливающейся картинкой, бросил ее в ящик и пошел в коридор к телефону, вызывать группу на место происшествия.

***

Уже из дому Сахаров позвонил Штокману.

— Виктор Васильевич, я хотел поговорить с вами как со специалистом в области литературы. — Вот так солидно начал Оникс беседу с администратором.

Штокман ужасно обрадовался и столь же солидно ответил:

— Что вас интересует, Николай Владимирович?

— Вам знаком некий Леопольд Богоявленский?

— Хм-м... Он, кажется, жил в восемнадцатом веке?

Оникс уловил в голосе собеседника напряжение. Или он знал Леопольда Богоявленского, или догадывался, кто это, или же сам им и являлся.

Не дожидаясь ответа от Сахарова, странно смущенный Штокман принялся пространно рассуждать об особенностях сегодняшней литературы, причем волновали его в основном гонорары.

— Как можно платить за то, что человек описывает горы трупов? — возмущался Виктор Васильевич. — Да еще платить долларами... Трупы-то отечественные, значит, и оплата должна быть в рублях...

— Пульс говорил, Миша Михайловский жил у вас некоторое время? — перебил Сахаров разглагольствования Штокмана.

— Что? Ах да. Очень давно. И очень недолго. Он тогда с супругой разводился. Пренеприятнейшая женщина, скажу я вам со всей откровенностью. Однажды позвонила мне в шесть утра и спрашивает, можно ли взять мою машину. Подружка в Израиль эмигрирует, надо в аэропорт отвезти. Я говорю: «Ларочка, так давай я сам вас отвезу». Нет, отвечает, на тебя места не хватит. Как вам такая наглость?

— Возмутительно. Вы дали ей машину?

— Дал... — ворчливо ответил Штокман.

Информация Менро подтверждалась. Он рассказывал Сахарову, что при всем своем желчном характере Штокман редко кому отказывал в просьбе. На «Мосфильме» о нем даже ходила такая сплетня: умирая, один старый актер попросил Штокмана посадить на его могиле баобаб. Штокман месяц ездил по инстанциям, включая различные посольства и консульства и Институт Азии и Африки, отлавливал негров и корейцев (почему корейцев?), писал письма знакомым за рубежом, и наконец кто-то ему достал баобаб. Штокман высадил его на могиле старого актера, на окраине Кунцевского кладбища, так что теперь каждый желающий может полюбоваться на импортное дерево, растущее в наших суровых природных условиях.

Сахаров не верил в эту байку. Да и на Кунцевском кладбище он бывал неоднократно. Никакого баобаба там в помине не было.

— Еще одно, Виктор Васильевич... Вы помните ту давнюю историю с изнасилованием?

Штокман запыхтел, весьма раздраженный таким поворотом разговора. Ониксу даже показалось, что он собрался бросить трубку. Но потом, через долгую неприятную паузу, все же ответил:

— Помню...

— Как по-вашему, кто мог это сделать?

— Не знаю.

— Вы никогда об этом не думали?

— Нет...

— Попробуйте подумать сейчас.

— Говорю вам: я не знаю, кто это сделал. Могу только дать слово, что не я. Эта девушка вообще была не в моем вкусе...

Беседа со Штокманом оставила в душе Сахарова смутное, но сильное чувство неудовлетворения.

В задумчивости он выпил подряд три чашки чаю с лимоном, выслушал сетования мамы на политическую и экономическую обстановку в стране, потом достал из сумки Кукушкинса и отправился к себе в комнату.

Ночью ему приснился Светлый Лик, превратившийся во Фредди Крюгера. У него были красивые глаза и страшные обожженные руки...

***

В восемь утра он проснулся от яркого солнечного света, залившего всю комнату. Выглянул в окно и понял, что наконец наступила весна. Это было приятно. Все вчерашнее ушло, пропало без следа, словно унесенное свежим весенним ветром. На душе стало чисто и светло. Настроение было бодрым, как у физкультурника.

На кухне уже суетилась, напевая, мама. Махнув ей рукой в знак приветствия, Оникс проскочил в ванную, минут двадцать плескался, чувствуя себя прекрасно, просто замечательно, затем натянул длинную, почти до колен футболку с номером 0, подаренную одним знакомым баскетболистом, и отправился завтракать.

Кофе без молока, пять бутербродов с колбасой и яичница из двух яиц укрепила его хорошее настроение. Боясь спугнуть его, Оникс переключил телевизор с «Новостей» на мультфильмы, с удовольствием посмотрел приключения ежика в тумане. Часы показывали начало десятого. Пора было звонить по делам и собираться.

Без двадцати десять оперативник вышел из дома и поехал к Менро. Он уже простил его за длинный язык, из-за которого почти все свидетели знали его настоящее имя; ничто, ничто не могло испортить сегодня восхитительного состояния духа Оникса Сахарова. Даже падение в лужу у крепостных стен метро и атака взвода крикливых, как вороны, цыганок.

Солнце светило во всю мощь. Еще не ослепительно ярко, не жарко, а только тепло, но и от этого тепла было хорошо. Вот теперь до лета оставался лишь один шаг. Ну, может, два.

Менро открыл дверь сразу. Наверное, высматривал гостя в окно. Загрохотал, забурлил, оглушив в первую же минуту. Пушечным ядром ворвался в комнату, потом, со стулом в огромных руках, обратно. Втолкнул оперативника в кухню, усадил на стул и только тогда сел сам на табурет, пыхтя и глядя на Сахарова с умильной улыбкой.

Федя любил гостей. В прошлый раз Сахаров, как Колобок, едва ушел от него, спасаясь от лавины из возгласов, вскриков и хохота. Тогда еще Менро пробовал накормить его борщом собственного изготовления, однако от борща так воняло рыбой, что Оникс не смог есть; пирог с мясом, испеченный тоже Федей, был неплох, но хозяин впихивал в гостя кусок за куском, пока тот не подавился и, рассерженный, не удалился в туалет.

В этот раз оперативник подготовился к встрече. Довольно своеобразно подготовился, если учитывать род его деятельности. Зашел в магазин и купил бутылку водки, к ней триста граммов колбасы и два помидора. Дело в том, что от других актеров он узнал об одной особенности Менро: тот становился более спокойным, когда выпивал. Сахаров, правда, не знал, пьет ли Федя с утра, но решил рискнуть.

Федя с утра пил. Водке и колбасе он очень обрадовался, от помидоров отказался в пользу Оникса — на них у него была аллергия.

Быстро разлили, выпили по первой молча, закусили, вздохнули.

— Вы мне очень нравитесь, — сказал Менро, доверительно положив руку на колено оперативника. — Я даже хочу, чтоб ваше расследование длилось подольше. Тогда мы с вами будем часто видеться.

Сахаров был неприятно поражен. Убрав колено под стол, он с подозрением покосился на Федю. Тот понял его взгляд, широко раскрыл глаза, охнул, всплеснул руками и расхохотался.

— Я не в том смысле, Оникс Владимирович! — закричал он. — Я в смысле дружбы и взаимопонимания! Ну кто еще, кроме вас, мог бы додуматься притащить мне с утра бутылку? Разве что Миша да, может, Денис... И вообще: я обожаю детективы. Я всегда мечтал познакомиться с настоящим следователем!

— Я не следователь, — буркнул Сахаров.

— Все равно! Для меня вы — лучше, чем какой-то там неизвестный следователь!

— Спасибо. Давайте по второй.

— Давайте.

Снова выпили, снова закусили и снова вздохнули. Теперь уже более протяжно.

— Я, — сказал Федя интимным тоном штрейкбрехера, — расскажу вам все, что знаю. Беда в том лишь, что я ничего не знаю.

— И кто девушку изнасиловал восемь лет назад, тоже не знаете?

Сахаров не хотел, но получилось так, что произнес он эту фразу тоном ехидным, недоверчивым. Менро оторопел, захлопал длинными густыми черными ресницами.

— Сандалов? — неуверенно предположил он. — Или Пульс?

И тут же покраснел, отвернулся к окну.

— Ладно вам, — проворчал оперативник. — Валите все друг на друга. Не хотите говорить — не надо.

— По третьей? — предложил Менро, не поворачивая головы.

— Пейте. А мне хватит. Дел сегодня много.

Менро налил себе и выпил. Щеки его стали ярко-багровыми, черные глаза повлажнели.

— Я ей предлагал... — внезапно сказал он, — узы брака. Она отказалась.

— Кто? — не понял Сахаров.

— Инна. Та девушка...

— Благородно! — Оперативник с уважением посмотрел на свидетеля.

— Не особенно.

— Почему же?

— Потому что это я... Это я тогда... Сам не понимаю, как так получилось. Сидели, пили, потом я свалился под стол, меня кто-то поднял... Я пошел куда-то, очутился в темной комнате, с кровати доносился храп... Я лег. Страшно вдруг стало — ночь за окном, тьма. Я прижался боком к... к тому, кто лежал рядом со мной, и наткнулся на... ну, женский атрибут... Дальше ничего не помню, кроме того, что упал с кровати и треснулся головой об пол. Протрезвел немного, встал и пошел в туалет. Там и уснул. А проснулся только утром, когда она стала обвинять всех...

Оникс подумал, взял бутылку и налил себе полную рюмку.

— А чего ж вы не признались, Федя, когда у ваших друзей по этому поводу конфликт произошел?

— Это когда Штокман с Сандаловым дрался, а потом с Денисом?

— Да.

— Не смог. Если признаваться — так сразу. А чем дольше тянешь, тем больше совесть мучает. Но я сказал об этом Мише. Долго не решался, а потом все же сказал...

— И что же Миша?

— Предложил поговорить с Денисом и Штокманом. Я отказался. Он не стал настаивать... Вы меня арестуете?

Вот уж тем старым делом Сахаров никак не хотел заниматься. Он ограничился тем, что сморщил нос, выражая таким образом свое неодобрение поступку Менро.

— Я виноват, сам знаю. Меня, конечно, не извиняет то, что я был тогда очень молод... Но я никогда больше так не делал, честное слово.

Федя пригладил ладонью свои черные кудри. Покаявшись, он явно почувствовал себя лучше. За это надо было выпить. Он и выпил. Затем забрал с тарелки колбасу, деликатно оставив один кусочек гостю, и съел ее. Ему стало совсем хорошо. Потянуло на откровения:

— Я плохой актер, Оникс Владимирович. Не первый год уже подумываю сменить профессию. У нас один парень в бизнес подался — доволен страшно. Я встречал его недавно. На новой иномарке ездит, мобильный телефон имеет, квартиру в центре покупать собирается... Хвастался, что на следующий год дочку то ли в Кембридж, то ли в Оксфорд отправляет... Зашли в бар, водки тяпнули, он вдруг и давай жаловаться. Скучно, мол, отношения, мол, акульи... А потом вызвал по мобильному такси и уехал. А я к метро пошел... Мне тут приятель место в фирме предлагал... Хорошее место. Денег много. Но я пока не решаюсь. Вон Михалев зовет в картину по Кукушкинсу. Роль маленькая, зато интересная. И Вадя Жеватович на днях намекал на какой-то потрясающий сценарий, где главный герой словно для меня написан. А Валериани в Африке снимать собирается. Отличный эпизод, говорит, есть, как раз на твой типаж. Негр и новый русский оказываются близнецами. Уже и негра, на меня похожего, нашли...

— Зачем же вам менять профессию при таких обстоятельствах?

— Да, вроде бы все складывается нормально... А никто не хвалит меня, понимаете? Сыграю роль — и никто не хвалит. Одна Мадам только. Вот старушенция! Ум, воля, воспитание...

— Вы часто у нее бываете?

— Редко. Я ее утомляю. Я очень шумный.

— Вы знаете Леопольда Богоявленского?

— Погодите-ка... Что-то такое слышал. Но где? Не помню. А кто он такой?

— Не важно.

Сахаров хотел еще спросить про Кукушкинса, но в этот момент раздался резкий короткий звонок в дверь. Менро с удивлением поглядел на оперативника, как будто это он пригласил гостей к нему, и пошел в коридор.

***

В квартиру ввалился пьяненький Пульс. Он визгливо хихикал и размахивал бутылкой, в которой водки оставалось меньше половины.

Менро отобрал бутылку и повел Пульса на кухню. Для него он тоже сбегал в комнату за стулом — он считал, что его гости должны сидеть на красивых старинных стульях, а не на простых кухонных табуретках.

В ожидании сиденья Пульс попытался пристроиться на колени Сахарова, но оперативник с негодованием его прогнал. Тогда незваный гость занял табурет хозяина, с которого тоже был сброшен через полминуты.

Сунув под Пульса стул, Менро достал третью рюмку и сел.

— За встречу! — объявил он без особой радости в голосе.

Выпили, закусили помидорами. Менро съел оставшийся кусок колбасы.

— Как жизнь, Лев Иванович? — осведомился Оникс.

— Хуже некуда, — ответил Пульс и засмеялся.

Он вряд ли знал уже о гибели Вероники Жемалдиновой, если сам не убил ее. Тем не менее настроение его действительно было ужасным. Это было видно с первого взгляда по его скорбному лицу и тоскливым по-собачьи глазам.

— Жена выгнала? — со знанием дела поинтересовался Менро.

— Выгнала... А вечером будет названивать всем, спрашивать, не видали ли ее драгоценного муженька... А драгоценный муженек — вот он, сидит с друзьями, водку пьет. Ха-ха. Смейся, паяц.

Менро вздохнул и налил одному Пульсу.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил Лев Иванович, поднес рюмку к носу, понюхал, зажмурился и выпил.

Закусить уже было нечем. Менро достал хлеб, отломил корку, протянул ее гостюшке дорогому. Гостюшка хлеб сожрал и сам отломил себе еще.

— Эх, жизнь — копейка, — продолжил Пульс философские размышления. — Живешь — и не знаешь зачем. Вот ты, Федя, зачем живешь? В чем твой лично смысл жизни?

— В самой жизни, — умно ответил Федя.

— Годится. А как насчет пользы обществу? Ты приносишь пользу обществу? Актер ты неважный, прямо скажем, плохой. Хобби у тебя не имеется. Семьи тоже. Тебе уж тридцать, а ты еще родине ни одного ребенка не подарил.

— Ты тоже не подарил, — обиделся Менро.

— Подарю еще... — пообещал Пульс. — Мне одна тут сказала, что хочет родить от меня. Я согласился.

— Кто это вам сказал? — вступил в разговор Сахаров. — Жемалдинова?

— Нет, что вы. Она старая уже.

— А кто тогда?

Пульс сделал вид, что не расслышал вопроса.

— Федюнчик, налей еще по рюмашке. Товарищ оперативник хочет выпить.

— Я не хочу, — отказался Сахаров. — Сами пейте. А у меня сегодня работы много.

Выпив, Менро поставил рюмку на стол и грозно уставился на Пульса жгучими черными глазами.

— Говоришь, я актер плохой?

Видно, до него только сейчас дошел весь смысл высказывания гостя.

— Плохой, — подтвердил Пульс. — Да и я не лучше. Так что не обижайся. Но вот хобби тебе иметь надо. Без хобби ты пропадешь. Сопьешься.

— Я?

Менро был раздражен не на шутку, и Сахаров понимал почему. Пульс выпивал гораздо чаще и больше, чем Федя, который любую пьянку воспринимал скорее как возможность пообщаться с приятными людьми. И кстати, очень редко перебирал.

— Я сопьюсь?

— Ты.

Менро замолчал, сраженный непоколебимой уверенностью старшего товарища в его будущем. Румянец постепенно сползал с его щек, вместо него появились бледные пятна.

— У меня есть хобби, — подумав, сказал он.

— И какое же?

— Я вышиваю.

Пульс ничуть не удивился такому хобби здоровяка Менро.

— Покажи! — потребовал он, хлопнув по столу ладонью.

Менро сорвался с места и убежал. Вернулся он с ворохом мятых салфеток, сунул их в руки Льва Ивановича.

На салфетках крестиком были вышиты различные узоры. Выглядело это довольно мило, Сахарову понравилось.

— Недурно, — одобрил Пульс. — Весьма недурно.

Торжествуя, Федя забрал свое рукоделие и положил

на холодильник.

— А у тебя какое хобби, Лева? — спросил он с долей ехидства.

— Я писатель, — просто ответил Пульс.

Менро захохотал. На щеках его снова заалел румянец.

— Ну, ты фрукт! Лев Толстой, блин! Пушкин! Эх-х... Не дают вам всем покоя лавры Дениса!

— При чем тут Денис? — взвился Пульс. — Мне, к твоему сведению, вообще не нравится, как он пишет!

— Зато его в журналах печатают! А тебя?

— Пока нет, но будут печатать.

— И что ж ты написал, интересно? Какой такой шедевр?

— Мемуары, — гордо сказал Пульс. — «Записки актера» называются. Ну и по мелочам там... Рассказики всякие.

Смех Менро постепенно стих. Булькнув последний раз, он снова замолчал и посмотрел на Пульса с уважением.

— Дашь почитать?

— Дам.

— Когда?

— Завтра. Сегодня у меня нет с собой.

— А о чем ты пишешь?

— О жизни, Федя. Есть у меня такой рассказ...

Пульс понизил голос и заговорил тихо, с ноткой печали, как и следует говорить о высокой литературе:

— Жил один тупой мент. Пьяница, жлоб... Его несчастная жена, едва услышав его шаги, пряталась в кладовке и там, бедняжка, дрожала от страха как осиновый листочек. А он, гад, с безумным хохотом искал ее по всему дому и, когда находил, нацеливал на нее дуло своего пистолета. Бах! И из дула вырывалось пламя. Это была обыкновенная зажигалка! Но вот однажды...

Сахаров, который слушал рассказ Пульса с непроницаемым лицом, на этом месте не выдержал и процедил сквозь зубы:

— И вот однажды спьяну он перепутал и бабахнул в нее из настоящего пистолета. Так?

— Так... — Пульс посмотрел на оперативника с недоумением и восхищением одновременно. — Выходит, не зря вас держат в розыске. Вон как интуиция работает!..

— Интуиция тут ни при чем! — отмахнулся Сахаров и спросил с плохо скрытым отвращением: — Леопольд Богоявленский — вы?

— Я... Откуда вы узнали?

— Не имеет значения. Скажите, какого черта вы сперли у Миши рассказ про Большого Якута, Большого Еврея и маленького, очень умного русского?

Пульс закрыл руками лицо и расплакался.

***

Менро, утешитель и угодник, отпоил Пульса водкой пополам с водой. Он пока ничего не понял и вскользь лишь заметил Сахарову: «Я же говорил, что слышал о Леопольде Богоявленском. Левка же про него и рассказывал. Мол, есть такой писатель, неизвестный, но. самый лучший... А тут вон оно что, оказывается...»

Отрыдав, Пульс громко высморкался, съел оставшийся хлеб и поведал такую историю: года полтора назад он пришел к Мише и увидел у него на столе статью на религиозную тему. Пока Миша ходил в магазин за водкой,

Пульс треть статьи осилил, ему понравилось, и поскольку он давно собирался заняться сочинительством, то решил посоветоваться по этому поводу с Мишей. Конечно, лучше было б обратиться к Денису Климову, который все же был прозаиком, но Денис отпугивал Пульса непостоянством характера и язвительностью.

Миша внимательно выслушал Льва Ивановича и посоветовал ему завести специальную тетрадь и время от времени вносить туда записи — не то чтобы сразу прозу, а наблюдения, мысли, чувства. Больше, сказал он, ничем помочь не может, так как в области литературы не специалист.

Пульс последовал его совету, завел тетрадь и в первый же день исписал двенадцать страниц. На другой день придумал маленький рассказик и тоже записал его в тетрадь. Показал Мише — только Мише, больше никому. Миша отнесся к первому опыту начинающего прозаика с симпатией. Во всяком случае, так показалось Пульсу. А как-то раз в компании, после пятичасовой пьянки, Миша стал рассказывать пресловутую историю про Большого Якута, Большого Еврея и маленького, очень умного русского. Пульсу история ужасно понравилась, он подсел к Мише и сказал, восхищаясь: «Если б я мог так писать, как ты рассказываешь! Мне так понятны все твои мысли! Я словно сам сочинил этот анекдот...» Усмехаясь, Миша ответил: «Ну так и запиши его к себе в тетрадь. Дарю».

Через несколько дней после этой пьянки Пульс приехал к Мише и застал его уже совершенно трезвого. И вновь завел тот самый разговор, надеясь, что подарок в виде «Истории...» останется при нем. Видя нервозное, странное состояние приятеля, Миша утешил его, сказав, что ничего не выдумывал нарочно, а потому объективно не может считаться автором анекдота; что суть его ему вообще не нравится, и будь он потрезвее, просто не стал бы повторять то, что когда-то наболтал спьяну. К тому же, добавил Миша, это такая ерунда, за которую держаться стыдно. «Нравится — забирай и владей, только учти, что я это, кажется, еще где-то рассказывал...» Это Пульса уже мало волновало. Миша подарил ему авторство, вот что главное. Теперь при случае можно сказать, что Миша рассказывал историю, сочиненную им, Пульсом, и никто этого опровергнуть не сумеет.

Он завел новую тетрадь, записал туда «Историю...» и «Судьбу жены милиционера» и отдал ее на хранение своей подруге Веронике Жемалдиновой. А сам стал писать мемуары в другой тетради, отложив занятия художественной прозой до лучших времен.

— Так что это не плагиат, — сказал он, глядя то на Менро, то на Сахарова грустными маленькими глазками. — Нет, не плагиат. Это Миша подарил...

Глава двадцать первая

Ночью мне привиделась пьяная Невзорова. Она нависла надо мной, в гриме и одежде Вероники, и, покачиваясь на тоненьких ножках, спросила загробным голосом:

— Кто Жемалдинову ухайдакал? А? Признавайся!

Проснулась я поздно, в холодном поту, в омерзительном настроении, несмотря на чудный солнечный свет, льющийся из окна.

Начиная с того момента, как я встала, и до того, как вышла из ванной, я успела сделать кучу гадостей. Нагрубила Люсе, украла ее жареную колбасу, уронила с веревки едва подсохшие Петины трусы и наступила на них, пролила кофе и не вытерла стол и, наконец, разбила мамину хрустальную вазу.

Последнюю гадость я сделала нечаянно — просто проходила мимо, и ваза почему-то упала. Хорошо, что Пети не было дома. Но рано или поздно он все равно появится, так что мне надо было рвать когти. Ему, конечно, можно объяснить причины моего ужасного настроения, но я не хотела ничего объяснять. Поэтому я быстро собралась и уже сделала шаг к двери, как тут раздался телефонный звонок. Люся в комнате взяла трубку, сказала пару слов и позвала меня.

Звонил Саврасов. По его голосу я сразу поняла: что-то случилось...

Мадам попала в больницу с инсультом. Эта новость меня подкосила. С трудом сосредоточившись, я спросила у Саврасова, как это произошло. Он доложил мне, что утром (точного времени он не знает) Мадам позвонил Оникс Сахаров, который сообщил ей о гибели Вероники Жемалдиновой, потом сказал, что ситуация в связи с этим осложнилась, попросил никому не открывать дверь, пообещал приехать к ней позже и повесил трубку. Мадам стало плохо, она упала прямо в кухне. На счастье, у Саврасова всегда были ключи от ее квартиры и он именно сегодня с утра собрался навестить старушку. Он пришел, позвонил в дверь, ему никто не открыл. Зная, что Мадам редко выходит из дому, он подождал на лестнице и, когда она не появилась и через полчаса, решился воспользоваться ключами. Она была в полусознании, как он выразился; путаясь в словах, поведала ему, что сказал оперативник. Саврасов немедленно вызвал «скорую», проехал с Мадам в больницу, посидел там минут двадцать и пошел звонить мне.

— Я сейчас приеду, — мрачно сказала я.

Противный Оникс! Никакого такта, никакого уважения к преклонным годам нашей Мадам. Разве можно вот так запросто вываливать шоковую информацию на пожилого человека? Пусть даже она в жизни не видела Веронику Жемалдинову, она же знала от меня, кто она такая, знала, что я должна была идти с ней в кино... Представляю, что она подумала после сообщения Сахарова, какие картины возникли в ее голове... Наверняка решила, что меня тоже удавили.

Твердо решив высказать оперативнику все, что я о нем думаю, я поехала в больницу.

Саврасов встретил меня у входа. Вместе мы прошли к Мадам. Нас пустили только на минуту.

В огромной больничной кровати она казалась совсем маленькой, беспомощной. У меня защемило сердце, и я неожиданно заплакала. Саврасов прижал меня к своей пухлой груди, назвал «хорошей девочкой» и увел из палаты. Внизу, в холле, мы просидели около часа. Затем туда явился Оникс. От него пахло водкой.

Оказывается, он приехал к Мадам и соседи рассказали ему, что случилось.

Я обругала его, он покаялся. Ему действительно было очень стыдно. Он никак не ожидал... Тут он сердито посмотрел на меня: он, видите ли, никак не ожидал, что я делюсь такими подробностями своего расследования с друзьями. А чего он хотел? Чтобы я молчала как партизанка? Нет уж, мои друзья — люди порядочные, никто из них не мог быть замешан в убийстве, так что не надо песен. Я ему так и сказала: не надо песен. «Что?» — угрожающе сдвинув брови, переспросил он. «Не надо ля-ля!» — ответила я.'

Успокоил и помирил нас Саврасов. Новый удар судьбы, как ни странно, только закалил его. Он выглядел очень неплохо, держался молодцом; рядом с ним я чувствовала себя намного лучше. Даже мое жуткое настроение, еще больше испорченное происшествием с Мадам, чуть поправилось. А ссора с Ониксом вообще придала сил.

Мы вышли на улицу — захотелось пройтись на свежем воздухе. Саврасов взял с нас слово, что мы не будем ругаться, и остался в холле.

— Что ты утащила из квартиры Жемалдиновой? — спросил Сахаров, как только за нами закрылись двери больницы.

— Ничего. Как ты мог подумать?..

Вроде бы мне удалось сделать вид оскорбленной невинности. Хотя он в любом случае уже не раз пожалел, что при первой нашей встрече был столь лоялен.

— Ты читала Кукушкинса?

Ну и переход! Что общего между квартирой Вероники и Кукушкинсом?

— Читала. Сто раз.

— А я пять.

— Какой роман?

— Последний — «Три дня в апреле». Не знаешь, почему ваша Мадам посоветовала мне его почитать?

— Именно его?

— Нет... Она просто сказала: «Почитайте Кукушкинса. Вы многое поймете».

— А-а-а, — протянула я разочарованно. — Наверное, она хотела повысить твой культурный уровень.

— Так я и знал! — Сахаров с досадой шлепнул кулаком о ладонь. — Зря только время потратил на этого Кукушкинса.

— Тебе не понравилось?

— Очень понравилось. Но такую литературу надо читать просто так, а я выискивал там ответы на вопросы...

— Ты романтик.

— Возможно.

Он буркнул свое «возможно» и замолчал. Видимо, ему очень не хотелось казаться романтиком. Он желал выглядеть этаким крутым парнем, который выхватывает пистолет и одновременно бьет противника ногой в нос. Я решила его утешить:

— Зато теперь ты единственный образованный сыщик. Спорим, что никто из ваших о Кукушкинсе и не слыхал?

— Проспоришь. Наш следователь Петров им давно зачитывается. А полковник Трофимов даже на собрании его упоминал.

— В связи с чем?

— В связи с одним китайцем. Он приехал в Москву на три дня и завалил в ресторане четырех человек. А сам преподаватель физики, между прочим.

— И с кем из персонажей Кукушкинса полковник его сравнивал?

— С уродом.

— А, Светлый Лик... Ну как же...

Я вспомнила Светлый Лик, и мне стало неприятно. Зловещая фигура. Он поломал Лин Во всю жизнь, предал его и в конце концов убил. Правда, финал там не очень понятный. Последние строки можно трактовать по-разному. Мне, к примеру, больше нравится думать, что погиб урод, а Мадам и Саврасов со мной не согласны. В гибели урода, говорят они, нет никакого смысла. А в гибели Лин Во очень даже есть. Вот этого я не понимаю. Какой же смысл в гибели хорошего, пусть и больного человека? И почему нет смысла в гибели негодяя? Философия!

— Коль, как ты думаешь, кто из них двоих погиб?

— Урод, — сразу понял меня Сахаров.

Вот я и нашла себе единомышленника.

— Вернемся к Мадам?

Он кивнул, и мы отправились обратно.

Но к Мадам нас не пустили. Велели приходить завтра. Втроем — Саврасов, Сахаров и я — мы дошли до метро, спустились по эскалатору вниз и там расстались. Саврасов поехал в театр, я — на студию, а Оникс — по своим важным оперативным делам.

Первый раз за все время моей работы в кино я не опоздала, а прибыла на час раньше. В павильоне еще никого не было, в группе тоже. Я зашла в кафе, взяла чашку кофе и села за свой любимый столик в углу. Я намеревалась насладиться одиночеством и подумать о том, что делать дальше. Честно говоря, я зашла в тупик. Пока я просто не представляла себе, как быть. Снова опрашивать свидетелей? Но я даже не знаю, какие вопросы им задавать. Улик у меня нет никаких, кроме дискет. А вдруг на них записаны компьютерные игры и ничего больше? Конечно, все равно нужно проверить...

Мое одиночество нарушил Пульс. Он едва держался на ногах. Глаза у него были красные, нос тоже, косичка свисала на плечо, пиджак перекосился — типичный учитель географии, пропивший всю зарплату.

Увидев меня, он по привычке фыркнул, однако подо- -шел, сел напротив.

— Мадемуазель, рад вас видеть, — галантно произнес он, обдав меня перегаром. — Кофий попивать изволите?

— Изволю, — согласилась я и быстро допила кофе, так как заметила, что он нацелился допить его вместо меня.

Пульс посмотрел на меня долгим печальным взглядом. Мне очень хотелось спросить, знает ли он, какая неприятность постигла его подружку Веронику Жемалдинову, но язык не повернулся. Пульс тоже человек, я должна это учитывать.

— А меня Менро споил, — сообщил он. — Как вам это нравится? И ваш оперативник тоже... «Не пью», — говорит... А сам выдул поллитру и не поморщился.

Вот оно что. А я-то думаю, где Сахаров успел с утра глазки залить?

— А мне плохо, — пожаловался Пульс. — Мне очень плохо, Тоня. Если б не съемки, пошел бы домой да спать лег. Я один сон мечтаю увидеть... Рассказать? Сцена — большая, как в Театре Российской армии, даже еще больше. Идет спектакль. Актеров занято штук сто. Я — в главной роли. Зал забит зрителями до отказа, на балконе стоят, в проходах... Тут и там видны яркие цветные пятнышки — это цветы, которые мне потом подарят. Премьера... И вот спектакль заканчивается. Пауза... И — раздается шквал аплодисментов, грохот! Это овация! Слышны крики «браво!». На сцену рвутся благодарные зрители с букетами и подарками! Я выхожу на поклоны, мне и страшно и радостно. И тут вперед выбегает директор театра. Он поднимает руку и просит тишины. Ладно, вот тебе тишина. Он откашливается и торжественным голосом произносит в микрофон: «Дорогие друзья! Позвольте представить вам автора пьесы, которую вы только что имели счастье смотреть. Это наш замечательный артист Лев Иванович Пульс!» И зал снова взрывается. Директор шепчет мне на ухо: «Придется уходить через черный ход. Вас же разорвут на сувениры!» Мы бежим, вслед нам летят цветы, они падают на нас даже сверху, и мне ничуть не жалко, что директор забрал себе один букет... Вот какой сон!

— Вы его уже видели?

— Видел... — Пульс помрачнел. — Только там перед самым финалом я упал в оркестровую яму. И никаких оваций...

Он вздохнул и поскреб свою впалую грудь.

— Эх, жизнь...

До начала съемок оставалось двадцать минут. Я уже хотела встать и позвать Пульса в павильон, как тут в кафе появился Денис. Естественно, я никуда не ушла.

Денис взял кофе и бутерброд и подсел к нам. Выглядел он тоже не лучшим образом. Тусклые глаза, опять двухдневная щетина, примятая левая щека. Я принюхалась, не пахнет ли от него водкой, но учуяла только запах моего любимого французского одеколона. Правда, вроде бы с легкой примесью спирта. Но, может, это несло от Пульса.

Пульс очень обрадовался Денису. Он что-то сказал о новой картине Валериани, Денис что-то ответил. Я думала о Мадам и одновременно старалась найти повод прийти к Денису в гости.

— Тоня, — вдруг обратился он ко мне, — ты же у нас будущий экономист. Рассчитай мне, пожалуйста, зарплату исходя из шести дней в неделю и двух репетиций.

— За какой срок?

— За пять недель.

— А ставка?

— Попозже скажу. Надо еще раз уточнить у Михалева.

— Сделаю. Могу даже сегодня. Я, кстати, все равно хотела к тебе зайти. Мне надо пару дискет просмотреть, ты меня за свой компьютер пустишь?

— Пустил бы, да он вчера сломался. Мастера вызвал — не пришел. А тебе срочно надо?

— Чем быстрее, тем лучше.

— Тогда к Линнику обратись. У него есть четыреста восемьдесят шестой.

— Ладно...

Я расстроилась. Мой ход конем не удался. А как хотелось совместить приятное с полезным!

— Зачем тебе деньги, Денис? — спросил Пульс тоном бессребреника, которому деньги не нужны. — Бери пример с меня — живу как бабочка, перелетая с цветка на цветок...

— В Америку хочу съездить, — ответил Денис. — Приятель один обещал познакомить меня с Джеймсом Вудсом и Робертом де Ниро.

— Виски там пить будешь? — нахмурился Пульс.

— Буду.

— А где твоя славянская гордость?

— Да пошел ты... — сказал Денис и поднялся. — Тоня, нам пора. Вадя уже здесь, я его видел.

— Ты сегодня у нас работаешь? — обрадовалась я.

— У вас...

Пока мы шли к павильону, я рассказала Денису о Мадам. Он ничего не знал и был так поражен, что мне пришлось дважды повторить одно и то же. Он не мог поверить. Мадам всегда казалась ему кем-то вроде Вечного Жида; на его памяти она ни разу не болела ничем, кроме простуды и гриппа; так что же произошло? И он с подозрением посмотрел на меня, словно это я довела старушку до инсульта.

Оправдываясь, я вкратце поведала ему о бестактном поведении оперативника Сахарова, а также, сгорая от стыда, о том, что я посвятила Мадам в некоторые детали моего расследования.

Денис долго молчал, потом спросил, в какую больницу отвезли Мадам, и больше не сказал мне ни слова. В павильон он вошел в таком отвратительном настроении, что Невзорова, которая бросилась было нам навстречу с распростертыми объятиями, испугалась и спряталась за Ва-дину спину.

Я чувствовала себя виноватой. Денис не смотрел на меня, был мрачен, груб с Вадей и оператором. Невзорова несколько раз отходила в сторону и там тихо плакала. Новоявленный жених Сладков пребывал в эйфории, что сказалось на его работоспособности: он так старался, что минут через двадцать после начала съемок весь павильон был в дыму и смраде, мы задыхались, кашляли, а Вадя, схватившись за голову, во всеуслышание заявил, что его сейчас стошнит. Сделали перерыв.

От всех сегодняшних переживаний у меня пропал аппетит, и в кафе я не пошла. Бедняжка Невзорова напрасно бросала на меня умоляющие взгляды — я решительно отвернулась от нее и уткнулась в книжку. Она покрутилась неподалеку, повздыхала, потом пошепталась с Пульсом, и они, пошатываясь, удалились куда-то под ручку.

А я смотрела в книгу и видела фигу. Гибель Вероники, а теперь и несчастье с Мадам снова поколебали мою уверенность в собственных силах. Я понимала совершенно ясно: следователя из меня не вышло. Вся информация, которую я нарыла к настоящему моменту, ничего не стоила. Это были какие-то разрозненные факты, наблюдения и домыслы; я подозревала всех и в то же время не подозревала никого. Вчера, когда я ложилась спать, мне вдруг показалось, что это я сама всех убила. Я видела по телевизору такой фильм: юная художница мочит своих приятелей с завидным упорством, при этом бегает в полицию, клеймит нерасторопных и тупых полицейских, пишет обличительные письма в газету, а ночами дрожит от страха, пока случайно не обнаруживает самое себя с окровавленным ножом в руке над трупом лучшей подруги. Выяснилось, что она страдала раздвоением личности, о чем знал только лишь ее блаженной памяти дядя, которого она прибила еще лет пять назад бейсбольной битой, тоже как-то ненароком.

И я подумала: а что, если и я страдаю раздвоением личности? Меня это так напугало, что я вскочила с кровати и бросилась в комнату к Пете и Люсе. Люся читала журнал, а Петя спал и был очень недоволен, когда я его разбудила. Выслушав меня, он сказал, что я абсолютно нормальна, если не считать того, что ужасно воспитана. А это, мол, его упущение, поэтому я могу спать спокойно и не мучиться чувством вины.

Но мучиться я не перестала и уснула поздно, с ощущением какого-то вселенского одиночества. А тут еще Невзорова приснилась...

Мои размышления прервал Вадин визг. Он опять разругался с оператором. Я вышла из павильона и пошла куда глаза глядят, лишь бы подальше от знакомых.

Вчера, сидя в пижаме у стола, я еще раз рассмотрела свои трофеи, добытые в квартире Вероники, Мишину фотографию поставила перед собой, остальное убрала в ящик. Затем достала свою тетрадь и попыталась графически изобразить все известные мне факты. Фактов, к моему огорчению, оказалось всего два: убийство Миши и убийство Вероники. Связующим звеном между этими именами был Пульс. Только он был знаком и с Мишей, и с Вероникой. При таком раскладе он просто обязан быть убийцей. Если это не так, его все равно следует посадить в тюрьму — хотя бы за то, что он путает мне всю картину. Ведь это он (а кто ж еще?) позвонил Веронике в ту минуту, когда она уже готова была открыть мне имя змеи. И он сбивал с толку нас с Мадам, имитируя голос Вероники на Мишиных поминках.

Далее я выписала поочередно фамилии тех, кто присутствовал в тот вечер в гостях у Миши.

Линник. Лучший Мишин друг, хороший парень, талантливый актер и автор-исполнитель. Какой у него мог быть мотив для убийства? Пожалуй, никакого. Я, конечно, не экстрасенс, в душу заглянуть не могу, а могу лишь видеть то, что лежит на поверхности. У Линника видимых причин для убийства нет. Да, я думаю, невидимых тоже нет. Против него только то, что у него отсутствует алиби. Но алиби отсутствует у каждого из этой компании.

Сандалов. Алкоголик, пухлик, космический идиот. К Мише относился хорошо, претензий к нему не имел, в долг не брал. По свидетельству многих, творческих амбиций у него никогда не было, поэтому такой мотив, как зависть, в этом случае отпадает. Деньги? Нет, денег ему хватает. Любовь к одной Прекрасной Даме? Сандалов не по этой части, у него роман с бутылкой. Какая-то страшная тайна из прошлого? А что, вполне может быть. Вдруг Сандалов сам изнасиловал ту девицу восемь лет назад, Миша знал об этом и вознамерился его разоблачить? Сомнительно... Надо посоветоваться об этом с оперативником Сахаровым.

Денис. Ближайший Мишин приятель после Линника. Тоже известный актер, красивый, обаятельный, удачливый. Никаких мотивов для убийства. Но против него важное обстоятельство: он ушел от Миши последним.

Штокман. Я его плохо знаю. Непонятный тип. Линник его любит, Сандалов не выносит. С Мишей Штокман не дружил, но отношения поддерживал хорошие. Спортсмен: в его большой, сильной руке гантель как орудие убийства очень даже смотрится. Его мотивы? Понятия не имею.

Менро. Такой может убить в состоянии аффекта, никак иначе. А поскольку он ушел от Миши первым, этот «аффект», если и был, за три часа должен был испариться. Поэтому Менро — не убийца. Я так думаю.

Пульс. Вот где собака порылась, как говорит наш Вадя. Связь Пульса и с Мишей, и с Вероникой очевидна. Противный характер, завистливая, несчастная какая-то натура. Мне кажется, он может убить за коробку грильяжа. Или за две бутылки водки. Даже за одну бутылку. Около его фамилии я нарисовала в тетрадке жирный крест. Обязательно поговорю о нем с Сахаровым.

Михалев. Никаких мотивов. Он вне подозрений. Если б он и решил убить Мишу, так только за отказ сниматься в его фильме, что абсурдно. Ну а Веронику Михалев вообще знать не мог.

Невзорова. Милашка моя. Мотив один — любовь; причин — хоть отбавляй. Миша прогнал ее, разлюбил, отправил в отставку. Хотя на ее месте я скорее убила бы за это Дениса, так как именно он заложил ее Мише...

Мотив убийства Вероники, по-моему, ясен как Божий день. Она видела преступника, вот и все дела. Надо спросить у Оникса, имеет ли кто-нибудь из этой компании алиби на время второго убийства.

Это все, что я вчера записала в свою тетрадь. Было некое смутное ощущение незавершенности, но оно и понятно: ведь главного — имени убийцы — я до сих пор не знала.

Тем не менее, вернувшись в павильон, я еще долго не могла отделаться от мысли, что упустила нечто важное. Вероятно, настоящий следователь на моем месте уже давно сообразил бы, что к чему, но я совсем запуталась в этом деле. Кто же убийца? По Агате Кристи им должен оказаться тот, чья добропорядочность не вызывает никаких сомнений. А по жизни?

Я так задумалась, что на пятом, решающем дубле с Невзоровой уронила свою хлопушку на ногу оператору. Он взвыл, отскочил от камеры и принялся орать на меня. Невзорова расплакалась, Вадя покраснел от негодования и тоже заорал, только не на меня, а на оператора, Денис выругался и вышел из павильона, Пульс мерзко заржал, а я, вконец расстроенная, села на скамейку и достала Кукушкинса. Не считая моих друзей, которых здесь сейчас нет, только он может успокоить меня в подобных ситуациях.

Что там Сахаров говорил о Светлом Лике? Полковник сравнивал его с разбойником китайцем. И что с того? Нет, Сахаров имел в виду что-то другое. Ага, Мадам посоветовала ему почитать Кукушкинса. Интересно, зачем? Если она действительно решила повысить культурный уровень работника правоохранительных органов, то это можно было сделать иначе. Ну, к примеру, предложила бы ему записаться на курсы японского языка. Или поступить в институт стали и сплавов. С какой же стати она навязала ему именно Кукушкинса?

Я попробовала проследить ход ее мыслей — безрезультатно. Завтра надо справиться у врачей, когда она сможет говорить. Подключу Саврасова, и вдвоем мы узнаем у нее, что конкретно она зашифровала под мудрым советом «почитать Кукушкинса».

— Приготовились к съемке! — завопил Вадя.

Я вскочила, взяла хлопушку и встала около камеры.

***

Мне повезло: Невзорова закончила работу на полтора часа раньше меня и тут же слиняла, наспех попрощавшись. По всей вероятности, ей ужасно хотелось выпить, а дома ее ждала бутылка самогона, закуска, ну и так далее. Поэтому, когда съемки закончились и Вадя буркнул привычное «всем спасибо», я собралась и спокойно ушла, не заботясь о том, что надо маскироваться и покидать родной «Мосфильм» шпионскими тропами. Теперь у меня было время подумать — никто не мешал мне, не гнался за мной, не цеплялся и не делился сокровенными тайнами вроде чистки зубов хозяйственным мылом.

По пути домой я еще раз перебрала в уме всех подозреваемых. Пожалуй, стоит исключить из этого списка Михалева, Менро и Сандалова. Что касается Михалева — тут все ясно. Он не мог убить ни при каких условиях. Менро и Сандалов тоже. Оба не от мира сего, птички божьи. Один добродушен, как цирковой медведь, второму, кроме водки, ничего в жизни не надо. Таким образом, из восьми человек остается всего пять, а это уже легче.

Тут я подумала, что мои умозаключения тем же Сахаровым были бы разбиты наголову; посмотрела на дело его глазами и пришла к выводу, что я все-таки не права. Никого нельзя исключать. В таком деле, как убийство, у всех подозреваемых должны быть равные права.

Но что ж тогда получается — никому нельзя верить? Я так не хочу.

Раздираемая противоречиями, я приехала домой. Здесь мне еще раз повезло: у Пети с Люсей были гости и я могла отложить все разговоры с братом на утро. Сегодня я слишком устала.

Быстро поужинав, я сделала несколько звонков: в больницу, Саврасову, Линнику насчет компьютера и Ониксу Сахарову. Последний согласился встретиться со мной завтра у Мадам.

И только положив трубку, я почувствовала, как хочу спать. Но прежде чем упасть в объятия Морфея, я достала тетрадь со стихами Вероники, села к столу и попыталась погрузиться в мир большой литературы.

Глаза слипались. Я с трудом улавливала смысл стихов, такой примитивный, что иной раз даже казалось, что за ним скрыт какой-то важный подтекст. Сил отыскивать подтекст у меня не было. Я перелистала еще несколько страниц и уже собралась закрыть тетрадь и убрать ее в ящик, как вдруг...

На последней странице, перед оглавлением, я увидела строки, совершенно поразившие меня.

Возрадуйся, подруга, ибо я

Тебе открыла тайну, кто змея.

Не поняла юмора. Когда это Вероника открыла мне тайну, кто эта коварная змея? Или под «подругой» она имеет в виду кого-то другого? Хотя дата под этими двумя строчками стоит вчерашняя...

Сон пропал в одно мгновение — меня словно расколдовали. Я просмотрела предыдущее стихотворение, потом то, что перед ним, — ничего. Не то что имени змеи, никакого намека и то нет! Ну, Вероника...

Еще минут пятнадцать я потратила на бесплодные поиски, затем решительно закрыла тетрадь. Вот теперь в голове у меня окончательно все перепуталось. Теперь я точно не смогу свести концы с концами. Бог с ними, с лаврами следователя. Завтра же поговорю с Сахаровым, честно выложу ему все, что знаю, и смиренно попрошу помощи. То есть, наоборот, бескорыстно предложу внести свой скромный вклад в общее дело. А сейчас — спать. И как можно скорее.

***

Утро было тихое, теплое, безветренное. Я проснулась довольно рано — около восьми. В комнате Пети и Люси было тихо. Наверное, они еще спали, так как гости вчера ушли глубокой ночью, я слышала сквозь сон их голоса в коридоре.

Поваляться в постели мне не удалось. Явился соседский кот Кулек. Он остановился у моего окна и мерзко замяукал. Вызывал на бой.

Я швырнула в окно подушку, но кот даже не пошевелился. Он смотрел на меня в упор круглыми желтыми глазами и беспрерывно открывал розовый рот, издавая такие звуки, от которых запросто можно свихнуться, если слушать их часа два подряд.

Пришлось мне встать. Кулек тут же смолк и удалился, задрав хвост.

Проклиная противного кота и его не менее противного хозяина, я приготовила себе завтрак, закрыла на кухне форточку и отправилась в ванную. Вернувшись, я обнаружила врага возле тарелки с моими бутербродами.

В битве, последовавшей незамедлительно, я одержала победу. Наглый котяра орал как резаный, оцарапал меня и даже один раз укусил за палец, однако я все равно поймала его и вышвырнула на лестницу.

Наши дикие вопли разбудили Петю. Он вышел в коридор, застав как раз тот знаменательный миг, когда Кулек с душераздирающим мяуканьем вылетал из нашей квартиры, тяжко вздохнул и, не сказав ни слова, вернулся в комнату.

Драка с котом немного взбодрила меня. Я была довольна победой и чувствовала себя по меньшей мере Александром Македонским. К тому же Петя, кажется, забыл про все мои выходки. Так что пока все складывалось неплохо. Если не считать того, что Денис рассердился на меня — в первый раз за все время нашего знакомства.

Позавтракав, я оделась и поехала в больницу к Мадам.

Прекрасный день. Тихое мартовское солнышко светило вовсю. От просохших луж на асфальте еще оставались темные пятна. По голубому небу плыли белые барашковые облака — такой идиллический весенний пейзаж, нарушаемый лишь летящими по дорогам машинами и яркими вывесками ларьков и магазинов. В такой день совсем не хотелось думать о преступлениях и убийцах. Хотелось гулять, дышать воздухом и есть мороженое.

Ну, мороженое-то я себе купила, а вот не думать о преступлениях не смогла. Было такое чувство, что какие-то кусочки от большого паззла у меня есть, да вот только я никак не могу их сложить вместе. Тетрадь Вероники с весьма загадочными строками в конце; дискеты, которые сегодня я намеревалась просмотреть на компьютере Паши Линника; Пульс, знакомый с обоими жертвами; странная уверенность Мадам во всемогуществе творчества Кукушкинса; моя подружка Люда Невзорова, загримированная и одетая как Вероника; фразы, взгляды, намеки... Надеюсь, Сахаров сумеет разобраться со всем этим. Или следователь. У них наверняка есть свои факты, и если соединить их с моими, вполне может получиться что-либо путное.

Оникс ждал меня у входа в больницу. Мы поднялись наверх, посидели у кровати Мадам минут двадцать, потом вышли. Врач сказал, что скоро она придет в норму, надо только немного покоя. Последствий практически не будет — только чуть замедленная речь, вот и все. А уж замедленную речь мы как-нибудь переживем.

Настроение у меня чуть поднялось. У Сахарова, кажется, тоже. Мы оба испытывали угрызения совести из-за того, что произошло с Мадам.

Пошатавшись по улице, мы нашли более-менее чистую скамейку, стоящую в достаточном удалении от дороги и тротуара, постелили на нее полиэтиленовые мешки и сели.

В рамках сотрудничества с милицией я передала оперативнику тетрадь со стихами Вероники и, пока он не успел слишком обрадоваться, обратила его внимание на последние строки.

— Клянусь, она не открывала мне имени змеи! — сказала я, для пущей убедительности приложив ладонь к сердцу.

— Какой змеи? — удивленно спросил Сахаров.

Ах да! Он же ничего не знал о моем знакомстве с главным свидетелем первого преступления и жертвой второго!

Как могла подробно я рассказала ему все с самого начала. И про звонки Мадам, и про куртку с красной полосой, и про наши душевные беседы, и про то, что Вероника явно знала человека, убившего Мишу, и про то, что она называла его «змеей»... Не поверит — его дело.

Оникс поверил. Он слушал меня и все больше хмурился. Наконец я прервала свой рассказ на том месте, когда мы с Вероникой сидели в районе «Мосфильма» и она с помощью шантажа пыталась затащить меня к себе домой.

— Чем ты недоволен, Коля? — ласково спросила я, чувствуя, что вот-вот взорвусь. Я ему вываливаю сенсационную информацию, а он вместо благодарности нахально хмурит брови!

— Собой, — буркнул он раздраженно. — Я ведь разговаривал с этой дамочкой на следующий день после убийства Миши. Мне сразу показалось, что она знает больше, чем говорит. Она была сама не своя. Целый спектакль устроила — тряслась, плакала и тут же хихикала, подмигивала... Я и списал ее волнение на общее психическое расстройство. А мог бы...

— Не мог бы, успокойся, — утешила его я. — Тебе она все равно ничего бы не сказала. Вот послушай, что было дальше.

И я поведала ему, что было дальше. Вплоть до того момента, когда я вошла в квартиру Вероники и обнаружила ее труп на кровати.

— И ты, конечно, в панике убежала? — усмехнулся Сахаров, заранее мне не веря.

— Да, убежала, — сказала я чистую правду. — Но потом вернулась.

— Зачем?

— По разным причинам. Ну, допустим, хотела посмотреть на подругу в последний раз.

Ладно, допустим... А что ты оттуда в клюве унесла?

— Только эту тетрадь.

— А что у тебя в сумке?

— Рассказы Дениса, книжка, последний журнал «Волга»...

— Фотографии где?

— Какие фотографии?

— Из альбома Жемалдиновой.

Вот зануда... И про фотографии узнал.

— Всего две штуки взяла, — мрачно сказала я. — А что, нельзя?

— Нельзя, конечно. Что было на фотографиях?

— На одной — Миша. В полный рост. Кажется, где-то на съемках. На другой — Вероника в обнимку с Пульсом. Тебе известно, что они были знакомы?

— Известно... Пульс везде успел свой нос сунуть. И с Жемалдиновой любовь крутил, и рассказы писал...

— Что?

— Рассказы писал. Хобби у него такое.

— Ничего себе... Но при чем тут его рассказы?

— При том, что в этом деле одни писатели... — проворчал Сахаров. — Попробуй разберись, кто автор...

— Автор чего?

Вместо ответа он поднялся, подошел к лотку и купил два эскимо. Я заметила, что девушки, вставшие за ним в очередь, переглянулись, пошептались и захихикали. Верный признак того, что мужчина понравился. Еще бы. Оникс симпатичный, мужественный, хотя плечи у него не широкие, а взгляд не бычий. Мне и самой он нравился.

— Этот Пульс, — сказал он, вручая мне эскимо и снова усаживаясь рядом, — путается под ногами с первого дня следствия. С кем ни заговоришь — о нем услышишь, куда ни глянешь — его увидишь... Да еще без алиби разгуливает.

— А у кого из всей компании есть алиби на время убийства Вероники? — поинтересовалась я.

— Только у Штокмана. И то какое-то хилое. Жемалдинову убили в период от трех до пяти часов дня; Штокман клянется, что в это время был дома, и это подтверждает сосед, который разговаривал с ним по телефону. Но говорили они всего минут пятнадцать... Штокман мог до или после звонка соседа по-быстрому съездить, задушить Жемалдинову и вернуться домой. Расстояние не такое уж большое...

— Так это и не алиби вовсе... Слушай, Коль, скажи честно, кого ты подозреваешь?

— Всех. Вот смотри: например, тот же Штокман. Никак не могу понять, что он за человек. С одной стороны — всех ругает, никто ему не нравится; восемь лет назад на своих товарищей в милицию заявил, обвинил в изнасиловании девицы; Пульса чуть не побил; по словам одного режиссера, после окончания съемок украл едва ли не половину реквизита из музея... И с другой стороны — никому не отказывает в просьбе; а когда я спросил его, кто такой Леопольд Богоявленский, ответил, что не знает. А ведь знал! Знал, но выдавать его не захотел.

— А кто такой Леопольд Богоявленский?

— Да Пульс опять же... — нехотя пояснил Сахаров. — Только трепать об этом не стоит.

— Не буду. Но почему он Леопольд?

— Псевдоним такой.

— Шикарный псевдоним, в лучших традициях...

— Да уж...

— С какой стати Штокман должен был знать, что Пульс — это Леопольд Богоявленский? Он что, его близкий друг?

— Не друг. Просто у Пульса язык — помело. Он мне признался, что сам проболтался Штокману по пьянке о своем хобби и даже один рассказ показал. Только Штокман не стал его читать.

Оникс взял у меня обертку от эскимо и вместе со своей выкинул в урну. Проходящая мимо ворона тут же подпрыгнула, села на край урны, достала наши обертки и улетела, страшно довольная.

— Из всего этого ясно, что гражданин Штокман — личность неустойчивая, — продолжал Сахаров, — может и гантелью по голове треснуть. Сгоряча.

— В состоянии аффекта, — поправила я.

— Умная больно, — снова нахмурился Сахаров.

Я хотела было ответить ему достойно, но передумала. Сейчас не время ссориться. Вот закончим это расследование, и я ему закачу такой скандал... Надо только повод найти. В конце концов, Сахаров — не Сладков, не Пульс и не Вадя. Он мне нравится. Или я это уже говорила?

— Ты тоже умный, — дипломатично сказала я. — Как насчет Сандалова? Ты считаешь его способным на убийство?

— Не знаю. В тихом омуте черти водятся... Знаешь, какой он был когда-то?

— Пока не спился?

— Ну да. Шумный вроде Менро, веселый.

— Не представляю.

— Я тоже не представляю.

— Но какой у него мог быть мотив? С чего бы он стал убивать Мишу?

— Есть многое на свете, друг Горацио...

— Какой ты умный! — ядовито заметила я, радуясь, что нашла момент для маленькой мести.

Но и Сахаров не растерялся. Точно так же, как я минуту назад, он ответил снисходительно:

— Ты тоже умная.

Обменявшись любезностями, мы вернулись к беседе по существу.

— Коль, а Михалева ты не исключаешь?

— С чего бы это? — удивился Оникс. — Он один из самых подозрительных. После того как ушел тогда от Миши, три часа где-то болтался, а нам сказал, что сразу пошел домой.

— С чего ты взял, что он где-то болтался?

— Нянька его ребенка доложила. Ждала его допоздна, потом спать легла.

— Почему ж не сделали им очную ставку?

— Придет время — сделаем. Если возникнет такая необходимость...

— А Пульс...

— Давай не будем больше о Пульсе, — содрогнулся Сахаров. — Он мне уже приснился вчера.

— Подумаешь, невидаль... Мне Невзорова снилась, и то ничего... Ладно. Тогда поговорим о Линнике.

— И Линника оставь в покое. Лучше вот что мне скажи: откуда у Жемалдиновой деньги?

— Как откуда? Она, чай, не бездельница, работала наборщицей в издательстве...

— Это я и без тебя знаю. И я не зарплату имею в виду.

— А что?

— Другие деньги... Бывали такие дни, когда она чипсы вагонами ела, пепси-колой запивала... В дорогих барах часами просиживала, официантам на чай такие бабки давала, что на них можно было машину купить...

— Ну, это ты преувеличиваешь, Коля.

— Разве что слегка.

— А может... она была из этих?

— Из каких?

— Ну, которые на панели...

Сахаров с секунду молчал, а потом расхохотался так, что даже слезы на глазах выступили. Меня это очень обидело. Я сложила руки на груди и Стала терпеливо ждать, когда он угомонится. Вид у меня при этом был гордый и неприступный.

Пока он ржал, вызывая неодобрительные взоры прохожих, я вдруг подумала, что если Линник окажется убийцей, то он вполне может пристукнуть и меня, когда я буду сидеть за его компьютером и смотреть дискеты, взятые в столе у Вероники. Чтобы обезопасить себя, я решила прямо с порога довести до его сведения, что оперативник Сахаров знает, к кому я пошла и зачем, поэтому убивать меня просто глупо. Лишняя жертва — лишний срок.

— Нет, она не из этих, — наконец сказал Сахаров. — Фантазия у тебя, девушка, богатая...

— Я посмотрю, что ты запоешь, когда я сорву с преступника маску, — парировала я. — Вот тогда и потолкуем о моей фантазии. Сколько угодно. А пока вернемся к делу.

— Вернемся, — согласился он. — Значит, о левых доходах Жемалдиновой тебе ничего не известно?

— Нет. А тебе кто об этом сказал?

— Догадайся с трех раз.

— Пульс?

Вместо ответа Сахаров горько усмехнулся. Пульс сидел у него в печенках, это ясно. Ну а у кого он там не сидел?

Солнце нагревало асфальт, становилось совсем тепло. Я расстегнула куртку, мельком с удовлетворением вспомнив, что во внутреннем кармане у меня лежит конверт с дискетами и если б оперативник об этом знал, не был бы сейчас так любезен со мной.

— Прогуляемся? — предложил Сахаров, по моему примеру расстегивая куртку.

— Давай.

Мы встали и медленно, но как-то целенаправленно пошли по улице, свернули в переулок, через квадратную арку вышли на параллельную переулку улицу и остановились у подъезда с черной железной дверью. Возле двери на стене висела табличка, на которой металлическими белыми буквами было написано: «Корма», и пониже, помельче — «Издательство».

Я с недоумением посмотрела на Оникса. Зачем он приволок меня в «Корму»? Может, думает, что наш убийца работает там?

Оперативник не ответил на мой взгляд. Он, казалось, вообще обо мне забыл. С задумчивым видом он надавил кнопку звонка. Откуда-то сбоку послышалось раздраженное шипение динамика, потом искаженный голос, непонятно, мужской или женский, спросил: «К кому?»

— К главному, — негромко, без скидки на бракованную технику, сказал Сахаров.

Дверь щелкнула, словно выстрелила в нас с глушителем, и приоткрылась на палец. Мы вошли.

Внутри было тихо, никто не стоял у входа и не встречал нас с поклонами. Мысль о поклонах навевал холл, какой-то японский, хоть я никогда не бывала в японских холлах. Проем в стене, завешенный вертикальными деревянными жалюзи, разукрашенными нелепыми драконами; белые дурацкие цветы из бумаги вокруг лампочки; неправдоподобная чистота. Здесь было очень неуютно, и по-японски, и по-русски.

Но и без поклонов нас тоже никто не встречал.

Сахаров, ничуть этим не смущенный, сразу же прошел вперед, резко свернул направо, в узкий короткий коридорчик, и постучал в белую дверь с золотой ручкой. Я, естественно, не отставала от него ни на шаг.

Пока мы шли до этой двери, я вспомнила, что «Корма» — то самое издательство, которое печатало все произведения Кукушкинса. Лишь тогда мне сразу стало все тут понятно и даже комфортно.

Не дожидаясь ответа на стук, Оникс толкнул дверь.

В комнате, неожиданно довольно большой, оказались всего два человека. Один из них поднял голову, взглянул на нас равнодушно и снова уткнулся в кипу машинописных страниц, лежащую перед ним. Второй, кареглазый парнишка, узнал Сахарова, вскочил ему навстречу и с улыбкой, но забыв поздороваться, сказал:

— Прохоров еще не вернулся, а главный у себя. Проводить вас к нему?

— Да, — коротко ответил Сахаров.

За парнишкой мы пошли по лабиринту крошечных игрушечных коридорчиков и наконец остановились у такой же белой двери с золотой ручкой. От той двери ее отличала красивая табличка: «Главный редактор Зобин Б. И.».

Парнишка стукнул прямо в табличку, потом сунулся внутрь, нам предоставив любоваться на его джинсовый зад и грязные задники кроссовок.

Я толкнула Оникса локтем и, когда он посмотрел на меня, взглядом спросила его, что мы тут делаем. «Так надо», — тоже взглядом ответил он.

— Входите, — повернулся к нам парнишка.

Мы вошли. Маленький симпатичный кабинет, ничего японского. Европейский ремонт, как и во всем помещении издательства, здесь выглядел как-то по-домашнему. Не офис, а комната в квартире какого-нибудь знаменитого писателя или журналиста.

Сам хозяин кабинета все же напомнил мне японца. Глазами. Вернее, разрезом глаз. Остальное лицо у него было вполне русское. Некоторые люди про такие лица говорят «русопятые». Толстый нос пятачком, толстые бледные щеки, толстый подбородок... Я словно свинью описала. На самом деле главный редактор Зобин Б. И. не был похож на свинью. На директора мясокомбината — возможно, на пьющего профессора археологии — еще более возможно. Умный спокойный взгляд и вопросительная, полуприглашающая-полуостанавливающая улыбка расположили меня к нему.

Сахаров быстро и четко представился, в общих чертах обрисовал ситуацию. Зобин уже слышал о нем. Благожелательно кивнул нам обоим, тактично не спросив, кто я такая, предложил присесть.

Я села, а Оникс остался стоять, осматривая кабинет с довольно-таки бестактным вниманием. На стене за спиной главного висела репродукция невнятной картины. Полосы, кружочки, зигзаги, вспышки молний... От ярких красок рябило в глазах.

Сахаров, чей взор стал вдруг каким-то змеиным, уставился на картину и через минуту напряженного разглядывания авторитетно произнес:

— Абстраксионизм.

— Абстракционизм, — вежливо поправил его Зобин.

— Ну да, — легко согласился Сахаров, после чего сел на предложенный ранее стул с таким видом, будто выполнил все традиционные правила знакомства (вроде обмена любезностями и разговора о погоде), а теперь может приступать к делу с чистой совестью.

— Борис Ильич, — начал он, потом, спохватившись, указал на меня: — Это Тоня, народный дружинник. Помогает мне, так сказать, по мелочам.

Мне очень не понравилось, что он обозвал меня народным дружинником и что я помогаю ему по мелочам, но не спорить же с ним сейчас. Улыбнувшись в ответ на улыбку главного, я промолчала, про себя решив, что Оникс все-таки дождется от меня. Рано или поздно. Скорее всего рано...

— Вы хотели посмотреть договоры с той женщиной, что представляет Кукушкинса?

— Да, если можно.

— Конечно, можно.

Зобин порылся в ящике стола, достал ключ и всунул его в скважину черного небольшого сейфа, стоящего на тумбочке слева от его стола.

Очень быстро в тонкой пачке договоров он нашел те, что были нужны нам, и протянул их Сахарову.

Тот схватил листы, скрепленные большой золотой скрепкой, с таким нетерпением, что чуть не порвал их. Но я не осудила его. С таким же нетерпением я придвинула свой стул к его стулу и сунула нос в бумаги. В самом низу второй страницы я одновременно с оперативником увидела фамилию...

Одновременно — потому что мы хором издали такой короткий сдавленный вскрик, что Зобин вздрогнул, испугавшись.

Вероника Рашидовна Жемалдинова. И кривая закорючка личной подписи.

В следующую секунду я поняла, что, несмотря на первое мгновение шока, меня не удивило это открытие. Сахарова, по-видимому, тоже.

Он уже спокойно пролистал все страницы договоров, попросил главного снять копии с каждого экземпляра и, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, покачиваясь взад-вперед, стал ждать, когда принесут копии.

Копии принесли минуты через три. Все это время я пыталась хоть что-нибудь сообразить. Сложность заключалась в том, что я не знала, по какому поводу мне надо соображать. Все как-то вдруг вылетело из головы. Я тупо смотрела на картину за спиной Зобина и, боком чувствуя раскачивания Оникса, тихо раздражалась.

Аккуратно сложив копии в сумку, оперативник начал негромкий разговор с главным. Я оказалась не способна даже вслушаться в этот разговор. Только уловила смысл, наверняка не весь. «Что говорила Жемалдинова? Когда она принесла второй роман? Когда обещала принести пятый? Кто такой Кукушкинс? Ни сном ни духом? Хоть намек? Хоть догадка? Известный писатель? А кто именно? Этот? Не может быть. Я с вами не согласен, Борис Ильич...»

Наконец я взяла себя в руки и стала слушать более осознанно.

— Мне нужно точно знать, кто мог оставить первый роман Кукушкинса у вашей подруги, — сказал Оникс. — Насколько я понимаю, это не могла быть Жемалдинова?

— Нет, безусловно, — поднял руку ладонью к нам, словно отгораживаясь от этого вопроса, Зобин. — Моя подруга — а кстати, я не видел ее уже года полтора — женщина-вамп, обеспеченная, образованная, экстравагантная — но не до такой степени и не в том роде, что Жемалдинова. Они из разных кругов, понимаете? В гости к моей подруге не могли прийти люди такого типа...

«А в гости к моей подруге — могли», — подумала я, вдруг ощутив острую тоску по моей сумасшедшей Веронике. Черт бы побрал этого убийцу. Как назло, выбирает тех, кто ближе к сердцу...

— Борис Ильич, вы можете ей позвонить?

— Тамаре? Могу. А зачем?

— Пусть она вспомнит всех, кто был у нее в тот день...

— Я говорил с ней на этот счет. Тогда еще, давно. Она сказала, что гости приходили к ней беспрерывно в течение нескольких дней и она не знает, кто из них...

— Пусть постарается вспомнить всех. Это очень важно. Скажите ей, что это очень важно, — твердо говорил Оникс, глядя на главного все тем же змеиным взором, который у него появился здесь. — И пусть составит список. Завтра же. Я заеду к вам... нет, лучше сразу к ней и возьму его.

Зобину явно не хотелось созваниваться с Тамарой и особенно просить ее об одолжении. Но в голосе оперативника был такой металл, вроде титана, что он не решился отказать ему. И тут же в глазах главного мелькнуло что-то, успокоившее его. Наверное, вспомнил, что может сослаться на требование правоохранительных органов, заранее ощутил интерес к этому, а заодно и к себе бывшей подруги и заметно повеселел.

— Сделаю. Сейчас же и позвоню.

— Хорошо. Всего доброго.

Сахаров быстро поднялся и двинулся к двери, едва не забыв меня. У порога он обернулся, встал на миг, пропустил меня вперед. Я услышала «счастливо» главного в ответ на свое «до свидания» и в тот же момент оказалась в коридоре. За мной, нетерпеливо подталкивая меня в спину, шел оперативник.

— Мне только наручников не хватает, — сердито сказала я Ониксу, когда мы очутились на улице. — Что ты идешь сзади, как конвоир, и еще толкаешься?

— Да, наручников тебе не хватает, — отрешенно произнес Оникс и без перехода сказал: — Знаешь, я носил «Новый мир» с рассказами Климова одному филологу... в Литературный институт... Он говорит, что стили похожи, но утверждать, что это один и тот же автор — нельзя. Либо я должен привлечь к этому делу еще парочку экспертов и подождать хотя бы дня три...

— Постой! — ошеломленная, перебила его я. — Чьи стили похожи? С кем ты сравнивал Дениса?

— С Кукушкинсом, с кем же еще? — удивленно посмотрел на меня Сахаров.

Взгляд его, снова змеиный, менялся. Вот уже он смотрел на меня не с удивлением, а с подозрением, затем, положив руку мне на плечо, по-доброму, как больную, спросил:

— Может, это ты их обоих убила?

— Я тоже вчера об этом думала! — оживилась я. — Даже у Пети спрашивала, страдаю ли я раздвоений личности. Потому что сама никак не могу вспомнить, убивала или нет.

— И что ответил Петя?

— Петя ответил... Подожди, что ты там говорил насчет Кукушкинса? Ты полагаешь, что Кукушкинс — Денис?

Это предположение и поразило, и рассмешило, и ужаснуло меня. Мадам явно перестаралась. Получилось так, что она, сама того не желая, направила оперативника по ложному следу. Но как мне переубедить его? С чего начать? Судя по его виду и настроению, он решительно вознамерился выяснить, кто же на самом деле скрывается под псевдонимом Кукушкинс. Уж не подозревает ли он Кукушкинса во всех преступлениях?

С одной стороны, мне самой было страшно интересно узнать настоящую фамилию любимого писателя. А с другой стороны... Надо же искать убийцу. А Оникс Сахаров тратит время на посторонние дела...

Он рассуждал о чем-то, не спеша вышагивая рядом со мной и обходя все выбоины и трещины в асфальте с прибалтийской аккуратностью; я не слушала, занятая важной проблемой: сказать ему, что он ошибся адресом, или нет? А если я и скажу, разве он меня послушает? Усмехнется, как Миша, и ответит, что разберется во всем без меня... А то еще и прибавит-язвительно: «Какая ты умная!»

Я действительно была умная, потому что ничего говорить ему не стала. Мы дошли до метро и там распрощались. Оникс вернулся к автобусной остановке, а я поехала к Линнику. Он давно уже меня ждал...

Глава двадцать вторая

Линник торчал в окошке, обозревая улицу, и, когда увидел меня, замахал обеими руками. Давно мне так не радовались. Впрочем, если убийца — он, то в этом нет ничего странного. Жертва сама идет в руки, отчего ж не порадоваться?

И все же я сомневалась в виновности Паши. Во-первых, он чист и прямодушен; во-вторых, он — лучший друг Миши. А несмотря на обилие современных кинофильмов и литературных произведений с героями, предающими дружбу, я как-то не верила, что такое может случиться в действительности. По мне, чтобы предать, нужно прежде всего по определенным причинам подойти к этой крайней черте. А затем пережить столько, что впору собирать вещички и устраиваться на жительство в психиатрическую лечебницу. Потому что для нормального человека предательство — настоящее — не пройдет так просто. Оно будет мучить его беспрестанно, днем и ночью, в любом месте, и, разумеется, окружающие быстро заметят, что с ним творится что-то неладное.

Да, со дня гибели Миши я ни разу не видела Линника в его обычном легком настроении. Но это можно объяснить горечью утраты. Мы все с того дня немного не в себе. То шутим, то замолкаем и замыкаемся в себе, то страдаем... Чтобы постичь психологию настоящего преступника, надо знать, каким он был до совершения убийства, а не после. Такова моя теория. Еще раз повторю: я считаю, что предательство дает не мгновенный (в этом случае — дневной, недельный) срыв, а длительный, очень заметный со стороны. Что касается Паши, я в упор не помню, каким он был до. Я его, кажется, и не видела довольно долгое время. Разве что на студии, мельком.

Иначе говоря, к тому моменту, как я вызвала лифт, мне так и не удалось прийти к окончательному выводу — виновен Линник или нет? Но делать нечего. Надо рискнуть. Когда еще Денис починит свой компьютер!

Паша ждал меня на лестничной площадке у своей двери. Взгляд у него был открытый и прямой. Как все же хорошо, что люди не могут читать мысли друг друга. Вот прочитал бы он сейчас мои и выгнал бы меня к чертовой матери. А если виновен, так и кокнул бы сразу, без лишних разговоров.

Согласно своему плану, я немедленно сообщила Лин-нику о том, что только что рассталась с оперативником Сахаровым и он ждет моего звонка, чтобы узнать, какая информация содержится в добытых мной дискетах. Паша на это никак не отреагировал. Он был немного взволнован, но явно не по этому поводу.

— Мне звонила Невзорова, — сказал он, как только за мной закрылась дверь его квартиры.

— И что? — мрачно поинтересовалась я.

Вот уж Невзоровой в моем расследовании нет места. Я для себя решила, что она не могла задушить Веронику (сил бы не хватило), и с чувством глубокого удовлетворения забыла о ней. И вот теперь Линник напоминает...

— Несла какую-то околесицу. Кажется, пьяная была. Спрашивала, не знаю ли я, где ты.

— Что ты ей ответил?

— Ответил, что ты скоро должна прийти. Позвони ей, Тоня. По-моему, у нее есть для тебя информация.

— Какого рода?

— Откуда же я знаю? — удивился Линник. — Она мне ничего не сказала. Плакала только.

— В своем репертуаре... — пробурчала я, но Невзоровой решила все же позвонить. От меня не убудет. А вдруг она сообщит что-либо важное? У меня из головы не выходил тот ее образ, созданный гримерами и костюмерами... Ну вылитая Вероника. Надо бы узнать, были они знакомы или нет.

Я прошла следом за Пашей в комнату, взяла трубку радиотелефона и набрала номер Невзоровой.

Как и сказал Линник, она была пьяна в стельку. Язык заплетался так, что приходилось догадываться по слогам, какие слова она произносит. Смысл же ее речи заключался в следующем: некий тип, «злой мужчина», по выражению Людмилы, третирует ее уже не первый месяц, заставляя носить в разные издательства его прозаические опусы. Причем требует, чтобы она одевалась как «бомжиха в квадрате», что для Невзоровой просто невыносимо.

Для меня, например, было невыносимо ее слушать. Фантазия моя разыгралась. Я представила себе Невзорову а-ля Вероника у стола главного редактора «Кормы», подписывающую договор фамилией Жемалдинова за моего любимого Кукушкинса, и меня аж передернуло. Не хотелось верить, что Кукушкинс и есть тот самый «злой мужчина», тем не менее совпадение было странным. Я бы даже сказала, подозрительным.

Я приложила все усилия, чтобы вытянуть из Невзоровой фамилию этого типа, но все было тщетно. Она рыдала как белуга и уже ничего не говорила. Потом вообще бросила трубку.

В растерянности я оглянулась на Пашу. В этот момент я как-то забыла, что он тоже подозреваемый, и передала ему в подробностях то, что услышала от Людмилы.

— Поехали к ней! — решительно сказал он, вставая.

— Ни за что!

Мне ужасно не хотелось ехать. Прежде всего потому, что Невзорова, упимшись, сейчас наверняка уже спит и дверь мне не откроет. И я буду подпирать стенку с любовно выписанным на ней словом «б...», а проходящие мимо аборигены будут коситься на меня, на всякий случай запоминая мои приметы, и, возможно, даже вызовут милицию...

Все эти соображения я тут же изложила Паше, надеясь, что он передумает и, что типично для всякого почти мужчины, с тем же пылом будет уговаривать меня никуда не ехать.

Но Паша повел себя странно. С загадочной улыбкой он подошел к шкафу, открыл его, порылся в среднем огромном ящике и с видом фокусника вытащил оттуда какую-то тусклую железку.

— Что это такое? — с неприязнью спросила я.

— Отмычка! — торжественно объявил он.

Этого еще не хватало! Линник собрался взламывать дверь Невзоровой. Какая прелесть! Похоже, он стремится во что бы то ни стало попасть за решетку.

— Паша, ты когда-нибудь сидел в тюрьме?

— Нет, — ответил он и с любопытством посмотрел на меня. — А что?

— А то. Поинтересуйся у Дениса, хорошо ли там.

Подумав, он сказал:

— Меня никто не заметит. Я буду очень осторожен. А ты на стреме постоишь.

Никогда не стояла на стреме и, честно говоря, не испытывала большого желания попробовать. Кажется, в случае чего надо кричать «шуба!» или что-то в этом роде. Или свистеть...

Линник стоял передо мной и, помахивая отмычкой, ждал моего решения.

— Ну вот что, Паша, — сказала я. — Сделаем так. Отмычку ты оставляешь здесь. Меня тоже. Сам едешь к Невзоровой и трезвонишь ей в дверь, пока не проснется. Ну а потом допрашиваешь с пристрастием и выясняешь, что за «злой мужчина» ее третирует. А я пока просмотрю дискеты. Договорились?

Он пожал плечами, разочарованный:

— Договорились...

Положив отмычку в ящик, Паша включил компьютер и пошел в коридор одеваться. Я вышла его проводить.

— Тоня, если на дискетах что-то важное — распечатай. У меня принтер есть. Лазерный. Умеешь им пользоваться?

— Умею.

— Без меня не уходи. Я постараюсь справиться побыстрее.

Я смотрела, как он натягивает куртку на свою ладную спортивную фигуру, и думала: какое счастье, что Невзорова живет не на первом и не на втором этаже. А то Линник с его криминальными наклонностями точно полез бы к ней через окно.

— А это тебе зачем? — встревожилась я, увидев, что он засовывает в карман небольшой ломик.

— Это? — Он слегка смутился. — Вдруг дверь заклинит? Так бывает...

— Не заклинит.

Я взяла у него ломик и положила на тумбочку. Конечно, у меня не было уверенности в том, что он не найдет на улице что-нибудь подобное и не воспользуется в преступных целях, но делать было нечего. Приходилось рисковать. Другого помощника у меня нет, а время не терпит. Надо срочно устанавливать личность убийцы, пока он не грохнул кого-то еще.

Закрыв дверь за Пашей, я достала дискеты, вернулась в комнату и села за компьютер.

***

Если я скажу, что была потрясена или ошеломлена, то это будет неправдой. Потому что в русском языке нет такого слова, чтобы описать мое истинное состояние, когда я открыла первый файл и прочитала: «N. Кукушкинс. Психология творчества».

Сердце ухнуло вниз, потом подпрыгнуло вверх и опять упало. Руки ослабли, в глазах замелькали круги и точки.

Не в силах справиться с собой, я поднялась и медленно, на подгибающихся ногах прошла на кухню. Там я покопалась во всех шкафчиках, заглянула в холодильник и нашла бутылку водки. Полную.

Уверена, что Паша — человек тонкой душевной организации — понял бы меня и простил. Вскрыв бутылку, я налила в чашку граммов пятьдесят и выпила. Затем налила еще, поменьше, и опять выпила. Мне стало легче.

Был день, за окном шла обычная жизнь. А я сидела на кухне; в квартире Паши Линника, словно на другой планете. За моей спиной была дверь, за дверью — коридор, дальше — комната, в комнате — компьютер, на экране которого я только две минуты назад видела четкие черные буквы: «N. Кукушкинс. Психология творчества. Роман». Да, кажется, было еще слово «роман».

Или все это мне лишь почудилось?

Я плеснула в чашку еще немного водки, поколебалась, но пить все же не стала. Пора было возвращаться в комнату...

Странно. Я не могла встать. Позже я поняла, что уже в тот момент знала ответ на одну из загадок этого дела. Просто не отдавала себе в этом отчет, так вроде бы говорится. А если точнее — у меня уже не хватало ни свободных чувств, ни свободных мозгов для того, чтобы все осмыслить сразу. Мне нужно было время. Хотя бы немного.

Какие-то мысли бродили в голове, но все посторонние, будто мой организм таким образом сопротивлялся нахлынувшему внезапно озарению. Так, я подумала, что не зря дала сегодня утром моему старичку в метро пять рублей. Еще подумала, что Паша пока не подъехал к дому Невзоровой и у меня в запасе есть как минимум часа три. Как я должна была использовать эти три часа — было ясно. И опять же ясно моему подсознанию, а не мне самой. Я не двигалась с места, глядя через прозрачную жидкость в бутылке на потертую клеенку кухонного стола. Разноцветные разводы на клеенке, как тест Роршаха, складывались в фигуры, навевая различные ассоциациис книгой, с птицей, с пятном крови...

Я закрыла бутылку, поставила ее в холодильник и пошла в комнату. На экране компьютера, теперь уже черном, мелькали звездочки и четыре цифры московского времени. 13 часов 25 минут. Нажав «enter», я вернула на экран текст:

N. Кукушкинс

ПСИХОЛОГИЯ ТВОРЧЕСТВА

Роман

На этот раз я справилась с волнением довольно легко. Водка успокоила меня и взбодрила. Чтобы не терять время, я, не читая пока, включила принтер, сунула в него бумагу и стала распечатывать текст десятым кеглем. Я заранее посмотрела — обе дискеты были полные, так что бумаги мне могло и не хватить. У Паши в столе я нашла только одну пачку, уже начатую.

Хорошо, что Кукушкинс был аккуратным парнем. Страницы у него были пронумерованы, пробелы между главами убраны.

Принтер жужжал, выбрасывая листы. Я стояла рядом и складывала их, проверяя на брак. На эту работу у меня ушел час. Бумаги чуть-чуть не хватило, пришлось сунуть принтеру четыре странички одного рассказа Дениса, обратной стороной. Потом я позаимствовала у Линника толстую картонную папку, положила туда пятый роман Кукушкинса «Психология творчества», папку убрала в сумку и с чистой совестью села за компьютер.

Для начала я пробежала текст глазами — сначала на первой дискете, а потом на второй. Как я и предполагала, здесь был не только роман. В конце второй дискеты я обнаружила прямое доказательство моего открытия. Не выдержав, я заплакала и вернулась к началу романа:

«Век мой кончается. Скоро начнется следующий. Я знаю, что кто бы ни встретил меня в его начале, я буду рад ему. Мне кажется, что все должно измениться. Ночь, день, солнце, я сам и кто-то еще. Но я знаю также, что никого не встречу; не увижу ночи, дня и солнца; не услышу кого-то еще. Я уйду с тем веком, который кончается...»

Это была небольшая вводная часть, написанная от лица главного героя. Дальше сразу шел непосредственно сюжет. Главный герой — известный художник — приходит к врачу-психотерапевту и, жалуясь на расстроенные нервы, начинает рассказ о своей жизни. Как это обычно бывает — с описания детства. Врач, увлекаясь его историей, вдруг обнаруживает в ней некоторые нюансы, очень похожие на те, что случались некогда в его собственной жизни. И тогда он перебивает пациента и рассказывает ему о своем детстве. Затем они расстаются, назначив день следующей встречи. И все то же самое. Рассказ пациента — рассказ врача. В какой-то момент оба рассказа сливаются в один, потом снова расходятся...

Здесь было все: любовные страдания, тайные желания и эротические видения; маленькие, но подлые поступки и нелепые длительные связи; незначительные, почему-то запавшие в память случаи; страшные сны; нравственное падение, отлично осознаваемое и тем более отвратительное; симпатии, антипатии и конфликты; поездки в другие города и страны...

Этот роман, хотя я и успела прочитать до прихода Паши всего сто пятнадцать страниц, немного отличался от прежних вещей Кукушкинса более динамичным ходом повествования. В историях обоих героев чувствовалась какая-то нервозность, нараставшая постепенно. Было ясно, что кульминация будет совершенно неожиданной и сильной.

Я сама почти дрожала от непонятного чувства, с каждой страницей волнуясь и переживая все больше. Точно так я воспринимала произведения Кукушкинса и раньше, с одной только разницей: сейчас я, возможно, была его первым читателем.

Мне уже хотелось есть, но оторваться от этого текста было невозможно. Если б не звонок в дверь, я так и просидела бы за компьютером не вставая, пока не дочитала бы роман до конца.

Прозвенел второй звонок и сразу третий. Вытащив дискету, я пошла открывать дверь.

***

Зеркало в прихожей неприятно удивило меня. Я была в нем бледная, почти белая, с белыми губами и красными пятнами на скулах. Может, это сказалось волнение от чтения Кукушкинса, а может, сделала свое дело выпитая водка. Паша мог подумать обо мне бог знает что, если б он был более внимательным. Но он прошел в квартиру стремительно, взглянув на меня лишь мельком, и тут же начал выкладывать то, что узнал от Невзоровой. Мне это было уже неинтересно — просто отпала необходимость в ее информации, — но я слушала, так как мне нужно было время, чтобы собраться с мыслями.

Вот что поведал мне Линник: он звонил в квартиру Невзоровой полчаса, пока не вышла соседка и не спросила его грозно, кто он такой и что тут вообще делает. Не успел Паша открыть рот, как соседка его узнала. Оказывается, она была страстной поклонницей авторской песни, Пашу слышала не раз и восхищалась его талантом, давно мечтала с ним познакомиться, а сейчас она просто не переживет, если он не соблаговолит зайти в ее квартиру и выпить чашечку кофе.

Паша соблаговолил. Соседка, напевая одну из его песен, радостно суетилась на кухне, варила кофе и резала что-то вкусно пахнущее; Паша тем временем набирал номер телефона Невзоровой. Раз, второй, пятый, десятый... Невзорова трубку не брала. Тогда у Паши родилась блестящая идея — через соседкину лоджию влезть в Людмилину квартиру. Соседка уж точно не смогла бы ему отказать. Так и получилось. Она лишь умоляла его сначала подкрепиться, а уж потом лезть через лоджию. Паша, как человек добрый, мольбам внял. Съев штук десять бутербродов с копченым мясом и ветчиной, выпив две чашки кофе, он надписал соседке тоненькую книжечку собственных стихов, которая вышла недавно и уже была у нее, и вышел на лоджию.

До Невзоровой отсюда было всего шага два. Или метр. А если считать в литрах... «Паша, не тяни», — сказала я, и он не стал считать расстояние от лоджии соседки до лоджии Невзоровой в литрах.

Соседка, осчастливленная, наверное, на всю жизнь появлением в ее квартире известного артиста и барда, суетясь и причитая, помогала ему. Иными словами, держала за ногу и не давала перебраться через перила. Пришлось Линнику соврать, что он опять проголодался, она помчалась доваривать борщ, и вот тогда-то он и перелез.

Хорошо, что было тепло и дверь на лоджию оказалась открыта. Войдя в комнату, Паша услышал ужасный храп, ориентируясь на него, пошел искать хозяйку и нашел — на кухне, в кресле с сексуально торчащей пружиной. В руке Невзоровой был зажат стакан, на столе стояла ополовиненная бутыль самогона, около стола — еще одна, совсем пустая. Для начала Паша решил налить и себе — немного, для порядка только. Бутылка прилипла к грязному столу, и он едва ее отодрал. Выпив сто граммов, он закрыл бутылку, спрятал ее и стал будить артистку.

На это он потратил еще минут пятнадцать. Она никак не желала просыпаться. Всхрапывала, трясла головой, мычала и стонала. Паша брызнул на нее водой прямо из-под крана, и лишь тогда она открыла глаза.

Пропущу довольно длинное описание Линника, как она его не узнавала, потом с кем-то путала, потом требовала выпить и просила отвезти ее на студию, потом настаивала, чтобы Паша позвал меня, так как ей срочно надо со мной поделиться одной жуткой тайной, потом, разумеется, зарыдала.

Паша напоил ее крепким чаем, она слегка отошла и вот тогда уже выложила ему то, за чем он приехал.

«Это был Штокман, блин», — чтоб не томить меня, сразу сказал Линник. В этом месте своего рассказа он помрачнел и тяжело вздохнул. Впрочем, на самом-то деле ничего такого преступного Штокман в отношении Невзоровой не совершил. Да, он писал какие-то повести, сам разнести их в редакции стеснялся и просил об этом Невзорову. Почему он велел ей одеваться как «бомжихе в квадрате»? Чтоб ее не узнали. Она все же артистка, хотя и не такая уж популярная. Узнают — начнут приставать, расспрашивать, и она, со своим длинным языком, конечно, разболтает первому встречному тайну Штокмана. А он писал под псевдонимом и хотел обнародовать свое настоящее имя лишь в том случае, если его произведения станут известными. Почему он выбрал в наперсницы именно Невзорову? Тут вообще все объяснялось просто. С Невзоровой он уже в течение трех лет имел любовную связь, тщательно ото всех скрываемую. Они встречались приблизительно раз в две недели, всегда у него дома, а на студии в целях конспирации только здоровались.

«Короче, — закончил Линник, — зря я съездил. Ничего существенного. Одна пена».

Выдохшись, он упал на диван и, подложив руки под голову, посмотрел на меня.

Я молчала.

Не отрывая от меня взгляда, он сел.

— Тоня, ты так выглядишь... Что произошло?

Я хотела сказать, но не нашла слов и опять промолчала.

— Тоня!

Паша забеспокоился. Подошел к компьютеру, посмотрел на мерцающий черный экран и цифры 16.40. Затем обернулся ко мне, спросил тихо:

— Тоня, что было на этих дискетах?

— Роман... — так же тихо ответила я.

— Какой роман?

— Паша... Я все поняла. Это было так просто...

— Что ты поняла?

— Что Кукушкинс... Что Кукушкинс — Миша...

И я рассказала ему все.

***

Паша плакал. Я отпаивала его водкой и плакала тоже. Вдвоем мы усидели бутылку, потом перешли на кофе. Не помню, о чем мы говорили. Конечно, про Мишу. А о чем еще — не помню. К десяти вечера мы немного пришли в себя, и Паша поехал меня провожать.

В дороге мы молчали. Я прижимала к себе сумку с последним романом Кукушкинса, то и дело проверяя, там ли папка и не выпали ли из кармана дискеты. У подъезда моего дома я попрощалась с Пашей. Он кивнул мне и ушел, как-то очень быстро растворившись в темноте.

Когда я, совершенно обессиленная, открыла дверь, в коридор вышел Петя. Он хмуро бросил мне: «Надо поговорить» — и уже собирался повернуться и пойти на кухню, как тут заметил мои опухшие от слез глаза, красные пятна на щеках и красный нос и остановился, ошарашенно глядя на меня. «Чаю поставить?» — помолчав, спросил он уже совсем другим тоном. Я отрицательно помотала головой, надела тапки и, шатаясь от горя и усталости, прошла мимо него в свою комнату.

Здесь я вытащила из сумки свое сокровище. Первая фраза романа, на которую случайно упал взгляд, заставила меня вздрогнуть: «Век мой кончается...»

Я перелистала страницы, нашла конец «Психологии творчества» и отложила роман в сторону. После этого взяла оставшиеся страницы, где было то самое доказательство моего открытия, что Кукушкинс — Миша. Две статьи. Одна о театре, про нее мне рассказывал не так давно Линник. И вторая — на обычную для Миши тему восточной религии. Треть ее уже была переведена на английский, и этой третью завершалось все, что было на обеих дискетах.

Статьи я положила в отдельную папку и убрала ее в стол. С некоторым сомнением — а стоит ли добивать себя сегодня? — легла и открыла роман на сто пятнадцатой странице. В тот момент, когда Линник позвонил в дверь, я начала читать воспоминания врача о его тете, которая вышла замуж за бедного музыканта. Сейчас я продолжила с того же места.

Итак, этот музыкант, такой красивый и такой нежный с виду, постепенно сходил с ума. Несчастная женщина с ужасом наблюдала, как он ест мух и мяукает в унисон с кошкой; ежедневно ходит по-большому возле крыльца ровно в девять часов вечера, за десять минут до этого начиная нервно поглядывать на часы; через лес, не по тропе, а напролом, идет к озеру и подолгу смотрит в его черную глубокую воду и возвращается домой с тихой песней...

Страдания женщины, жены музыканта, и шизофрению самого музыканта Кукушкинс описывал несколько ироническим тоном, что наверняка меня бы прежде удивило. Прежде, но только не теперь. Все тайное становилось явным. Мне было очень больно, слезы уже лились сами собой, но я продолжала читать...

Я уснула на рассвете, прямо в одежде, уронив голову на последнюю страницу романа. Мне ничего не снилось.

Помню только сплошной мрак, едва мерцающий, как потухший экран компьютера, и больше ничего.

Уже утром, когда Петя пришел будить меня, я долго не могла проснуться. А проснувшись, вцепилась в него и, рискуя опять опоздать на работу, стала рассказывать о своем расследовании. Надо было сделать это раньше. Петя всегда понимал меня. Вот и сейчас он сидел на краю моей кровати, обняв меня, и молча внимательно слушал сбивчивый рассказ о Мише и Веронике; о стихах в тетрадке; о Пульсе; о Сахарове; о посещении издательства «Корма»; о Невзоровой; о преступлении и преступнике; о последнем романе Кукушкинса и, наконец, о том, что Кукушкинс — это наш Миша...

Я не сказала Пете только имя убийцы. Сначала я должна была убедиться, что не ошибаюсь. Это очень важно — не ошибиться в таком вопросе...

Два часа тяжелого утреннего сна не принесли облегчения. Как и вчера, глаза мои болели и слезились, виски ломило, все тело тоже. Не помог мне душ, не помог и большой стакан крепкого кофе. Лишь одна мысль немного поддерживала: завтра мы заканчиваем съемки. «И ты увольняешься?» — то ли спросил, то ли констатировал Петя. «Да», — твердо сказала я.

Миша... Теперь мне было ясно, почему он, такой тонкий, все на свете понимающий, не любил, когда мы в его присутствии устраивали дебаты на тему творчества Кукушкинса. Пожимал плечами, морщился, старался уйти... Миша... Наверное, мы уже никогда не узнаем историю возникновения его странного псевдонима. Есть у меня такая идея, что он имел в виду свои брошенные на произвол судьбы романы, но так ли это на самом деле? Могла бы, я думаю, знать правду Вероника, только где сейчас она... Там, где Миша. Там, где наш прекрасный гений Кукушкинс...

Я поймала себя на том, что щеки мои снова стали мокрыми от слез. И еще — что я стою на эскалаторе, быстро несущем меня вверх. И еще... Что сейчас я оплакивала не только Кукушкинса, чей последний роман лежал в моей сумке, не только Веронику, чьи последние строчки были посвящены все-таки мне, но и всех прочих жертв убийцы — Мадам, Саврасова, Линника, Дениса, себя...

Надо заканчивать эту историю. Пусть начнется новая жизнь, где не будет преступлений и не будет потерь. Завтра я съезжу в больницу к Мадам, потом поговорю с оперативником Сахаровым, и мы поставим точку.

Завтра. Это случится завтра.

Глава двадцать третья

— Завтра! — сказал Вадя в ответ на вопрос Гали, когда мы отпразднуем окончание съемок.

— Где собираемся? — смачно откусывая половину яблока, спросил Денис.

— Можно у меня, — предложила Невзорова, свеженькая как огурчик, несмотря на вчерашние возлияния.

— Отлично! — подвел итог Вадя. — Собираемся у Людмилы. Явка к семнадцати часам. Прошу не опаздывать.

И мы начали работать. Как ни странно, обошлось без ссор и скандалов. Сладков, необычно покладистый и умиротворенный, делал все как надо. Даже я его не раздражала. Мне всегда казалось, что он из тех мужчин, кому необходимо жениться. Возможно, я была права. Свадьба состоялась только вчера, а новоявленная супруга уже обезвредила Сладкова. За день она дважды заходила в павильон, суровым взором осматривала всех и, зачем-то погрозив мужу толстым красным пальцем, исчезала. Он провожал ее счастливой улыбкой...

Вся группа умиленно поглядывала на Сладкова. Молодожен млел под этими взглядами. Невзорова, как многие артистки, порывистая и сентиментальная, улучила момент, подбежала к нему и чмокнула в щеку. От неожиданности Сладков покраснел, отошел в тень и там громко сопел, пока режиссеру вновь не понадобилась его кастрюля с дымом.

Все это было бы прекрасно, если б не одно обстоятельство: мне хотелось умереть. Депрессия, подбиравшаяся ко мне все последние дни и ночи, наконец овладела мной. Я машинально исполняла свои обязанности, не переставая думать обо всем, что случилось. При этом ничего дельного мне в голову не приходило. Одна фраза, мелодраматическая и мне, в общем, несвойственная, крутилась постоянно: «Какая трагедия... Какая трагедия...» Как попугай повторяла я про себя эти слова, но вдруг почувствовала, что слезы опять близко, и взяла себя в руки. Приложенные усилия не пропали даром. Когда Вадя, обладавший чувствительностью компаса, подошел ко мне и шепотом спросил, чем я так расстроена и все ли из моих знакомых живы, я сумела криво улыбнуться ему и ответить, что пока живы все, а вот что будет дальше — предсказать не могу. Вадя всполошенно посмотрел на меня и расспросы прекратил.

В перерыве ко мне подошел Денис и предложил пойти в кафе. Я согласилась. Конечно же, за нами увязалась Невзорова. А за Невзоровой увязался Пульс, вид у которого сегодня был такой подавленный, что я сразу поняла — он уже знает о смерти Вероники.

Вчетвером мы заняли весь столик. У меня аппетита не было, и я пила кофе. Чашку за чашкой. Пульс тоже. Зато Денис ел за роту солдат, а Невзорова трещала без умолку. Их хорошее настроение немного действовало мне на нервы. На секунду я встретилась взглядом с Пульсом и поняла, что он чувствует то же самое. Это сблизило нас. Думаю, ненадолго.

— Тоня, смотри на мир веселее! — глупо воскликнула Людмила, поднимая, как бокал с шампанским, стакан с

компотом. — Завтра мы празднуем первый день свободы! Между прочим, Денис, меня пригласил Валериани. Очень милая ролька. Две страницы текста и немая сцена в конце картины.

— Поздравляю... — с набитым ртом сказал Денис.

— Спасибо!

Невзорова ликовала еще минут пять, раздражая меня и Пульса, а потом увидела в очереди знакомых и убежала к ним. Тут поднялся и Пульс. Путанно объяснив, что ему нужно ехать в какой-то народный театр, он попрощался с нами и ушел. Мы остались с Денисом вдвоем.

Он отставил в сторону третью пустую тарелку, допил кофе и откинулся на спинку стула, с легкой улыбкой посмотрев по сторонам, а затем на меня. Под этим взглядом я чувствовала себя неуютно. Я и без зеркала знала, что выгляжу просто отвратительно. На моем лице явственно отразились вчерашние страдания и бессонная ночь. Бледность, красные пятна и мутный, нездоровый блеск глаз никого не украшают...

— Я должен тебе девятнадцать рублей, — сказал Денис.

— Восемнадцать, — мрачно ответила я. — Ты опять посчитал трамвайный билет.

— Да? Ну пусть восемнадцать...

— Только не говори мне, что вернешь долг бутылкой водки.

— А бутылка вина тебя устроит? Сегодня вечером, у меня дома?

Это было так неожиданно, что я не сразу ответила. Еще совсем недавно подобное предложение от Дениса я приняла бы с восторгом, только о нем бы и думала и замучила бы Петю требованиями срочно купить мне вечернее платье от Кардена. Сегодня я была слишком разбита и морально раздавлена. И я не могла сказать «да».

— Нет. То есть... Денис, может быть, завтра?

Конечно, он не забыл, что завтра мы празднуем окончание съемок. И конечно, не собирался лишать себя светского общества из-за моей персоны. Вместо ответа он молча ждал, когда я передумаю.

Я тоже молчала. Я действительно очень устала. Сейчас был всего лишь полдень, до конца смены оставалось целых пять часов, и пока я не представляла себе, как смогу выдержать эти долгие пять часов в тяжелой духоте ярко освещенного павильона.

— Денис...

Чуть приподняв одну бровь, он в упор смотрел на меня. Но я не могла сказать «да»...

— Денис, только давай поедем на такси...

— Естественно, на такси, — кивнул он. — Я зайду за тобой.

И Денис ушел. Сегодня всю вторую половину дня он снимается у Михалева.

Вздохнув, я прошла к стойке, взяла еще чашку кофе и снова села за стол. У меня было еще минут десять, чтобы все обдумать. Начала я, по обыкновению, с самокритики. Все же нет в моем характере настоящей твердости. На моем месте какая-нибудь героиня любовного романа без царя в голове добилась бы того, чтобы перенести свидание на другой день, а меня даже уговаривать не пришлось. Денис просто сидел и смотрел на меня, и я расплавилась под его взглядом, как зеленая восьмиклассница... И я все-таки сказала «да»! Но, с другой Стороны, зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? Что с того, что я устала и едва держусь на ногах? Отосплюсь в среду. Петя не станет возражать, если я отдохну несколько дней перед подготовкой к сессии.

— Тоня!

Боже, опять Невзорова. Бежит ко мне через все кафе с таким радостным выражением лица, словно мы с ней расстались лет десять назад и с тех пор ни разу не виделись.

— Тоня, Валериани меня утвердил! Я так счастлива! Мы едем в Грецию, представляешь?

— У тебя же роль на две страницы.

— Зато действие там происходит на острове Лесбос в Эгейском море! О-о-о, Эгейское море!.. Одно только меня расстраивает...

— Что?

— Денис сказал, что на Лесбосе живут одни девицы.

— Это давно было, — успокоила я Людмилу. — Сейчас там и мужчины есть.

— Правда? Как хорошо! О-о-о, эти греческие мужчины...

Невзорова прикрыла глаза и застонала сквозь зубы.

Можно подумать, она когда-нибудь видела греческих мужчин живьем. На календаре — очень может быть. У нее висит один такой в туалете...

— Тонь, что тебе привезти в подарок?

— Портрет Сафо, — сказала я и встала. — Все, Люда, пора. Перерыв закончился две минуты назад.

***

Денис зашел за мной без пятнадцати пять. Мы уже заканчивали — остался один дубль с Саврасовым.

Саврасов явился на студию после первого перерыва и сразу подошел ко мне. Шепотом сообщил, что навещал Мадам, она чувствует себя неплохо, посылала мне привет и просила зайти. Во время второго перерыва Саврасов было повлек меня к нашей скамеечке, но я вежливо высвободила руку и сказала, что сейчас не могу с ним разговаривать, поскольку мне надо собраться с мыслями. Он ничего не понял, да, собственно, довольно трудно было понять, что я имею в виду. Будь у меня побольше времени, я придумала бы более приличную отговорку. Однако сейчас мне действительно нельзя было с ним говорить — от усталости я плохо контролировала себя и, значит, вполне могла сказать что-либо лишнее.

Разумеется, Невзорова не позволила Саврасову заскучать. Она засыпала его рассказами о Греции, где никогда прежде не бывала, затем близко к тексту передала один из мифов о Геракле, дважды спутав его — сначала с Ахиллесом, а потом и вообще с Гефестом, затем принялась восхищаться Валериани, что было нетактично по отношению к Ваде, который стоял неподалеку и все слышал. Одно хорошо: сегодня Невзорова была совсем не расположена плакать.

Когда пришел Денис, вся группа, за исключением меня и Саврасова, пребывала в состоянии эйфории. Предпоследний рабочий день удался, все работали слаженно, дорогой пленки истратили не много, к тому же пронесся слух о какой-то невероятной премии.

Пока все возбужденно обсуждали последнюю новость, я потихоньку выскользнула из павильона вслед за Денисом. Нашего ухода никто не заметил.

— Дилижанс уже ждет, — сказал Денис, когда мы шли по коридору. — И счетчик у него включен. Так что поторопимся, мадемуазель.

Мы поторопились. Дилижанс — желтое такси с пятнами краски на боках — стоял между двумя навороченными иномарками, одна из которых принадлежала Валериани. Рыжий водитель, лениво развалясь на сиденье, покуривал, выпуская прямую как стрела струю дыма в открытое окошко. Увидев нас, он выкинул окурок, угодив прямо на капот валериановской тачки, и взялся за руль. Мы сели на заднее сиденье, и он рванул с места. Наверное, хотел продемонстрировать свое мастерство. Вот чего не люблю в водителях. Вечно им надо покрасоваться, а в результате — аварии, а то и катастрофы. Я это знаю не понаслышке. Мой отец погиб именно так. Несся на полной скорости по шоссе, рядом сидела его очередная пассия, на повороте под мост круто вывернул руль и — врезался в две только что столкнувшиеся машины. Пассия вылетела через лобовое стекло и отделалась легким испугом, а машина вместе с отцом разбилась вдребезги.

Так что я попросила нашего водителя ехать помедленнее. Он кивнул с важным видом и сбросил скорость. Первые минут пять мы ехали в блаженной тишине, потом водитель в зеркальце стал напряженно всматриваться в Дениса, узнал его, страшно обрадовался и тут же привязался к нему с вопросами. Денис, давно привыкший к такому вниманию, был терпелив, вежлив и благожелателен.

Я не прислушивалась к их разговору. Где-то в середине пути меня разморило, и я задремала. В тяжелом полусне мелькали лица Миши, Мадам, старичка из метро и Оникса Сахарова. Оникс смеялся и показывал мне раскрытую тетрадку со стихами Вероники. Потом я провалилась в настоящий глубокий, как озеро Байкал, сон. Денис с трудом вернул меня к жизни, когда такси остановилось у его подъезда.

— Да что с тобой сегодня? — спросил он удивленно и как будто с недовольством.

— Просто устала... — пробормотала я, еще не придя в себя. — Я же говорила, лучше завтра...

На это он ничего не ответил. Мы поднялись на седьмой этаж, причем часть пути я проехала на лифте, а часть на Денисе. В одной руке он тащил пакет с вином и продуктами, на другой повисла я.

Только на кухне, при электрическом желтом уютном свете, мне стало легче. Я мешком свалилась на табурет и слабым голосом попросила кофе. «Вино будешь пить», — ворчливо сказал Денис, вручая мне пакет.

Начало свидания нельзя было назвать удачным. Мы были на разных полюсах. Меня одолевала депрессия, а Денис пребывал в прекрасном настроении, хотя, кажется, уже опасался, что я его испорчу.

— Надо было Невзорову пригласить, — вздохнула я и, снова не получив ответа, принялась распаковывать пакет.

Денис мыл посуду. Минут за десять мы справились, затем вместе накрыли на стол.

Три огромные бутылки вина, фрукты, шоколад, бананы, всякая закуска — Денис позаботился обо всем. И только я подумала, что, возможно, мне захочется выкурить сигаретку, как он вышел в коридор, пошуршал там и вернулся с блоком «Кэмел».

Я с удовольствием закурила.

— Твое здоровье, — сказал Денис, приподнимая бокал.

— Спасибо...

Он выпил вино залпом, как водку. И — по привычке, наверное — сразу закусил шоколадкой.

Я подумала и тоже осушила свой бокал. В некоторых случаях алкоголь действует как лекарство. Сейчас был именно такой случай.

— Слабоватое, — определил Денис и быстро налил по второму бокалу.

Мы опять выпили. Состояние мое заметно улучшилось, но руки все равно дрожали. Я сунула их между коленей, чтобы унять эту противную дрожь.

Денис мимолетно улыбнулся, заметив мои манипуляции. Потом снова наполнил бокалы и поставил пустую бутылку на пол.

— Ну, Холмс, как продвигается расследование?

Я отпила один глоток, чтобы распробовать вкус. Хорошее вино. Похоже на то, что мы пили в тот вечер, когда я последний раз видела Мишу.

— Расследование? Оно закончилось, Ватсон.

Денис с удивлением посмотрел на меня. Насчет расследования он пошутил, а я ответила совершенно серьезно. Поняв это, он покачал головой, усмехнулся:

— Да? И кто же убийца?

— У меня пока нет улик, — сказала я, — но будут. Я уверена, что не ошибаюсь. Хоть и получается, как в книжке: убийцей оказался тот, кто не вызывал никаких подозрений...

— Да о ком ты говоришь, черт возьми? — рассердился Денис. — Кто оказался убийцей?

Я молчала. Было очень тяжело, просто невыносимо сказать то, что я собиралась. Однако я уже по уши влезла в это дело и отступать было поздно. Да и некуда.

— Федя Менро... — наконец произнесла я.

***

Пауза слишком затянулась. Денис курил вторую подряд сигарету. Я пила вино и ела яблоки и шоколад.

Молчание не тяготило меня. Сдав Менро со всеми потрохами, я почувствовала значительное облегчение. Словно вброд перешла бурный широкий поток и даже ни разу не упала.

Денис был мрачен. Я таки испортила ему настроение. Он, по всей видимости, никак не мог представить себе Федю Менро безжалостным убийцей. Как и я, он предпочитал видеть в этой роли кого-нибудь другого — Пульса, например, или Штокмана.

Он подтвердил мою догадку, внезапно спросив:

— А почему не Пульс?

— Потому что у Пульса — алиби, — объяснила я. — Он не мог убить Мишу. В тот вечер он встретился с одной особой, погулял с ней, а потом сразу поехал домой. Его видела в троллейбусе артистка из народного театра, в котором он иногда играет.

— А Менро вообще ушел раньше всех. По телевизору должны были показывать сюжет с отрывком из его спектакля...

— Знаю. Этот сюжет действительно показывали, только Менро его не видел. Его не было дома в это время. К нему приехал дядя из Ростова и до половины третьего ночи просидел у соседки с чемоданами, поджидая Федю.

— Это еще ни о чем не говорит. — Денис открыл вторую бутылку и разлил вино по бокалам. — Тоня, ты сама сказала, что у тебя нет улик. Почему же ты решила, что убийца — Федор?

— Все очень просто. Есть мотив, есть факты. С самого начала, когда я подозревала Пульса, я поговорила о нем с Линником. Ничего интересного о Пульсе он мне не рассказал, зато мимоходом упомянул Менро. Так вот, факт первый: Менро был страшно влюблен в Ларису, Мишину бывшую жену. Четыре года он за ней ухаживал, а она вдруг вышла замуж за Мишу, с которым к тому моменту была знакома всего несколько месяцев. Менро был в бешенстве. И сказал, что убьет Мишу!

— Мало ли что говорится в таких случаях... Но я не знал о том, что Лариса так нравилась Менро...

— Еще как нравилась. Теперь факт второй. Ты видел Мишин последний спектакль в Театре на Малой Бронной?

— Видел.

— Эту роль сначала предложили Менро. А потом, когда он уже репетировал, передали Мише.

— Ничего не понимаю... Менро никак не подходит для этой роли.

— Вот и режиссер пришел к такому же выводу. Только не сразу. И последнее: помнишь ту неприятную историю с изнасилованием?

— Восемь лет назад? Помню, конечно. Меня следователь об этом спрашивал.

— Так вот, с девицей переспал Менро. Был пьян, ничего не соображал... Ну, ты лучше меня знаешь, как это бывает...

— Отчего же я знаю лучше? — обиделся Денис. — Я никогда никого не насиловал.

— Я не об этом.

— А о чем?

Я взглядом показала на ряд светлых пустых бутылок. На боку каждой сейчас поблескивало маленькое солнце — отражение кухонной лампы.

Денис понял меня, вздохнул:

— Ладно, пусть так. Но какая связь между убийством Миши и той идиотской историей восьмилетней давности?

— Самая прямая. Миша знал, кто виноват. И ему совсем не нравилось, что вместо настоящего насильника подозревали тебя и Штокмана. Он давно хотел разоблачить Менро, только тот уговаривал его не делать этого. Видимо, в какой-то момент Миша твердо решил открыть правду, и тогда Менро...

— Погоди, Тоня. Откуда ты взяла, что Миша знал, кто виноват?

— Мне сказал об этом сам Миша.

— Не верю! — решительно отрезал Денис. — Он не мог тебе этого сказать.

— Не веришь?

— Нет.

— И правильно делаешь. Потому что мне сказал об этом не Миша, а Кукушкинс, что, в общем, одно и то же...

***

На такое заявление я бы хотела увидеть более бурную реакцию. Но Денис только улыбнулся.

— Ты знал об этом! — догадалась я.

— О чем?

— О том, что Кукушкинс — Миша.

— Сложный вопрос...

— Не сложнее любого другого.

— Ну ладно. Да, я знал об этом. Получилось совершенно случайно: мы выпили, у меня разболелась голова, и я пошел в комнату полежать на диване. Я часто так делаю. Там, в этой комнате, у него стоит компьютер. В тот раз он был включен и нервировал меня — на экране мигали звезды, а в середине крутился большой белый полумесяц. Я встал, чтобы выключить его, но потом решил поиграть. Стал искать игры (это было года три назад, у меня самого компьютера еще не было, поэтому я не очень хорошо умел обращаться с этой техникой), пощелкал мышью и наткнулся на файл «SUKA». Будь название другое, я бы и не подумал туда влезть, но мне стало интересно: Миша редко употреблял неприличные слова, не любил, когда при нем кто-то ругался, а тут... Что долго объяснять, ты понимаешь, о чем я...

— Понимаю, — кивнула я. — И я бы удивилась, если б увидела у Миши в компьютере слово «сука».

— Короче говоря, я открыл этот файл. Это был первый роман Кукушкинса «Биография суки». К тому времени он уже вышел, о нем везде говорили, спорили... Можешь себе представить мое изумление, когда я понял, кто на самом деле этот таинственный Кукушкинс?

— Могу...

— Я пробежал глазами текст, убедился, что это именно тот роман, потом встал и пошел на кухню. Миша сидел там и пил в полном одиночестве — его подружка пошла то ли за хлебом, то ли за лимонадом... Я не стал ничего объяснять. Просто спросил: «Кукушкинс — это ты?» Он впал в такую ярость, что я даже испугался. Не за себя, за него. Он побледнел, глаза стали белые... Так ведь и до инфаркта недалеко... Я говорю: «Миша, держи себя в руках. Ничего страшного не произошло. Я никому не скажу». Вот тут уже пришлось объяснить, как я все узнал...

— И что он тебе на это ответил?

— На это он ответил, что свернет мне шею, если я проболтаюсь. Ты бы видела его в тот момент — сразу поняла бы, что он не шутил. Ангел... Ваша теплая компания — ты, Саврасов, моя бабка — плохо его знала. Вы придумали себе образ идеального героя и прилепили его к Мише... А он не был таким.

— Был, — твердо сказала я.

Денис махнул рукой:

— Ладно, Тоня, теперь твоя очередь рассказывать. Каким образом тебе удалось идентифицировать Мишу с Кукушкинсом?

— Я была знакома с женщиной, которая носила его романы в «Корму». Она работала наборщицей в издательстве «Манго-пресс», там и распечатывала Мишины произведения... У него же принтера не было.

— Понятно... — задумчиво произнес Денис.

— Нет, Денис, тебе непонятно. Эту женщину тоже убили. Я сама обнаружила ее труп. Сначала очень испугалась, а потом решила поискать в комнате — думала, может, найду какую-то важную улику... И нашла. Две дискеты в конверте. Помнишь, я тебя спрашивала, можно ли поработать на твоем компьютере?

— Он сломался, — мрачно ответил Денис. — Мастер, гад, до сих пор так и не пришел.

— Ты посоветовал мне обратиться к Паше Линнику. Я так и сделала. И как только открыла первую дискету...

Все, что я пережила вчера, вновь вспыхнуло в душе, как обожгло. Даже сердце сбилось с ритма. Я вытащила из пачки сигарету и закурила. Руки опять дрожали.

— Что там было? — поторопил меня Денис.

— Последний, пятый роман Кукушкинса. Называется «Психология творчества». А на второй дискете еще две статьи. Одна о театре, другая — на тему восточной религии. Дхармы и прочее. И эти статьи были подписаны настоящей Мишиной фамилией. Нетрудно было догадаться...

— Кому ты говорила об этом?

— Паше Линнику и моему брату. И тебе.

Денис вздохнул.

— А по радио еще не успела объявить?

— Если у меня будет возможность — объявлю и по радио.

— Народ должен знать своих героев? — улыбнулся Денис.

— Именно так.

Я чувствовала, что начинаю раздражать Дениса. Я и сама себя сейчас раздражала. Мое болезненное, какое-то лихорадочное состояние вернулось; эмоции, которые я не смогла бы в этот момент определить и которые уже бушевали во мне, мешали мыслить спокойно и четко; тормоза вообще отсутствовали. Был миг — к счастью, промелькнувший только, — когда я вдруг подумала, что вот так можно и с ума сойти. Но это в мои планы пока не входило.

Денис не смотрел на меня. Как и я полчаса назад, он пил вино и ел шоколад. Когда и вторая бутылка опустела, он открыл третью, налил себе одному, так как у меня был еще почти полный бокал, и снова выпил залпом. По его лицу я поняла, что он глубоко сожалеет, что к вину не взял и водки, и в этом тоже почему-то сейчас винит меня. Искоса бросив на меня недовольный взгляд, он встал, подошел к холодильнику, открыл дверцу и, склонившись, долго обозревал все содержимое. Я была уверена, что он надеется найти водку, а также была уверена, что он ее не найдет. Так и получилось. Он с силой захлопнул дверцу холодильника и сел на место. Потом опять встал, вышел в коридор и поше-буршал там своей кожаной курткой. И опять же я знала, что он делает: роется в своих карманах, пересчитывает деньги.

— Денис! — позвала я.

— А! — отозвался он. И по этому короткому «А!» я догадалась, что деньги он нашел и на водку их хватит.

— Денис, давай сходим за водкой попозже. Хорошо?

— Хорошо, — пробурчал он, возвращаясь. — Я не собирался пить, но ты своими разговорами меня провоцируешь.

Вот так. Теперь я виновата и в том, что он хочет выпить.

— Вернемся к Менро?

Он скривился, но кивнул:

— Вернемся.

— Я убедила тебя, что преступник — он?

— Не совсем.

— Тогда я предоставлю тебе последнее доказательство.

Я сходила в коридор за сумкой, вынула и положила на стол большую картонную папку. В глазах Дениса наконец я увидела неподдельный интерес.

— Что это?

— Это тот самый роман Кукушкинса «Психология творчества». Здесь, на девяносто девятой странице... Сейчас, погоди...

Я пролистала страницы и нашла девяносто девятую.

— Вот! Читай!

Пальцем я ткнула в верхний абзац, и Денис послушно склонился над рукописью. Через полминуты он поднял на меня глаза.

— «Черные кудрявые волосы и черные глаза»..: Ну и что? Какое же это доказательство?

— Ну как же, Денис! Ты невнимательно прочитал. А, ладно... Я перескажу тебе своими словами, так быстрей. Врач вспоминает рассказ одной из своих многочисленных племянниц. Однажды на вечеринке она перепила, уснула где-то в саду, а утром обнаружила себя совершенно обнаженной, лежащей в развратной позе на надувном матрасе, который мирно плавал в зацветшем пруду. Она точно помнила, что, когда гуляла по саду, а потом падала под дерево, на ней было платье. Это платье она без посторонней помощи расстегнуть не могла — у него были крючки на спине. Вывод: кто-то помог ей это сделать. Но с какой целью? Ответ напрашивался сам собой.

Конечно, дамочка уже не была девственницей, однако ее воспитали как настоящую леди и она не собиралась попустительствовать грязному насильнику. Путем исключения (здесь, кстати, очень интересно описываются хозяева и гости вечеринки — с точки зрения этой злосчастной племянницы) она все-таки находит преступника, сорвавшего с нее одежду и пустившего в плавание на надувном матрасе. Им оказывается молодой человек, виолончелист, по случаю затесавшийся на вечеринку. У него черные кудрявые волосы и черные глаза; он румян и весел; в течение вечера она постоянно ловила на себе его взор, полный похоти. Самая неприятная деталь в костюме молодого человека врезалась ей в память и вызвала особенную досаду: из кармана его брюк торчала часть кружевного бюстгальтера. Не важно, выпустил он эту часть умышленно или нечаянно. Не важно также, чей это был бюстгальтер. Даму такие подробности уже не волновали. Она испытывала к виолончелисту непреодолимое отвращение и имела твердое намерение вывести его на чистую воду. Последняя фраза, Денис, там очень интересно написана. Вроде тонкого каламбура с матрасом в зацветшем пруду... То есть преступника выводит на чистую воду дама, которую он пустил поплавать в воду грязную и вонючую. Понимаешь?

— Тоня, сейчас не время разбирать особенности творчества Кукушкинса. Ты говорила о доказательстве вины Менро. Что конкретно ты имела в виду? Поясни. Я что-то никак не могу уразуметь...

— Этот эпизод в романе почти копирует ситуацию, которая произошла восемь лет назад, — терпеливо пояснила я. — И насильник, которого автор описывает, не случайно — я в этом убеждена — имеет внешнее сходство с Федором. Так Миша намекает на то, что ему все известно.

Денис помолчал.

— Конечно, и это не доказательство... — медленно произнес он. — Хотя я начинаю приходить к выводу, что ты все же права. Один факт ничего не стоит, но когда их несколько...

— Наконец-то ты понял!

— Знаешь, Тоня, я припоминаю такой случай... — постепенно все больше возбуждаясь, заговорил Денис. — Была какая-то большая пьянка. Где, когда — сейчас не припомню. Но там был Миша и был Менро. Еще незнакомые люди. Может быть, Линник. Или нет, не Линник. Другой бард, из новых. И вот вроде бы уже ночью Менро как-то утих — я удивился, это я помню хорошо, потому что Менро никогда не утихает, а бушует и пенится, пока не упадет замертво, хотя и это с ним редко бывает, — в общем, Менро утих и посмотрел на Мишу. Долго смотрел и молчал. А потом вдруг сказал: «Миша, почему у тебя все на свете получается? Вот у меня — ничего не получается, а у тебя — все». Миша усмехнулся. Я как сейчас вижу его усмешку — сквозь клубы дыма от сигарет. Он усмехнулся и ответил: «Федя, у меня не получается главное, — тут Миша кивнул на бутылку водки, которая стояла на столе, — у меня не получается отказаться от этого». Менро только рукой махнул. Мол, не в этом же дело. И все. Но теперь я понимаю, о чем ты, Тоня... Мотив — зависть?

Денис резко встал, подошел к окну. После короткой паузы он продолжил. Речь его, такая быстрая и сбивчивая, снова стала спокойной:

— Зависть... Мне знакомо это чувство. Недомолвки, полунамеки... И чувствуешь, как ты отделяешься от остальных, будто переходишь в другой мир... Ты бывала когда-нибудь в этом мире? — со странной улыбкой спросил Денис, словно и не ожидая ответа.

Я отрицательно покачала головой, зная, что он видит мое отражение в оконном стекле.

— А я там был. Там лучше. Не так, как здесь. Здесь очень плохо. Здесь все очень быстро меняется. Только что была невообразимая красота — и вдруг сплошное уродство. И не можешь сообразить, в чем дело. Ведь вроде бы все осталось по-прежнему, а смысл — иной. Вместо красоты — уродство. Если бы ты могла меня понять...

— Отчего же... Я могу. Светлый Лик — ты об этом говоришь?

Денис вздрогнул. Глядя в заоконный полумрак, он пожал плечами. Потом усмехнулся. Но так ничего и не сказал.

— Светлый Лик, который превращается в урода, — уточнила я. — Из Мишиного романа «Три дня в апреле». Неужели ты забыл?

Он молчал.

— Выпей вина, Денис...

— Да, спасибо, — как-то отрешенно произнес Денис, поворачиваясь и принимая у меня из рук бокал с вином. В его красивых глазах на секунду мелькнул тот заоконный полумрак, даже с отблеском уличного фонаря. — Ах, Менро... Но почему же все-таки Менро?

— Ты опять сомневаешься?

— Да не сомневаюсь я, Тоня, я уже ни в чем не сомневаюсь.

Он вдруг улыбнулся, подмигнул мне и залихватски, по-гусарски опрокинул бокал, одним махом заглатывая все его содержимое. Затем мельком посмотрел на бутылку. Там уже ничего не было. Тогда Денис поставил бокал в раковину.

— Зависть, — все с той же улыбкой сказал он, — это очень сильное чувство. Сильнее не бывает.

На меня внезапно навалилась смертельная усталость. Я на миг прикрыла глаза. Уверена, что в этот миг я крепко и тяжело уснула. Но когда, сморгнув, я снова очнулась — сна уже как не бывало. А вот усталость была.

— Ты поделилась с оперативником своими догадками насчет Менро?

Я кивнула.

— Ну и правильно. Пора и ему пошевелить мозгами.

Денис сел, расслабленно привалился спиной к стене.

Улыбка то пропадала, то снова появлялась на его губах. Кажется, он думал о чем-то приятном... В этот момент я почти завидовала ему.

— Ну что ж. Отличная работа, Холмс!

— Я-то, может, и Холмс... — тихо сказала я. — Да вот только ты не Ватсон.

— Что?

Он посмотрел мне в глаза, и от этого взгляда мне стало холодно. «Прямо Снежная королева какая-то», — с мрачной усмешкой подумала я...

— Что? — повторил он еле слышным шепотом.

— Ведь это ты их убил, Денис. Ты.

Глава двадцать четвертая

Часы показывали половину седьмого. Сахаров начал замерзать. Хотя погода стояла на редкость теплая, даже несмотря на прохладный несильный ветер и сгущающиеся сумерки. Но он гулял возле Тониного дома уже больше часа, приехав загодя, чтобы не упустить ее, если съемки вдруг закончатся раньше пяти.

Минут двадцать назад мимо него прошел Петя — оперативник узнал его по фотографии, которую видел за стеклом серванта у Мадам. Петя был похож на сестру и одновременно похож на отца. Фотографию отца, Павла, Сахарову показывала сама Мадам.

Поборов искушение пойти вслед за Петей, представиться и подождать Тоню в тепле, с чашкой горячего чая, Сахаров прошел до соседнего дома, то и дело поглядывая на дорогу, вернулся и снова принялся нарезать круги по двору.

Уставший, раздраженный, он вдобавок к этому находился сейчас в крайне подавленном настроении. То, что он только подозревал — и сам себе не верил, и сам над собой смеялся, — вдруг оказалось правдой. Осознавать это было мучительно. Теперь ему казалось, что он мог предотвратить преступление. Он отлично понимал, что это лишь ощущение, не более того, и все же образ Миши, словно тень отца Гамлета, уже несколько часов преследовал его неотступно. Дело в том, что Ониксу уже было известно, кто скрывался под псевдонимом Кукушкинс.

Сегодня с утра он съездил к Тамаре — бывшей пассии Зобина, главного редактора «Кормы». Тамара, как он и ожидал, никакого списка по просьбе Бориса Ильича составлять не стала. Сахаров с трудом уговорил ее все же сделать это. Битый час она хмурилась, кусала авторучку, курила сигарету за сигаретой, но список тех, кто четыре года назад был у нее в течение трех первых дней нового года, составила. При этом поклялась, что не знает, кто забыл рукопись у нее на столе, и не может даже предположить. Но Сахарову это было и не нужно. Среди двадцати четырех имен и фамилий он сразу выделил номер двенадцать — Михаила Михайловского.

Затем он поехал в больницу к Мадам. Она была бледна и слаба, но чувствовала себя уже неплохо; с тревогой осведомилась о Тоне и ее расследовании. Как мог, Оникс успокоил ее. И вот тут услышал то, ради чего ему бы стоило поговорить с ней прежде — отставив в сторону амбиции и детскую склонность к догадкам. Оказывается, Мадам знала, что Кукушкинс — это Миша. Несколько месяцев назад, в конце лета, он неожиданно пришел к ней под вечер совершенно пьяный. Раньше она никогда не видала его таким и, естественно, была ошеломлена. Миша едва стоял на ногах. Она приготовила ему чай с настоями целебных трав и попыталась уложить спать, чему он решительно воспротивился. Он сидел на кухне, занимая своей огромной фигурой почти все помещение, пил чай и рассказывал о новой статье, посвященной древней малоизвестной легенде о рождении Будды. Именно в этой легенде, считал Миша, заключается истинный смысл буддизма, а также некоторых параллельных течений.

Он прервал свой увлекательный рассказ, когда пришел Саврасов — запланированный гость. Саврасов, как и Мадам, был неприятно поражен состоянием племянника. Высказав ему все, что полагается в таких случаях, он предложил ему уйти. Мадам протестовала, однако Миша все равно встал и пошел в коридор. И там, пытаясь надеть ботинки, он произнес фразу, которая запомнилась поначалу как красивая бессмыслица: «Прочь, прошу, Светлый Лик, иди... Вот твоя дорога...»

Саврасов тоже надел ботинки и вышел с Мишей, собираясь посадить его на такси и проследить, чтобы он поехал домой.

Вот и все. Ничего особенного вроде бы не произошло. Но некоторое время спустя, совсем недавно, был издан четвертый роман Кукушкинса «Три дня в апреле», где Мадам, к своему изумлению, обнаружила ту Мишину фразу — слово в слово. Он не мог знать ее, если сам же и не придумал. В «Корму», как узнал позже Саврасов, рукопись этого романа попала лишь в ноябре, так что в конце лета о Светлом Лике знал один автор, и больше никто.

Итак, все сходилось на одном человеке — Мише Михайловском.

При мысли о том, что он и есть Кукушкинс, Ониксу становилось худо. Убийство Миши он видел сейчас в ином свете. Да и все теперь приобретало особое значение...

Без пяти семь Сахаров заметил вдалеке крупную фигуру Менро. Федя шел быстрым, размашистым шагом, бормотал что-то себе под нос и время от времени подскакивал.

Оникс пересек двор и встал у него на пути.

Занятый своими мыслями, Менро едва не врезался в оперативника. Узнав его, он удивленно и радостно вскрикнул, чем ужасно напугал проходящую мимо бабульку.

— Оникс Владимирович! Какими судьбами?

— Тоню Антонову жду, — сообщил Сахаров. — Должна была к шести домой прийти, а ее нет. Вы не знаете, Федя, где она может быть?

Менро задумчиво покачал головой:

— Не знаю... Завтра у них последний день съемок, они, конечно, будут отмечать, но это завтра. А сегодня... Не представляю...

— Ну пошли тогда... — вздохнул Оникс.

— Куда?

— К вам домой, куда же еще...

Все тридцать метров по дороге до дома Сахаров удерживал Федю, который порывался сбегать в магазин за водкой. У самого подъезда он, с невыразимой печалью глядя черными влажными глазами на оперативника, остановился и сказал: «Дорогой мой, вы уверены в том, что трезвость — это норма жизни?» И, получив утвердительный ответ, понурил голову и зашел внутрь.

Из Фединой квартиры Сахаров прежде всего позвонил Тоне домой. Ее не было. Он попрощался с Петей и набрал номер Линника.

Паша Линник, по-видимому, пребывал в состоянии глубокой депрессии. Тусклым безжизненным голосом он ответил Ониксу, что не видел Тоню со вчерашнего дня, потом повесил трубку.

Вадим Борисович Жеватович проинформировал оперативника, что съемки закончились ровно в пять часов вечера, после чего все разошлись. Он не обратил внимания, с кем ушла Тоня. Наверное, с Саврасовым?

Саврасов тоже не знал, где она, но предположил, что, возможно, поехала в больницу к Мадам. Нет, Оникс точно знал, что ее там не было...

— Черт побери! — с досадой воскликнул он, бросая трубку. — Ну куда она могла подеваться?

Менро поставил перед оперативником чашку чаю, рядом положил собственноручно вышитую салфетку и сел напротив, подперев рукой свою большую голову. Пока Сахаров, обжигаясь, пил чай, он смотрел на него материнским взглядом и сочувственно вздыхал.

Наконец Сахарову надоели эти взгляды и эти вздохи.

— Хватит вздыхать, Федя, — буркнул он, отодвигая чашку. — Давайте действовать.

— Я готов, — встрепенулся Менро. — Что нужно делать?

— Постарайтесь вспомнить, с кем Тоня общалась последнее время. К кому она могла поехать?

— Ну-у-у... — протянул разочарованно Менро. — Откуда ж мне знать? Она с Саврасовым дружит, но ему вы только что звонили... А Мадам в больнице....

— Сколько времени? — перебил Сахаров.

— Половина восьмого...

— Черт... Черт!

Он заволновался всерьез. Еще вчера он спокойно предположил бы, что Тоня поехала в гости к подружке, или отправилась в кино, или просто пошла погулять по городу, и перенес бы встречу с ней на другой день. Но сегодня все изменилось. Оникс знал, кто убийца. И один-един-ственный факт заставлял его поторопиться: Тоня была влюблена в этого монстра.

Конечно, днем он справился на студии о Денисе Климове. Ему сказали, что он занят у Михалева — сначала в павильоне, потом на натуре, в области, до среды. Это успокаивало. Тоня вряд ли поехала бы с ним на съемки. Но Сахаров должен был знать это абсолютно точно. Только тогда он смог бы действительно успокоиться...

— А знаете, — вдруг сказал Менро, — я пару раз видел Тоню с Людой Невзоровой. Может, ей позвонить?

***

Под насмешливым взглядом Дениса я сложила роман Кукушкинса в папку, а папку убрала в сумку. Руки дрожали, и папка никак не хотела впихиваться.

— Тебе помочь? — спросил Денис.

— Справлюсь, — ответила я.

Мне было неприятно, что он видит, как я его боюсь. Должно быть, сознание своей кратковременной, но зато беспредельной власти надо мной доставляло ему немалое удовольствие и в какой-то мере забавляло. Я могла его понять: у него и в самом деле была интересная роль. А вот у меня — не очень...

Наконец папка впихнулась, я до середины застегнула молнию и ногой задвинула сумку под стол.

— И что теперь? — осведомился Денис, закуривая. — Начнем с начала? Я думаю, Тоня, тебе следует объясниться. Или ты надеешься, что я покаюсь тебе в двойном убийстве, а потом сам наберу 02?

Я хотела сказать, что 02 и я могу набрать, но не рискнула.

— Конечно, лучше бы тебе покаяться, Денис, — осторожно произнесла я, — но, в общем, можно пока обойтись и без этого. У меня есть доказательства твоей вины.

— Такие же хилые, как в случае с Менро?

— Видишь ли... Про Менро я все выдумала. Не было никакого дяди из Ростова, который ждал его у соседки до половины третьего ночи. И роли на Малой Бронной ему никто не предлагал. И в Мишину жену он не был влюблен...

— И девушку тоже не он изнасиловал восемь лет назад?

— Вот этого я не знаю. Может, и он. А может — ты.

— Не я. Мне это ни к чему. У меня нет таких проблем, как у Феди... Кстати, а как же «черные кудрявые волосы и черные глаза»?

— Ты прочитал только конец абзаца. А до этого описывается ночной сторож в здании, где работает врач. Это у него «черные кудрявые волосы»...

— Но ты же говорила про племянницу врача! — Денис в раздражении затушил сигарету, взял мой бокал и допил вино. — Кто же тогда раздел ее и положил на надувной матрас?

— Я все наврала, — мрачно сказала я. — Ничего этого в романе нет.

— Импровизация, значит... Неплохо... Но зачем?

— Я не знала, о чем с тобой говорить... Я была не готова. Если б ты не спросил о расследовании, можно было бы побеседовать на какую-нибудь постороннюю тему, а потом разойтись. И вообще: я собиралась все решить завтра...

— Что решить?

— Ну... Насчет тебя. Встретиться с оперативником, предъявить доказательства...

— Мне сначала предъяви, — грубо сказал Денис.

— Пожалуйста.

Я помедлила. Доказательства мои были действительно хилые — для суда. Для меня лично и для Дениса они вполне годились. Но я надеялась, что Сахаров тоже не сидел все это время без дела, а работал и что-нибудь да нарыл.

— Пожалуйста, — повторила я. — Только давай снова обратимся к Кукушкинсу...

— О-о-о...

— Я понимаю. Но доказательства именно в этом романе — в последнем. Показать? Или на слово поверишь?

— Не поверю. Показывай.

Пришлось опять доставать из сумки папку, а из папки — рукопись и искать сто пятнадцатую страницу. Ту, где рассказывалось о сумасшествии музыканта и страданиях его несчастной супруги.

Пока Денис читал, я за ним наблюдала. Лицо его побледнело, губы сжались до тонкой полоски, глаза потемнели. Еще бы! Чуть перефразировав, добавив немного иронии, Миша по-своему переписал один из недавних рассказов Дениса — тот, который он мне сам дал почитать, когда я пришла к нему и встретила у него Невзорову.

У Дениса та же самая история была написана как трагическая. И конечно, в его рассказе чокнутый музыкант не бегал к крыльцу ровно в девять вечера, чтобы сходить по-большому.

Я так понимаю, со стороны Миши это была шутка. Правда, довольно злая шутка, надо признать.

Денис дочитал, отодвинул рукопись и откинулся на спинку стула. Он все еще был бледен, но в целом отлично держал себя в руках.

— Ты полагаешь, это можно считать доказательством?

— Это можно считать доказательством. Того, как Миша к тебе относился.

— Это Мишины проблемы, не так ли?

— Это ваши общие проблемы. Я в них не хочу вникать... А теперь открой страницу шестьдесят два.

Денис открыл. На этот раз он читал намного дольше. У меня было время вспомнить в подробностях, о чем там шла речь. Молодой художник, друг и ровесник главного героя, изнывает от страшной, на грани безумия, зависти. У него и самого все складывается неплохо, но он испытывает истинные мучения от того, что у друга все же лучше. Казалось бы, талант обоих развит одинаково — в чем же дело? В том, что один собран, трудолюбив и погружен в свое творчество, а второй по натуре социопат да к тому же невероятно ленив.

Не знаю и теперь уже никогда не узнаю, это либо что-то другое имела в виду Вероника, раскрывая все детективы на шестьдесят второй странице. Возможно, просто так совпало, а возможно, она таким образом указывала мне на убийцу?..

Денису я не стала говорить, но в конце романа этот самый молодой художник убивает своего друга — главного героя. Но есть еще врач. Ему предстоит своеобразная дуэль и с ним...

— Все? — спросил Денис.

— Все, — ответила я.

На этот эпизод романа он отреагировал спокойно. Я так и думала.

— Денис, ты ведь уже читал это, верно?

— Где я мог это читать?

— У Миши. Линник рассказывал, что в тот вечер у тебя заболело сердце и ты пошел в комнату полежать на диване. Ты же часто так делаешь? А потом, когда Линник зашел, ты сидел за компьютером и играл в «шарики». Так вот, я думаю, что ты снова влез в Мишины файлы, нашел последний роман и случайно наткнулся на историю о молодом художнике. Вот что толкнуло тебя на убийство. Ты узнал себя. Ты и раньше ненавидел Мишу, только для убийства тебе — человеку умному и творческому — было этого мало. А когда ты прочитал это...

— Вздор...

— ...ты убил его и ушел. Но на лестнице тебя встретила Вероника. Она знала, кто ты такой. Она даже Пульса знала, хотя тот появлялся у Миши гораздо реже, чем ты...

— Хватит!

Я замолчала. Действительно, кажется, хватит. Иначе нервы у него не выдержат и я отправлюсь на тот свет несколько раньше, нежели собираюсь.

— Нет у тебя никаких доказательств, — устало произнес Денис. — И не морочь мне голову...

С минуту длилась — именно длилась — тягостная тишина. Не сразу, но я решилась нарушить ее:

— Знаешь, Денис... Когда-то давно — сейчас мне кажется, что очень давно, — я собиралась стать художником. Как отец. Много рисовала, училась в художественной школе и, говорят, делала успехи. Потом отец погиб, и я все это бросила. Не знаю почему. Ребячество... Но я не об этом хотела сказать. Понимаешь, лет десять подряд я пыталась написать картину «Человек, который не замечает дождя». У меня были сотни набросков к ней — я сожгла их после гибели отца (вроде бы Пете удалось спасти два или три, я никогда его об этом не спрашивала). И мне постоянно казалось, что во мне самой не хватает чего-то важного, чтобы написать такую картину. Думаю, пройдет время, и я вернусь к этому... Представь: идет сильный дождь. Даже ливень. Серое ровное небо. По улице бегут люди, спасаясь от холодных струй, льющихся непонятно откуда — ведь на небе ни тучи, ни облака. А на переднем плане — человек. Ни молодой, ни старый. Просто человек. Вот только так — просто человек, без особых примет. Он идет не спеша. Нет, он не из тех, кому некуда идти, и не из тех, кому наплевать, сухой он или мокрый, и не из тех, у кого случилось большое горе. Этот человек вообще не замечает дождя. Ты чувствуешь, как он далек от этого мира? Он не замечает дождя!

— Ну и что?

— А то... что это ты. Ты тот человек, который не замечает дождя.

— Иными словами — социопат?

— Не совсем. Но можно и так определить.

— Интересно... Вот и Миша про меня то же самое говорил.

— А еще он что говорил?

— Смеялся надо мной, — неохотно ответил Денис. — Называл «mammal» — млекопитающее... Ну да тебе незачем об этом знать...

Он помолчал, потом добавил:

— Как странно...

— Что странно?

— Я думал, ты иначе относишься ко мне. Я думал, может, это и не любовь, но что-то очень близкое...

У меня перехватило дыхание. Да, он был прав. Что-то очень, очень близкое... Я боялась посмотреть на него. Иначе не выдержу этого напряжения, как не выдержу его взгляда, его отстраненной усмешки. У меня было всего несколько секунд, чтобы взять себя в руки. А потом я не выдержу.

Я глубоко вздохнула. Кажется, прошло... Только не надо на него смотреть.

— Я уже простилась с тобой вчера, Денис. И уже оплакала тебя, когда читала последний Мишин роман.

— А надгробную надпись ты мне еще не придумала? Что-нибудь типа: «Здесь лежит Денис Климов — человек, который не замечал дождя». А что? Недурно. Впечатляет.

— Не надо, — попросила я.

Он пожал плечами. Совсем как Миша.

В наступившей вновь тишине я услышала только стук своего сердца, испугалась и лишь в следующий момент поняла, что это тикают часы в комнате. Наш ритм совпадал. Это мне не нравилось.

— На что ты рассчитываешь, Тоня? — очень спокойно спросил Денис. — Неужели ты думаешь, что теперь я выпущу тебя отсюда? Это не в моих интересах. Хотя твои доказательства просто смешны. Ни один следователь не внесет их в дело. А вот моя репутация, безусловно, может пострадать. Ты не умеешь держать язык за зубами. Ты на каждом углу будешь рассказывать, какой я подлец; будешь трясти романом своего Кукушкинса; будешь называть меня убийцей. Я не могу этого допустить. Ты понимаешь?

Я молчала. Но тут он очень ошибался. Я бы никому не сказала. Теперь я знала это точно.

— Ладно, — вздохнул он. — Иди уж.

— Что?

— Иди домой. Все равно...

Он не договорил, махнул рукой, поднялся и в мой бокал налил воды из крана. Выпил двумя глотками, снова сел.

— Иди, Тоня. Ну же... Пока я не передумал.

Я тоже боялась, что он передумает. Однако уйти уже не могла.

— Подожди, Денис...

— Что еще?

— Мы не закончили разговор.

— Хорошо. Если тебе так хочется знать, это я убил Мишу, — внезапно сказал он с раздражением. — Это вышло случайно, но ведь мне никто не поверит! Даже ты. Гантель, обернутая салфеткой... Да не оборачивал я гантель! А салфеткой я ее потом протер, вот и все. Пойми, Тоня, Миша словно нарочно меня провоцировал. Постоянно. И в тот вечер... Ты угадала: я действительно включил компьютер и нашел его новый роман, «Психология творчества». Я хотел только узнать о чем... Мне было интересно. Мне всегда нравилось, как он пишет, а он никогда не желал обсуждать со мной свои произведения. Он вообще не любил их обсуждать, ты же помнишь... Вот о новой статье поговорить — пожалуйста. Хари-хари, Кришна... Ни шиша в этом не понимаю. Плевал я на его Восток. Слишком далеко. Если я не могу почувствовать даже то, что близко...

Денис закурил. Я смотрела на его руки — красивые, с длинными сильными пальцами. Они не дрожали. Впрочем, мои уже тоже не дрожали.

— Этот дурацкий рассказ про молодого художника... Конечно, я сразу понял, кого имел в виду Миша. Я сидел, уставившись в экран, и слышал, как в соседней комнате они весело над чем-то смеются... Мне казалось, что они смеются надо мной. Заглянул Сандалов — я попросил его принести мне водки. Он принес. Я лежал на диване и пил, а Сандалов сидел рядом и смотрел на меня так жалостливо... Мне очень не хотелось оставаться одному, только от такого взгляда становилось совсем тошно. Я прогнал Сандалова и снова сел за компьютер. Теперь уже я на самом деле включил игры. Сидел и машинально переставлял шарики, пока не явился Линник. Дальше... Все как обычно. Я тебе об этом уже рассказывал. А вот финал другой. Когда все ушли и мы остались вдвоем, на кухне, я решил с ним откровенно поговорить. Не первый раз. И не первый раз он слушал меня молча, ничего не отвечая и вообще никак не реагируя. Потом встал, пошел в комнату — собирать грязную посуду. Я за ним. Хожу как дурак следом туда и обратно и говорю... Я был возбужден, он — спокоен. Тут в комнате зазвонил телефон. Он взял трубку, а я ногой выдвинул из-под кровати гантель, поднял ее и стал подбрасывать в руке, ожидая, когда он положит трубку. Просто так. У меня тогда в мыслях ничего такого не было... Он говорил минуты три, не больше. А когда закончил — словно удивился, что я еще здесь. Молча пожал плечами, повернулся спиной ко мне и стал собирать с подоконника рюмки. Я сказал, продолжая ту же тему: «Какого черта ты описываешь в своих романах меня? Так не делается. Сначала Светлый Лик, теперь этот поганый художник...» Он покачал головой — я так понял, он был недоволен тем, что я опять сунулся в его компьютер, — и ответил не поворачиваясь: «Денис, уйди...» Я разозлился. Еще мгновение, и я ушел бы. Я даже начал уже движение, чтобы сделать шаг. Но тут он с каким-то презрением тихо произнес: «Mammal». Я развернулся и врезал ему этой гантелью.

— Я так и подумала, что Светлый Лик — ты, — после паузы сказала я. — И Мадам тоже. Она не хотела, наверное, тебя выдавать, но посоветовала оперативнику почитать Кукушкинса — с намеком, что в его произведениях он сможет найти ответ... Во всяком случае, он так ее понял.

— И он нашел ответ? — насмешливо спросил Денис.

— Не знаю.

— Мадам совсем из ума выжила. Посторонний человек никогда не догадается сравнить со Светлым Ликом именно меня. Тем более если он не знает, кто такой Кукушкинс на самом деле.

— Ты недооцениваешь оперативника, Денис. Он уже побывал в «Корме» и выяснил, что Мишины романы туда носила Вероника Жемалдинова. Кстати, и гонорары она получала. Миша ничего себе не брал.

— Вероника Жемалдинова? Это его преданная поклонница с третьего этажа...

— ...которую ты задушил ее собственной косынкой.

— А что мне оставалось делать? Она видела меня, когда я выходил от Миши в тот вечер. Стояла на лестнице как тень, прислонившись к стене... Я вышел — и она тут же шмыгнула внутрь. Дверь-то я оставил открытой. Я потом каждый день ждал, что она меня заложит. До сих пор не понимаю, почему я не вернулся и не пришиб ее тоже... Все равно пришлось это сделать позднее.

— Жертвам твоим несть числа... Миша, Вероника, ты сам, Денис...

— Не делай из этого мыльную оперу. Просто так сложились обстоятельства, вот и все.

— Не могу понять, как она тебе открыла дверь? Она же боялась тебя.

— Она сумасшедшая. Я позвонил, она спросила, кто там, и я ответил, что апостол Петр прибыл, мол, из рая передать ей привет от Миши. Эта идиотка сразу открыла.

— Она ведь давно тебя не любила... Еще до того, как ты убил Мишу, она звонила Мадам и предупреждала ее, что она пригрела змею на своей груди.

— Все объясняется просто: я пару раз вышвырнул ее из Мишиной квартиры. Придет, сядет в углу и смотрит на него каким-то перевернувшимся взглядом. Как летучая мышь. Ему хоть бы что — привык. А я будто на вулкане. С детства не выношу шизофреников. Одна такая укусила меня за локоть, когда мне было лет четырнадцать. Подошла с улыбкой Офелии, взяла за руку, к губам прижала и вдруг как цапнет... Месяца два локоть не заживал...

— Вероника не кусалась, — серьезно ответила я. — Но рано или поздно она бы тебя заложила, в этом ты прав. Что же касается Миши... На той дискете, которую я взяла в квартире Вероники, после романа был еще крошечный файл «note» — «записка» значит... Так вот там было написано: «Вера, при распечатке убери страницы 62—64 и 115—116. Все сойдется и так, я проверил. М.». Ты понимаешь, Денис? Когда вышла бы «Психология творчества», в ней не было бы того, что так задело тебя...

— Все, Тоня. Довольно. Я устал...

— Ну... я пойду тогда?..

Я снова засунула рукопись в папку, папку — в сумку, застегнула молнию... Денис следил за моими действиями равнодушно, как филин. Но блеск его глаз из-под полуприкрытых ресниц пугал меня.

Когда я встала, он встал тоже. Между дверью и мной.

— Денис... Ты же собирался отпустить меня.

— Теперь не могу. Я слишком много рассказал.

Он подтолкнул меня на середину кухни.

— Денис...

— Хватит. Не надо больше разговаривать. Я же сказал тебе — я устал.

Денис обогнул меня и подошел к окну. На улице было уже совсем темно. Желтый глаз фонаря светил немного снизу и вбок, отбрасывая на стенку холодильника овальный блик. Каждая деталь тех секунд врезалась мне в память. Я помню позу Дениса у окна. Он стоял не шевелясь, спиной ко мне, глядя в бесконечное черное, с алыми рваными облаками на горизонте небо. Широкие плечи его были чуть опущены. Руками он опирался на подоконник.

Я не видела выражения его лица, но чувствовала. Он был спокоен, может быть, в эти мгновения даже не помнил обо мне, а думал о чем-то своем. Потом вдруг сделал резкий шаг назад и рывком распахнул одну створку. Когда он повернулся ко мне, лицо его было абсолютно спокойно.

— Только не надо больше разговоров, — сказал он. — Я тебя очень прошу.

Я покачала головой и отступила.

— Тоня... Подойди сюда...

Я еще отступила. Дверь была рядом, но зато дальше был коридор и входная дверь. Я все равно бы не успела.

Одним движением он очутился возле меня, положил руку мне на плечо. В следующий момент, не знаю как, мы оба уже стояли у окна. Как завороженная я смотрела с высоты седьмого этажа на огни города и чувствовала на своей спине горячую ладонь Дениса. Потом я словно проснулась.

С силой оттолкнув его, я отпрянула к стене. Он удивленно посмотрел на меня.

Какой там Лин Во! Михалев ошибался. Скорее Денису подошла бы роль Светлого Лика. Сейчас была как раз та сцена, когда он превращается в урода и видит свое отражение в глазах Лин Во. Удивление постепенно сменяется раздражением, затем раздражение перерастает в гнев... И эта усмешка, которая проявляется на губах как полароидный снимок...

Я чуть сдвинулась к двери.

Денис укоризненно покачал толовой, одновременно делая шаг. По его глазам я видела совершенно ясно — теперь у меня не осталось ни одного шанса. Он уже не мог остановиться...

И в этот миг прозвучал резкий, длинный, настойчивый звонок в дверь. Денис так и застыл с протянутой ко мне рукой.

Через несколько секунд звонок повторился, а потом, почти синхронно с ним, раздался страшный грохот. Удар, еще удар... Стол на кухне сотрясался, и бокалы, касаясь друг друга, тонко звенели. Я наконец поняла: кто-то ломал входную дверь. Она трещала точно как в фильмах ужасов, когда к герою подбирается маньяк с окровавленным топором...

Денис подошел ко мне, взял за руку. Я вырвалась и побежала в коридор. Одновременно входная дверь треснула. Середина ее выпала, и в проеме показался оперативник Сахаров.

***

Между ними была я.

Как только я увидела Сахарова, я тут же вернулась на кухню. Денис по-прежнему стоял возле открытого окна, но уже опять спиной ко мне. Он будто не слышал, как ломали его дверь.

Оникс, надо отдать ему должное, не вбежал, размахивая пистолетом, а спокойно вошел. Руки у него были в карманах куртки. В глазах, к моему облегчению, никакого охотничьего азарта. С ним никого не было, хотя я слышала тихие мужские голоса на лестнице.

Внимательно посмотрев на меня, Оникс перевел взгляд на Дениса. Денис не шевелился.

— Тоня, отойди, — негромко бросил мне оперативник.

Я упрямо покачала головой.

Он вздохнул. Чтобы добраться до Дениса, ему нужно было отодвинуть меня. А по моему решительному виду он мог понять, что сделать это будет не так уж легко. Нет, я не собиралась защищать преступника от правосудия, а потом скрывать его на чердаке и тайком носить ему еду в кастрюльке. Просто я хотела, чтобы арест прошел по правилам, без заламывания рук и прочих прелестей, которые я не раз наблюдала по телевизору в «Криминальных новостях». Конечно, Оникса я узнала как человека воспитанного и даже интеллигентного, но я же не видела его в такой ситуации, как эта...

— Отойди, пожалуйста, — вежливо попросил он.

Я усмехнулась. Ни за что не отойду. Пусть Денис хотел выкинуть меня из окна, но...

И тут за моей спиной послышался шорох. Ничего особенного, но я насторожилась. Все, что произошло потом, укладывается по времени в одну с половиной секунду, не больше. Вдруг Сахаров вытаращил глаза и кинулся вперед, сбив меня с ног. Мельком я увидела Дениса — он уже почти весь был за окном, почти в полете...

Сахаров успел ухватить его за рукав, второй рукой вцепился в рубашку и стал тянуть наверх. Это было трудно. Денис и выше и крупнее его. В какой-то момент оперативник едва не вывалился тоже, удержавшись лишь чудом.

Я вскочила и бросилась на помощь.

Даже вдвоем мы еле справились.

Вытащив Дениса, мы упали на пол и несколько мгновений не могли отдышаться. Я слышала прерывистое дыхание Оникса где-то возле уха. Меня трясло.

Денис сидел рядом в разорванной рубашке, прислонившись спиной к стене, с закрытыми глазами. Лицо его было белое, губы тоже. Он не шевелился.

— Надо вызвать врача, — сказала я, не узнавая своего голоса. — Денису плохо. У него сердце больное...

Оникс молча посмотрел на меня, но не двинулся с места.

— Ты слышишь? — Я дернула его за рукав. — Вон аппарат, рядом с тобой. Вызови «скорую»!

Он бросил взгляд на Дениса, кивнул, подтянул к себе телефон и набрал номер.

Я взяла Дениса за руку. Рука была теплая, пульс слабый, едва различимый.

— Спектакль кончился... — вдруг хрипло произнес Оникс и закашлялся. — Дайте занавес...

В голове у меня крутились какие-то мысли, кажется, не имеющие ровно никакого отношения к событиям сегодняшнего дня. Твердо я помнила одно: необходимо завтра же извиниться перед Федей Менро. Что касается прочего, то в тот момент я совершенно отупела и вообще не могла соображать. Было только ощущение: я держала Дениса за руку и чувствовала тихое прерывистое биение под пальцами, но чью жизнь оно обозначало — мою или его, — сейчас нельзя было разобрать.

Наконец Сахаров встал и помог подняться мне.

— Тоня, я останусь с ним, пока врач не приедет, а ты подожди меня на улице, ладно?

Я кивнула, подняла с пола свою сумку и на ватных ногах пошла в коридор.

***

«Скорая» подъехала минут через пять. Значит, Оникс должен вот-вот появиться. И тогда все будет кончено. Как красиво он сказал: «Дайте занавес...» Не ожидала в нем склонности к мелодраматическим финалам.

И вдруг я вспомнила об одной важной вещи.

Оглянувшись на дверь подъезда, я быстро подошла к помойке, достала из сумки Петин диктофон, вытащила маленькую, размером со спичечный коробок, кассету. Ногтем подцепила узкую коричневую ленту, размотала ее и, скомкав, выкинула в мусорный контейнер вместе с кассетой. Все. Денис не убил — убьет Петя. Ведь на обратной стороне этой кассеты были его рабочие записи.

Едва я успела отойти от помойки, как на улицу вышел Сахаров.

— Пойдем, я тебя провожу, — сказал он, увлекая меня от подъезда. — Там уже сами разберутся...

Мы обогнули дом и медленно пошли вдоль шоссе.

— Как ты узнал, что я у Дениса? — поинтересовалась я.

— Невзорова сообщила. Она видела, как вы уходили. Бардак у вас на студии... Мне сказали, что Климов уехал на натуру с михалевской группой, а потом оказалось, что у него осталось только два съемочных дня и те назначены на четверг и пятницу, в павильоне.

— Так ты ничего не знаешь?

— О чем? О том, что он — убийца? Знаю. Его фамилия черным по белому написана в тетрадке со стихами твоей подружки Вероники Жемалдиновой.

— Что?

— Детский шифр, — усмехнулся Сахаров. — Странно, что ты сама не догадалась... Начиная с третьего марта — следующего дня после убийства Миши — в тетради записано шесть стихотворений. Первое начинается с буквы «К», второе — с буквы «Л», третье — с буквы «И», ну и так далее, до последнего, посвященного тебе. Помнишь? «Возрадуйся, подруга...» И получается фамилия — КЛИМОВ. Конечно, есть и другие улики...

— Например?

— Например, свитер. Тот, в котором он был в ночь убийства. Сначала мы проверили — на нем не оказалось никаких следов крови, а должны были быть, если убил он. А потом я вдруг подумал: а что, если у него два таких свитера? Бредовая мысль, но решил проверить. Так и получилось. У него было два свитера. Мадам сказала, что он из Польши привез одинаковые — для себя и для Миши. Но Мише свитер оказался мал, и Денис оставил его себе. Вот на первом свитере мы и нашли следы крови. Мишиной крови... Ну ладно. Вон тачка едет, давай остановим...

Мы остановили машину, сели и поехали. По дороге Оникс поведал мне, что было истинной причиной инсульта Мадам. Она давно догадалась не только о том, что Кукушкинс — это наш Миша, но и о том, кто таков Светлый Лик. Сахаров с самого начала понял ее совет почитать Кукушкинса совершенно верно. Мадам, естественно, не могла выдать родственника, тем более что не была убеждена в своей правоте, однако косвенно указала на него, полагая, что Оникс сам все поймет. Ей было очень тяжело. Она ни с кем не хотела делиться своими подозрениями и переживала в одиночку, в глубине души надеясь, что ошибается и убийца все же не Денис. Ну а когда узнала о гибели Вероники Жемалдиновой... Да, теперь я понимаю ее, это было уже последней каплей.

— А Михалев? — спросила я. — Ты говорил, у него нет алиби на время убийства Миши. Где он был?

— У одной дамы, — усмехнулся Оникс. — Кажется, он решил снова жениться... Вот мы и приехали.

Машина остановилась у моего дома. Оникс проводил меня до подъезда, где вежливо, даже несколько церемонно распрощался. Если он думал, что навсегда — то очень ошибался. Я намеревалась завтра же позвонить ему и пригласить в кино. На тот самый фильм, который так и не посмотрела Вероника...

***

Утром я узнала, что по дороге в больницу Денис умер.

Content

Татьяна Столбова
Смерть по сценарию

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая