Мейсон Карри

Режим гения. Распорядок дня великих людей

Руководитель проекта И. Гусинская

Корректор Е. Аксенова

Компьютерная верстка М. Поташкин

Арт-директор С. Тимонов

© Mason Currey, 2013

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Прочитав эту книгу, вы:

• поймете, как включать «режим гения» и создавать шедевры усилием воли и каждодневным трудом, не дожидаясь мифической музы;

• узнаете, какие хитрости используют известные люди, чтобы сосредоточиться, собрать волю в кулак, сесть за работу, сохранить веру в себя – и достичь тех выдающихся результатов, о которых все будут говорить;

• осознаете, какое место в повседневной жизни должно занимать четкое следование плану, а какое – импровизация.

Кто разгадает суть и стать жизни в искусстве? Кто поймет, как прочно сплавились в ней самообуздание и необузданность?[1]

Томас Манн. Смерть в Венеции

Введение

Почти каждое утро в последние полгода я вставал в 5.30, чистил зубы, наливал себе чашку кофе и садился писать о том, как тем же самым занимались великие умы последних четырех столетий. Как им удавалось ежедневно находить время для создания шедевров, какой режим способствовал творчеству и продуктивности? Я старался учесть самые прозаические детали повседневной жизни этих людей – когда они спали, когда ели, когда работали, как у них проявлялся невроз и как они от него защищались, – и таким образом я надеялся увидеть нечто новое в личности и работе гения, набросать занимательный, в подробностях, портрет художника – раба привычки. «Скажите мне, что человек ест, и я скажу, кто он», – сулил французский гастроном Брийя-Саварен[2]. Я же спрашиваю своих героев, в котором часу они едят и ложатся ли вздремнуть после обеда.

Книга эта, разумеется, поверхностная и легкомысленная, в ней исследуются обстоятельства творчества, а не его плоды; процесс, а не суть. При этом в ней неизбежно проявляется индивидуальность самого автора. (Джон Чивер[3] уверял, что даже в деловом письме мы хотя бы отчасти раскрываем свою личность – и разве это не так?) Несомненно, у меня была и личная задача, меня интересовали проблемы, которые я пытаюсь решить повседневно: как сочетать творческий труд и необходимость зарабатывать на жизнь? Следует ли полностью посвятить себя своему замыслу или же выделять ему несколько часов в день, зато неукоснительно? Когда на задуманное не хватает времени, следует ли пожертвовать всем – сном, приличным доходом, чистотой в доме – или же можно развить способность концентрировать усилия, делать больше за меньшее время, «работать лучше, а не дольше», как наставляет меня отец? Совместимы ли комфорт и творческая деятельность или справедливо другое: не обеспечив себе необходимый минимум комфорта, человек не сможет изо дня в день творить?

Не думаю, чтобы мне удалось ответить на все эти вопросы – на одни из них ответа вовсе нет, на другие каждый отвечает самостоятельно, найдя собственный, зыбкий и нестабильный, компромисс, – но я попытался рассказать, каким образом подобные проблемы решались талантливыми и успешными людьми. Я хотел продемонстрировать, как великие идеи сказываются на будничной жизни их авторов и, наоборот, как повседневные привычки влияют на творчество.

В названии книги присутствует слово «ритуал» (Daily Rituals), но главным образом подразумевается повседневная рутина. Это слово предполагает обыденность и даже автоматизм: распорядку, который превратился в рутину, человек следует на автопилоте, без сознательных усилий. И в то же время рутина складывается в результате выбора или целого ряда выборов. В умелых руках режим дня – точно откалиброванный механизм, позволяющий наилучшим образом использовать наши ограниченные ресурсы: прежде всего время, которого нам более всего не хватает, а также силу воли, самодисциплину, оптимизм. Упорядоченный режим – словно колея, по которой в хорошем темпе движутся умственные силы гения, она ограждает его от тирании переменчивых настроений. На эту тему любил рассуждать Уильям Джеймс[4]. Он думал, что каждый хотел бы, чтобы некоторые аспекты жизни управлялись автопилотом. Сформировав в себе хорошие привычки, утверждал философ, мы «освободим свой ум, чтобы заняться по-настоящему интересными делами». Ирония судьбы: сам Джеймс отличался хронической медлительностью и нерасторопностью, не мог заставить себя придерживаться жесткого расписания.

На самом деле и эта книга – плод вдохновенного увиливания от работы. Как-то летним воскресным вечером 2007 г. я сидел один в пыльном офисе редакции маленького архитектурного журнала, где работал, и все пытался выжать из себя рассказ, который нужен был к утру понедельника. Вместо того чтобы собраться с духом и разделаться с этой задачей, я то читал в Интернете новый выпуск The New York Times, то наводил идеальный порядок у себя на столе, то бегал на кухоньку за очередной чашкой кофе – словом, всеми способами растрачивал время. Ситуация до боли знакомая: я «жаворонок», сосредоточиться и продуктивно работать могу только с утра, после обеда от меня проку мало.

Мне хотелось найти себе какое-то оправдание (ну, не глупо ли каждый день подниматься в 5.30, а к середине дня уставать?), и я начал просматривать Интернет, чтобы узнать, как организовывали свой день другие писатели. Вскоре я сообразил, что такого рода информацию неплохо было бы собрать и сделать доступной для всех, так что я сперва завел блог, а потом написал книгу. Блог сложился сам собой: я попросту размещал описания повседневной жизни творческих людей по мере того, как мне удавалось найти эти сведения в биографиях, интервью, некрологах и т. д. Взявшись за книгу, я провел куда более широкое и тщательное исследование, но постарался сохранить то, что изначально привлекло читателей: краткость и разнообразие. Я старался как можно чаще предоставлять персонажам книги возможность говорить самим за себя, для чего цитировал их письма, дневники и интервью. При недостатке такого материала я реконструировал режим дня по вторичным источникам, и когда мне попадалось блестящее описание повседневной жизни моего героя, я предпочитал использовать полные цитаты, вместо того чтобы пересказывать то же самое своими словами.

Составляя эти мини-биографии, я не раз вспоминал фразу Виктора Притчетта[5] об Эдуарде Гиббоне[6] из эссе 1941 г. Притчетт отмечает чрезвычайное прилежание великого историка, мол, даже на военной службе Гиббон находил время для научной работы, повторял Горация в походе и вечерами в своей палатке штудировал труды языческих и христианских теологов. «Рано или поздно, – написал Притчетт, – все великие люди делаются одинаковыми: они работают и не могут остановиться. Не теряют ни минуты. Это так угнетает!»

Какому художнику или писателю не приходилось в начале карьеры пережить то же чувство? Достижения великих людей прошлого порой ободряют, но чаще лишают остатков мужества. Однако в своих обобщениях Притчетт не так уж прав. Были вечно бодрые и вечно трудящиеся гении вроде Гиббона, не ведавшие сомнений и отчаяния, что гложут нас, простых смертных, – но были и такие, как Уильям Джеймс и Кафка, – великие умы, напрасно тратившие время в ожидании вдохновения, проходившие через периоды творческой засухи и мучительного писательского ступора, сомнений и неуверенности в себе. Большинство же персонажей моей книги находятся где-то посередине между двумя крайностями – стараются работать ежедневно, однако никогда не бывают вполне довольны результатом и пуще всего боятся распуститься, позволить себе праздный денек и прервать плодотворный период.

Всем приходится так или иначе выделять время для работы, но способы, которыми люди организовывают свою жизнь, чтобы справляться с работой, бесконечно разнообразны. Этому разнообразию и посвящена моя книга, и я надеюсь, что читателей она ободрит, а не удручит. В процессе работы я частенько вспоминал строку из письма Кафки его возлюбленной Фелиции Бауэр[7]. В 1912 г. замученный и тяжелыми жизненными обстоятельствами, и скучной, мертвящей службой Кафка жаловался: «Времени у меня в обрез, сил мало, работа моя – ужас, а дома донимает шум, вот и приходится выкручиваться путем всевозможных уловок, раз уж хорошей и прямой жизни все равно не получилось»[8].

Бедный Кафка!

Но если несгибаемая трудовая этика Гиббона многих может и напугать, то в отчаянии Кафки мы, как ни странно, обретаем утешение: ведь и нам не дано «хорошей и прямой жизни». Большую часть нашего времени занимает скучная, изнурительная работа, и кафкианские «сложные маневры» – это не столько крайняя мера, сколько идеал: как-нибудь все-таки увильнуть.

Уистен Хью Оден (1907–1973)

[9]

«Для интеллигентного человека рутина – признак амбиций», – писал Оден в 1958 г. Если так, то Оден отличался редким честолюбием, ибо трудно себе представить более пунктуального человека: пунктуальность была его идеей фикс, и всю жизнь он жил по строжайшему расписанию. «Он постоянно сверяет часы, – отметил человек, побывавший в гостях у Одена. – Еда, выпивка, работа, покупки, разгадывание кроссворда, прибытие почты – все рассчитано по минутам и сопровождается неизменными ритуалами».

Оден верил, что подобного рода казарменная строгость необходима для его творчества, он как бы приучал музу к расписанию. «Современный стоик, – писал он, – знает, что лучший способ обуздать страсть – это обуздать время: определить, что ты хочешь или должен делать в течение дня, и делать это всегда в один и тот же момент каждый день, и тогда страсти не причинят тебе вреда».

Оден вставал в начале седьмого утра, варил кофе и поспешно усаживался работать, лишь несколько минут уделив кроссворду. Лучше всего ему удавалось сосредоточиться с 7.00 до 11.30, и он старался извлечь как можно больше из этих утренних часов. Поэт не уважал «сов» и приговаривал: «Пусть гитлеры[10] трудятся ночами, честный художник этого делать не будет». После обеда Оден обычно возвращался к работе и засиживался до коктейля. Вечер начинался ровно в 18.30, поэт смешивал себе и гостям изрядной крепости коктейль «Водка-мартини». Подавали ужин с большим количеством вина, а после ужина продолжали пить вино и беседовать. Оден ложился довольно рано, никак не позднее 23.00, а с годами еще раньше – около 21.30.

Сохранить энергию и концентрацию поэту помогали амфетамины – он принимал по утрам бензедрин столь же регулярно, как многие люди принимают таблетку мультивитаминов. На ночь он принимал секонал или другое снотворное. Эта рутина – «химическая жизнь», по выражению Одена, – продолжалась на протяжении 20 лет, покуда таблетки не перестали действовать. Оден причислял алкоголь, кофе, табак и амфетамины к «сберегающим труд принадлежностям» своей «интеллектуальной кухни», хотя и сознавал, что «приспособления эти очень примитивны, то и дело ломаются и могут поранить самого повара».

Фрэнсис Бэкон (1909–1992)

[11]

Непривычному человеку показалось бы, что Бэкон живет в хаосе. Во всех его студиях царил страшный беспорядок, он ухитрялся обляпать красками стены, мебель была сломана, пол завален книгами, кисточками, бумагами, каким-то мусором. Художник уверял, что опрятность подавляет его творчество. Однако в перерывах между порывами творчества Бэкон жил в роскоши и даже излишестве, по несколько раз в день сытно ел, пил невероятное количество алкоголя, принимал все мыслимые стимуляторы подряд и вообще гулял больше и засиживался по ночам дольше, чем кто-либо из его современников.

Но при всем том Бэкон оставался человеком привычки, и его расписание практически не менялось год от года. На первом месте всегда было искусство, и хотя художник поздно ложился спать, просыпался он с первым лучом света и работал несколько часов подряд, примерно до полудня. Затем начинался очередной длинный день, а за ним следовал вечер удовольствий. Обычно Бэкон приглашал к себе в студию друга, чтобы распить с ним бутылочку вина, или же он отправлялся в соседний паб, потом в ресторан на обед, а дальше по клубам, от выпивки к выпивке. Ужинал он опять-таки в ресторане, снова обходил клубы, наведывался порой в казино, а под утро перекусывал в бистро. Ему еще хватало сил приволочь шатающихся компаньонов к себе домой и выпить с ними на посошок – на что не пойдешь, лишь бы отсрочить встречу с бессонницей. Усыпить себя Бэкон мог только с помощью таблеток, и он пытался расслабиться, перечитывая в постели классические учебники по кулинарии. Спал он в лучшем случае несколько часов, но это не сказывалось на его здоровье. Вся его зарядка сводилась к двум шагам вправо, двум шагам влево перед мольбертом, а представления о правильном питании – к приему чесночных таблеток (здесь он, как и в выпивке, был склонен к большим дозам) и к отказу от яичных желтков, десертов и кофе. Полдюжины бутылок вина и две-три ресторанные трапезы в день шли Бэкону только на пользу. Такой уж у него был метаболизм: алкоголь не туманил мозги, обильная еда не сказывалась на фигуре – во всяком случае до солидного возраста, когда спиртное все-таки начало на него действовать. Более того, изредка случавшееся похмелье Бэкон воспринимал как бонус. «Мне нравится работать с бодуна, – делился он, – потому что мозг так и прыщет энергией и все мысли как никогда отчетливы».

Симона де Бовуар (1908–1986)

[12]

«Я вечно спешу приняться за дело, хотя день начинаю каждый раз с трудом, – признавалась Симона де Бовуар корреспонденту Paris Review в 1965 г. – Сначала я пью чай, а около десяти часов берусь-таки за работу и тружусь до 13.00. Потом я встречаюсь с друзьями, а в пять часов возвращаюсь за письменный стол – до девяти вечера. Мысль не прерывается, я без труда продолжаю во второй половине дня то, что начала в первой».

У Симоны и впрямь не было проблем с работой, у нее были, скорее, противоположные проблемы: раз в году она брала отпуск на два-три месяца и вот тут-то начинала скучать и томиться без привычного дела.

Но хотя работа была у нее на первом месте, немалое влияние на повседневную жизнь оказывали и отношения с Жан-Полем Сартром, начавшиеся в 1929 г. и продолжавшиеся до самой его смерти в 1980-м. Это было интеллектуальное партнерство с довольно своеобразной сексуальной окраской – с самого начала Сартр настоял на том, что каждый из них вправе обзаводиться любовниками, однако должен обо всем докладывать своей «второй половине».

Утром Бовуар работала в одиночестве, обед делила с Сартром, во второй половине дня оба молча трудились бок о бок в квартире Сартра, а по вечерам вместе отправлялись на политические и общественные мероприятия, ходили в кино или же слушали музыку и пили скотч в квартире Симоны.

Клод Ланцман[13], бывший любовником Бовуар с 1952 по 1959 г., на собственной шкуре узнал все прелести такого соглашения. Он подробно описывал первый день совместной жизни с Симоной в ее парижской квартире:

«В первое утро я хотел поваляться в постели, но она встала, оделась и направилась к письменному столу. “Ты можешь работать тут”, – указала она мне на кровать, так что я тоже поднялся, пристроился на краешке кровати и принялся курить, притворяясь, будто что-то обдумываю. Больше до обеда она не сказала мне ни слова. На обед она отправлялась к Сартру, иногда брала меня с собой. Во второй половине дня она уходила к Сартру, и они три-четыре часа работали вместе. Потом наступала пора для встреч. Ужинали мы вместе, но потом они с Сартром обычно отсаживались в сторонку, и она разбирала с ним все, что он написал за день. После этого мы возвращались домой и ложились спать. Никаких вечеринок, никаких приемов, ничего мещанского – всего этого мы тщательно избегали. Только насущное, простая, незагроможденная жизнь, продуманная так, чтобы ничто не мешало Симоне работать».

Томас Вулф (1900–1938)

Прозу Вулфа критиковали за избыточность и подростковость, так что, наверное, неслучайно сам характер его работы буквально напоминал мастурбацию. Однажды вечером, в 1930 г., после напрасных усилий вновь обрести тот лихорадочный задор, с каким была написана первая книга «Взгляни на дом свой, ангел», он решил оставить не желавшую продвигаться работу и лечь в постель. Но когда Вулф разделся и встал голым у гостиничного окна, он обнаружил, что вдруг усталость рассеялась и вновь хочется писать. Вернувшись к столу, он проработал до утра «с удивительной скоростью, легкостью и уверенностью». Вспоминая этот момент, Вулф пытался понять, что же способствовало столь благоприятной перемене, и сообразил, что, стоя у окна, бессознательно принялся ласкать свои гениталии, следуя усвоенной в детстве привычке, которая не была вполне эротической («пенис оставался мягким и невозбужденным», – уточнял он в письме другу), но все же вызывала столь «благое мужское ощущение», что пробуждала творческую энергию. С тех пор Вулф регулярно прибегал к этому способу вдохнуть энергию в свою работу, мечтательно исследуя свои «мужские очертания», покуда «чувственный элемент любой сферы жизни не становился более реальным, непосредственным и прекрасным».

Обычно Вулф садился писать около полуночи, «подкрепляясь немыслимыми количествами чая и кофе», как замечает один биограф. Поскольку он никогда не мог подобрать стол или стул, удобный для человека его роста (без малого два метра), он чаще всего писал стоя, используя вместо письменного стола холодильник. Он работал до рассвета, прерываясь лишь, чтобы выкурить у окна сигарету или побродить по комнате. Закончив, он выпивал и ложился спать часов до 11.00. Поздним утром Вулф приступал ко второму этапу работы, иногда с помощью машинистки, которая являлась и подбирала разбросанные по кухонному полу страницы – результат ночного вдохновения.

Патрисия Хайсмит (1921–1995)

Автор психологических триллеров «Незнакомцы в поезде», «Талантливый мистер Рипли» в реальной жизни была таким же одиноким мизантропом, как многие ее персонажи. Творчество было для нее не удовольствием, но одержимостью, в часы простоя она чувствовала себя несчастной. «Жизнь есть только в работе, то есть только в воображении», – жаловалась она в дневнике. К счастью, вдохновение редко покидало писательницу, она говорила, что идеи настигают ее столь же часто, как крыс – оргазм.

Патрисия творила ежедневно, обычно по три-четыре часа утром; за хороший день успевала набросать 2000 слов. Ее биограф Эндрю Уилсон описал ее метод:

«Чтобы настроиться на работу, она усаживалась в постели, а вокруг – сигареты, спички, пепельница, чашка с кофе, сахарница, тарелки пончиков. Она тщательно избегала каких-либо признаков дисциплины, хотела писать в удобной и расслабленной позе, чуть ли не в позе эмбриона. Она так и говорила, что хотела бы “окружить себя маткой”».

Еще Патрисия перед работой выпивала чего-нибудь покрепче. «Не затем, чтобы взбодриться, – пояснял Уилсон, – а, напротив, чтобы слегка приглушить рвущуюся из нее почти безумную энергию».

Ближе к старости она превратилась в закоренелую пьяницу, которую не всякое спиртное пронимало, и возле кровати помимо кофе и пончиков стояла также бутылка водки – Патрисия протягивала к ней руку, едва проснувшись, и ставила на бутылке пометку, чтобы не превысить дневную дозу. Большую часть жизни она дымила как паровоз, по пачке Gauloises в день. Зато к еде была равнодушна. Кто-то из знакомых отметил: «Она ела только американский бекон, глазунью и хлопья в любое время дня».

С людьми она чувствовала себя неловко, но у нее складывались дивные отношения с животными, в первую очередь с кошками, хотя она держала дома также и улиток. Ей захотелось приобрести их в качестве питомцев, когда на рыбном рынке она увидела пару улиток, переплетшихся как бы в объятии. Позднее она говорила радиокорреспонденту, что «они внушают удивительное спокойствие». В итоге у нее в саду в Саффолке (Англия) развелось три сотни улиток, и как-то раз Патрисия отправилась в Лондон, прихватив с собой большую сумку латука и усадив туда сотню улиток – пригласила их на ужин. Когда Патрисия надумала переехать из Англии во Францию, выяснилось, что французские законы запрещают ввоз в страну улиток, и она переправляла своих питомцев контрабандой, постоянно возвращаясь за ними в Саффолк и перевозя в бюстгальтере по дюжине за раз.

Федерико Феллини (1920–1993)

Итальянский режиссер утверждал, будто не может спать больше трех часов подряд. В интервью 1977 г. он так описывал свое утро:

«Я встаю в шесть часов утра, брожу по дому, открываю окна, выдвигаю ящики, переставляю книги с места на место. Годами я пытаюсь сварить себе чашку приличного кофе, но у меня к этому явно нет таланта. Как можно раньше я норовлю спуститься вниз, выйти наружу. К семи я уже на телефоне, мне хватает ума сообразить, кому можно звонить в это время, не рискуя разбудить. Некоторым я даже услугу оказываю вместо будильника: эти люди привыкли и полагаются на меня в том, что примерно в семь я подниму их звонком».

В молодости Феллини работал в газете, однако вскоре почувствовал, что его темперамент больше подходит кинорежиссеру – ему нравился сам процесс съемок, шум, общение, тусовка.

«Писатель все делает сам, и ему нужна дисциплина, – рассуждал Феллини. – Он встает в семь утра, сидит наедине с белым листом бумаги. Я же – vitellone [шалопай], мне это не по душе, и я нашел наилучшее средство самовыражения. Съемки – идеальное сочетание работы и коллективной жизни».

Ингмар Бергман (1918–2007)

[14]

«Знаете, что такое – снимать кино? – вопрошал Бергман в интервью 1964 г. – Восемь часов напряженной каждодневной работы, чтобы получить три минуты на экране. И за эти восемь часов выдадутся десять, двенадцать, если вам очень повезет, минут чистого творчества. А может быть, и того не будет. Придется собраться с духом и работать еще восемь часов и молиться, чтобы на этот раз все-таки заполучить свои счастливые десять минут».

Однако Бергман «снимал кино» не только на съемочной площадке, сначала он писал сценарии, уединяясь в своем доме на далеком острове Фаро[15]. Там он из десятилетия в десятилетие соблюдал один и тот же режим: вставал в 8.00, писал с 9.00 до 12.00, затем ел – опять-таки без роскошеств.

«Он всегда ел одно и то же на завтрак, – вспоминала актриса Биби Андерсон. – Ничего не менялось. Взбитые сливки, ужасно жирные, клубничное варенье, очень сладкое – какая-то детская еда, и еще кукурузные хлопья вдобавок».

После завтрака Бергман работал с 13.00 до 15.00, а потом ровно час дремал. Во второй половине дня он выходил на прогулку или ездил на пароме на соседний остров за почтой и газетами. Вечером Бергман читал, общался с друзьями, смотрел какой-нибудь фильм из своей обширной коллекции или же включал телевизор (он обожал сериал «Даллас»).

«Я никогда не прибегал к наркотикам или алкоголю, – вспоминал Бергман. – Максимум, что я себе позволяю, – стакан вина, и этого мне вполне довольно для счастья».

Ему также была «совершенно необходима» музыка, причем самая разнообразная, от Баха до Rolling Stones. С годами он потерял сон, спал не более четырех-пяти часов за ночь, и ему стало труднее работать режиссером. Однако даже после того, как в 1982 г. принял решение уйти из большого кинематографа, он продолжал снимать телефильмы, ставить пьесы и оперы, а также писать пьесы, повести и мемуары.

«Я всю жизнь работал, – говорил Бергман, – а работа – словно поток, разливающийся по пейзажу твоей души. Она спасительна, ибо многое уносит с собой, очищает. Если б я не работал постоянно, я бы сошел с ума».

Мортон Фельдман (1926–1987)

[16]

В 1971 г. французский журналист посетил Фельдмана в маленькой деревушке в часе езды от Парижа. Американский композитор уединился там на месяц, чтобы поработать.

«Я живу здесь отшельником, – сказал ему Фельдман. – Встаю в шесть утра, сочиняю до одиннадцати, и на этом рабочий день заканчивается. Выхожу, гуляю, гуляю часами без устали. Макс Эрнст[17] живет неподалеку. Кейдж[18] тоже наведывается. От всякой прочей деятельности я отрезан. Как на меня это влияет? Прекрасно влияет… Но я не привык иметь столько времени, столько досуга. Обычно я творю посреди шума, множества дел. Знаете, я ведь всегда занимался чем-то еще кроме музыки. У родителей имелся бизнес, и я разделял их тревоги, их жизнь…

Потом я женился, жена была увлечена работой, уходила на весь день. Я вставал в шесть утра, отправлялся за покупками, готовил, убирался, работал как сумасшедший, а вечером приходили друзья (у меня было огромное количество друзей, я толком и не понимал откуда). Так прошел год – и ни единой ноты!»

Чтобы выделить время для сочинения музыки, пришлось прибегнуть к стратегии Джона Кейджа. «То был лучший совет, какой я когда-либо в жизни получал, – рассказывал Фельдман, выступая перед аудиторией в 1984 г. – Кейдж говорил, что имеет смысл, поработав какое-то время, остановиться и просто переписать уже написанное. Потому что пока ты переписываешь, ты продолжаешь думать и в голову приходят новые идеи. Так я теперь и работаю. И это замечательно, это просто чудо – связь творчества и переписывания».

Важную роль играют и внешние обстоятельства – «правильная» ручка, удобное кресло. В статье 1965 г. Фельдман писал: «Иногда я хлопочу только о том, чтобы обеспечить себе все те жизненные условия, в которых я смогу работать. Годами я твержу: дайте мне удобное кресло, и я посрамлю Моцарта».

Вольфганг Амадей Моцарт (1756–1791)

В 1781 г., тщетно проискав несколько лет места при дворе какого-нибудь европейского владыки, Моцарт принял решение поселиться в Вене в качестве свободного музыканта и композитора. Для человека с талантами и репутацией Моцарта в столице открывалось множество возможностей, но ради заработка приходилось крутиться непрерывно, разрываясь между уроками игры на пианино, концертами и визитами к богатым покровителям. К тому же Моцарт ухаживал (под неодобрительным взором будущей тещи) за своей невестой Констанцией Вебер, и в итоге для новых сочинений у него оставалось едва ли три часа в день. В 1782 г. он подробно описал в послании сестре эти лихорадочные венские дни:

«К шести утра я уже причесан, а к семи – полностью одет. Я сочиняю музыку до девяти, с 9.00 до 13.00 даю уроки. Затем я обедаю, если только не получаю приглашения в дом, где обедать принято в два или даже в три часа дня, как, например, сегодня и завтра – у графини Зичи и у графини Тун. До пяти или шести часов вечера у меня нет возможности приняться за работу, да и тогда зачастую надо идти на концерт; если же я свободен от концерта, то сочиняю до девяти. После этого я отправляюсь к моей любезной Констанции, хотя радость свидания почти всегда отравляет ее мать своими жестокими замечаниями… В половину одиннадцатого или в одиннадцать я возвращаюсь домой – раньше или позже, зависит от количества стрел, выпущенных ее матерью, и от моей способности выстоять. Поскольку я не могу рассчитывать на возможность поработать вечером, ибо концерты отнимают время, а также меня могут в любой момент вызвать туда или сюда, я завел обычай (в особенности, когда возвращаюсь домой не слишком поздно) сочинять еще немного перед отходом ко сну. Итак, я пишу до часу, а в шесть часов уже снова на ногах».

«При таком количестве дел, я порой уже не знаю, стою ли я на ногах, или на голове», – писал Моцарт отцу и, в общем-то, не преувеличивал. Несколько лет спустя, явившись навестить сына, Леопольд Моцарт убедился в том, что жизнь «свободного художника» и впрямь нелегка. Он написал домой: «Я не в силах передать эту суету и беготню».

Людвиг ван Бетховен (1770–1827)

Бетховен вставал на рассвете и, не теряя времени, усаживался за работу. Завтракал он чашкой кофе, которую сам готовил с великим тщанием (ровно 60 бобов на чашку – он отсчитывал их поштучно, чтобы гарантировать правильную дозу). Композитор садился за рабочий стол и писал до двух или трех часов, изредка прерываясь и выходя прогуляться, что укрепляло в нем творческий дух. Вероятно, именно по этой причине в теплое время года он успевал сделать значительно больше.

Пообедав, Бетховен отправлялся на длинную, энергичную прогулку, занимавшую почти весь остаток дня. Он клал в карман несколько листов нотной бумаги и карандаш, чтобы записывать пришедшие ему в голову музыкальные идеи. Под конец дня он заходил в трактир и читал там газеты. Вечера он проводил с друзьями или в театре, зимой предпочитал оставаться дома в одиночестве и читать. Ужинал он без особых затей – тарелкой супа и остатками обеда. Он любил есть неторопливо; ужин увенчивался кружкой пива и трубкой. По вечерам Бетховен редко занимался музыкой, и спать он ложился рано, самое позднее – в 21.00.

Особо стоит отметить необычные омовения, к коим Бетховен питал склонность. Его ученик и секретарь Антон Шиндлер описывает эту привычку композитора в книге «Бетховен каким я его знал»:

«Вода была главной отрадой и насущной потребностью его жизни. В этом отношении он был человеком скорее восточным, чем западным: по его мнению, Мухаммед предписал минимально необходимое человеку число омовений. Если во время утренней работы Бетховен не был одет для выхода, в своем домашнем платье он подходил к раковине и обильно поливал воду себе на руки, распевая при этом во весь голос гамму или же громко что-то мурлыча, после чего принимался бродить по комнате, тараща и выкатывая глаза, что-то записывал, а потом вновь принимался обильно лить воду и громко распевать. То были моменты глубочайшей сосредоточенности, и никому не следовало бы чинить ему в этом препятствия, однако же, как ни прискорбно, возникало два затруднения: во-первых, слуги не могли сдержать смех, отчего хозяин впадал в ярость и поносил их с таким неистовством, что еще более выставлял себя на посмешище. Во-вторых, он наживал неприятности с хозяином дома, ибо зачастую проливал столь много воды, что она сочилась сквозь пол на нижний этаж. Именно по этой причине Бетховен не пользовался популярностью в качестве жильца; пол в его комнате приходилось бетонировать, дабы вода не протекала ниже, а сам он даже не замечал лужу – этот источник вдохновения – у себя под ногами!»

Серен Кьеркегор (1813–1855)

[19]

День датского философа был в основном посвящен двум видам деятельности: творчеству и прогулкам. Писал он, как правило, по утрам, в полдень отправлялся на затяжную прогулку по Копенгагену, а затем на весь остаток дня вновь усаживался за работу. Именно во время прогулок его осеняли наиболее оригинальные идеи, и порой он так спешил набросать их на бумагу, что, едва переступив порог, бежал к конторке и писал стоя, не снимая шляпы и сжимая в левой руке трость или зонтик.

Энергию Кьеркегор поддерживал в себе кофе, который он потреблял после обеда, а также стаканчиком хереса. Израэль Левин, служивший у него секретарем с 1844 по 1850 г., вспоминает, что у Кьеркегора имелось на хозяйстве «по меньшей мере 50 чашек с блюдцами, но каждая пара была уникальна», и всякий раз перед тем, как выпить кофе, Левин должен был выбрать чашку и блюдце и каким-то образом аргументировать свой выбор. На этом странности данного ритуала не исчерпывались. Биограф Йоахим Гарфф пишет:

«Кьеркегор разработал свой собственный, весьма своеобразный способ пить кофе. Он радостно хватал пакетик сахара и принимался сыпать белый порошок в чашку, пока не насыплет гору, выше краев чашки. Затем струя черного, немыслимо крепкого кофе медленно растворяла эту белую пирамиду, и не успевал процесс закончиться, как стимулирующий сироп уже исчезал в желудке учителя, смешиваясь с хересом и поставляя необходимую энергию его кипящему и бурлящему мозгу. Этот мозг целый день работал с такой продуктивностью, что даже в сумерках можно было отчетливо видеть, как дергаются и дрожат усталые пальцы, сомкнувшись на изящной ручке чашки».

Вольтер (1694–1778)

Французский философ и писатель эпохи Просвещения предпочитал работать в постели, особенно в свои поздние годы. Как рассказал один из знакомых Вольтера, частенько навещавший его в 1774 г., утро мыслитель проводил в постели, читая и диктуя новую книгу одному из секретарей. В полдень поднимался и одевался. Затем принимал посетителей или, если никто не пришел, продолжал работать, подкрепляясь кофе и шоколадом (он не обедал). Между 14.00 и 16.00 Вольтер вместе с главным секретарем Жаном-Луи Ваньером объезжал в карете поместье. Затем он вновь работал до восьми вечера, а потом выходил к ужину в компании вдовствующей племянницы (и своей многолетней любовницы) мадам Дени и других домочадцев. На этом рабочий день не заканчивался: после ужина Вольтер возобновлял диктовку и продолжал ее порой до глубокой ночи. Согласно подсчетам Ваньера, они работали в среднем по 18–20 часов в сутки. Вольтера такой расклад вполне устраивал. «Обожаю жить в клетке», – писал он.

Бенджамин Франклин (1706–1790)

Знаменитый «план Франклина», который великий просветитель включил в свою «Автобиографию», предусматривал достижение морального совершенства за 13 недель. Каждая неделя посвящалась одной конкретной добродетели – умеренности, опрятности, терпению и так далее, а все отступления от добродетели фиксировались в календаре. Франклин был уверен: если он сумеет на протяжении недели хранить верность избранному качеству, это войдет в привычку и можно будет перейти к следующей добродетели, причем каждый раз он будет допускать все меньше отступлений от идеала. Проступки отмечались черными точками в календаре, покуда преображение не завершалось, после чего, думал Франклин, ему потребуется лишь периодический «осмотр и ремонт» укоренившейся морали.

План удалось в какой-то мере осуществить. Сначала он повторил этот цикл несколько раз подряд, затем назначал себе один курс ежегодно, а там и раз в несколько лет. Но добродетель Порядка – «Пусть все вещи лежат на своих местах и каждому делу отводится свое время» – так и ускользнула от него. У Франклина отсутствовала природная склонность хранить бумаги и прочее имущество в строгом порядке, а усилия по поддержанию порядка давались ему с таким трудом, что он чуть было не бросил дело. К тому же его бизнес, типография, постоянно требовал внимания, и Франклин не всегда мог следовать намеченному им жесткому расписанию. Идеальный распорядок дня, также внесенный в маленький «дневник добродетели», выглядел следующим образом:

Это расписание было составлено прежде, чем Франклин добавил к ежедневной рутине любимую привычку своих более поздних лет – воздушные ванны. В ту пору для бодрости рекомендовалось принимать холодные ванны, однако Франклин счел, что холодная вода приводит к ненужному сотрясению организма. Он писал другу:

«Я обнаружил, что моему организму куда более полезен другой элемент, а именно холодный воздух. С этой целью я встаю рано утром, усаживаюсь у себя в комнате совершенно обнаженным и провожу так полчаса или час, в зависимости от сезона, за чтением или работой. Упражнение это отнюдь не болезненно, скорее приятно, и если после этого я возвращаюсь в постель до того, как окончательно одеться, то мне удается дополнить ночной сон еще часом или двумя самой приятной, какую только можно вообразить, дремоты».

Энтони Троллоп (1815–1882)

Неизменная привычка садиться за письменный стол спозаранку сделала Троллопа автором 47 романов[20] и 16 других книг. В «Автобиографии» Троллоп описывает свой рабочий день, каким он был в Уолтем-Кроссе (Англия) на протяжении 12 прожитых там лет. Большую часть этого времени он служил по почтовому ведомству – поступив на службу в 1834 г., а в отставку вышел лишь 33 годами позднее, уже опубликовав более двух десятков книг.

«У меня было заведено каждое утро усаживаться за стол в 5.30. Старый слуга, которому было поручено меня будить и приплачивалось пять фунтов в год за такую службу, не знал пощады. За все годы в Уолтем-Кроссе он ни разу не запоздал с чашкой кофе, которую должен был приносить мне спозаранку. Полагаю, ему, более чем кому-либо другому, я обязан своим нынешним успехом. Начиная столь рано, я успевал завершить свой литературный труд до того момента, когда наступала пора одеваться к завтраку. Думается, все, кто знаком с литературной работой, кто занимался этим ремеслом ежедневно, согласятся со мной в том, что за три часа в день возможно произвести все, что нужно. Однако надо тренировать себя таким образом, чтобы эти три часа работать непрерывно, воспитать свой ум так, чтобы не оставалось потребности сидеть праздно, грызя свое перо и таращась на стену перед собой, покуда придут слова, годные для выражения очередной идеи. В то время я выработал привычку и сохраняю ее по сию пору, хотя в последнее время сделался несколько снисходительнее к самому себе: я требовал с себя по 250 слов в каждые четверть часа и, работая, клал перед собой часы. Я убедился, что 250 слов ложатся на бумагу столь же неукоснительно, как идут мои часы. Однако эти три часа не были целиком посвящены писанию. Я начинал работу с того, что перечитывал сделанное накануне, – это отнимало полчаса, покуда я взвешивал и пробовал на слух звучание слов и фраз… Такое распределение времени позволяло мне производить по десять страниц романа обычного формата в день, и, если не нарушать режим, таким образом можно было получить за год три романа – каждый из трех томов, то есть именно то количество, что так сильно удручило издателя с Патерностер-Роу[21], и тот самый объем чтения, какой любители романов рассчитывают получить от одного писателя».

Если один из трех трехтомных романов завершался прежде, чем подходили к концу три часа работы, Троллоп брал чистый лист бумаги и тут же приступал к следующей книге. Своим прилежанием он, несомненно, был обязан материнскому примеру: Фэнни Троллоп и сама была чрезвычайно популярным автором[22]. Она взялась за перо в возрасте 53 лет, и то лишь потому, что отчаянно нуждалась в деньгах для своих шестерых детей и больного мужа. Выделить время для творчества в загруженной жизни матери и домохозяйки было нелегко, и миссис Троллоп усаживалась за письменный стол каждый день в четыре часа утра, чтобы вовремя прерваться и подать семье завтрак.

Джейн Остин (1775–1817)

Джейн Остин никогда не жила одна, и в ее повседневной жизни не было возможности уединиться. Не стал исключением в этом смысле и ее последний приют, коттедж в английской деревушке Чотон: Джейн жила там с матерью, сестрой, близкой подругой и тремя слугами, не говоря уж о неиссякаемом потоке посетителей. Тем не менее Джейн успела очень много сделать за краткий срок с 1809 г., когда поселилась в Чотоне, и до своей смерти в 1817-м: она переписала свои ранние романы «Гордость и предубеждение» и «Чувство и чувствительность» и написала три новых: «Мэнсфилд-парк», «Эмма», «Доводы рассудка».

Остин работала в семейной гостиной, где, как вспоминает племянник, ей в любой момент могли помешать:

«Она не желала, чтобы о ее занятиях стало известно гостям или слугам или кому-либо за пределами семейного круга. Писала она на маленьких бумажных клочках, которые легко было тут же убрать или прикрыть листом промокательной бумаги. Дверь между парадными помещениями и хозяйственными скрипела, но тетя запрещала приводить ее в порядок, потому что скрип предупреждал ее: кто-то идет».

Джейн вставала раньше других обитательниц дома и до 9.00 играла на пианино. В девять она подавала завтрак – это составляло ее основную обязанность по дому. Затем усаживалась за работу в гостиной, а мать и сестра обычно там же шили. Если появлялись гости, Джейн убирала бумаги и тоже бралась за рукоделие. Обед, главная трапеза за день, проходил с 15.00 до 16.00, затем – беседа, карточные игры, чай. Вечером дамы читали друг другу вслух, иногда Джейн читала родным новые главы своих романов.

Хотя Джейн Остин не располагала той приватностью, на которую ныне считает себя вправе претендовать писатель, она все же была вполне довольна своей жизнью в Чотоне. Ее родные считались с ее творчеством, сестра Кассандра взяла на себя ведение хозяйства, что уже было огромным облегчением для романистки, написавшей однажды: «Не представляю себе, как можно сочинять, когда в голове вертятся бараньи котлеты и ревень».

Фредерик Шопен (1810–1849)

В те десять лет, что длился его роман с французской писательницей Жорж Санд[23], Шопен проводил большую часть лета в ее поместье в Ноане в центральной Франции. Шопен был горожанином до мозга костей, в деревне он быстро начинал томиться и ворчать, однако эта лишенная развлечений жизнь шла на пользу его творчеству. Просыпался он, как правило, поздно, завтракал у себя в спальне и большую часть дня сочинял музыку, прерываясь лишь затем, чтобы дать урок игры на пианино дочери Жорж Санд Соланж. В шесть часов вечера все обитатели дома собирались на обед, часто на свежем воздухе, а откушав, беседовали, играли и слушали музыку, придумывали какие-то семейные забавы. Затем Шопен ложился спать, а Санд спешила к своему письменному столу.

Хотя в Ноане Шопен был избавлен от каких-либо забот и для творчества были созданы все условия, работа давалась ему с трудом. Санд описывала его способ сочинять так:

«Творит он спонтанно и словно чудом. Он обретает музыку, не ища ее и не предвидя вдохновения. Она сама нисходит к клавишам его инструмента, уже совершенная, небесная, или же мелодия запоет в его душе во время прогулки, и тогда ему не терпится добраться до пианино и самому сыграть ее. Но тут-то и начинаются самые душераздирающие сцены, какие мне когда-либо доводилось видеть: непрерывные усилия, нерешительность, попытки схватить ускользающие от него оттенки мотива, которые он услышал было, но не сумел удержать. То, что родилось как целое, он при попытке записать подвергает чересчур суровому анализу, а когда ему не удается обрести полную ясность, какая ему видится, он впадает в отчаяние, запирается на целый день у себя в комнате, рыдает, бродит из угла в угол, ломает ручки, сотни раз повторяет и варьирует каждую ноту, записывает и вычеркивает, и на следующий день все начинается заново с такой же суровой, изнурительной требовательностью к себе. Он потратил шесть недель на одну-единственную страницу, а в итоге написал то же самое, что набросал в самый первый раз».

Санд учила Шопена доверяться первому порыву вдохновения, однако он не решался принять ее совет и злился на ее вмешательство. «Я не смела настаивать, – писала Жорж Санд. – В гневе Шопен пугал меня, и поскольку со мной он старался сдерживаться, казалось, он, того гляди, задохнется и умрет».

Гюстав Флобер (1821–1880)

Флобер начал «Мадам Бовари» в сентябре 1851 г. вскоре после возвращения в дом своей матери в Круассе. Перед этим он провел два года за границей, путешествуя по Средиземноморью, и это долгое путешествие утолило его давнюю страсть к приключениям. Теперь, накануне тридцатилетия (а большой живот и растущая лысина придавали ему облик человека средних лет), Флобер почувствовал, что готов к строгой дисциплине, обязательной для написания новой книги, в которой скромный и незатейливый сюжет соединится с точным, бескомпромиссным стилем.

Книга с самого начала причиняла немалое беспокойство.

«Я начал вчера вечером мой роман, – сообщал он своей возлюбленной и многолетнему корреспонденту Луизе Коле[24]. – Предвижу теперь трудности стиля, они пугают меня. Не такое простое дело – быть простым»[25].

Чтобы полностью сосредоточиться на этой задаче, Флобер вскоре завел ритуал, который позволял ему писать по несколько часов еженощно (днем его отвлекал малейший шум), выполняя при этом элементарные семейные обязанности. (В Круассе, помимо писателя и обожавшей его матери, жила не по годам умненькая племянница Флобера Каролин и часто бывал дядя.)

Флобер просыпался в десять часов утра и звонил, вызывая слугу, который приносил ему газеты, письма, стакан холодной воды и уже набитую трубку. Звонок служил также сигналом для родственников: с этого момента они переставали ходить на цыпочках и переговариваться шепотом из страха разбудить писателя. Вскрыв письма, выпив воды и выпустив несколько колечек из трубки, Флобер стучал кулаком в стену – по этому сигналу к нему являлась мать и садилась на кровать подле сына задушевно поболтать, пока тот не надумает встать. Утренний туалет Флобера, включавший в себя чрезвычайно горячую ванну и применение бальзама от выпадения волос, завершался к 11.00, и в этот час Гюстав присоединялся к родным в столовой за трапезой, которая для него служила одновременно и завтраком, и обедом.

Работать на полный желудок он не любил, а потому довольствовался легким угощением, в основном яйцами, овощами, сыром, фруктами и чашкой холодного шоколада. Затем все вместе отправлялись на прогулку: обычно поднимались на холм позади дома, откуда открывался вид на Сену, и там, под сенью каштанов, болтали, сплетничали и спорили, а курильщики курили.

В час Флобер приступал к занятиям с Каролин. Уроки проходили в его кабинете, в просторном помещении, где имелся диван и ломившиеся от книг стеллажи, а на полу лежала шкура белого медведя. Английскому языку девочку учила гувернантка, так что Флобер ограничивался преподаванием истории и географии и относился к этой своей обязанности чрезвычайно добросовестно. Урок длился час, затем Флобер отпускал девочку и усаживался в высокое кресло перед большим круглым столом. В этой позе он работал – по большей части читал, а не писал – до ужина, то есть до 19.00. На этот раз он кушал с большим аппетитом, а затем беседовал с матушкой до девяти или десяти часов вечера, когда та укладывалась спать. Тут-то и начиналась работа. Склонившись над столом в тиши ночи, когда весь дом спал, «отшельник Круассе» в муках создавал новый стиль прозы, освобожденный от всяческих ненужных украшений и от избыточных эмоций во имя взыскательного реализма и точного выбора слов. Эта работа, мучительный поиск каждой фразы и даже каждого слова, оказалась почти непереносимой нагрузкой.

«Не знаю, как руки у меня порой не отваливаются от усталости и как не раскалывается голова. Я веду суровую жизнь, в которой нет радости; у меня нет ничего, чем можно было бы поддерживать себя, кроме какой-то постоянной злобы, которая временами плачет от бессилия, однако не проходит. Я люблю свою работу неистовой и странной любовью, как аскет власяницу, которая терзает его живот… Временами, когда я чувствую себя опустошенным, когда выражение не складывается, когда, исписав столько страниц, обнаруживаю, что нет ни одной готовой фразы, я падаю на диван и лежу там, отупев от безнадежной тоски. Я ненавижу себя и корю за безумную гордыню, из-за которой задыхаюсь в погоне за химерой. Четверть часа спустя все меняется, сердце бьется от счастья»[26].

Он часто жаловался, что слишком медленно продвигается вперед. «“Бовари” не идет. За неделю – две страницы! Есть с чего набить себе морду от отчаяния»[27].

И все же постепенно страницы накапливались. По воскресеньям заглядывал его друг Луи Булье[28], и Флобер читал ему то, что успевал написать за неделю. Они вместе разбирали каждую фразу десятки, сотни раз, пока не находили единственно верный вариант. Советы Булье и его поддержка укрепляли ослабевшую уверенность писателя и помогали ему справиться с нервами, так что хватало сил еще на семь дней медленной, мучительной работы. Такая монотонная повседневная борьба продолжалась с незначительными перерывами до июня 1856-го, когда после без малого пяти лет страданий Флобер отправил наконец рукопись своему издателю. И все же, как ни мучителен был процесс, во многих отношениях именно такая жизнь являлась для Флобера идеальной.

«В конце концов, – писал он годы спустя, – работа – наилучший способ ускользнуть от жизни».

Анри де Тулуз-Лотрек (1864–1901)

[29]

Тулуз-Лотрек лучше всего работал по ночам, делая зарисовки в кабаре или расставляя мольберт в борделе. Образы ночной жизни в Париже рубежа веков принесли ему славу, но подорвали здоровье: он много пил и мало спал. После ночи пьянства и рисования он поднимался спозаранку и принимался печатать литографии, затем шел обедать в кафе и запивал каждое блюдо изрядным количеством вина. Возвратившись в студию, он ложился подремать, чтобы прошло опьянение, а затем рисовал до вечера, когда наступала пора аперитива. Гостям Тулуз-Лотрек предлагал свои достославные коктейли – художник обожал американские смешанные напитки, которые во Франции в ту пору были еще новинкой, – причем он изобретал собственные смеси, ориентируясь не на вкус, а на яркое сочетание цветов, да чтоб напиток вышел покрепче. Аперитивы служили лишь вступлением к ужину с обильными возлияниями и к очередной пьяной ночи.

«К 40 годам я выжгу себя дотла», – говорил Тулуз-Лотрек приятелю, но слегка не рассчитал: скончался в 36 лет.

Томас Манн (1875–1955)

[30]

Томас Манн неизменно просыпался к восьми утра. Он пил кофе вместе с женой, принимал ванну и одевался. В 8.30 он завтракал, опять-таки в обществе жены, а в девять часов Манн закрывал за собой дверь кабинета, скрываясь от членов семьи, гостей и телефонных звонков. Детям строжайше запрещалось шуметь с девяти утра и до полудня, в основные часы работы писателя. В эти часы, пока его ум был свеж и бодр, Манн прилагал все усилия к тому, чтобы успеть полностью сделать работу. «Каждый абзац – приключение, каждый эпитет дается усилием воли», – писал он. Все, что он не успевал перенести на бумагу до полудня, оставалось на следующий день, так что он принуждал себя «сжать зубы и делать по одному шажку за раз».

Покончив с утренним уроком, Манн у себя же в кабинете обедал и наслаждался первой за день сигарой. Он курил за работой, однако позволял себе ровно двенадцать сигарет и две сигары в день. Затем он усаживался на диван и до четырех читал газеты, журналы и книги, а затем укладывался в постель часок подремать. В этот священный час детям опять-таки запрещалось шуметь. В пять Манн пил чай вместе со всей семьей, а затем писал письма, рецензии и статьи для газет – эту работу не страшно было прервать ради телефонного звонка или гостя – а перед ужином, который накрывали в 19.30 или в 20.00, выходил на прогулку. Иногда за ужином принимали гостей, а если гостей не было, Манн с женой проводили вечер, читая и слушая граммофонные пластинки. В полночь они расходились по раздельным спальням.

Карл Маркс (1818–1883)

Маркс приехал в Лондон в качестве политического изгнанника в 1849 г. и собирался пробыть в английской столице от силы несколько месяцев, а вместо этого оставался там безвыездно вплоть до своей смерти в 1883-м. Первые годы в Лондоне были омрачены жестокой нуждой и личной трагедией: семья жила в такой скудости, что к 1855 г. умерли трое из шестерых детей. Повседневные привычки Маркса описывает Исайя Берлин[31]:

«Его жизнь сводилась к ежедневным визитам в читальный зал Британского музея, где он обычно оставался с девяти утра до семи вечера, когда библиотека закрывалась, за сим следовали долгие часы ночной работы и непрерывное курение, которое из удовольствия превратилось для него в потребность. Эти привычки подорвали его здоровье, часто обострялась болезнь печени, высыпали фурункулы и воспалялись глаза. Все это мешало его работе, раздражало и изнуряло, перекрывало и без того ненадежные источники дохода. “Я терзаюсь, как Иов, хотя и без его благочестия”, – писал Маркс в 1858 г.»

К 1858-му Маркс уже несколько лет провел над «Капиталом», многотомным трудом по политической экономике, которому будет посвящена вся его жизнь. Он никогда не работал на жалованье. «Я должен стремиться к своей цели, и будь что будет. Не позволю буржуазному обществу превратить меня в машину для зарабатывания денег», – писал он в 1859 г. (На самом деле он пытался получить работу на железной дороге, но неразборчивый почерк оказался непреодолимым препятствием.) Содержал Маркса его друг и сотрудник Фридрих Энгельс, запуская руку в кассу текстильного завода своего отца, и любые суммы Маркс, неэкономный экономист, тут же просаживал. «Никому еще не доводилось писать о деньгах, до такой степени в них нуждаясь», – замечал он.

Геморрой его тем временем развился настолько, что, по словам биографа, Маркс «не мог ни сидеть, ни ходить, ни стоять распрямившись». Двадцать лет ежедневных страданий понадобились для того, чтобы создать первый том «Капитала», и автор умер, так и не завершив третий том. Жалел он только об одном. «Вы знаете, что я посвятил всю свою жизнь революционной борьбе, – писал он другому политическому деятелю в 1866 г. – Об этом я не жалею, напротив: начни я жизнь с начала, я бы делал все то же. Но я бы не женился. И насколько это в моей власти, я постараюсь уберечь свою дочь от рифов, на которых разбилась судьба ее матери».

Зигмунд Фрейд (1856–1939)

«Не могу себе представить благополучной жизни без работы», – писал Фрейд другу в 1910 г. Предоставив домоводство своей супруге Марте – она подбирала Фрейду одежду вплоть до носовых платков и даже выдавливала пасту на зубную щетку, – основатель теории психоанализа получил возможность посвятить всю свою долгую жизнь одной страсти: работе.

К семи утра он уже был на ногах, съедал завтрак и ненадолго отдавал себя в руки цирюльнику – тот являлся ежедневно подровнять доктору Фрейду бороду. С 8.00 до полудня Фрейд принимал пациентов. Ровно в час подавали обед, основную еду дня. Гурманом Фрейд не был, его не радовали цыплята и вино, ему подавай простую и плотную пищу средних классов, вареную или жареную говядину, однако ел он с удовольствием, в сосредоточенном молчании. Хотя Фрейд был гостеприимен, порой за обедом он так глубоко уходил в свои мысли, что его нерушимое молчание смущало гостей, пытавшихся как-то поддержать разговор с другими членами семьи. После обеда Фрейд отправлялся на прогулку по Рингштрассе. Но и прогулка не была ленивой и праздной; сын Фрейда Мартин вспоминал: «Отец шагал с поразительной скоростью». По пути он частенько покупал сигары, заглядывал к издателю, чтобы занести ему рукопись или забрать корректуру. В 15.00 часа начинались консультации, потом снова прием пациентов, затягивавшийся порой до девяти вечера. Затем семья ужинала, и Фрейд играл в карты со свояченицей или выходил на прогулку в сопровождении жены или дочери, иногда заглядывал в кафе, чтобы прочесть газету. Остаток вечера проходил в кабинете: Фрейд читал, писал и редактировал журнал по психоанализу как минимум до часа ночи.

Эти долгие рабочие дни смягчались двумя поблажками: во-первых, Фрейд непрерывно курил сигары, истребляя по два десятка в день с тех пор, как ему исполнилось двадцать с небольшим лет и почти до самой смерти, не прислушиваясь ни к советам врачей, ни к тяжелым болезням, которые одолели его в последние годы жизни. (Семнадцатилетнему племяннику, отказавшемуся от сигареты, Фрейд наставительно сказал: «Мой мальчик, курение – одно из величайших и притом дешевых удовольствий в этой жизни, и если ты решил отказаться от курения, мне тебя жаль».) Не менее важны были и ежегодные трехмесячные каникулы, которые семья проводила на курорте или в отеле в горах, гуляя, собирая грибы и ягоды, занимаясь рыбалкой.

Карл Юнг (1875–1961)

В 1922 г. Карл Юнг приобрел участок земли подле маленькой швейцарской деревушки Боллинген и начал строительство простого двухэтажного дома на берегу озера Цюрих. Лет десять или двенадцать он достраивал и расширял здание, прозванное в итоге Боллингенской башней, добавил к нему парочку башен-флигелей и огородил двор с большим наружным очагом. Но даже с такими усовершенствованиями жилище его оставалось довольно примитивным. Неровный каменный пол не был покрыт ни паркетом, ни коврами. Электричество отсутствовало, не было и телефона. Обогревались дровяными печами, готовили на керосинке, единственным видом освещения были керосиновые же лампы. Воду приносили из озера и кипятили (со временем установили ручной насос). «Если бы человек XVI в. оказался в моем доме, лишь спички и керосиновая лампа явились бы для него новинкой, в остальном он ориентировался бы без труда»[32], – писал Юнг.

В 1930-х гг. Боллингенская башня служила Юнгу убежищем от города, где он жил жизнью трудоголика, по восемь-девять часов в день принимая пациентов, постоянно читая лекции и проводя семинары. Писал он почти исключительно во время каникул. И хотя у Юнга было множество зависевших от него пациентов, он не стеснялся взять выходной. «Я понял, что человек, который нуждается в отдыхе и продолжает работать вопреки усталости, попросту глуп», – заявлял он.

В Боллингене Юнг поднимался в семь утра, здоровался со сковородками, кастрюлями и горшками и «подолгу возился, готовя завтрак из кофе, хлеба, масла, салями и фруктов», повествует биограф Рональд Хеймен. Два утренних часа он посвящал сосредоточенной работе, а остальное время дня проводил рисуя, медитируя у себя в кабинете, подолгу гуляя в горах, принимая посетителей и отвечая на огромное количество писем, поступавших каждый день. В два или в три часа дня он пил чай, вечером с удовольствием готовил обильный ужин, с аперитивом, или, как он выражался, «закатным». В десять часов вечера он ложился спать.

«В Боллингене я живу естественной для себя жизнью… Я отказался от электричества, сам топлю печь и плиту, а по вечерам зажигаю старинные лампы. У меня нет водопровода, я беру воду из колодца. Я рублю дрова и готовлю еду. В этих простых вещах заключается та простота, которая так нелегко дается человеку»[33].

Густав Малер (1860–1911)

Хотя ныне Малер славится как один из лучших композиторов рубежа XIX – ХХ вв., при жизни он был более известен как дирижер. Сочинение музыки занимало лишь часть его времени, и симфонии зрелого периода были созданы в пору летних перерывов в насыщенной работе дирижера Венской придворной оперы[34]. Малер проводил лето за летом на вилле в Майерниге, на озере Вертерзее в южной Австрии. Замечательно подробно его привычки описываются в мемуарах жены композитора Альмы (она была 19 годами моложе).

Они познакомились в ноябре 1901 г., четыре месяца спустя поженились и летом вместе поехали на ту же виллу. Альма ждала первого ребенка; Малер привез с собой наброски Пятой симфонии, будущего шедевра, который – от похоронного марша в начале до пронзительно прекрасной Четвертой части, посвященной молодой жене композитора, – тонко передавал оттенки различных чувств.

Но если творчество Малера отражало страстную и бурную внутреннюю жизнь, то его повседневная жизнь на вилле являла прямую этому противоположность. Эта жизнь, как обнаружила Альма, «была полностью избавлена от всего лишнего, почти нечеловечески проста». Композитор просыпался в 6.00 или 6.30, немедленно вызывал звонком кухарку и требовал свой завтрак: свежемолотый кофе с молоком, диетический хлеб, масло и варенье. Все это кухарка доставляла в каменную хижину в лесу, где Малер занимался творчеством (композитор не желал ни с кем говорить и никого видеть, пока не сядет за работу, поэтому из страха нечаянно столкнуться с хозяином кухарка пробиралась к нему по крутой и скользкой тропинке, а не по главной дорожке).

В хижине Малер разжигал спиртовой обогреватель. «Он почти всегда обжигал пальцы, – сообщает Альма, – не по неуклюжести, а из-за мечтательной рассеянности». Грел молоко, пил кофе и завтракал на скамейке возле хижины. После этого он запирался и приступал к работе. С этого момента Альма должна была следить, чтобы, покуда Малер работает, до его беседки не доносилось ни звука. В это время она воздерживалась от игры на пианино и, обходя соседей, сулила им билеты в оперу, если они будут держать своих собак взаперти.

Малер работал до полудня, потом тихонько возвращался домой, переодевался и шел на озеро. Плюхнувшись в воду, он свистом подзывал к себе жену. Выкупавшись, Малер лежал на берегу, обсыхая, а потом вновь бросался в воду, так пять-шесть раз, пока не чувствовал прилив сил и аппетит. Малер предпочитал простую и легкую пищу, тщательно приготовленную и почти неприправленную – «чтобы насытиться, не раздразнив аппетит и не вызвав тяжести в желудке», поясняет Альма, которой это казалось скорее «диетой инвалида».

После обеда Малер выводил Альму на долгую прогулку вдоль берега, изредка останавливаясь, чтобы записать в блокнот несколько нот, отбивая при этом такт карандашом. Иногда работа поглощала его более чем на час, и тогда Альма присаживалась на пень или на траву, не осмеливаясь даже глядеть на супруга. «Если он чувствовал прилив вдохновения, он улыбался мне, – пишет она. – Он знал, что ничто на свете не могло бы доставить мне большую радость».

На самом деле Альма вовсе не так легко принимала свое новое положение – супруги своенравного, привыкшего к одиночеству гения. (До замужества она и сама сочиняла музыку, но Малер заставил ее бросить творчество, заявив, что одного композитора в семье достаточно.) Тогда, в июле, Альма писала в дневнике: «Во мне происходит тяжкая борьба. И как я тоскую по человеку, который думал бы ОБО МНЕ, помог бы мне обрести СЕБЯ. Я превратилась в домохозяйку!»

Малер либо не подозревал о переживаниях своей супруги, либо предпочитал их игнорировать. К осени он завершил вчерне Пятую симфонию и следующие несколько лет каждое лето возвращался все к той же рутине, сочинив в Майерниге Шестую симфонию, а затем Седьмую и Восьмую. Если работа шла успешно, композитор чувствовал себя совершенно счастливым. Он писал своему коллеге: «Вы же знаете: все, чего я хочу от жизни, – сохранить желание работать».

Рихард Штраус (1864–1949)

[35]

У Штрауса процесс творчества основывался на строгом методе и был свободен от тревожности и страха. По словам композитора, он производил музыку, словно корова – молоко. Даже осенью 1892 г., когда Штраус перебрался из Германии в более теплый климат, чтобы вылечиться от воспаления легких и затяжного бронхита, он и на новом месте установил нерушимый распорядок дня. Домой он писал из своего египетского отеля:

«Мой день строится очень просто. Я поднимаюсь в восемь утра, принимаю ванну и завтракаю – три яйца, чай, Eingemachtes (домашнее варенье), затем я с полчаса прогуливаюсь в пальмовой роще отеля вдоль берега Нила, а с десяти до часа работаю. Оркестровка первого акта продвигается медленно, но верно. В час дня я обедаю, затем читаю Шопенгауэра или играю с миссис Конце в безик[36] по пиастру очко. С трех до четырех я продолжаю работу, в четыре пью чай и выхожу на прогулку до шести, когда мне полагается любоваться закатом. В шесть часов становится темно и холодно, и тогда я пишу письма или еще немного работаю до семи. В семь ужин, после которого я болтаю и курю (всего 8–12 штук в день). В полдесятого я возвращаюсь к себе в номер, полчаса читаю и в десять выключаю свет. Так продолжается изо дня в день.

Анри Матисс (1869–1954)

[37]

«Я наслаждаюсь, в общем-то, всем, и мне не бывает скучно, – признавался Матисс гостю, проводя его по своей студии на юге Франции. Дело было в 1941 г.; они осмотрели мастерскую, клетки с экзотическими птицами и оранжерею, где расцветали тропические цветы, зрели гигантские тыквы и красовались китайские статуэтки. Попутно Матисс рассказывал о своей манере работать:

«Теперь вы понимаете, почему я не знаю скуки? Более 50 лет я не на миг не прерываю работу. С девяти утра до полудня – первый сеанс. Затем обед, немного поспать, и в два часа дня я снова берусь за кисти и работаю до вечера. Вы не поверите: каких только сказок не приходится мне рассказывать по воскресеньям моделям! Обещаю им, что это в последний раз, никогда больше я не попрошу их приходить позировать в этот день. Разумеется, я плачу им вдвойне, а когда вижу, что и этим их не заманишь, сулю выходной посреди недели. “Но, мсье Матисс, – говорит мне одна из них, – это уже сколько месяцев длится, и вы мне даже одного вечера свободного не дали”. Бедняжки! Ничего-то они не понимают. Не могу же я жертвовать воскресеньем только потому, что их ждут дружки».

Жоан Миро (1893–1983)

[38]

Миро всегда соблюдал жесткий и неизменный распорядок дня, потому что главным в жизни для него была работа и он не позволял себе отвлекаться, а также потому, что боялся вновь соскользнуть в депрессию, мучившую его в юности до тех пор, пока он не открыл в себе талант художника. Дабы предотвратить рецидив, Миро всегда включал в свой режим энергичные физические упражнения: в Париже – бокс, в барселонском гимнастическом зале – шведскую гимнастику и прыжки через скакалку, а находясь на семейной ферме у берега моря в Монт-Родже, куда Жоан удалялся каждое лето, чтобы укрыться от городской жизни и восстановить запасы творческой энергии, он плавал и совершал пробежки по берегу. В книге «Миро: Жизнь страсти» Луис Перманьер описывает повседневную жизнь художника в начале 1930-х, когда тот жил в Барселоне с женой и маленькой дочкой:

«В шесть часов он вставал, умывался и пил кофе с несколькими кусочками хлеба; в семь шел в студию и работал там без перерыва до 12.00, когда прерывался на час энергичной зарядки – это мог быть бокс или бег; в час дня он получал скромный, но хорошо приготовленный завтрак, завершавшийся кофе и тремя сигаретами – не больше и не меньше. Затем наступал момент “средиземноморской йоги”, то есть дневного отдыха, длившегося всего пять минут; в два часа он принимал друга, улаживал деловые вопросы или писал письма; в три возвращался в студию и оставался там до ужина, до восьми часов; после ужина какое-то время читал или слушал музыку».

Миро терпеть не мог, чтобы какие-то светские или культурные мероприятия нарушали эту рутину». Американскому журналисту он откровенно заявил: «Черт подери, ненавижу все эти вечеринки и торжественные открытия. Это политика и коммерция, и все чересчур много болтают! Меня от них тошнит!»

Гертруда Стайн (1874–1946)

[39]

С началом Второй мировой войны Гертруда Стайн и ее верная спутница Алиса Токлас[40] бежали из Парижа в департамент Эн на восточной оконечности Франции. Забота об их жилище и быте давно уже возлагалась на Алису; в Эне, как пишет Дженет Малькольм в биографии «Две жизни: Гертруда и Алиса», мисс Токлас «регулировала все детали жизни Стайн, доходя чуть ли не до пародии». Авторы материала, опубликованного в New Yorker в 1934 г., так описывают образ жизни двух писательниц:

«Мисс Стайн каждое утро встает около десяти и вопреки собственному желанию пьет кофе. Она всегда беспокоилась, как бы не сдали нервы, и думала, что кофе повышает нервозность, но доктор предписал пить его по утрам. Мисс Токлас, компаньонка мисс Стайн, поднимается в шесть и начинает вытирать пыль и делать другие дела… Каждое утро мисс Токлас купает и расчесывает французского пуделя Баскета и чистит ему зубы. У собаки имеется собственная щетка.

Мисс Стайн пользуется большой, изготовленной специально для нее ванной, установка которой потребовала убрать лестницу. Приняв ванну, мисс Стайн надевает просторный шерстяной халат и какое-то время пишет. Но предпочитает она работать на свежем воздухе, когда уже полностью оденется. Ведь в графстве Эн так много пригорков и коров, а мисс Стайн любит, оторвавшись от работы, смотреть на каменистые холмы и коров. Обе дамы выезжают на своем Ford и ищут подходящее для остановки место. Там мисс Стайн выходит и усаживается на складной стул с доской для письма и с карандашом, а мисс Токлас бесстрашно пригоняет какую-нибудь корову в поле зрения своей подруги. Если корова не соответствует настроению мисс Стайн, женщины садятся в машину и едут к другой корове. Когда на великую леди нахлынет вдохновение, она быстро пишет в течение примерно 15 минут, но часто она просто сидит, созерцая корову и ничего не делая».

В «Автобиографии всякого» Стайн признает, что никогда не могла работать более получаса в день, но добавляет: «Если писать по полчаса в день, то с годами накопится изрядное количество. К тому же приходится ждать каждый день, ждать целыми днями, чтобы поработать эти полчаса».

Около полудня Стайн и Токлас обедали, ужин у них был ранний и легкий. Токлас рано укладывалась в постель, но Стайн засиживалась, споря и сплетничая с гостями.

«Я не могу так сразу заснуть, мне нужно вечером подурачиться», – писала она. Распрощавшись с гостями, Стайн будила Алису, они перебирали все события прошедшего дня, прежде чем окончательно отойти ко сну.

Эрнест Хемингуэй (1899–1961)

Всю свою взрослую жизнь Хемингуэй вставал рано, в 5.30 или в 6.00, с первым утренним лучом, даже если накануне пил допоздна. Один из его сыновей вспоминал, что писатель, казалось, не ведал похмелья: «Отец всегда выглядел отлично, словно спал сном младенца в звуконепроницаемой комнате с черной повязкой на глазах».

В 1958 г. в интервью Paris Review Хемингуэй объяснил, сколь важен для него этот ранний подъем:

«Когда я работаю над книгой или над рассказом, я сажусь писать каждое утро, сразу после рассвета. В это время никто не побеспокоит, воздух прохладен или даже холоден, садишься за работу – и разогреваешься. Перечитываешь написанное, а как только понимаешь, что произойдет дальше, перестаешь читать и с этого места идешь вперед. Пишешь не далее того момента, когда в тебе еще остаются соки и ты знаешь, что будет дальше, – тогда останавливаешься и стараешься жить этим до завтра, когда снова примешься за дело. Начинаешь, скажем, в шесть утра и работаешь до полудня, если не управишься раньше. Когда заканчиваешь, чувствуешь себя опустошенным, но не пустым, а вновь заполняющимся, словно занимался любовью с любимым человеком. Ничто тебя не заденет, ничто не случится, ничему не придаешь особого значения – ждешь следующего дня, когда сможешь вернуться к этому. Труднее всего справиться с ожиданием следующего дня. Это труднее всего».

Вопреки легенде Хемингуэй не начинал рабочий день с заточки 20 карандашей «номер два». «По-моему, у меня и не было никогда 20 карандашей одновременно», – говорил он в том же интервью. У него имелись другие своеобразные рабочие привычки: писал он стоя, уткнувшись в доходившую ему до груди книжную полку, на которой громоздилась печатная машинка, а поверх нее – деревянная доска для чтения. Поначалу он писал карандашом на тонких листах бумаги для печати, которые клал наискось на доску для чтения. Когда работа шла хорошо, Хемингуэй снимал доску и открывал печатную машинку. Он строил график ежедневной «выдачи» – сколько слов он успел написать. Это, он полагал, нужно, «чтобы не обманывать самого себя». Если же работа не шла, он часто бросал литературный труд и принимался за письма. Это давало ему желанную передышку от «ужасной ответственности писать» или, как он порой каламбурил, от «ответственности ужасно писать».

Генри Миллер (1891–1980)

[41]

В начале своей писательской карьеры Миллер часто работал с полуночи до рассвета, покуда не осознал, что на самом деле он «жаворонок». В Париже он сдвинул рабочие часы: работал от завтрака до обеда, после обеда дремал и снова работал весь вечер, иногда уходя в ночь. С годами он пришел к выводу, что послеполуденная работа бесполезна и даже идет во вред. Интервьюеру он в эту пору заявил: «Нельзя вычерпывать колодец до дна, понимаете? Я считаю правильным отрываться от печатной машинки, уходить от нее, пока в голове еще что-то остается».

Ему хватало для работы двух-трех утренних часов, но при этом он настаивал на необходимости соблюдать режим и поддерживать постоянный ритм творчества. «Чтобы сохранить эти моменты истинного озарения, требуется строгая дисциплина, нужно дисциплинировать всю свою жизнь», – говорил он.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд (1896–1940)

В начале своей писательской карьеры Фицджеральд отличался замечательной самодисциплиной. В 1917 г. он поступил на военную службу и был направлен в тренировочный лагерь в Форт-Ливенуорт, где недоучившийся в Принстоне студент едва 21 года от роду ухитрился за три месяца написать роман длиной в 120 000 слов. Писал он вечерами, в часы, отведенные для занятий, пряча клочки бумаги за томом «Проблемы пехоты». Когда же его обман разоблачили, Фицджеральд стал трудиться по выходным дням, писал в офицерском клубе с часу дня до полуночи по субботам и с шести утра до шести вечера по воскресеньям. В начале 1918-го он выслал издателю рукопись, которая после серьезной правки превратилась в роман «По эту сторону рая».

Однако, отслужив, Фицджеральд уже не мог строго придерживаться определенного распорядка дня. В 1925 г. в Париже он вставал не раньше 11.00, а за работу садился около 17.00, трудясь с перерывами до 3.30 – это когда он работал, ибо по большей части он проводил ночь, шляясь по барам вместе со своей женой Зельдой. Писал он «приступами», в недолгие часы повышенной активности и сосредоточенности, когда ему удавалось за раз набросать 7000 или 8000 слов. Этот метод годился для рассказов, которые Фицджеральд предпочитал писать одним махом.

«Рассказы лучше всего одолевать одним прыжком или, самые длинные, тремя, – пояснил он однажды. – Трехпрыжковые пишутся три дня подряд, потом денек-другой на правку – и вперед».

С романами дело обстояло сложнее – особенно потому, что Фицджеральд все более полагался на спиртное как на источник творческой энергии. Он предпочитал неразбавленный джин, который действует почти мгновенно и к тому же, как он полагал, не оставляет запаха перегара. Работая над романом «Ночь нежна», Фицджеральд пытался хотя бы несколько часов в день трудиться на трезвую голову, но у него регулярно случались запои, и позднее он признавался издателю, что алкоголь сделался помехой творчеству. «Мне становилось все яснее, что точное выстраивание длинной повести, а также тонкое восприятие и суждение во время редактирования не совместимы с выпивкой», – писал он.

Уильям Фолкнер (1897–1962)

Лучше всего Фолкнеру работалось по утрам, хотя он несколько раз в течение жизни менял расписание, приспосабливаясь к обстоятельствам. Роман «Когда я умирала» он писал вечерами перед выходом на ночную смену (Фолкнер работал наблюдателем на университетской электростанции). Такой вечерне-ночной распорядок дня его тоже вполне устраивал: по утрам он на несколько часов ложился поспать, все утро писал, по дороге на работу заходил к матери на чашку кофе и периодически задремывал во время своей не слишком-то тяжелой смены.

Так обстояло дело в 1929 г. Летом 1930-го Фолкнеры приобрели большую полуразвалившуюся усадьбу, и Уильям бросил работу, чтобы заняться ремонтом дома. Теперь он вставал рано, завтракал и на все утро усаживался за письменный стол. (Он любил работать в библиотеке, а поскольку в этой комнате отсутствовал замок, он снимал с двери ручку и прихватывал ее с собой). После полуденной трапезы он принимался за ремонт дома, затем выходил на прогулку или ездил верхом, осматривая свои «владения». По вечерам Фолкнер с супругой отдыхал на веранде в обществе бутылки виски. Что касается распространенного мнения, будто Фолкнер пил и во время работы, доказательствами этого мы не располагаем. Кое-кто из его друзей и знакомых подтверждает такую его привычку, но дочь ее решительно отрицает, настаивая, что отец «всегда писал трезвым, а напивался потом». Так или иначе, он вроде бы не нуждался в дополнительном стимуле для творчества.

В самые продуктивные свои годы, с конца 1920-х до начала 1940-х, Фолкнер работал с поразительной скоростью, зачастую оставляя на бумаге по 3000 слов в день, а порой и вдвое больше. (Однажды он похвастался матери, что побил личный рекорд: с десяти утра до полуночи написал 10 000 слов.) «Я пишу, когда мной движет дух, – заявлял он, – а дух движет мной ежедневно».

Артур Миллер (1915–2005)

[42]

«Как бы я хотел иметь определенное расписание, – вздыхает Артур Миллер в интервью 1999 г. – Я встаю утром, запираюсь в кабинете, пишу. А потом рву все в клочья! Можете назвать это рутиной. В какой-то момент что-то уцелеет, и тогда я последую за этой путеводной нитью. Я могу сравнить себя только с человеком, который разгуливает во время грозы с металлическим прутом в руках».

Бенджамин Бриттен (1913–1976)

Английский композитор и дирижер ненавидел романтическое клише «творческий человек в ожидании искры вдохновения». В интервью для телевидения в 1967 г. он заявил:

«Я работаю по другим принципам. Я предпочитаю иметь строгое расписание и часто благодарю судьбу за то, что у меня была суровая школа, там заставляли работать. Мне не составляет труда усадить себя за работу в девять утра и заниматься делом все утро вплоть до обеда, а потом писать письма или выйти на прогулку, во время которой – и это гораздо важнее – я продумываю то, что буду дальше делать за рабочим столом. Вернувшись и выпив чаю, спешу в студию и тружусь до восьми. После ужина меня клонит в сон, и я могу разве что немного почитать и довольно рано укладываюсь спать».

По утрам Бриттен принимал холодный душ, а по вечерам – горячий. Летом он охотно плавал и всегда, когда имел такую возможность, играл по выходным в теннис. Дома от него было мало проку. Долговременный сотрудник и партнер Бриттена Питер Пирс[43] комментировал: «Он может приготовить чай, сварить яйцо и помыть посуду, а больше ничего. Даже свою кровать он приводил в беспорядок, если пытался ее застелить».

Жизнь Бриттена целиком сводилась к работе, постепенно он утрачивал связи с друзьями. «Для него главное было оставаться композитором, – вспоминал Дональд Митчелл[44]. – Творчество всегда было на первом плане… Он приносил творчеству в жертву всех, начиная с себя самого».

Энн Битти (род. 1947)

[45]

Битти лучше всего работает по ночам. «Я совершенно уверена, что существует дневные люди и ночные люди», – сказала она интервьюеру в 1980 г.

«Думаю, что “часы тела” у всех разные. Я, например, сейчас чувствую себя так, словно только что проснулась, хотя на самом деле я бодрствую уже три часа. И так я себя буду чувствовать до семи вечера, когда начну понемногу собираться, и к девяти смогу приняться за работу. Лучше всего я пишу с двенадцати до трех часов ночи».

Пишет Битти далеко не каждую ночь: «Я не придерживаюсь какого-либо расписания и не имею желания это делать, – сказала она. – Раньше в пору спада я старалась выбраться, говоря себе: “Давай же, Энн, усаживайся за печатную машинку”. В результате мне становилось еще хуже. Теперь я предоставляю всему идти своим чередом».

Она может не писать месяцами, но в эти периоды застоя Энн отнюдь не расслабляется и не наслаждается жизнью: она говорит, что это больше похоже на хронический «писательский ступор». В 1998 г. она призналась журналисту: «Я человек угрюмый и не очень-то счастливый».

Гюнтер Грасс (род. 1927)

[46]

На вопрос, пишет ли он днем или ночью, Гюнтер ответил даже с некоторым содроганием:

«Ночью? Никогда! Ночью писать нельзя, пишется вдохновенно, а когда утром перечитаешь, никуда не годится. Я приступаю к работе только при дневном свете. Между девятью и десятью часами утра спокойно завтракаю, читаю, слушаю музыку. После завтрака работаю, а днем прерываюсь выпить кофе. Затем снова работаю и к семи вечера полностью заканчиваю».

Том Стоппард (род. 1937)

[47]

Британский драматург всю жизнь борется с хаосом и склонностью откладывать на потом. Как-то раз он признался, что единственная побудительная сила его творчества – страх. «Я должен испугаться настолько, чтобы усадить себя за машинку». Страх вынуждает его работать ночь напролет. Обычно он пишет (и курит) в кухне, когда весь дом уснет. Биограф Айра Нейдел отмечает, что и курит Стоппард не как все люди: «Он прикуривает одну сигарету от другой, гасит ее после одной-двух затяжек и прикуривает новую. Он считает, что таким образом как бы удлиняет фильтр, через который втягивает в себя дым».

Время от времени Стоппард пытается избавиться от своей «неэффективной неэффективности». В начале 1980-х ему удавалось ежедневно усаживать себя за стол с 10.00 до 17.00, но постепенно он вернулся к своим дурным привычкам. В 1997 г. репортер выяснил, что драматург работает с полудня до полуночи. «Я никогда не работаю по утрам, разве что меня сильно прижмет», – добавил Стоппард.

Харуки Мураками (род. 1949)

[48]

Когда Мураками берется за роман, он встает в четыре часа утра и пишет пять, шесть часов подряд. Во второй половине дня он бегает или плавает или делает и то и другое; ходит по магазинам; читает и слушает музыку; в девять вечера его ждет постель.

«Я придерживаюсь такого режима изо дня в день, без отклонений, – сказал он в 2004 г. в интервью Paris Review. – Повтор сам по себе важен, он гипнотизирует и вводит в транс. Я погружаю себя в транс, чтобы достичь более глубоких слоев сознания».

Мураками убедился, что поддержание режима на протяжении всего времени, необходимого для создания книги, требует чего-то большего, нежели только дисциплина ума: «Нужна не только изощренность художника, но и физическая крепость».

Когда Мураками впервые попробовал себя в качестве профессионального писателя – это было в 1981 г. после того, как он несколько лет руководил в Токио маленьким джаз-клубом, – он вскоре заметил, что при сидячем образе жизни быстро набирает вес да еще и потребляет три пачки сигарет в день. И тогда он решил радикально сменить образ жизни: переехал вместе с супругой в сельскую местность, бросил курить, стал меньше выпивать и питался в основном рыбой и овощами. Он также завел привычку ежедневно бегать и сохраняет ее уже более четверти века.

Единственный недостаток строгого режима, который Мураками сам предписал себе, заключается в отсутствии общения. В эссе 2008 г. писатель признавался: «Люди обижаются, когда все время отклоняешь приглашения». Однако он решил, что главные отношения в его жизни – это отношения с читателями, а «читателям все равно, какой у меня режим дня, лишь бы очередная книга оказалась в чем-то лучше предыдущей. Полагаю, моя обязанность, моя главная задача как автора, заключается именно в этом».

Тони Моррисон (род. 1931)

[49]

«Я не могу писать регулярно, – рассказывала Тони Моррисон Paris Review в 1993 г. – Я никогда этого не умела, главным образом потому, что всегда была вынуждена работать с 9.00 до 17.00. Писать приходилось либо после работы, второпях, либо же посвящать творчеству выходные и предутренние часы».

Действительно, большую часть жизни Моррисон не только работала редактором в издательстве Random House, но и преподавала литературу в университете и без чьей-либо помощи растила двух сыновей. В 1977 г. она призналась:

«Темп чудовищный, но я справляюсь, ведь ничего более я не делаю. Обхожусь без светской жизни, которая обычно сопутствует изданию книги, не хожу на коктейльные вечеринки, не посещаю ужины и вечера. Вечера мне самой нужны, именно тогда я выполняю большую часть работы. Сев за письменный стол, я не раздумываю – у меня столько других дел, дети, преподавание, что растрачивать время за столом я не вправе. Думать, искать идеи, я могу в машине, пока еду на работу, или в метро, или пока подстригаю газон. К тому моменту, как я добираюсь до стола, уже что-то наклевывается и я могу выдать это на-гора».

В разные годы график ее жизни строился по-разному. В интервью 1970-х и 1980-х гг. она часто упоминает, что пишет по вечерам, но к 1993-му переключилась на раннее утро, пояснив: «После захода солнца я становлюсь не слишком-то изобретательной, не слишком блестящей и остроумной».

Когда она перешла на утренние часы, то стала подниматься около пяти, заваривать кофе и «опережать рассвет». «Все писатели придумывают способы, как попасть в ту точку, где произойдет контакт, где они станут проводниками или как там они именуют этот таинственный процесс, – говорит Моррисон. – Для меня сигналом перехода служит рассвет. Мне нужно не чтобы свет был, а поспеть туда до света. Почему-то это дает мне силы».

Джойс Кэрол Оутс (род. 1938)

Чрезвычайно продуктивная американская писательница, опубликовавшая более 50 романов, 36 сборников рассказов и десятки книг стихов, пьес и эссе, обычно работает с 8.00 или 8.30 до часа дня. Затем она обедает и отдыхает днем, чтобы снова приступить к работе в четыре часа дня и закончить около семи, перед ужином. Иногда она пишет и после ужина, но чаще предпочитает по вечерам читать. При таком количестве рабочих часов Оутс не считает свою «производительность» чем-то удивительным: «Я пишу, пишу, пишу, переписываю, и если за целый день работы выйдет хотя бы страница, это уже страница, и они постепенно накапливаются, – объясняла она репортеру. – В результате с годами меня стали именовать “плодовитой”, но сравнивают-то меня с писателями, которые работают не так давно и не так помногу».

Вовсе не всегда работа кажется ей легкой или приятной. Каждый раз, начиная новую книгу, Оутс несколько недель мучается сомнениями. «Набрасывать первые главы – все равно что катить орех носом по очень грязному полу».

Чак Клоуз (род. 1940)

[50]

«В идеальном мире я бы работал шесть часов в день – три с утра и три ближе к вечеру», – заявил Чак Клоуз в недавнем интервью.

«Я всегда предпочитал такое расписание, особенно с тех пор, как родились дети. Раньше я работал по ночам, но после рождения детей уже не получалось работать ночью и отсыпаться днем, так что пришлось наладить обычное расписание, примерно с девяти до пяти. Однако, проработав более трех часов подряд, я дурею, поэтому предпочел бы работать три часа, прерваться на обед, вернуться, поработать еще три часа – и хватит. Иногда удается поработать еще и вечером, но чаще это вредно, чем полезно. Наступает момент, когда я делаю столько ошибок, что весь следующий день уходит на их исправление».

К большому сожалению Чака, в его жизни теперь слишком много отвлекающих моментов и придерживаться графика ему почти не удается. Он старается сдвинуть все встречи и телефонные звонки на вечер, после четырех, но это не всегда возможно. Когда же ему удается взяться за кисть, идеи приходят сами собой. «Вдохновение для дилетантов, – приговаривает художник, – а мы, профессионалы, просто начинаем работать».

Он любит рисовать под телепередачи или при включенном радио, особенно если разразится политический скандал.

«Лучшие работы я сделал под “Уотергейт”[51], “Иран-Контрас”[52], обсуждение импичмента», – вспоминает он. Хотя теле– и радиоболтовня отвлекает, в целом она идет на пользу. «Немножко отвлечься невредно. Снимает тревогу. Все как бы отодвигается чуть-чуть в сторону, не так давит».

Франсин Проуз (род. 1947)

[53]

Американская писательница обнаружила, что успех в литературе препятствует дальнейшей литературной работе. Она пишет:

«В ту пору, когда дети были маленькие и я жила за городом и оставалась никому не известной, у меня было столь строгое расписание, что, наверное, выработались условные рефлексы, и мне это нравилось. Дети садились в школьный автобус, я садилась за письменный стол. Автобус с детьми возвращался, я вставала из-за стола. Теперь я живу в городе, дети выросли, мир готов платить мне за что угодно, КРОМЕ моего творчества (во всяком случае всякая окололитературная деятельность оказывается более прибыльной, а подчас и более соблазнительной, чем творчество). При этом режим мой заметно усложнился. Пишу, когда удается, – несколько дней подряд, неделю, месяц, если удается выкроить время. Удираю за город, работаю за компьютером, который не подключен к Интернету, и молюсь, чтобы мир оставил меня в покое на такой срок, чтобы я успела хоть несколько фраз записать. Если работа идет, я могу сидеть дни напролет, а когда стопорится, я вожусь в саду или тупо стою перед холодильником».

Джон Адамс (род. 1947)

[54]

«По моему опыту настоящие, серьезные творческие люди подчиняются очень, очень строгому режиму и ничего гламурного в их рабочих привычках не наблюдается, – рассуждал в недавнем интервью Адамс. – Поскольку творчество, тем более такое, как у меня, то есть создание больших музыкальных произведений, симфоний и опер, требует огромного количества труда, тут никакой помощник не выручит – все приходится делать самому».

Почти каждый день Адамс проводит в своей студии в Беркли (Калифорния). Эта студия составляет часть его дома, но есть и другая, обставленная точно так же, в глухом лесу на побережье Калифорнии, куда он порой наведывается.

«Дома я утром встаю и вывожу пса на прогулку. Пес у меня чрезвычайно активный, так что я тащу его в горы позади нашего дома», – рассказывает Адамс. Затем он скрывается в студии и трудится с 9.00 до 16.00 или 17.00 с небольшими перерывами – спускается в кухню и потребляет «немыслимое количество зеленого чая». Других ритуалов или суеверий у Адамса вроде бы нет.

«Я убедился, что, если соблюдать режим, не будет никаких особых кризисов, засухи и застоя в творчестве».

Это, однако, вовсе не означает, что все время в студии посвящено сосредоточенному творческому труду. «Признаться, я отнюдь не так чист и не так близок к дзен, как хотелось бы, – говорит Адамс. – Зачастую после часа работы я поддаюсь искушению проверить электронную почту и тому подобное. Беда в том, что для сосредоточенности нужен запас энергии, и как только эта энергия иссякнет, так и тянет сделать передышку. Но если увязнешь в переписке или общении, то глянешь на часы – и пожалуйста: целый час убит неизвестно на что».

По вечерам Адамс предпочитает «выключиться» – он не слушает музыку. После того как целый день он ее сочинял, с него достаточно. «Вечером я предпочитаю готовить вкусную еду, читать книгу или смотреть вместе с женой какой-нибудь фильм», – поясняет он.

При всей приверженности строгому рабочему графику, Адамс с опаской относится к чересчур амбициозным творческим планам. «Мне потребна свобода, настоящая, без структур и предписаний, – говорит он. – Вредно заранее знать, что я буду делать на следующей неделе, а тем более в следующем году. Нужна свобода, спонтанность, чтобы творчество не утратило свежести. Ради этого я позволяю себе довольно-таки нахальную безответственность».

Разумеется, он вынужден заключать договора, назначать дату премьеры и тому подобное, но, как говорит композитор, «даже в повседневной жизни я оставляю место импровизации, чтобы принять любые идеи, когда им вздумается посетить меня».

Стив Рейч (род. 1936)

[55]

«Нет, я не жаворонок, – признавался недавно американский композитор. – Взять все, что я написал в жизни, – 95 % приходится на период от полудня до полуночи».

До полудня Рейч делает зарядку, молится, завтракает, звонит в Лондон обсудить дела со своим европейским агентом. Потом он усаживается за пианино или компьютер и за двенадцать часов ему удается выкроить несколько добрых порций сосредоточенного труда.

«Два часа работы – потом чашка чая или, например, сходить в магазин для передышки, – рассказывает он. – После перерыва я возвращаюсь к работе, но сами перерывы очень плодотворны, особенно если надо попутно решить какую-то задачу. Не стоит пытаться незамедлительно решать проблемы, лучше переключиться на что-то другое – не всегда, но часто решение придет само собой, всплывет, как пузырек в минералке. Если и не готовое решение, то хоть какая-то гипотеза, которая после проверки окажется верной или же нет».

Сверх того у Рейча нет специальных обрядов или суеверий, связанных с работой. Он не ждет вдохновения, но сам видит, что какие-то вещи получились у него более вдохновенными, а какие-то менее, однако при упорной работе вдохновение рано или поздно придет. «Правил нет, – говорит он. – Нужно принять реальность – прекрасную, на мой взгляд, реальность, которая состоит в том, что каждая вещь приносит свои сюрпризы».

Николсон Бейкер (род. 1957)

Романам Бейкера присущ одержимый, едва ли не безумный интерес к самым обыденным деталям повседневной жизни, так что неудивительно, что автор столь пристален к собственной манере работать и к своему расписанию.

«Вот что я выяснил насчет расписания, – поделился он недавно. – Главное – чтобы оно было новым. Каким угодно, произвольным. Можешь сказать себе: отныне я буду писать только на задней веранде, сидя в резиновых тапочках, и начинать буду с четырех часов вечера. Пожалуйста – если это что-то новенькое, сработает эффект плацебо и поможет работать. Даже если это не совсем так, всегда приятно бодрит – выдумать себе новый режим. Мне приходится делать это для каждой книги, всякий раз что-нибудь новенькое».

Первую свою книгу «Бельэтаж» Бейкер сочинял, работая в различных компаниях в Бостоне и Нью-Йорке. Писал он по большей части во время обеденного перерыва, выжимая максимум из «блаженного и чистого часа свободы» посреди дня, набрасывая заметки для романа, весь сюжет которого сводится к тому, как офисный трутень возвращается на галеру после обеденного перерыва. Затем Бейкер устроился на работу в полутора часах езды от Бостона, купил диктофон и наговаривал текст, одновременно управляя своим автомобилем. Потом и эту работу он бросил и пару месяцев занимался исключительно писательским трудом, по восемь-десять часов в день приводя в порядок и соединяя в последовательный текст все заметки, накопившиеся за обеденные перерывы и переезды.

Следующие книги, по словам Бейкера, не требовали от него такой уж строгости к себе. «Я то и дело откладывал, – признается он, – что-то читал, ждал вдохновения и порой начинал писать не ранее половины третьего».

Чтобы принудить Бейкера к более строгому и эффективному режиму, понадобилась «внешняя» работа: в 1999–2004 гг. Бейкер и его жена руководили Американским газетным архивом, некоммерческой организацией, спасающей уникальные собрания газет, которые обречены на уничтожение. (Это стало сюжетом документальной книги «Сгибание – разгибание: Библиотеки и наступление на бумагу» (Double Fold: Libraries and the Assault on Paper), опубликованной Бейкером в 2001 г.) Поскольку весь день он работал, Бейкер решил последовать примеру Фрэнсис Троллоп и писать спозаранку. Сначала он вставал в 3.30, «но это выходило скверно», и он отсрочил момент вставания до 4.30. «Мне понравилось, мне понравилось само ощущение раннего подъема, – рассказывал он. – Разум будто только что промыли, но он все еще смутен, еще хочется спать. В этом состоянии, как оказалось, я пишу совершенно иначе».

Ему так понравились эти утренние ощущения, что в дальнейшем Бейкер всегда придерживался подобного расписания, а недавно разработал стратегию, позволяющую втиснуть два утра в один день. «Обычный мой день начинается с того, что я просыпаюсь в четыре или в полпятого, – рассказывает он. – Я что-то пишу, иногда пью кофе, иногда обхожусь без него. Пишу примерно полтора часа, и тут меня смаривает сон. Тогда я возвращаюсь в постель и просыпаюсь около половины девятого».

Наступает второе утро: Бейкер болтает с женой, снова пьет кофе, съедает бутерброд с арахисовым маслом и джемом и возвращается к работе, но теперь уже к «дневной» – печатает заметки для документальных произведений, расшифровывает интервью или же редактирует то, что успел набросать с утра. Он откладывает тот момент, когда заглянет в электронную почту, ибо, говорит он, «это меняет все. Стоит обнаружить, что тебя ждут письма, и день приобретает иной вкус, так что я предпочитаю отсрочить это, насколько возможно».

Он работает практически весь день, прерываясь на обед с женой и на прогулку с собакой, иногда ему нужно сходить в магазин или по делам. Если утренние часы не приносят плодов, он садится в машину и наговаривает свои мысли на ходу в диктофон или же останавливается на обочине и что-то записывает: по его опыту, даже такой перемены обстановки бывает достаточно, чтобы выйти из тупика. По этой же причине Бейкер предпочитает работать не у себя в кабинете – там, мол, «слишком загромождено», а в гостиной или на свежем воздухе, передвигая с места на место пластмассовый стул, выбирая то одно, то другое местечко у себя в саду. Только если сроки поджимают, писатель засиживается по ночам – обычно же он желает супруге и детям спокойной ночи примерно в 21.30.

Беррес Скиннер (1904–1990)

Основатель психологии бихевиоризма рассматривал свой ежедневный труд скорее как лабораторный эксперимент и каждое утро побуждал себя писать с помощью определенных типов условного и стимулирующего поведения: начинал и заканчивал по звонку будильника, тщательно отмечал количество затраченных часов и количество написанных слов на графике. В дневниковой записи 1963 г. Скиннер дает полный отчет о своем режиме:

«Я встаю между 6.00 и 6.30, обычно послушав новости по радио. Завтрак – тарелка кукурузных хлопьев – ждет на столе. Плита с таймером автоматически подогревает кофе. Завтракаю я в одиночестве. В данный момент я каждое утро читаю по кусочку из “Современного американского словоупотребления” Бергена и Корнелии Эванс. Пару страниц каждый день, подряд, насквозь. Приносят утренние газеты (Boston Globe, N. Y. Times), мальчишка-разносчик бросает их в стену или дверь кухни, где я завтракаю. Я читаю Globe, а Times обычно оставляю на потом. Около семи я спускаюсь в кабинет, в обшитое панелями из ореха подвальное помещение. Рабочий стол – длинный современный стол из Скандинавии, и я сам пристроил к нему полки для папок с файлами, записных книжек и набросков той книги, над которой я в данный момент работаю. Тут же и справочники, словари, слева от меня на подставке Вебстеровский международный словарь, справа – раскрытая папка с текущими и добавляемыми в нее материалами рукописи.

Усевшись, я включаю специальное освещение и запускаю хронометр, который отмеряет время пребывания за столом. Каждые 12 часов я выставляю точку на графике, показывающем мою суммарную продуктивность. Справа от стола – электроорган, на котором я каждый день по несколько минут проигрываю хоралы Баха.

Позже я отправляюсь в офис. Сейчас я выхожу около десяти, чтобы по дороге завести Дебби в ее летний дневной лагерь. Позднее, когда наступит прохладная погода, я буду ходить пешком, около трех километров. В офисе я читаю почту и отвечаю на письма, по мере необходимости принимаю посетителей и стараюсь освободиться поскорее, чтобы попасть домой к обеду. Во второй половине дня я не работаю – вожусь в саду, плаваю в своем бассейне. Летом между пятью и семью или восьмью часами к нам часто заглядывают друзья выпить и искупаться в бассейне. Затем ужин и легкое чтение, немного работы или полной отдых. В постель к 21.30–22.00. Среди ночи я обычно просыпаюсь примерно на час. У меня под рукой доска для письма, блокнот и карандаш, на доске закреплен небольшой фонарик – можно делать ночью заметки. На бессонницу я не жалуюсь, этот час среди ночи идет на пользу, и я получаю от него удовольствие. Сплю я один».

К тому времени как Скиннер в 1974 г. расстался с должностью преподавателя в Гарварде, этот час в ночи сделался неотъемлемой частью его повседневной жизни. Теперь таймер у него срабатывал не два, а четыре раза в сутки: в полночь и в час ночи, в пять и в семь утра, добавляя к двум утренним часам работы еще один ночной. Он соблюдал это расписание изо дня в день, без выходных и каникул, вплоть до последних дней своей жизни.

Маргарет Мид (1901–1978)

Прославленный антрополог[56] работала круглые сутки – оставшись без работы, она чувствовала себя растерянной и раздраженной. Как-то раз во время двухнедельного симпозиума она вдруг узнала, что утренняя сессия переносится, и впала в ярость. «Как они посмели? – вопрошала она. – Они что, не понимают, сколько дел я бы переделала за это время? Да знают ли они, что я каждое утро поднимаюсь в пять утра, чтобы до завтрака написать тысячу слов? Почему людям не хватает элементарной любезности сообщить мне о переносе мероприятия?»

Молодым коллегам Мид бестрепетно назначала встречу за завтраком… в пять утра. «Праздное время тянется бесконечно, – говаривала ученый. – Это невыносимо!»

Джонатан Эдвардс (1703–1758)

Проповедник и богослов XVIII в., ключевая фигура Великого Пробуждения[57] и автор проповеди «Грешники в руках разгневанного Бога» по 13 часов в день, с четырех или пяти утра, проводил у себя в кабинете. В дневнике он записывает удивительную мысль: «Полагаю, Иисус желает, чтобы мы вставали рано поутру, как и Он спозаранку поднялся из гроба». Чтобы разнообразить долгие часы одиноких занятий, Эдвардс ежедневно занимался также физическим трудом – зимой рубил дрова, в хорошую погоду гулял и ездил верхом, но и на прогулке не расставался с ручкой и чернильницей и записывал свои мысли, а когда ездил верхом, то использовал мнемоническое устройство: на каждую мысль, которую следовало запомнить, прикалывал по клочку бумаги к своей одежде, а вернувшись домой, снимал с себя бумажонки и заносил все идеи в дневник. Представьте себе, в каком виде он возвращался из многодневных поездок – весь в клочках бумаги на булавках, точно ежик в осенних листьях!

Сэмюэл Джонсон (1709–1784)

[58]

В «Жизни Сэмюэла Джонсона» Джеймс Босуэлл[59] приводит слова своего героя, поведывавшего, что «обычно он покидал дом около четырех часов дня и редко возвращался ранее двух часов ночи». Писал Джонсон, как правило, по возвращении домой, работая при свечах, пока весь Лондон спал. Только в эти часы он чувствовал себя защищенным от многочисленных столичных развлечений. Босуэлл цитирует воспоминания преподобного Максвелла, близкого друга Джонсона:

«На всем протяжении нашего знакомства его образ жизни оставался неизменным. Около полудня я обычно навещал его и заставал его чаще всего в постели или же за чаем, который он пил в огромных количествах. К нему являлось множество утренних посетителей, по большей части литераторы… иногда также образованные леди… Его, как мне кажется, считали чем-то вроде оракула или общественного института, к коему всякий имеет право прибегнуть, и, без сомнения, каждый визитер извлекал из сего немалую пользу. Трудно понять, как он находил время для своих сочинений. Все утро продолжался прием, затем он обедал в таверне и там надолго засиживался, потом пил чай в доме у какого-нибудь друга, и опять-таки не торопясь, хотя и не оставался на ужин. Полагаю, читал и писал он по большей части ночью, ибо не припоминаю, чтобы он хоть раз отказался сопровождать меня в таверну…»

Джонсон и сам признавал, что ему недостает дисциплины, он страдает от собственной медлительности и лени. «Главный мой грех, от которого, думается, и многие другие страдают, это растрата времени и лень», – записывал он в дневнике, а Босуэллу говорил, что «праздность – болезнь, с коей следует бороться». Однако, добавлял Джонсон, его темперамент мало подходит для такой борьбы: «Мне и двух дней не удавалось придерживаться какого-либо плана».

Джеймс Босуэлл (1740–1795)

«Едва проснувшись, я вспоминаю о своем долге и, словно бодрый моряк, отгоняю лень и вскакиваю так резво, словно меня поджидает прелестная девица», – похвалялся Босуэлл в дневнике в 1763 г. На самом деле великий английский биограф и автор дневников с большим трудом выбирался по утрам из постели и нередко оказывался жертвой «дурной привычки растрачивать драгоценные утренние часы в дремоте». Одно время он подумывал даже установить антидремотный механизм: «Я подумывал, не устроить ли мне свою кровать особым образом, так, чтобы потянув за ремень, я приподнимал середину кровати, а затем она плавно опускалась бы вместе со мной на пол. Так негрубой силой я был бы принужден к собственной пользе».

Но порой Босуэлл особо и не стыдился манеры нежиться в постели, прежде чем начать новый день. Самое полное описание его дня обнаружено в дневнике за февраль 1763 г. «Я упорядочил жизнь с величайшей размеренностью и точностью», – пишет он.

«Я живу по часам. В восемь утра Молли [служанка] растапливает камин, подметает и накрывает в столовой. Затем она окликает меня и сообщает, который час. Я еще некоторое время лежу в кровати, наслаждаясь бездельем, которое весьма приятно в такую пору, когда разум празден и радостен. Затем я кое-как, быстро и без труда, натягиваю одежду и направляюсь в столовую. Я звоню в колокольчик, служанка расстилает снежно-белую скатерть и накрывает на стол. Я беру какую-нибудь занимательную книгу и провожу за едой с час, теша одновременно и свой разум, и свою глотку. После этого я чувствую себя веселым и бодрым. Я подхожу к окну и развлекаюсь, глядя на прохожих, которые все спешат по своим делам. Было бы чересчур скучно описывать в дневнике весь мой день подряд, к тому же дни редко похожи друг на друга. В основном я провожу день в чтении и игре на скрипке, работе, общении с друзьями. Даже прием лекарств способствует интересному времяпрепровождению. Я всегда имел склонность к врачебной науке, и мне любопытно наблюдать, какие перемены производят в человеческом теле работа и отдых, смена питания, физическое воздействие…

Поскольку ныне здоровье мое сносно, я не жалуюсь на аппетит и свой необильный ужин съедаю охотно. Я пью много чая. Между одиннадцатью часами и полночью мне согревают постель, и я спокойно укладываюсь спать. Я вполне удовлетворен таким существованием».

Так проходит у Босуэлла хороший день. Когда же он просыпается в дурном настроении, то с утра «угрюмится верблюдом» и все ему кажется «глупым или мрачным». Или же депрессия может ни с того ни с сего обрушиться посреди ясного дня. Босуэлл, по-видимому, не был властен над подобными настроениями. Для успокоения он мыл ноги в теплой воде («это возвращает спокойствие») или же пил зеленый чай, который, по его словам, «бодрит и оживляет, но не вызывает опасных последствий, в отличие от спиртных напитков». И к тому же у него имелся Нерушимый План, который он изложил в сложном, несколько претенциозном заявлении, написанном в свой собственный адрес в октябре 1763 г. Этот план состоит из данных самому себе обещаний, больших и малых: избегать праздности, «помнить о достоинстве человека», регулярно упражняться, – но в том же «манифесте» присутствует и ряд интересных прозрений. «В жизни много неприятностей, – пишет Босуэлл. – Осознайте это, и она больше не застигнет вас врасплох».

Иммануил Кант (1724–1804)

Внешних событий в биографии Канта на удивление мало. Всю жизнь философ прожил в глухой провинции Пруссии, почти никогда не покидал стен родного Кенигсберга, даже на побережье моря, всего в нескольких часах пути, не выбрался. Убежденный холостяк и человек привычки, он более 40 лет преподавал в местном университете один и тот же курс. Предельно упорядоченная жизнь, которую позднее окарикатурили, представив философа каким-то бездушным автоматом. Генрих Гейне язвил:

«Трудно сочинить историю жизни Канта, ибо не было у него ни истории, ни жизни. Он жил механически упорядоченной, отрешенной от реальности жизнью в тихом, далеком от событий Кенигсберге, старинном городке на северо-восточной границе Германии. Не думаю, чтобы большие часы тамошнего собора отправляли свою службу с таким же усердием и точностью, как кенигсбергский бюргер Иммануил Кант. Для подъема, для чашки кофе, писания и чтения лекций, для приема пищи и для прогулки – для всего было раз навсегда отведено время, и соседи при виде Канта в сером плаще и с испанской тростью в руках точно знали: сейчас 15.30».

Однако Манфред Кюн в изданной в 2001 г. биографии Канта убедительно доказывает, что тот вел жизнь не столь «отрешенную» и бесстрастную, как воображается Гейне и некоторым другим авторам. Философ любил общение, был живым и интересным собеседником, гостеприимным хозяином. От более увлекательной жизни он вынужден был отказаться по медицинским соображениям: врожденный порок развития скелета привел к уменьшению объема груди, сердце и легкие были сдавлены, и здоровье Канта с детства было весьма хрупким. Чтобы продлить свою жизнь и заглушить душевные страдания, причиняемые ему ипохондрией, Кант выработал, как он писал, «определенную форму жизни и порядок вещей, которыми я занимаю свой ум».

До крайностей в этом режиме, до такой точности, что по нему, как уверяет Гейне, соседи могли сверять часы, Кант дошел лишь к 40 годам, и эта размеренность служила выражением его уникальных представлений о характере человека. «Характер» по Канту – это рационально выбранный способ организовывать свою жизнь на основании разнообразного скопившегося за жизнь опыта. Именно к 40 годам и вырабатывается характер, в основе которого, опять-таки по мнению Канта, «максимы» – небольшое количество наиболее существенных правил жизни, которым, однажды сформулировав их, человек должен следовать всю оставшуюся жизнь.

К сожалению, в отличие от Бенджамина Франклина Кант не завещал потомству свой личный список максим, но совершенно очевидно, что он ставил себе целью превратить «определенную форму жизни» из простой привычки в моральный принцип. Так, до 40 лет Кант порой засиживался за полночь, играя в карты, но после 40 он придерживался своего распорядка дня без единого отклонения.

Обычный день согласно этой «определенной форме» выглядел следующим образом: Кант вставал в пять утра (его будил преданный слуга, отставной солдат, следуя строгому приказу: хозяин ни в коем случае не должен проспать). Поднявшись, Кант выпивал чашку-другую жиденького чая и выкуривал трубку. Кюн пишет: «Кант установил себе правилом выкуривать не более одной трубки в день, однако сообщают, будто чаша трубки с годами все увеличивалась».

Куря трубку, философ размышлял, а затем готовился к лекциям и писал. Лекции начинались в семь часов утра и продолжались до 11.00. Преподавал он логику, практическую философию и этику, физическую географию и курс по энциклопедии. По окончании работы Кант направлялся в ресторан или трактир, где обедал – то была его единственная за день полноценная трапеза. В качестве сотрапезников он рад был видеть не только университетских коллег, но и горожан самого разного происхождения и статуса, что же касается трапезы как таковой, он предпочитал простые блюда, хорошо прожаренное мясо и доброе вино. Обед затягивался до трех, а затем Кант выходил на свою пресловутую прогулку и навещал ближайшего друга, Джозефа Грина[60]. Они беседовали до 19.00 по будням и до 21.00 по выходным, иногда к ним присоединялся еще один друг. Затем Кант возвращался домой, еще немного работал, читал и ровно в 22.00 укладывался в постель.

Уильям Джеймс (1842–1910)

[61]

В апреле 1870 г. 28-летний Уильям Джеймс записал в дневнике ценный совет самому себе: «Помни, что лишь тогда, когда будет сформирована привычка к порядку, можно будет перейти к по-настоящему интересной деятельности и постепенно, зерно за зерном, копить обдуманные выборы, как копит скупец, не забывая, что каждое упущенное звено обрушивает с собой огромное множество».

Впоследствии обсуждение таких «привычек к порядку» стало центральной темой психологических и философских трудов Джеймса. В курсе лекций, прочитанном преподавателям в Кембридже (Массачусетс) и переработанном в дальнейшем в книгу «Психология: Краткий курс» (Psychology: A Briefer Course), Джеймс утверждал, что главная задача воспитания заключается в том, чтобы «сделать нервную систему нашим союзником, а не врагом».

«Чем больше подробностей повседневной жизни удастся вверить автоматической привычке, избавившись от усилий и хлопот, тем в большей степени высшие способности разума освободятся для главной своей работы. Не найти существа более несчастного, чем человек, для которого нет ничего установленного, но все – нерешительность и сомнение, кому каждое действие: и раскурить сигару, и выпить еще одну чашку чая, и подняться с постели, и лечь в постель и приступить к очередной порции работы – дается лишь в результате усилия воли».

И все же психолог сам не сумел последовать собственному совету. Он не соблюдал постоянного расписания, часто впадал в сомнение, жил неустроенной и беспорядочной жизнью. В изданной в 2006 г. биографии Роберт Ричардсон подытоживает: «Рассуждения Джеймса о привычке – не самодовольный совет администратора. Это крохи практического опыта – поздние, с трудом, вопреки собственной природе, приобретенные и до болезненности серьезно воспринимаемые. Их предлагает нам человек, который сам-то привычек не выработал или во всяком случае не выработал таких, в каких наиболее нуждался, чья жизнь как раз и была наполнена «смятением и шумом». И справиться с этим фоном он так и не сумел».

Кое-какие предпочтения Джеймса все же удается уловить. Пил он умеренно – коктейль перед ужином. В 30 с чем-то лет он бросил курить и отказался от кофе, хотя порой украдкой выкуривал сигарету. Он страдал от бессонницы, особенно когда погружался в очередной творческий проект, и с 1880-х усыплял себя хлороформом. Если глаза не слишком уставали за день, он читал сидя в постели до 23.00 или до полуночи и находил, что таким образом «существенно продлевает день». В зрелые годы он каждый день отдыхал с 14.00 до 15.00. Момент начала работы откладывал, тянул. На лекции признавался: «Мне хорошо знаком человек, который будет подолгу ворошить огонь, расставлять стулья, подбирать пушинки с пола, что-то перекладывать у себя на столе, шуршать газетой, доставать с полки и раскрывать первую попавшуюся книгу, полировать ногти и всеми способами разбазаривать утро – и все это безо всякой цели, только бы не приниматься за то единственное дело, которое назначено на это утро и которое внушает ему отвращение, – за подготовку дневной лекции по формальной логике».

Генри Джеймс (1843–1916)

[62]

В отличие от своего брата Генри Джеймс придерживался четкого рабочего расписания. Он трудился ежедневно, усаживаясь за стол с утра и заканчивая примерно к обеду. Во второй половине жизни он уже не писал сам, а диктовал секретарше, которая являлась ежедневно к 9.30. Проведя все утро за этим занятием, далее Джеймс читал, пил чай, выходил на прогулку, обедал и проводил вечер, набрасывая заметки для следующей порции работы. (Иногда он просил секретаршу вернуться вечером и снова печатать под диктовку, а в качестве поощрения клал возле машинки плитку шоколада.)

Подобно Энтони Троллопу, Джеймс начинал новую книгу, едва закончив старую. На вопрос, когда же он находил время, чтобы обдумать замысел новой книги, Джеймс выразительно закатил глаза, похлопал интервьюера по коленке и ответил: «Это все вокруг… все вокруг… это в воздухе и, так сказать, преследует меня, не дает мне покоя».

Франц Кафка (1883–1924)

В 1908 г. Кафку приняли на работу в пражской страховой компании, и ему повезло заполучить желанную для многих «односменную» работу, то есть он должен был присутствовать в офисе с восьми или девяти часов утра до двух или трех дня. Куда лучше, нежели на прежнем месте, где приходилось отрабатывать по много часов, зачастую и сверхурочно. И все же Кафка жил в постоянном напряжении – вместе с большой семьей он ютился в тесной квартире и сосредоточенно работать мог лишь поздно. В 1912 г. Кафка писал Фелиции Бауэр: «Времени у меня в обрез, сил мало, работа моя – ужас, а дома донимает шум, вот и приходится выкручиваться путем всевозможных уловок, раз уж хорошей и прямой жизни все равно не получилось».

В том же письме он сообщал свое расписание:

«С восьми до двух или до половины третьего – контора, с трех до половины четвертого – обед, после обеда – сон, по-настоящему, в расстеленной постели (вернее, по большей части лишь попытки заснуть, если не снится какая-нибудь жуть, – однажды, например, неделю подряд, с неестественной, до головной боли, отчетливостью в каждой детали их прихотливого национального одеяния мне являлись во сне черногорцы) – до половины восьмого, потом минут десять гимнастики, нагишом, у открытого окна, потом часовая прогулка либо в одиночестве, либо с Максом [Бродом][63] или еще одним другом, затем ужин в кругу семьи (у меня три сестры, одна из них замужем, другая помолвлена и третья, самая любимая, хотя и без ущерба для любви к двум остальным), после чего, около половины одиннадцатого (но иногда и в половину двенадцатого), я сажусь за стол и пишу, сколько хватает сил, желания и счастья, до часу-двух-трех ночи, а однажды даже до шести утра. Затем снова гимнастика, как уже описано выше, только теперь без серьезных нагрузок, после чего обмывание и – в большинстве случаев с легкими болями в сердце и подрагивающими брюшными мышцами – в постель. Далее – всевозможные ухищрения, чтобы заснуть, то бишь достигнуть невозможного, ибо невозможно спать (а Господь к тому же требует спать без сновидений) и одновременно думать о своей работе, пытаясь вдобавок ко всему с определенностью решить вопросы, заведомо с определенностью нерешаемые, то есть угадать, придет ли на следующий день письмо от Вас и если придет, то когда. Ночь моя, таким образом, состоит из двух частей, сначала из бдения, потом из бессонницы, и вздумай я обо всем этом в подробностях поведать, а Вы – меня выслушать, это письмо не кончилось бы никогда».

Джеймс Джойс (1882–1941)

«Человек малодобродетельный, склонный к экстравагантности и алкоголизму» – так однажды охарактеризовал самого себя ирландский романист.

В повседневной жизни он впрямь не обнаруживал ни самоконтроля, ни склонности к соблюдению режима. Если не было необходимости поступать иначе, Джойс поднимался позже и середину дня, когда, по его словам, «разум пребывает в наилучшей форме», посвящал творчеству или же выполнению каких-либо своих профессиональных обязанностей: ради заработка он давал уроки английского языка и игры на фортепиано. Вечера он проводил в кафе или ресторанах и нередко засиживался до утра, распевая старинные ирландские песни (Джойс гордился своим красивым тенором).

Известны подробности быта Джойса в Триесте, где он жил в 1910 г. с женой Норой, двумя детьми и младшим братом Станислаусом, который, как более ответственный человек, многократно выручал все семейство из финансовых передряг. Джойс все искал издателя для «Дублинцев» и давал частные уроки игры на пианино у себя дома. Биограф Ричард Эллман так описывал его день:

«Он просыпался около десяти часов, примерно через час после того, как Станислаус, позавтракав, выходил из дома. Нора подавала ему в постель кофе с рогаликами, и он продолжал лежать, “варясь в собственных мыслях”, по выражению его сестры Эйлин, примерно до 11.00. Иногда заглядывал его польский портной и присаживался поболтать на край кровати, а Джойс слушал и кивал. Около одиннадцати он поднимался, брился и садился за пианино (которое ему пришлось медленно и с большим риском для себя выкупать в рассрочку). Зачастую игру на пианино и пение прерывал приход сборщика долгов. Джойса вызывали и спрашивали, что делать. “Впустите их”, – говорил он обреченно, словно в дверь ломился вражеский отряд. Сборщик входил, без особого успеха напоминал о необходимости оплатить счета и довольно быстро оказывался втянут в разговор о музыке или политике. Избавившись от посетителя, Джойс возвращался к пианино и продолжал играть, покуда Нора не прерывала его замечанием: “Ты помнишь про свой урок?”, а то и: “Ты опять надел грязную рубашку”. На последнее он преспокойно возражал: “И снимать не стану”.

В час – обед, затем уроки с 14.00 до 19.00 или до еще более позднего часа. Во время уроков Джойс курил длинные обрезанные сигары Virginia, а в перерывах подкреплялся черным кофе. Дважды в неделю он прекращал занятия пораньше, чтобы сходить вместе с Норой на оперу или спектакль. По воскресеньям он иногда присутствовал на службе в храме, принадлежавшем Греческой православной церкви».

Это описание «уловило» Джойса в пору писательского простоя. В 1914 г. он взялся за «Улисса» и над этой книгой трудился неустанно, хотя по-прежнему придерживался своего расписания: творить во второй половине дня, а потом допоздна выпивать с друзьями. Ежевечерние выходы в бар были ему необходимы, чтобы проветриться и отдохнуть от изнурительного труда. (Однажды, когда в результате двух дней работы на бумагу легло всего лишь два предложения, Джойса спросили, бьется ли он в поисках верного слова. «Нет, – ответил он. – Слова уже есть. Мне нужно правильно расставить их во фразе».) Наконец в октябре 1921-го Джойс завершил книгу после семи лет работы, «прерывавших, как он отмечал, восемью болезнями и девятнадцатью переездами, из Австрии в Швейцарию, в Италию, во Францию». В совокупности, писал он, «я провел над “Улиссом” примерно 20 000 часов».

Марсель Пруст (1871–1922)

«Ужасно подчинять всю жизнь сочинению книги», – писал в 1912 г. Пруст, но слегка лукавил: с 1908 г. и до самой смерти он и в самом деле занимался только сочинением монументального произведения о времени и памяти – романа «В поисках утраченного времени», который в итоге разросся до полутора миллионов слов и семи томов. Чтобы полностью сосредоточиться на этой работе, Пруст в 1910 г. принял осознанное решение скрыться от общества и с тех пор почти не покидал знаменитой обитой корковым дубом спальни в своих парижских апартаментах. Днем он спал, работал по ночам, выходил лишь за тем, чтобы набраться деталей и впечатлений для поглотившего его целиком романа. Просыпаясь поздно днем – в три или в четыре часа дня, а порой и в шесть, – Пруст первым делом зажигал содержащий опиум порошок Louis Legras, облегчавший его хроническую астму. Иногда хватало нескольких щепоток, но порой «окуривание» продолжалось часами, пока спальня не заполнялась густым дымом. Тогда Пруст звонком вызывал свою многолетнюю служанку и доверенное лицо, Селесту, которая приносила ему кофе. Кофе он пил тоже согласно сложившемуся ритуалу: Селеста приносила серебряный кофейник с крепким черным кофе на две чашки, закрытый фарфоровый кувшинчик с большим количеством кипяченого молока и круассан – всегда из одной и той же булочной, на особом блюдце. Она безмолвно составляла все это на прикроватный столик, предоставляя Прусту самостоятельно приготовить себе кофе с молоком. Затем Селеста ждала в кухне повторного звонка, означавшего, что хозяин желает еще один круассан (она всегда держала запасной наготове) и получить еще кувшинчик кипяченого молока, чтобы разбавить остаток кофе.

Нередко этой пищей Пруст и ограничивался на весь день. «Не будет преувеличением сказать, что он почти ничего не ел, – вспоминала Селеста в мемуарах о своей жизни при писателе. – Где это слыхано, чтобы человек жил на двух чашка кофе с молоком и двух круассанах в день? А порой и на одном круассане!» (Селеста не подозревала, что Пруст порой ужинал в ресторане, когда выходил в город, и уж тут ни в чем себе не отказывал.) При таком скудном питании и малоподвижном образе жизни Пруст вечно страдал от озноба, и ему все время требовались грелки с горячей водой и «шерстянки», то есть мягкие шерстяные свитера, которые он накидывал себе на плечи, один поверх другого, чтобы не знобило за работой.

На серебряном же подносе Селеста доставляла хозяину и почту. Обмакивая круассан в кофе, Пруст вскрывал конверты и порой читал избранные отрывки вслух Селесте. Затем он внимательно просматривал несколько газет, проявляя живой интерес не только к новостям литературы и искусства, но и к политике и финансам. Затем, если Пруст решал в этот вечер прогуляться, он приступал к сложным приготовлениям, а именно: звонил по телефону, вызывал автомобиль, одевался. В противном случае он приступал к работе, едва покончив с газетами, и работал несколько часов подряд, а потом вызывал Селесту и просил что-нибудь принести или просто поболтать с ним. Порой эти разговоры затягивались на долгие часы, особенно если Пруст недавно побывал в городе или принимал интересного посетителя, – по-видимому, болтая с Селестой, он готовил страницы своей прозы, выделял нюансы, находил скрытые в этих беседах смыслы.

Писал Пруст только в постели, лежа навзничь и подложив под голову две подушки. Чтобы дотянуться до пристроенной на коленях тетради, приходилось кое-как опираться на локоть, а единственным источником света служил слабый ночник под зеленым абажуром. По этой причине от продолжительной работы у Пруста сводило запястье и болели глаза. Если он уставал и не мог сосредоточиться, он принимал таблетку кофеина, а когда укладывался спать, нейтрализовал действие кофеина вероналом, успокоительным на основе барбитуратов. «Вы жмете разом и на газ, и на тормоза», – предостерегал его друг, но Пруст не прислушивался к советам. Ему, видимо, даже требовались такие страдания: он видел в страдании особую ценность и считал, что без мучений великое искусство не состоится. В последнем томе своей эпопеи он писал: «Труд писателя можно сравнить с движением воды в артезианском колодце: он достигает тем больших высот, чем глубже страдание поразило его сердце».

Сэмюэл Беккет (1906–1989)

[64]

В 1946 г. у Беккета начался тот период интенсивного творчества, который он впоследствии назовет «осадой в комнате». За несколько лет появятся лучшие его работы – «Моллой», «Мэлон умирает» и прославившая автора пьеса «В ожидании Годо». Пол Стратерн так описывает жизнь Беккета во время «осады»:

«Он сидел в комнате почти безвыходно, отгороженный от всего мира. Он сходился лицом к лицу со своими демонами, пытался понять работу своего разума. Расписание у него было очень простое. Он поднимался через час-другой после полудня, жарил глазунью и, позавтракав, запирался у себя в комнате на столько часов, сколько мог вынести. Затем он отправлялся на полуночный обход баров Монпарнаса[65], выпивал изрядное количество дешевого красного вина, возвращался к рассвету и пытался уснуть – что было трудно, ибо вся его жизнь строилась вокруг исступленной потребности писать».

«Осада» началась с откровения. Поздней ночью, гуляя неподалеку от Дублинской гавани, Беккет вдруг очнулся на конце пирса, вокруг бушевала зимняя буря. Завывал ветер, пенилась темная вода, и вдруг Беккет осознал, что все темное, что он пытался держать под контролем в своей жизни и в своем творчестве – а творчество его в ту пору не завоевало еще интереса читателей, да и самого Беккета не удовлетворяло, – нужно выпустить и оно станет источником поэтического вдохновения. «Я всегда пребуду в депрессии, – осознал Беккет, – но отныне я могу принять темную сторону как главное в моей личности и, признав ее, заставить работать на меня».

Игорь Стравинский (1882–1971)

«Я встаю в восемь утра, делаю зарядку и работаю без перерыва с девяти до часа», – сообщил Стравинский интервьюеру в 1924 г. Посвящать сочинению музыки больше трех часов в день не удавалось; менее неотложными делами он занимался во второй половине дня – писал письма, переписывал ноты, практиковался в игре на пианино. За исключением периодов, когда он отправлялся на гастроли, Стравинский писал музыку ежедневно, независимо от вдохновения, как говорил он сам. Для этой работой ему требовалось уединение, он закрывал окна кабинета, прежде чем приступить. «Я мог сочинять только в уверенности, что никто не слышит меня». Если работа стопорилась, помогала стойка на голове – эта перевернутая поза, по словам композитора, помогала «дать отдых голове и прочистить мозги».

Эрик Сати (1866–1925)

[66]

В 1898 г. Сати переехал из парижского квартала Монмартр в рабочий пригород Аркей, где ему предстояло жить до самой смерти. По утрам композитор, как правило, отправлялся пешком в столицу, проходя около десяти километров до прежнего своего места жительства, заглядывая по пути в любимые кафе. Один из наблюдателей отмечал, что Сати «двигался медленно, маленькими шагами, крепко зажав зонтик под мышкой. За разговором он останавливался и отдыхал, слегка сгибая колено, поправлял пенсне и упирался кулаком в бедро. Затем он отправлялся дальше все такими же маленькими, решительными шагами». Наряд композитора так же бросался в глаза, как и его походка: в самый год переезда в Аркей Сати получил небольшое наследство и потратил его на дюжину одинаковых вельветовых костюмов каштанового цвета и такое же количество котелков к ним. Местные жители вскоре прозвали его «вельветовым господином».

В Париже вельветовый господин навещал друзей или встречался с ними в кафе. Там же, в кафе, он работал над своими композициями, однако только в кафе, не в ресторанах: гурман Сати заранее предвкушал вкусное вечернее угощение. Хотя он любил изысканные блюда и тщательно следил за своим рационом, он мог поглощать пищу в невероятных количествах, например, в один присест уничтожить омлет на 30 яиц. Иногда Сати удавалось заработать за вечер немного денег, подыгрывая на пианино певцам в кабаре, в противном случае он совершал еще один обход кафе, хорошенько при этом напиваясь. Последняя электричка в Аркей отправлялась в час ночи, однако Сати часто опаздывал на поезд, и ему приходилось добираться домой пешком – чуть ли не до рассвета. И тем не менее, едва наступало новое утро, он вновь пускался в путь.

Специалист по истории искусства Роджер Шаттак высказал предположение, что присущее Сати уникальное чувство ритма и понимание «возможностей варьирования повторов» связано с этими «бесконечными путешествиями взад и вперед по одному и тому же маршруту изо дня в день». Действительно, на ходу Сати останавливался, записывал какие-то идеи; если уже наступала темнота, пристраивался под фонарем. Во время войны фонари выключали, и прошел слух, что это плохо сказалось на продуктивности Сати.

Пабло Пикассо (1881–1973)

В 1911 г. Пикассо переехал из Бато-Лавуар, квартала недорогих съемных студий на Монмартре, в гораздо более респектабельное помещение на бульваре Клиши, в Монпарнасе, которое больше соответствовало растущей славе художника и его вполне буржуазным пристрастиям. Биограф Пикассо Джон Ричардсон писал: «После бедного дворянского детства и нищеты первых парижских лет Пикассо мечтал устроиться так, чтобы работать и не думать о материальной стороне – “как нищий, но чтоб деньги были”, пояснял он». В монпарнасской квартире тоже сохранялся налет богемности. Пикассо занял большую и светлую студию, куда никто не смел входить без разрешения, и окружил себя инструментами своего ремесла, кучами всякого мусора и целой свитой животных: пес, три сиамские кошки, мартышка по имени Монина.

Всю жизнь Пикассо поздно ложился и поздно вставал. На бульваре Клиши он около 14.00 запирался в студии и работал до заката, а то и позже. Тем временем его подружка Фернанда развлекала себя, как умела, болталась по квартире, дожидаясь, пока Пикассо закончит и выйдет к ужину. Однако за столом с ним было не так уж весело. «Он почти не говорил за едой, иной раз и словечка не вымолвит, – вспоминала Фернанда. – Вид у него был скучающий, а на самом деле он был поглощен своими мыслями». Хроническое дурное настроение своего возлюбленного Фернанда списывала на его диету: ипохондрик Пикассо пил только минеральную воду, а в пищу употреблял овощи, рыбу, рис и виноград.

В присутствии гостей, а они наведывались в Монпарнас довольно часто, Пикассо старался быть более общительным. Он любил поразвлечься между периодами интенсивной работы, но не желал отвлекаться надолго. По предложению Фернанды (она позаимствовала эту идею у Гертруды Стайн и Алисы Токлас) пара объявила воскресенье «приемным днем», и «таким образом все светские и дружеские обязанности ограничивались одним днем». Тем не менее, по словам Ричардсона, «настроение художника колебалось от неприветливой угрюмости до коммуникабельности». А вот рисовать ему никогда не надоедало. Пикассо уверял, что, простояв три или четыре часа перед мольбертом, он не чувствовал усталости. «Вот почему художники живут долго, – рассуждал он. – Работая, я оставляю свое тело за дверью, как мусульмане оставляют обувь у порога мечети».

Жан-Поль Сартр (1905–1980)

«Чтоб быть продуктивным, не обязательно очень много работать, – заявил как-то Жан-Поль Сартр. – Три часа поутру и три вечером – таково мое правило».

Может показаться, будто французскому экзистенциалисту жилось легко, но это представление будет обманчивым: большую часть жизни он провел в творческой лихорадке, разрываясь между этими шестью часами работы в день и интенсивной светской жизнью, подразумевавшей обильную еду, крепкую выпивку, табак и наркотики. Обычно Сартр до полудня работал у себя дома, в Париже, затем отправлялся на встречу, о которой заранее договаривался его секретарь. В 13.30 он в течение как минимум двух часов обедал вместе с Симоной де Бовуар и их общими друзьями, запивая бутылкой красного вина. Но ровно в 15.30 Сартр вскакивал из-за стола и мчался домой отрабатывать вечерние три часа. Ночью он спал плохо, вырубался всего на несколько часов, и то с помощью снотворных.

К 1950-м этот режим – много работы, много вина, много сигарет и мало сна – довел Сартра до нервного истощения, однако он и не подумал снижать темп, а вместо этого подсел на коридран, модную в ту пору среди парижских студентов, интеллектуалов и художников смесь амфетаминов с аспирином. Во Франции этот стимулятор считался легальным до 1971 г., когда его признали токсичным и сняли с продажи. Вместо нормальной дозировки – по одной-две таблетки утром и в полдень – Сартр принимал двадцать штук, первую запивал утренним кофе, а остальные тщательно разжевывал в процессе работы. Каждая таблетка окупалась страничкой-другой огромного философского труда «Критика диалектического разума».

Однако таблетками проблема не исчерпывалась. Биограф Анни Коэн-Солаль сообщает: «За сутки он потреблял две пачки сигарет и несколько трубок черного табака, более литра алкоголя – от пива и вина до водки и виски – 200 миллиграмм амфетаминов, 15 грамм аспирина, несколько грамм барбитуратов, не считая чая, кофе и жирной пищи».

Сартр прекрасно понимал, что таким образом убивает себя, но его философия была ему дороже здоровья. Он рассуждал так: «У меня в голове – нерасчлененные и непроанализированные, однако в такой форме, которая могла сделаться рациональной – находились все те идеи, которые надо было перенести на бумагу. Оставалось только разделить их и записать. Проще говоря, писать философскую книгу значило анализировать мои же идеи, а баночка коридрана сулила: “С этими идеями удастся справиться за два дня”».

Томас Стернз Элиот (1888–1965)

[67]

В 1917-м Элиот поступил на работу в лондонский банк Lloyds. На восемь лет поэт, родившийся в штате Миссури, принял обличие типичного англичанина из Сити: шляпа-котелок, костюм в полоску, под мышкой аккуратно сложенный зонтик, бескомпромиссный пробор. Утром Элиот садился в пригородную электричку, на вокзале присоединялся к толпе, шедшей через Лондонский мост (эту сцену он запечатлел в описании призрачного города в «Бесплодной земле»). «Я живу среди термитов», – писал он Литтону Стрейчи[68].

Литературный критик Айвор Ричардс позднее вспоминал, как наведался к Элиоту в банк и увидел перед собой «фигуру, нахохлившуюся, словно темная птица над кормушкой, над большим столом со всевозможной иностранной корреспонденцией. Стол почти полностью занимал маленькое подвальное помещение. В полуметре над нашими головами по толстой прозрачной плитке первого этажа беспрерывно стучали каблуки прохожих. У стола едва хватало места для двух насестов».

Ричардс рисует безотрадную картину, однако Элиот своей работой был доволен: прежде он отдавал все силы сочинению обзоров и рецензий, преподавал в школе и читал довольно амбициозный цикл лекций – при таком изобилии дел у него не оставалось времени сочинять стихи, а денег он почти не зарабатывал. Lloyds ему будто небеса послали. Через два дня после того, как его приняли на работу, Элиот писал матери: «Теперь я получаю два фунта десять шиллингов в неделю за то, что сижу в конторе с 9.15 до 17.00 с часовым перерывом на обед, и здесь же в офисе нас поят чаем… Возможно, тебя удивит, что я доволен работой, но она куда менее утомительна, чем преподавание в школе, и намного интереснее».

Обеденный перерыв Элиот часто использовал для встречи с друзьями и коллегами-писателями, для обсуждения литературных проектов. По вечерам у него оставалось время, чтобы заняться поэзией или заработать еще немного сочинением обзоров и рецензий.

Какое-то время это решение казалось идеальным, но постепенно рутина стала его тяготить. В 34 года (Элиот проработал в банке уже пять лет) он признал, что ему «внушает ужас перспектива застрять там до конца жизни».

Догадавшись о его состоянии, друзья во главе с Эзрой Паундом[69], разработали план освобождения Элиота: они решили ежегодно собирать для него 300 фунтов, по 10 фунтов с 30 добровольных жертвователей. Узнав об этом проекте, Элиот был тронут и смущен и все же предпочел независимость и гарантированный заработок в Lloyds. Там он и оставался до 1925 г., когда перешел на должность редактора в издательство Faber and Gwyer (ныне Faber and Faber), которую занимал до конца жизни.

Дмитрий Шостакович (1906–1975)

Почти никто не видел Шостаковича за работой – во всяком случае в привычном смысле слова. Новая вещь целиком складывалась в голове композитора, и он мог с огромной скоростью записать готовое произведение – если ему не мешали, он выдавал по 20–30 нотных страниц в день, практически без помарок.

«Сочинял для меня совершенно непонятно – сразу писал, – вспоминала его младшая сестра. – И сразу партитуру. Садился, писал, потом проигрывал – меня всегда это удивляло»[70].

Однако моменту готовности предшествовали часы и дни внутренней работы, когда со стороны было видно, «что его мучает сильное внутреннее напряжение», «его подвижные, “говорящие” руки не знали покоя», отмечал музыковед Алексей Иконников.

У композитора Михаила Мееровича сложилось примерно такое же мнение. В 1945 г. он отдыхал вместе с Шостаковичем в доме творчества и записал: «Я увидел очень живого человека, необыкновенно подвижного, который не мог ни минуты сидеть без какого-то занятия»[71].

И все-таки оставалось загадкой, когда он успевал сочинять музыку. Меерович присмотрелся внимательнее и увидел:

«Вот, например, мы играем в футбол. Потом смотрю – Дмитрий Дмитриевич исчез. Минут через 40, через час появляется: “Ну, как дела? Давайте я один раз ударю, забью гол”. Потом ужин, вино, веселые прогулки… И я стал замечать, что время от времени он исчезает, потом появляется. К концу моего пребывания в Иванове он вообще исчез, и мы его не видели неделю. Потом он появился, небритый, немножко усталый, и предложил мне и моему приятелю Левитину: “Пойдемте, я вам сыграю”»[72].

Так был создан «Второй квартет», и хотя коллеги дивились скорости и уверенности, с какими Шостакович сочинял новые вещи, сам он этой скорости побаивался: «Беспокоит меня молниеносность, с которой я сочиняю».

«Без сомнения, это нехорошо. Сочинять с такой скоростью, как это делаю я, нельзя. Это весьма серьезный процесс, “нельзя его гнать галёпом” (как сказала одна моя знакомая балерина)… Сочиняю я с адской скоростью и не могу остановиться… Утомительно, не слишком приятно и по окончании – полное отсутствие уверенности в том, что ты с пользой провел время. Но дурная привычка берет свое, и я сочиняю по-прежнему слишком скоро»[73], – писал Шостакович Шебалину[74] в сентябре 1944 г.

Генри Грин (1905–1973)

Этот человек жил двойной жизнью: в качестве Генри Йорка – так звали его от рождения – он вел жизнь аристократа, управляющего бизнесом, который создал его отец (компания Pontifex главным образом производила аппараты, которые под высоким давлением закупоривали бутылки с пивом). Но под именем Генри Грин он написал девять романов – в том числе «Влюбленность», «Существование» и «Вечеринка в пути», вошедших в число самых оригинальных произведений ХХ в. Удивительно, что Грин вообще давал себе труд ходить в офис – при его-то наследственных доходах он мог бы и вовсе не работать. Джереми Треглаун дает объяснение в изданной в 2000 г. биографии:

«Хотя время от времени он заявлял друзьям, что откажется от Pontifex и будет жить на ренту, чтобы не работать, а только писать, он все более убеждался в том, как полезна, даже необходима рутинная работа Генри Йорка для творчества Генри Грина. Он боялся собственной неустойчивости и цеплялся за повседневные привычки, чтобы не сойти с ума. Работа обеспечивала ему и стабильность, и опыт, который он мог использовать в книгах, а требовала от него гораздо меньше, чем требовала его фантазия. Он признавался Мери Стрикленд, что составлять инженерный каталог для него было “приятнейшей забавой”».

И тем приятнее была эта забава, что стабильное присутствие в офисе не предполагало никаких реальных усилий со стороны Генри Йорка. Обычный день владельца управляющего компании Pontifex строился примерно так: он являлся в контору около десяти утра, прихватив с собой запасы джина, и часок-другой бродил по кабинету и сплетничал с секретаршами. Вскоре после 11.30 он отправлялся в ближайший паб и там просиживал середину рабочего дня, полируя джин пивом, а затем возвращался в офис к джину. Коллеги могли отыскать его там и поболтать о сотрудниках или о завсегдатаях паба, тем более что Грин, сидя за столиком, подслушивал чужие разговоры. Вернувшись в офис, директор занимался тем же, чем и с утра, иногда присаживался написать страничку-другую романа, главное же было – не опоздать на автобус и вовремя вернуться домой.

Писал он в основном по ночам. После ужина и светских мероприятий усаживался в кресло с блокнотом и ручкой (он обматывал ручку бинтом, чтоб не выскользнула) и писал до полуночи.

Когда под старость Грина спросили, почему он решил издаваться под псевдонимом, он признался, что страшился разоблачения перед деловыми партнерами. Со временем, конечно, правда выяснилась, и Грина это не порадовало. «И как же приняли его творчество подчиненные?» – поинтересовался интервьюер. «Да-да-да, – забормотал Грин. – Пару лет назад несколько человек с наших заводов в Бирмингеме сложились и купили мой роман “Существование”. И вот как-то раз обхожу я чугунолитейный цех, а литейщик мне и говорит: “Генри, я прочел твою книгу”. “Тебе понравилось?” – спрашиваю, весь напрягшись. “Да признаться, не очень”, – отвечает он. Какой кошмар!»

Агата Кристи (1890–1976)

В автобиографии Кристи признает, что и после издания десяти книг она все еще не считала себя «настоящим писателем». Ей не приходило в голову, заполняя анкеты, написать в строке «род занятий» что-то иное вместо «домохозяйка».

«Любопытно, что я плохо помню, как писала книги сразу после замужества. Наверное, я так наслаждалась жизнью, что работала лишь урывками, между делом. У меня никогда не было собственной комнаты, предназначенной специально для творчества»[75], – рассказывала Кристи.

Журналисты, мечтавшие сфотографировать автора детективов на рабочем месте, сталкивались с неожиданной проблемой: у писательницы его не было. «Мне нужен был лишь устойчивый стол и пишущая машинка, – объясняла Агата. – Я уже привыкла к тому времени писать сразу на машинке, хотя начальные и некоторые другие главы по-прежнему сперва записывала от руки, а потом перепечатывала. Очень удобно было писать на мраморном умывальном столике в спальне или на обеденном столе в перерывах между едой…»

«Многие друзья удивлялись: “Когда ты пишешь свои книги? Я никогда не видел тебя за письменным столом и даже не видел, чтобы ты собиралась писать”. Должно быть, я вела себя как раздобывшая кость собака, которая исчезает куда-то на полчаса, а потом возвращается с перепачканным землей носом. Я делала приблизительно то же самое. Мне бывало немного неловко “идти писать”. Но если удавалось уединиться, закрыть дверь и сделать так, чтобы никто не мешал, тогда я забывала обо всем на свете и неслась вперед на всех парусах»[76].

Сомерсет Моэм (1874–1965)

«Моэм сравнивал привычку писать с привычкой пить: и ту, и другую легко приобрести и трудно от них избавиться, – рассуждает Джеффри Мейерс в опубликованной в 2004 г. биографии английского писателя. – Для него это было скорее зависимостью, чем призванием». Неплохая зависимость: за без малого 92 года своей жизни Моэм опубликовал 78 книг[77]. Он писал по три-четыре часа каждое утро, назначив себе норму от 1000 до 1500 слов. Работа начиналась прежде, чем он усаживался за стол: первые две фразы он продумывал, лежа в ванне. Когда он принимался за работу, ничто не должно было его отвлекать. В отличие от Гертруды Стайн Моэм не считал возможным сочетать работу и любование пейзажами, он всегда ставил стол против глухой стены. Заканчивая работу около полудня, Моэм часто испытывал нетерпеливое желание взяться за нее заново. «Когда пишешь, когда создаешь персонаж, то он все время с тобой, ты занят им, он живет», – говорил Моэм и добавлял, что когда «отрезаешь это от своей жизни, жизнь становится довольно-таки одинокой».

Грэм Грин (1904–1991)

В 1939 г., предчувствуя скорую войну, Грэм Грин встревожился: не умереть бы, так и не закончив книгу, которую он заранее считал для себя главной, – «Силу и славу». Но он также боялся оставить вдову и сирот в бедности, а потому в очередной раз взялся за написание «чтива» – мелодраматических триллеров без особых содержательных и стилистических изысков, зато доходных. При этом он продолжал корпеть над своим шедевром. Чтобы не отвлекаться на быт, Грин снял для себя отдельную студию, адрес и номер телефона которой был известен только его жене. Там он изо дня в день работал по строгому расписанию, по утрам писал боевик «Доверенное лицо», а во второй половине дня принимался за «Силу и славу». Чтобы осилить две книги одновременно, писатель принимал две таблетки бензедрина: одну по пробуждении, а вторую в полдень. Это позволяло ему писать по утрам по 2000 слов при обычной норме 500. За шесть недель «Доверенное лицо» было закончено и отправлено в печать; на «Силу и славу» понадобилось еще четыре месяца.

К подобной продуктивности (как и к приему стимуляторов) Грин отнюдь не был склонен в более спокойные периоды своей жизни. Перевалив за шестьдесят лет, он понизил планку и вместо прежних 500 слов в день требовал с себя уже не более 200. В 1968 г. на вопрос интервьюера, можно ли его назвать приверженцем графика «с девяти до пяти», он отвечал: «Господи, скорее уж с десяти до четверти одиннадцатого».

Джозеф Корнелл (1903–1972)

[78]

Первую инсталляцию Корнелл сделал в 1934 г., вскоре после того, как получил работу в большом манхэттенском ателье в отделе домашнего дизайна. Работа с 9.00 до 17.00 была скучноватой и малооплачиваемой, но Корнелл продержался в ателье шесть лет: он считал себя обязанным содержать семью, мать и брата-инвалида. Они жили все вместе в маленьком домике в Флашинге (Квинс), а в мире искусства Корнелл в ту пору не пользовался известностью.

Его положение заметно улучшилось спустя несколько лет – эти годы Корнелл работал по ночам, сортируя и собирая за кухонным столом материалы для своих «волшебных ящиков»[79]. Давалось ему это нелегко. Иногда он слишком уставал за день и уже не мог сосредоточиться на инсталляции, вместо этого он садился почитать книгу, а для тепла включал плиту. Утром сварливая матушка бранила его за оставленный на кухонном столе беспорядок – другого рабочего места у Корнелла не было, и все увеличивавшуюся коллекцию вырезок из журналов и дешевых побрякушек ему приходилось хранить в гараже. Лишь в 1940-м Корнелл собрался с духом, уволился и посвятил все свое время искусству, однако и тогда его привычки почти не претерпели изменений. Он все так же работал за кухонным столом, когда мать и брат удалялись в спальни верхнего этажа. Поздним утром он шел завтракать в город, в местный ресторанчик Bickford, угощался (он был сладкоежкой) кусочком пирога или кекса, причем любовно отмечал эти десертные радости в своем дневнике. Днем он тем или иным способом зарабатывал деньги как свободный художник или дизайнер – лишь бы хватило на оплату счетов и мать не бранила за то, что бросил постоянную работу. Работать он не любил, сидеть без дела ему тоже не нравилось, и в 1940-х он несколько раз вновь нанимался на службу, поначалу радуясь возобновлению привычной, с девяти до пяти, рутины, а через несколько месяцев уставая от нее – и тогда он вновь увольнялся. В итоге он примирился с образом жизни независимого художника, обустроил в подвале мастерскую и получил возможность работать днем. Обширная корреспонденция, а также непрерывный поток художников, кураторов музеев и коллекционеров – все теперь рвались побывать во Флашинге – помогали ему поддерживать связь с миром за пределами материнского дома.

Сильвия Плат (1932–1963)

Дневник Сильвии Плат, который она вела с 11 лет до самоубийства[80] в 30, отражает постоянные безнадежные попытки выработать сколько-нибудь продуктивный режим дня. «Отныне и навсегда – попытаться: ставить будильник на 7.30 и вставать, выспалась или нет» – вполне показательная запись января 1959 г. «Покончить с завтраком и уборкой (кровать, посуда, подметание или что там) к 8.30… Начать писать до 9.00 (девяти), это избавит от проклятия». Однако проклятие не уходило или уходило совсем ненадолго, как бы Плат ни старалась выделить неприкосновенное время для ежедневной работы. Лишь под конец жизни, когда она рассталась с супругом, поэтом Тедом Хьюзом и одна занималась двумя маленькими детьми, Сильвия нашла подходящий режим: она принимала снотворное, чтобы заснуть, а около пяти утра, когда действие препаратов заканчивалось, просыпалась и писала, пока не вставали дети. За два месяца работы в таком графике осенью 1962-го она написала практически все стихотворения из сборника «Ариэль» – эта книга, опубликованная посмертно, наконец-то принесла Сильвии славу великого, потрясающе оригинального поэта, нового голоса в американской литературе. В эту пору она была одержима работой, наслаждалась творческим процессом. В октябре 1962 г., за четыре месяца до того, как лишить себя жизни, она писала матери: «Я – гениальный писатель, у меня все есть, я пишу лучшие мои стихотворения, они принесут мне славу».

Джон Чивер (1912–1982)

«Когда я был моложе, – вспоминал Чивер в 1978 г., – я вставал в восемь, работал до полудня, затем делал перерыв, вопя от гордости за самого себя, затем возвращался к работе до пяти дня, потом пил, трахался, ложился спать и с утра начинал все с начала». На исходе 1940-х, когда Чивер с женой и дочерью поселился на девятом этаже на восточной стороне Манхэттена, его привычки несколько изменились, стали более рутинными и деловыми. «По утрам, – рассказал Блейк Бейли в опубликованной в 2009 г. биографии писателя, – он облачался в свой единственный костюм, спускался на лифте в подвал, а там раздевался до трусов и в этом виде работал до полудня. Затем он снова надевал костюм, возвращался в свою квартиру и обедал». На том рабочий день заканчивался. Во второй половине дня Чивер гулял с дочерью по городу, а на обратном пути заглядывал в бар Menemsha на 57-й улице, если ему хотелось пропустить глоточек.

С годами часы утренней работы все сокращались, а время выпивки наступало все раньше. К 1960-м Чивер повадился возвращаться из подвала уже к 10.30 и бродил по дому, притворяясь, будто читает газеты или книги, а сам поджидал момента проскользнуть незамеченным в буфетную и плеснуть себе джину. Дневник, который он начал вести в конце 1940-х и продолжал на протяжении трех десятилетий, отражает постоянную борьбу с алкоголизмом и попытки «достичь хоть какого-то равновесия между творчеством и жизнью». Типичный для Чивера день обрисован в записи 1971 г.:

«Мой лучший час – между пятью и шестью утра. Еще темно. Запевают первые птицы. Я всем доволен и всех люблю. Неудовлетворенность я почувствую ближе к семи, когда в комнату хлынет свет. Я не готов встретить день – не готов встретить его трезвым, хочу я сказать. Иногда мне хочется сразу пробраться в буфетную и налить себе выпивку. Я повторяю заклинание, которое я сочинил три года назад, когда описывал человека, постоянно думающего о бутылке. Помимо всего прочего, эта ситуация еще и склонна повторяться. Часы от семи до десяти, когда я позволю себе выпить, – самые ужасные. Я мог бы принять успокоительное, но не делаю этого… Я хотел бы помолиться, но кому – Богу воскресной школы, провинциальному царьку, чьи ритуалы и возможности мне толком не известны? Я страшусь машин, самолетов, кораблей, змей, бродячих собак, падающих листьев, лестниц-стремянок и воя ветра в каминной трубе. Доктор Геспаден, я боюсь ветра в трубе! До обеда я сплю, охмелев, и обычно просыпаюсь, вновь всем довольный и всех любя, хотя и не приступаю к работе. Кульминация дня, его сердцевина – купание. Затем – уже приближается вечер – я пьян и мирен. Сплю и мечтаю до пяти».

Дневник отражает также сексуальные тревоги Чивера. Он 40 лет был женат, спал с любовницами, но боролся с гомосексуальными порывами и несколько раз вступал в связь с мужчинами. Его сексуальный аппетит был ненасытен (актриса Хоуп Лэндж после короткого романа с Чивером назвала его «самым неутомимым любовником, какого она знала»), но перемежался нередкими периодами импотенции. Вероятно, причиной тому был алкоголизм в сочетании с чувством вины и треволнениями в браке. Все это отвлекало Чивера от работы, тем более что он искренне верил в необходимость сексуальной разрядки. Он полагал, что его организму требуется не менее «двух или трех оргазмов еженедельно», что благодаря сексу повышается сосредоточенность в работе и даже улучшается зрение: «Со стояком я прочту мелкий шрифт молитвенника, а когда висит, с трудом читаю газетные заголовки».

Иногда Чивер сам от себя уставал, но все же считал, что внутренние бури каким-то образом связаны с его творческим даром, что он обладает внутренним источником жизненных сил, который питает его прозу, но выплескивается в виде и распутства, и пьянства. Порой он сомневался даже, в самом ли деле творчество дает благой выход его энергии или же, потакая своему воображению и записывая его плоды, он лишь сам себе причиняет вред. «Я пытаюсь уверить себя, что для человека моего склада творчество не должно быть саморазрушительным, – записал он в дневник в 1968 г., – я думаю и надеюсь, что это не так, однако в глубине души я не убежден».

Луи Армстронг (1901–1971)

Почти всю свою взрослую жизнь Армстронг провел в пути с одного выступления на другое. Спал он в безликих номерах дорожных гостиниц. Чтобы справиться со стрессом и скукой подобной жизни, великий трубач разработал замысловатый ритуал, которому следовал до и после шоу. Он старался прибыть на любое мероприятие за два часа до начала, уже полностью одетый, и проводил оставшееся время в своей гримерной, пользуя себя домашними средствами, в которые глубоко верил: глицерином и медом «для смазки труб», маалоксом от боли в желудке, а хронические трещины на губах залечивал особой мазью, изготовленной немецким тромбонистом. По окончании празднества Армстронг возвращался в гримерную и принимал друзей и поклонников, сидя в нижней рубашке с носовым платком на голове и вертя в руках трубу. Перед выступлением он ни в коем случае не обедал, но мог польститься на поздний ужин, а чаще предпочитал вернуться к себе в отель и либо попросить в номер еду из ресторана гостиницы, либо заказать доставку китайских блюд – они значились у него в главном меню сразу же после красных бобов с рисом. Затем музыкант сворачивал косячок – он открыто курил марихуану, «травку», почти ежедневно, предпочитая ее алкоголю, – и принимался за обширную корреспонденцию под музыку из двух кассетников, которые он повсюду возил за собой.

Вечно страдавший бессонницей, Армстронг использовал музыку словно колыбельную, однако перед отходом ко сну ему требовалось еще одно домашнее средство – Swiss Kriss, сильнодействующее слабительное на травах, изобретенное специалистом по питанию Гейлордом Хаузером в 1922-м (оно продается и поныне). Армстронг столь крепко верил в целебные свойства этого лекарства, что рекомендовал его всем друзьям и даже заказал карточку, где он сидит на унитазе под лозунгом «Оставь это все позади». Его врачей приводила в ужас эта манера заниматься самолечением, однако результат был неплохой: вечер за вечером трубач продолжал выступать на неизменно высоком уровне, и утомительные гастрольные разъезды вроде бы не сказывались на нем. Он сам признавался в интервью 1969 года:

«Это была чертовски трудная работа, парень. Я словно 20 000 лет провел в самолетах и поездах, устал до чертиков… Я никому ничего не доказывал, просто хотел играть как можно больше. Моя музыка и была моей жизнью, всегда на первом месте, но чего стоит музыка, если ты не умеешь донести ее до слушателей? Надо жить для публики, потому что ты только за этим и нужен: чтобы доставлять людям удовольствие».

Уильям Батлер Йейтс (1865–1939)

[81]

В 1912 г. Йейтс описывал свой распорядок дня в письме поэту Эдвину Эллису: «Я читаю с 10.00 до 11.00. С одиннадцати до двух пишу, затем, после ланча, читаю до 15.30. Потом я иду в лес или рыбачу на озере до пяти. Потом я пишу письма или немного работаю до семи, потом выхожу на час до ужина».

Как рассказывал его другой друг-коллега, Йейтс постоянно выделял не менее двух часов в день для работы, независимо от настроения. Такая дисциплина была необходима, поскольку без четкого расписания сила воли могла ему изменить – «любая перемена нарушает мою и без того не слишком прочную решимость трудиться», – а также потому, что работал он медленнее улитки. «Я очень медленный писатель, – отмечал Йейтс в 1899 г. – Мне не удается написать более пяти или шести удачных строк за день». Таким образом, лирическое стихотворение длиной около ста строк могло потребовать трех месяцев упорного труда. К счастью, в других жанрах, например, в литературной критике, которой он зарабатывал себе на жизнь, Йейтс не был так требователен к себе. «Приходится платить дьяволу какую-то дань, иначе не проживешь, – рассуждал он. – Я расплачиваюсь с ним критикой».

Уоллес Стивенс (1879–1955)

[82]

В 1916 г., в возрасте 36 лет, Стивенс поступил на работу в Хартфордскую страховую компанию и оставался юристом этой компании вплоть до своей смерти. Эта должность отнюдь не помешала его творчеству – по-видимому, она соответствовала темпераменту Стивенса и даже способствовала его поэтической деятельности.

«Я убедился, что для меня постоянная работа – прекраснейшая на свете вещь, – заявил он как-то раз. – Она внесла в мою жизнь дисциплину и постоянство. Я свободен ровно настолько, насколько того хочу, и, разумеется, избавлен от денежных хлопот».

Вставал Стивенс рано – он просыпался в шесть утра и успевал два часа почитать – и на работе отличался безупречной пунктуальностью, приходил ровно в 9.00 и уходил в 16.30. С работы домой он шел пешком, проходя каждый день около семи километров. Почти каждый день он гулял еще час во время перерыва на обед. На прогулках он и сочинял стихи, останавливаясь порой, чтобы записать только что рожденные фразы на пустом конверте – он всегда прихватывал их с собой с полдюжины. На работе он тоже порой делал короткий перерыв, чтобы записать стихи, и хранил свои записи в нижнем правом ящике стола. Накопившиеся отрывки он вручал своему секретарю для перепечатывания. Хотя коллеги знали, что он поэт, Стивенс тщательно избегал каких-либо разговоров о творчестве, предпочитая общаться с миром в роли спокойного, слегка отстраненного делового человека.

Кингсли Эмис (1922–1995)

[83]

«Соблюдаете ли вы режим дня?» – спросил журналист Эмиса в 1975 г.

«Да. Встаю я не слишком рано. Завтракаю медленно, листаю газеты и лицемерно уверяю себя, что надо же быть в курсе, хотя на самом деле просто оттягиваю тот ужасный момент, когда останусь наедине с печатной машинкой. Момент этот наступает примерно в 10.30. Я все еще в пижаме и халате. Сам с собой я заключил договор: в любой момент я вправе оторваться от работы, пойти побриться, переодеться и так далее. На самом деле я засиживаюсь до часа или начала второго. Время я отмеряю, ставя пластинки с музыкой или включая радио. Наконец, я выныриваю из своей берлоги за алкоголем и никотином и снова скрываюсь до начала третьего. Затем обед, и если дело срочное, приходится писать также во второй половине дня – терпеть этого не могу, вообще не люблю это время дня, чем бы я ни занимался. Но с другой стороны, тут опять-таки действует договор: не важно, как мало я успею написать. А потом, если повезет, будет чашечка чая, и еще одна, и еще, дотянем до шести вечера, в шесть откроется бар и откроется второе дыхание. Так я могу продолжать до половины девятого. Я ужасно не люблю прерываться. Не то чтобы меня уносил прочь порыв вдохновения, но я же понимаю: если не доделаю сейчас, завтра застряну на том же месте».

После 70 лет в привычках Эмиса кое-что поменялось: пить он стал больше, хотя и старался писать ежедневно. Он поднимался около восьми, принимал душ, брился, съедал на завтрак грейпфрут, банан, хлопья, запивая их чаем, читал газету и примерно в 9.30 усаживался за письменный стол и продолжал с того места, на котором накануне вечером остановился – он всегда останавливался тогда, когда знал, что будет дальше, потому что так легче начинать на следующий день. Несколько часов Эмис стучал по клавишам печатной машинки. Его минимум составлял 500 слов в день, и обычно ему удавалось управиться к 12.30. Затем такси увозило его в паб или в клуб Garrick (только для мужчин), где он получал первую порцию спиртного за день (слегка разбавленное водой виски Macallan). Перед обедом он иногда выпивал один стаканчик, а иногда и два-три. К обеду – вино, после – кофе и, вполне вероятно, бокал-другой кларета или бургундского.

Где-то между 15.15 и 15.45 Эмис возвращался на такси домой и полчаса дремал в любимом кресле. Сон освежал его, и он возвращался в кабинет к 17.00, чтобы провести еще час или два за печатной машинкой. На этом рабочий день заканчивался, Эмис наливал себе скотч с содовой и перед семейным ужином усаживался посмотреть любимую телепередачу, а после ужина опять смотрел телевизор или ставил видеокассету.

Заключительный глоток скотча с содовой приходился на 23.00 и усыплял Эмиса примерно до полпервого, затем в ход шли таблетки снотворного. Зато, если Эмис просыпался среди ночи, ему не требовалось идти в туалет: на такой случай он держал возле кровати ведро.

Мартин Эмис (род. 1949)

[84]

В отличие от своего отца Мартин не испытывает ужаса перед творчеством: «Подобные мучения мне практически незнакомы». Эмис пишет каждый день: по будням он ездит в офис в полутора километрах от своей лондонской квартиры и там проводит день, хотя пишет лишь несколько часов.

«Меня принимают за человека систематического, усердного, – говорит он, – а на самом деле я работаю скорее на полставки, ведь с одиннадцати утра до часа можно сделать хорошую дневную порцию, а потом читать, играть в теннис или бильярд. Два часа… Думаю, большинству писателей вполне хватило бы двух часов сосредоточенной работы».

Умберто Эко (род. 1932)

Итальянский философ и писатель, который в 48 лет опубликовал сразу прославивший его роман «Имя розы», утверждает, что не придерживается какого-либо распорядка в своем творчестве. «Правил нет, – говорил он в 2008 г. – Я бы не мог соблюдать определенное расписание. Иной раз я принимаюсь за дело в семь часов утра и заканчиваю в три часа ночи, прерываясь лишь затем, чтобы сжевать сэндвич. А иногда у меня вообще нет потребности работать». Но под напором интервьюера Эко признал наконец, что его привычки не столь уж непредсказуемы:

«На даче, на вершине горы Монтефельтро, у меня складывается определенная рутина. Я включаю компьютер, просматриваю электронную почту, что-то читаю, а затем пишу до полудня. Посреди дня я иду в деревню, там выпиваю стаканчик в баре и читаю газету. Возвращаюсь домой, вечером до одиннадцати смотрю телевизор или DVD, а потом еще немного работаю – до часа или двух ночи. На даче режим налаживается сам собой, потому что никто не мешает. В Милане или в университете я сам себе не хозяин, всегда кто-то другой решает за меня, что мне следует делать».

Однако, даже и не имея определенных периодов свободного времени, Эко все же ухитряется работать в короткие «промежутки» в течение дня. Корреспонденту Paris Review он привел наглядный пример: «Утром вы позвонили снизу, но вам пришлось ждать лифта, и до того, как я открыл вам дверь, прошло несколько секунд. За эти секунды ожидания я успел кое-что обдумать в связи с книгой, которую сейчас пишу. Таким образом, я работаю в туалете, работаю в поезде. Я успеваю очень много сделать во время купания, особенно купания в море, – да и в ванне, хотя она не столь способствует продуктивности».

Вуди Аллен (род. 1935)

[85]

В перерывах между съемками Аллен сосредотачивает свою творческую энергию на продумывании очередного сюжета. И это самое сложное; когда все элементы повествования сложатся у него в голове, сесть за стол и написать уже нетрудно, съемки фильма – и вовсе рутина. Но вот сам процесс сочинительства – тут надо думать, «думать одержимо», говорит Аллен. И чтобы не застрять на полпути, он разработал несколько надежных приемов.

«С годами я убедился, что любая ничтожная перемена стимулирует прилив умственной энергии. Помогает даже переход из комнаты в комнату, а уж если выйти на улицу – это просто замечательно. Встать из-за стола и принять душ – отличная вещь. Иногда я принимаю душ по несколько раз в день. Если я сижу тут [в гостиной] и вижу, что застрял, самое лучшее – подняться наверх и принять душ. Он расслабляет, напряжение отпускает меня.

Особенно хорош душ в холодную погоду. Звучит глупо, но представьте: я работаю, одевшись вот так, а мне нужно пойти в душ, чтобы подхлестнуть творческий процесс. Тогда я снимаю часть одежек, угощаюсь оладушкой или кексом и даю себе слегка померзнуть, чтобы уже захотелось пойти в душ. Я стою под горячей, исходящей паром водой, полчаса, 45 минут, думаю, прикидывая различные повороты сюжета, а потом выбираюсь из ванны, вытираюсь, одеваюсь, плюхаюсь на кровать и думаю лежа».

Помогает и прогулка, хотя Аллен не отваживается теперь выйти на улицу – его сразу узнают, заговаривают с ним, и это его отвлекает. Вместо прогулки он расхаживает на террасе своего дома. Любую свободную минутку он использует, чтобы вернуться к книге, над которой работает.

«Я все время думаю, в самые короткие паузы, – говорит он. – Никогда не останавливаюсь».

Дэвид Линч (род. 1946)

[86]

«Люблю, чтобы все было по порядку, – признавался Линч в интервью в 1990 г.

«Вот уже семь лет я обедаю в Bob’s Big Boy, прихожу в 14.30, после часа пик, когда схлынет народ. Шоколадный мусс и четыре, пять, шесть, семь чашек кофе с большим количеством сахара – такое вот меню. И в муссе тоже полно сахара. Густой такой мусс. В серебряной чашечке. Большое количество сахара дает толчок, появляется столько идей! Я записываю их прямо на салфетках. Все равно что собственный письменный стол, бумаги вдоволь, только ручку не забыть принести с собой, впрочем, официантка даст мне свою, лишь бы я вернул ее перед уходом. В Bob’s ко мне приходят самые лучшие мысли».

Располагает Линч и другим способом приманивать идеи: с 1973 г. он практикует трансцендентальную медитацию. «Я ни разу за 33 года не пропустил медитацию, – подытоживает он в книге «Поймать большую рыбу» (2006). – Я выделяю для нее время утром и после ужина, каждый раз по двадцать минут. Затем продолжаю заниматься обычными ежедневными делами»[87].

Когда Дэвид снимает фильм, он, как правило, добавляет еще и третью медитацию в конце дня. «Мы тратим так много времени на бесполезные вещи! – восклицает он. – Стоит просто добавить медитацию в свое ежедневное расписание, и вы удивитесь, как органично она его дополняет».

Майя Энджелоу (род. 1928)

[88]

Майя Энджелоу никогда не могла работать дома. «Дом я стараюсь держать в чистоте, – поясняла она, – а работать в стерильных условиях не могу. Меня это сбивает». Она всегда трудилась в номерах отелей и мотелей – чем проще и дешевле временное обиталище, тем лучше. Распорядок своего дня она описала в интервью 1983 г.:

«Обычно я встаю в 5.30 и к шести готова – обычно на пару с мужем – выпить кофе. Муж примерно в 6.30 уходит на свою работу, я – на свою. Для работы я снимаю номер в отеле – простую дешевую комнатку с кроватью, а если удастся найти, то еще и с раковиной для умывания. Там я держу словарь, Библию, колоду карт и бутылку хереса. Я стараюсь попасть в номер не позднее 7.00 и работаю до двух часов дня. Если в этот день работа не идет, я прекращаю в 12.30, а если идет, засиживаюсь, покуда пишется. В номере одиноко, в номере прекрасно, я редактирую свой текст сразу же, как пишу. Вернувшись домой часа в два, я перечитываю написанное за день, а потом стараюсь выкинуть все это из головы. Принимаю душ, готовлю обед к приходу мужа и стараюсь встретить его, уже не думая только о своей работе. Иногда после обеда я читаю ему то, что написала за день. Он никак не комментирует. Я не принимаю замечания ни от кого, кроме редактора, но мне полезно прочесть текст вслух. Иногда на слух я ловлю диссонанс и потом с утра стараюсь исправить это место».

В таком ритме Энджелоу сумела написать не только прославленную серию автобиографических повестей, но и множество стихотворений, пьес, лекций, статей и телевизионных сценариев. Интенсивная работа вызывает порой странные физические реакции – однажды у писательницы веки опухли так, что полностью закрыли глаза, и на руках появились странные наросты. Тем не менее ей нравится жить на пределе сил. «Я всегда хотела быть лучшей, – объясняет она. – Можете назвать это синдромом навязчивых состояний, бога ради – мне все равно, не вижу в этом ничего плохого».

Джордж Баланчин (1904–1983)

[89]

Баланчин предпочитал сам стирать и гладить рубашки. «Большую часть работы я проделываю именно тогда, когда глажу», – признался он как-то раз. Хореограф вставал рано, до шести утра, заваривал чай, читал или раскладывал «русский» пасьянс, собираясь с мыслями. Затем он гладил свои вещи (которые он сам и закладывал в портативную стиральную машину, установленную в его манхэттенской квартире), а между 7.30 и 8.00 звонил своему постоянному помощнику и составлял расписание на день. По будням он обычно шел пешком (всего-то пять минут) из квартиры на Манхэттене до Линкольновского центра, где у него в «Стейт-Театр» имелся собственный офис. До 11.00 часов он вел занятия, а затем большую часть дня проводил в репетиционном зале, ставя очередной балет. Работа подвигалась медленно, на две минуты сценического времени приходилось не менее двух часов репетиций, но вдохновения у Баланчина всегда имелось в избытке. «Муза должна приходить ко мне по расписанию», – настаивал он.

Ал Хиршфельд (1903–2003)

Великий американский карикатурист, обессмертивший бродвейских и голливудских звезд своего века, работал до последнего дня своей жизни. И в 99 лет он практически каждый вечер приезжал из своего манхэттенского особняка в театр, ухитрялся отыскать посреди улицы место для парковки и, прибегая к собственной системе обозначений, набрасывал эскизы, которые на следующий день превращал у себя в студии в готовые рисунки. В 1999 г. Мел Гассоу[90] описывал привычки 90-летнего художника:

«В свои 90 с лишним он по-прежнему проводит целый день в студии, прерываясь только на обед, а чай и большой количество карамелей «на перекус» ему подают на рабочее место. С миром он связан главным образом с помощью телефона, живет уединенно и редко изменяет привычному режиму, чтобы сходить в ресторан или музей. Вечера он проводит в театре и в обществе. Если вечер свободен от театра, он, как правило, приглашает к ужину друзей. После спектакля, если только это не премьера, завершающаяся банкетом, он успевает вернуться домой к вечерним теленовостям и Nightline[91]. Затем с полуночи до двух часов ночи он читает, главным образом философов, часто перечитывает Торо и Бертрана Рассела».

Вторая жена Хиршфельда уверяла, что он продолжал работу даже во сне. «Часто, когда задача представлялась ему сложной, он не может уснуть, пока не найдет решение, или же во сне ищет способ выстроить рисунок, – писала она в 1999 г. – Настолько Ал усердный работник! Даже его подсознание не отдыхает. А наутро, помня свой сон, он поднимается с рассветом и бежит к мольберту запечатлеть ночные открытия. В молодости его прозвали “молнией”, и таков до сих пор его стиль не только в работе, но и при захвате парковочного места».

Трумен Капоте (1924–1984)

[92]

«Я автор исключительно горизонтальный, – рассказывал Капоте журналу Paris Review в 1957 г. – Думать я могу только лежа, либо в постели, либо на диване, с сигаретой и чашкой кофе под рукой: нужно затягиваться и прихлебывать. День идет, я перехожу с кофе на мятный чай, затем на херес и мартини».

Писал он обычно по четыре часа в день, написанное перечитывал вечером или на следующее утро, и прежде чем напечатать окончательный вариант, дважды все переписывал карандашом. (Он и печатал в постели, пристроив машинку у себя на коленях.)

Писать в постели – только одно из многочисленных проявлений невроза (или суеверия) автора. Он не допускал, чтобы в пепельнице одновременно скопилось три окурка, и даже в гостях предпочитал прятать окурки в карман, нежели переполнять ими пепельницу. В пятницу не полагалось начинать новое дело или доводить до конца начатое. Цифры, с которыми приходилось иметь дело, он складывал в уме, и если сумма цифр номера телефона или комнаты в отеле оказывалась, по его представлениям, несчастливой, отказывался звонить, занимать апартаменты и так далее. «Не перечесть всего, чего я не могу или не хочу делать, – признавался он. – Но, соблюдая эти первобытные приметы, я извлекаю из них какое-то непонятное успокоение».

Ричард Райт (1908–1960)

[93]

Первый вариант «Сына Америки» объемом 576 страниц был написан в 1938 г. всего за пять месяцев. Все это время автора поддерживала стипендия Нью-Йоркского писательского фонда; единственное, что требовалось, – раз в неделю наведаться в офис фонда и поставить свою подпись, чтобы получить очередную сумму.

В это время Ричард жил в Бруклине у своих давних друзей Ньютонов. Герберт Ньютон, чернокожий коммунист, занимал видный пост в партии и был занят целый день – он уходил около девяти утра и часто задерживался в городе до полуночи. Его супруга Джейн сидела дома с тремя детьми. Чтобы спастись от хаоса, который воцарялся в доме поутру, когда просыпались дети, Райт вставал в шесть утра и уходил в парк Форт-Грин по соседству, прихватив с собой все необходимое для работы: желтый блокнот с отрывными страницами, ручку и пузырек чернил. В парке он занимал скамью на вершине холма с видом на городские особняки, а вдали у Бруклинской верфи высились многоквартирные дома. В этой позиции Райт писал четыре часа подряд.

Он придерживался такого распорядка в любую погоду и к 10.00 возвращался домой – порой промокнув насквозь от сидения на дожде, завтракал и читал Джейн написанную утром порцию. Под вопли играющих детей они обсуждали новый поворот сюжета, порой спорили, если Джейн казалось, будто Райт выбрал неверное направление. Затем Райт уходил наверх в свою комнату и перепечатывал на машинке то, что успевал написать за утро. Он уходил в город – в библиотеку или в гости – и к 17.00 чаще всего возвращался поужинать с Джейн и детьми. Через полгода Ньютоны переехали на другую квартиру и взяли с собой Райта. Окопавшись в дальней спальне, Райт занялся редактированием своей рукописи, просиживая над ней по 15 часов в день. «Никогда больше я не стану работать так много и с таким усердием», – писал он другу.

Генри Луис Менкен (1880–1956)

[94]

Менкен установил себе очень простой режим: 12–14 часов работы ежедневно, а затем, поздно вечером, выпивка и дружеская беседа. Таков был его образ жизни в холостяцкой юности, когда он состоял в питейном клубе и обычно встречался с приятелями в баре после работы, и мало что изменилось, когда он в 50 лет женился на коллеге-писательнице.

Супруги работали каждое утро по три-четыре часа, обедали, наслаждались дневным сном, еще несколько часов работали, ужинали и снова работали до 22.00 вечера, когда они усаживались вместе в гостиной выпить и поболтать. Менкен делил свой день следующим образом: утром читал рукописи и отвечал на письма (он отвечал на каждое полученное письмо в тот же день и написал за свою жизнь по меньшей мере 100 000 посланий), днем занимался редактированием, а вечером сосредоточенно писал. И при этом он уверял, что от природы ленив!

«Как большинство мужчин, я ленив от природы и хватаюсь за любую возможностью отлынивать», – писал он в письме 1932 г. Но осознание собственной лени заставляло его работать тем усерднее: полагая, что он склонен к праздности, Менкен не выделял себе досужих часов. Он превратил работу в навязчивую потребность, был невероятно продуктивен и все же в возрасте 64 лет сокрушался: «Оглядываясь на жизнь, полную тяжкого труда… я сожалею лишь о том, что не работал усерднее».

Филип Ларкин (1922–1985)

[95]

«Пашу весь день, пью – к ночи, до упора»[96], – писал Филип Ларкин в «Предрассветной песни». Несколько лет спустя он описывал свои привычки (ничем, в общем-то, не отличающиеся от привычек его лирического героя) в интервью Paris Review:

«Я стараюсь жить как можно проще. Работаю весь день, готовлю, ем, мою посуду, говорю по телефону, халтурю, пью, смотрю вечером телевизор. Почти никуда не выхожу. Все стараются как-то удержать время – одни разнообразя жизнь: год в Калифорнии, год в Японии, другие, как я, делая изо дня в день и из года в год одно и то же. А результат, наверное, в обоих случаях нулевой».

Почти всю жизнь Ларкин работал библиотекарем, поскольку уже в молодости понял, что одним только творчеством не прокормишься.

«Меня растили в понимании, что нужно иметь работу, а писать на досуге, как это делал Троллоп», – вспоминает он. И хотя порой он задумывался, что бы вышло, если б он мог все свое время отдавать творчеству, писатель все же пришел к убеждению, что достаточно и двух часов по вечерам, когда убрана посуда после ужина: «Все равно через два часа начинаешь ходить кругами, и куда полезнее отложить работу на сутки – за это время подсознание или что там решит проблему и можно будет продолжить».

Фрэнк Ллойд Райт (1867–1959)

Одна знакомая Райта обратила внимание, что на ее глазах архитектор, как ей казалось, занимался чем угодно, только не работой над проектом здания. Он проводил собрания, отвечал на телефонные звонки и на письма, учил студентов, но за чертежной доской она его не видела. Этой знакомой очень хотелось узнать: когда же Райт придумывает свои идеи и делает чертежи? На этот вопрос он ответил подробно: «Между четырьмя и семью часами утра. Как только я ложусь в постель, я сразу же засыпаю, а около четырех утра просыпаюсь и уже не могу заснуть. Голова ясная, так что я встаю и три-четыре часа посвящаю работе. Затем я ложусь еще подремать».

Днем он частенько позволял себе еще часок дополнительного сна, подкладывая тонкую подстилку на деревянную скамью или даже на бетонную приступку – на таком неудобном ложе чересчур не разоспишься.

Но Райта редко заставали работающим над проектами и по другой причине: архитектор не делал даже наброска, пока весь проект целиком не складывался у него в голове. Многие коллеги с некоторой тревогой обсуждали его манеру откладывать момент изготовления чертежей вплоть до решающей встречи с клиентом. (За чертежи Дома над водопадом, самого, наверное, знаменитого жилого здания ХХ в., Райт не брался до той минуты, пока клиент не позвонил сообщить, что уже садится в машину и через два с небольшим часа явится на встречу.) Райта эти вынужденные всплески активности в последнюю минуту нисколько не напрягали; коллеги и родные отмечали, что он никогда не волновался и не спешил, а запасы творческой энергии у него были поистине неисчерпаемые.

Похоже, не меньшую энергию он проявлял и в постели – до такой степени, что третья жена стала беспокоиться за него. По ее словам, даже в возрасте 85 лет супруг все еще был способен заниматься с ней любовью по два-три раза в день. «Наверное, это следовало бы считать подарком небес, – писала она, – однако его страстное желание достигало такой силы, что я боялась, как бы столь мощный выплеск сексуальной энергии не причинил ему вреда». Она обратилась за советом к врачу, и тот рекомендовал давать Райту селитру, то есть нитрат калия, который, как считалось, притуплял мужское влечение. Однако женщина так и не решилась на это: «Я не могла лишить его столь прекрасных ощущений или как-то приглушить их».

Луис Кан (1901–1974)

[97]

Как многие архитекторы, Кан не только вел активную частную практику, но еще и преподавал в университете. Занимая кафедру профессора в университете Пенсильвании, Кан вел занятия днем, под вечер возвращался домой, а на ночь уходил в офис, и с 22.30 начинался его второй рабочий день. Утомившись, он на несколько часов укладывался поспать на стойке в офисе, а затем возвращался к чертежному столу. Помощников его пример и вдохновлял, и пугал, ведь от них требовалось не меньшее усердие. Один из коллег Кана вспоминал: «У Лу было столько энергии, что он просто не понимал, как это у кого-то сил не хватает».

Джордж Гершвин (1898–1937)

«На меня Джордж всегда производил несколько удручающее впечатление, потому что он все время работал, – отзывался о брате Айра Гершвин[98]. – Он никогда не отдыхал». И в самом деле, Гершвин работал двенадцать и более часов в день, начиная поздним утром и заканчивая далеко за полночь. Он завтракал яйцами, тостами, кофе и апельсиновым соком, а затем тут же приступал к работе, усаживаясь за рояль в пижаме, халате и шлепанцах. Он прерывался посреди дня на обед, во второй половине дня выходил на прогулку и ужинал около 20.00. Если вечером Гершвин где-то бывал, то, вернувшись домой после полуночи, зачастую вновь погружался в работу. Он не верил во вдохновение и говорил, что если станет дожидаться музу, то сочинит не более трех песен в год. Лучше работать ежедневно. «Композитор-песенник должен все время тренироваться, словно боксер», – утверждал он.

Джозеф Хеллер (1923–1999)

Знаменитый роман «Поправка-22» Хеллер писал вечерами после работы, пристроившись за кухонным столом в своей квартире на Манхэттене. «Я тратил на это по два-три часа каждый день на протяжении восьми лет, – вспоминал он. – В какой-то момент я сдался и решил, что лучше буду смотреть с женой телевизор, но телевизор вернул меня к роману. Не понимаю, чем занимаются американцы по вечерам, если не пишут книги».

Днем он работал в рекламном отделе журналов Time, Look и McCall’s[99]. Хотя в его книге высмеивались бюрократические структуры вроде тех, в которой работал и сам Хеллер, он вроде бы относился к своей работе позитивно и даже отозвался о своих коллегах по журналу Time как «о самых умных и хорошо информированных людях, с какими мне доводилось работать». По его словам, рекламная кампания требовала не меньших творческих усилий, чем писавшаяся по ночам проза.

Даже после того как «Поправка-22» была экранизирована и гонорар позволил Хеллеру распрощаться с рекламным бизнесом и полностью заняться творчеством, он создавал книги очень медленно, вторая его книга, «Что-то случилось», появилась через 13 лет после «Поправки-22». В интервью 1975 г. он так описывал процесс: «Я работаю два-три часа утром, потом отправляюсь в тренажерный зал хорошенько пропотеть. Обедаю в одиночестве у стойки, возвращаюсь домой и снова работаю. Иногда во второй половине дня просто ложусь и думаю о книге – вижу сны наяву, если угодно. По вечерам я часто ужинаю где-нибудь с друзьями».

Хеллер писал свой текст в желтых блокнотах с отрывными листами, тщательно редактировал написанное, еще не раз переписывал от руки и наконец перепечатывал, а потом со всеми поправками отдавал машинистке. «Я копуша», – признавал он.

За работой Хеллер слушал классическую музыку, преимущественно Баха, и если у него целый день пропадал втуне, он себя не казнил. «Работа требует постоянства, но если не работается, я себя не виню. У меня нет и никогда не было маниакальной потребности работать. Есть желание писать, есть честолюбие, но не “драйв”».

И низкий темп его тоже не тревожил: «Я произвожу по одной-две странички пять дней в неделю – за год набирается 300, и это не так уж мало!»

Джеймс Дикки (1923–1997)

[100]

На исходе 1950-х Дикки попытался прорваться в мир рекламы. Он только что лишился ставки преподавателя в университете, и ему требовался какой-то заработок помимо того, что приносила поэзия. Сосед его свояченицы, директор рекламной фирмы McCann Erickson, предоставил ему работу в филиале в Атланте. Дикки поручили сочинять для радио тексты, рекламирующие Coca-Cola на всю страну. Ответственная работа, а он еще и пытался урвать посреди рабочего дня минутку для творчества. «Как только возникала пауза – случалось это не часто, я тут же заправлял в печатную машинку, на которой печатал рекламу Cola, чистый лист и набивал стихотворение».

В отличие от большинства рекламщиков Дикки предпочитал работать за закрытой дверью, чтобы успеть смахнуть со стола рукописи и поэтические сборники, если кто-то из коллег постучится в дверь. Один из сотрудников, с которым Дикки подружился, вспоминает, как поэт старался перехитрить начальство.

Например, ему говорили: «Нам нужно десять рекламных объявлений для телевидения, пять – для радио и две для газет – вот твое задание на сегодня», – и он отвечал: «Будет сделано». Запирался в кабинете, и через час все и правда бывало сделано, и до конца дня он мог заниматься своими делами – стихами и перепиской. Боссы этого не знали. Они-то думали, такой работы хватит на целый день. Но Джеймс был умный и быстрый, он все делал сразу.

Он сменил три рекламных агентства в Атланте, пытался занять более высокий пост в надежде, что разработка полномасштабной и креативной рекламной кампании окажется интереснее, чем ежедневные порции теле– и радиообъявлений. Тем временем появилась отдача и от творчества: Дикки получил несколько престижных премий и на всех парах готовил рукопись для издательства. Тут-то, к 1961 г., начальство вдруг заметило, что Дикки больше времени уделяет литературе, чем рекламе, и его уволили.

Его это более чем устраивало. Другу он писал: «После пяти с половиной лет на сатанинской фабрике американского бизнеса я свободен наконец».

Никола Тесла (1856–1943)

[101]

Будучи юным подмастерьем в нью-йоркском филиале компании Томаса Эдисона, Никола Тесла работал с 10.30 утра до 5 часов утра следующего дня. «Много у меня прилежных помощников, но тебе достанется первый приз», – говаривал ему Эдисон. Позднее, основав собственную компанию, Тесла завел обыкновение являться в контору к полудню. Секретарь тут же задергивал шторы: Тесле лучше работалось в темноте, и шторы полагалось раздвигать только во время грозы, чтобы он мог, валяясь на покрытом черной ангорской шерстью диване, любоваться разрезающими городской ландшафт молниями. В офисе Тесла засиживался до полуночи, делая около 20.00 перерыв на ужин в Пальмовом зале отеля Waldorf-Astoria.

Эти трапезы планировались по тщательно составленному сценарию. Тесла ужинал в одиночестве, а инструкции передавал заранее по телефону. В ресторане ученого тут же проводили к его постоянному столику, где были выложены в ряд 18 льняных салфеток. Дожидаясь первого блюда, он протирал и без того ярко сверкавшие серебро и хрусталь, заваливая стол использованными салфетками. Обслуживал его сам метрдотель, и прежде, чем что-либо отведать, Тесла вычислял кубический объем каждого блюда – навязчивый синдром, не подчинившись которому он не мог поесть.

Глен Гульд (1932–1982)

[102]

Как-то раз Гульд провозгласил себя «искуснейшим отшельником» Канады. Отчасти он шутил: пианист-виртуоз любил играть роль эксцентричного гения, живущего – на манер Говарда Хьюза[103] – в уединении роскошной квартиры в Торонто. Но было в этом заявлении и зерно истины: Гульд был закоренелым ипохондриком, со множеством реальных и выдуманных болезней, он до смерти боялся микробов (если во время телефонного разговора собеседник на том конце провода чихал, Гульд в ужасе вешал трубку) и тщательно оберегал свою частную жизнь, избегал эмоций и близких отношений, резко рвал любые связи, если они начинали казаться чересчур тесными. В 1961-м, в возрасте 31 года, Гульд перестал выступать и полностью сосредоточился на творческой работе, сочиняя музыку у себя дома и записывая ее в студии. У него не было хобби, с малым избранным кругом друзей и сотрудников он общался главным образом по телефону.

«Вероятно, мой стиль жизни отличается от обычного, и я очень этому рад, – сказал он журналисту в 1980 г. – Жизнь и работа слились для меня воедино. Если это вы называете эксцентричностью, значит, я эксцентричен».

В другом интервью Гульд описал свой режим:

«Я склонен к полуночному существованию, солнечный свет меня не радует. Любые яркие оттенки вызывают у меня депрессию, и мое настроение обратно пропорционально хорошей, ясной погоде. Лично я верю не в серебряную изнанку у каждого облачка, а в темное облачко за каждой серебряной изнанкой. Я стараюсь приурочить выход из дому как можно к более позднему часу, и появляюсь в сумерках вместе с летучими мышами и енотами».

Иной раз дела вынуждали его выйти из дому пораньше, но будь его воля, Гульд спал бы до вечера. Вместо будильника он предпочитал звонки от друзей. Поднявшись, он направлялся в Канадский радиоцентр, где забирал почту и узнавал новые сплетни. Если он готовил запись, то приходил в студию около семи вечера и работал до часа-двух ночи. Эти поздние заседания обставлялись множеством совершенно обязательных ритуалов. Продюсер, много лет проработавший с Гульдом в Columbia Records, вспоминал: «У Гульда все было ритуалом. Все должно было постоянно и определенным образом повторяться, только так он чувствовал себя в безопасности». Окунать руки чуть ли не в кипяток и греть их таким образом ровно 20 минут; периодически закидывать в рот валиум и посылать тапера за «двойным-двойным» (то есть кофе с двумя кусочками сахара и двойной порцией сливок) – все это было ритуалом.

Когда он не работал, Гульд почти не выходил из дома, читал, составлял списки обязательных дел, разбирал ноты и слушал музыку. Он слушал музыку по радио, по его собственным прикидкам, как минимум шесть часов в день, причем два радиоприемника и один телевизор работали одновременно в разных комнатах. («Мне не нравятся люди, которые много смотрят телевизор, – говорил он. – Я один из таких»).

Так же много и неразборчиво он читал – по несколько газет в день и стопку книг в неделю. За пианино он проводил гораздо меньше времени, практиковался не более часа в день и утверждал, будто лучше всего играет, «когда неделями не прикасается к инструменту».

В те дни, когда Гульд оставался дома, он снова брался за телефон в 23.00 и тут уж разговаривал подолгу, иной раз до часа-двух ночи. Многие его друзья жаловались: дескать, Гульд никогда не спрашивал, уместен ли его звонок, не тратил время на любезности, а сразу переходил к тому, что занимало в данный момент его ум. Он мог болтать часы напролет, а собеседник вынужден был терпеливо выслушивать бодрый и жизнерадостный монолог «ночной пташки».

«Он зачитывал целиком статьи и книги, пел в трубку арии, а иногда даже и репетировал по телефону, пропевая то, что ему предстояло сыграть на пианино», – пишет Кевин Баззана в биографии «Очарованный странник: Жизнь и искусство Глена Гульда». (Счет Гульда за телефонные разговоры, уточняет биограф, достигал четырехзначных сумм.) Прекратить с ним разговор не получалось, он бы не заметил, если бы собеседник заснул под его речи.

Наговорившись, пианист отправлялся в круглосуточный ресторанчик по соседству и там принимал единственную за день полноценную пищу: глазунью, салат, тост, сок, щербет и кофе без кофеина. Почему-то более частые приемы пищи вызывали у него чувство вины, хотя он перекусывал печеньем из аррорута[104], крекерами Ritz и то и дело пил чай, кофе, воду и апельсиновый сок. В дни записи он не ел вообще. Считал, что от голода обостряются способности. На рассвете, часов в пять-шесть утра, Гульд принимал снотворное и отправлялся в постель.

Луиза Буржуа (1911–2010)

[105]

«Моей жизнью правит бессонница, – поведала Луиза Буржуа интервьюеру в 1993 г. – Я никогда не могла понять природу этого явления, но я с ним смирилась».

Бессонные часы Луиза научилась использовать продуктивно: она брала с собой в постель «рисовальный дневник», слушала музыку и гул городского транспорта. «Каждый день – новый, каждый рисунок с надписью на обороте помогает мне понять, как обстоят дела, – рассказывала она. – У меня накопилось уже 110 таких рисовальных дневников, но часть я собираюсь уничтожить. Это мой “мягкий стимул”».

Что же касается дневных часов, Буржуа, по ее признанию другому корреспонденту, «трудилась как пчелка, но сделала мало».

Честер Хаймс (1909–1984)

«Я люблю вставать рано, сытно завтракать и работать без перерыва до обеда, – заявил в 1983 г. мастер американского детектива. – Многое зависит от почты: хорошие известия помогают мне продолжать работу, из-за плохих писем я расстраиваюсь до конца дня. Я почти всегда печатаю рукописи набело, не заглядывая в справочники и словари. Когда я жил в парижском отеле, мне требовались только сигареты, бутылка скотча и порой вкусное блюдо из мяса с овощами, приготовленное тут же на газовой горелке: от хорошей работы у меня разыгрывается аппетит».

Фланнери О’Коннор (1925–1964)

[106]

В 1951 г. у О’Коннор обнаружили волчанку. Врачи обещали ей не более четырех лет жизни, и Фланнери вернулась в свой родной штат Джорджию, поселилась с матерью на семейной ферме. Задолго до того руководитель мастер-класса рекомендовал ей ежедневно выделять определенное количество времени для творчества, и она последовала его совету. В Джорджии ей и вовсе показалось, что «рутина – условие выживания», как она писала другу.

О’Коннор, набожная католичка, начинала день в шесть утра с молитв по бревиарию[107]. Затем она выходила к матери на кухню, и они пили кофе из термоса и слушали по радио прогноз погоды. К семи утра они ехали на утреннюю мессу в город, в храм Святого Сердца. Исполнив таким образом религиозные обязанности, писательница бралась за работу. Каждый день она запиралась на три часа, с 9.00 до 12.00, и обычно успевала написать три страницы – хотя, как признавалась она журналисту, могла и «разорвать все в клочья на следующий день».

К середине дня энергия ее иссякала. Из-за волчанки писательница быстро уставала, ее настигали симптомы, похожие на симптомы простуды или гриппа, голова тяжелела. Часы отдыха она проводила на веранде, где часто принимала гостей, занималась любимыми хобби – рисовала и кормила птиц. На ферме держали павлинов, и они часто мелькают на страницах прозы О’Коннор наряду с утками, курами и гусями.

К закату Фланнери уже готова была ложиться спать. «Я укладываюсь в девять и всегда рада добраться до постели», – писала она. Перед сном она обычно читала еще несколько молитв по бревиарию, а затем раскрывала 700-страничный том Фомы Аквинского.

«Я читаю много книг по богословию, потому что это укрепляет мою прозу», – поясняла она.

Уильям Стайрон (1925–2006)

[108]

«Посмотрим правде в глаза: творчество – это ад, – говорил Стайрон в интервью Paris Review в 1954 г. – Когда пишется хорошо, приходит такое приятное, теплое чувство, но все перевешивается мучениями – каждый день начинать заново».

Чтобы заглушить эту боль, Стайрон разработал довольно необычное расписание: спал до полудня, потом еще часок валялся в кровати, читая и размышляя, и поднимался к обеду (вместе с супругой) в 13.30. Затем он ходил за покупками, разбирал почту и медленно, постепенно готовил себя к работе. Ключевым моментом подготовки была музыка.

«Порой приходится слушать музыку час или дольше, пока настроишься и решишься приступить к акту творения», – признавался он. К 16.00 он наконец решался и отправлялся в кабинет на четыре часа, в результате которых получал обычно не более 200–300 слов. В восемь вечера Стайрон присоединялся к родным, часто приходили гости, все вместе пили коктейли, ужинали, а затем он продолжал пить, курить, читать и слушать музыку до двух или трех часов ночи. За работой Стайрон никогда не пил, но видел в алкоголе отличный инструмент для снятия напряжения: ум расслабляется, появляются «эдакие проблески, озарения», и это очень полезно в те часы, когда он думает о работе.

Один репортер поинтересовался, пошел ли буржуазный, комфортный образ жизни – Стайрон с женой и четырьмя детьми занимал два дома, в Коннектикуте и Мартаз-Вайнъярд, – на пользу творчеству или в чем-то его стеснил.

«Мой образ жизни оказывает существенное стабилизирующее влияние», – ответил Стайрон.

«Я не готов к богемному существованию, не вижу себя ни парией, ни отступником, хотя мои произведения и были на свой лад революционными и, безусловно, противостоят истеблишменту. Все эти годы в моем маленьком кабинете в Коннектикуте висит на стене цитата из Флобера: “Веди упорядоченную жизнь, как буржуа, и ты сможешь быть неистовым и оригинальным в творчестве”. Так я и делаю».

Филип Рот (род. 1933)

[109]

«Писать не тяжело, писать ужасно», – сказал Филип Рот в 1987 г.

«Тяжело в угольной шахте работать, а это – кошмар. Вечная гнетущая неуверенность, неотделимая от этой профессии, некий постоянный уровень сомнения, который нужно поддерживать, чтобы удержаться на плаву. Хороший врач не воюет со своей работой, но хороший писатель вечно в борьбе со своим трудом. В большинстве профессий имеется начало, середина и конец каждого дела, а в писательстве – всегда только начало. Мы так устроены, мы нуждаемся в новизне. И в то же время в нашей работе полно рутины и повторов. Безусловно необходимое качество для каждого автора – уметь терпеливо выдерживать монотонную, без событий, работу».

Это умение Рот культивировал в себе по крайней мере с 1972 г., когда он переехал в сурового облика усадьбу XVIII столетия – 60 акров земли на северо-востоке Коннектикута. Мастерской его стал двухкомнатный гостевой коттедж, он отправляется туда ежедневно после завтрака и зарядки.

«Я пишу каждый день с 10.00 до 18.00, с часовым перерывом на обед и газету, – рассказывал он. – По вечерам я обычно читаю. Собственно, к этому все и сводится».

На протяжении многих лет компанию ему составляла вторая жена, актриса Клэр Блум, но в 1994 г. они расстались, и с тех пор он живет один, что его, по всей видимости, вполне устраивает.

«Я живу один, ни за кого и не перед кем не отвечаю, – сказал Рот Дэвиду Ремнику в 2000-м. – Мое время безраздельно принадлежит мне. Обычно я весь день пишу, и если я хочу после обеда вновь вернуться в кабинет, я не обязан оставаться в гостиной лишь потому, что кто-то сидел дома один и скучал без меня. Не обязан сидеть тут, развлекать, забавлять. Я иду обратно в домик и работаю еще два-три часа. Когда я просыпаюсь в два часа ночи – такое случается со мной редко, но все же случается – и что-то приходит мне в голову, я включаю свет и пишу прямо в спальне. У меня повсюду эти маленькие желтые блокнотики для заметок. Я могу читать допоздна, если захочу. Если поднимусь в пять и уже не смогу спать и мне захочется работать, я иду в свой флигель и работаю. Я работаю! Работаю по вызову, как будто я врач в приемной Скорой помощи. Я не только врач – я еще и пациент, “срочный случай”».

Пэлем Грэнвил Вудхауз (1881–1975)

Вудхауз написал более 90 книг[110] и сохранил привычку к ежедневному труду даже в последние годы жизни. Их он провел вместе с женой в Ремзенбурге, своей летней резиденции на Лонг-Айленде. Кроме супруги Вудхауза Этель там обитали слуги, пять кошек и четыре собаки. В 1971 г. Герберт Уоррен Уинд и из NewYorker’s наведался в Ремзенбург и выяснил, что два основных свойства писателя – прилежание и внутреннее веселье. «Я легко ко всему приспосабливаюсь», – говаривал Вудхауз.

В 80 лет писатель поднимался каждый день ровно в 7.30, «выходил на заднее крыльцо и проделывал “ежедневную дюжину” ритмических упражнений, которые он постоянно делал с тех пор, как их изобрели в США в 1919-м. Пока Этель еще оставалась в постели, Вудхауз сам себе организовывал завтрак – тост, кусочек кофейного торта и чашку чая. В утренний ритуал входило “чтение за завтраком”, какой-нибудь детектив Рекса Стаута или Нгайо Марш или юмористическая книга. Затем он выкуривал трубку и после короткой прогулки с собаками в 9.00 садился за работу».

Уинд пишет:

«Вудхауз трудится в кабинете, в просторной, обшитой сосной комнате с видом на сад. Обстановка сводится к кожаному креслу (для отдыха и раздумий) и простому деревянному столу размером примерно метр на полтора. На столе лежат словарь, нож для очистки трубки и большая “королевская” печатная машинка, которой он пользуется с 1934-го. Его метод работы за все эти годы не изменился. Первый набросок пишется от руки карандашом. Затем Вудхауз усаживается за машинку и печатает, на ходу исправляя и улучшая текст. В настоящее время он успевает написать за удачный день примерно 1000 слов, но в молодости выдавал по 2500. Самый его продуктивный день пришелся на 1933 г., когда к собственному изумлению Вудхауз в один присест написал 8000 слов и закончил произведение “Спасибо, Дживс!”. Одну из повестей цикла о Вустере и Дживсе Вудхауз попытался писать с помощью диктофона, однако, проигрывая запись, он услышал нечто настолько скучное, что тут же выключил аппарат и вернулся к блокноту и карандашу».

Обедали в два часа, затем снова прогулка – за Вудхаузом заходил его сосед и давний друг Гай Болтон[111], и они с час прогуливались, беседуя, в сопровождении собак. В 15.30 Вудхауз возвращался к себе в кабинет смотреть сериал «На пороге ночи»[112] – ритуал, которого он придерживался неуклонно. Затем традиционный английский чай вместе с супругой. Потом Вудхауз, по словам его биографа Роберта Маккрама, «недолго дремал в своем кресле, принимал ванну и успевал еще поработать до вечернего коктейля в шесть (ей шерри, ему – убийственный мартини). Пили они на террасе с видом на сад. Затем они вдвоем садились ужинать – специально так рано, чтобы отпустить кухарку домой. После ужина Вудхауз обычно читал, а иногда они с Этель играли в бридж: писатель, посмеиваясь, заявлял, что играть в бридж вдвоем – «признак старческого слабоумия».

Эдит Ситуэлл (1887–1964)

[113]

Легенда гласит, что до начала рабочего дня леди Эдит любила полежать в гробу – предвкушение смерти вдохновляло ее макабрическую поэзию. К сожалению, легенда, скорее всего, врет, а вот полежать в постели Ситуэлл любила и там же в 5.30 или 6.00 начинала писать. «Это единственное время дня, когда мне обеспечена тишина», – заявляла она.

Эдит также считала, что «каждая женщина должна один день в неделю проводить в постели». Когда работа над каким-либо произведением поглощала ее целиком, она порой оставалась в постели и работала утро и большую часть дня, пока, по ее словам, «не уставала так, что ничего больше не могла делать, только лежать в постели, разинув рот».

Томас Гоббс (1588–1679)

Как известно, жизнь в естественном состоянии Гоббс считал «одинокой, бедной, неприятной, жестокой и краткой», а потому британский философ предпочитал полную противоположность столь злосчастному существованию. Он прожил долгую, продуктивную и размеренную жизнь, скончавшись в собственной постели в возрасте 91 года. Каждый день он вставал около семи часов утра, завтракал бутербродами с маслом и отправлялся на утреннюю прогулку, размышляя в такт своим шагам. Вернувшись к десяти к себе в кабинет, он записывал свои мысли на листе бумаге, прикрепленном к квадратной доске два сантиметра толщиной. Обед подавали ровно в одиннадцать часов (под старость Гоббс отказался от вина и мяса, но ежедневно угощался рыбой). Отобедав, он раскуривал трубку, а затем, по словам его друга и биографа Джона Обри, «сразу же бросался в постель», чтобы подремать с полчасика. Во второй половине дня Гоббс вновь принимался за работу в своем кабинете, редактируя утренние заметки. Вечером, уже в постели, он исполнял несколько популярных песенок – не потому, что наслаждался красотой своего голоса, но потому (пишет Обри), что «видел в том пользу для легких и полагал, что сие упражнение существенно продлило ему жизнь».

Джон Мильтон (1608–1674)

Последние 20 лет жизни Мильтон провел в полной темноте, но даже слепота не помешала его весьма продуктивному творчеству, и в эту пору он создан свой шедевр, эпос длиной в 10 000 строк – «Потерянный рай». Подобно Декарту, по утрам Мильтон предавался спокойным раздумьям в постели, с той лишь разницей, что день поэта начинался гораздо раньше: в четыре (зимой – в пять) утра. Прежде всего секретарь должен был в течение получаса читать ему Библию, затем Мильтон в уединении сочинял столько строк, сколько мог удержать в памяти, а в семь часов секретарь возвращался и записывал стихи под диктовку. Если секретарь запаздывал, Мильтон, по свидетельству одного из первых биографов, «жаловался и говорил, что настал час дойки».

После диктовки секретарь вновь читал своему хозяину вслух, а в полдень накрывали к обеду. Затем Мильтон три-четыре часа гулял в своем саду, во второй половине дня и по вечерам он принимал посетителей, ужинал не слишком плотно, выкуривал трубку и в девять вечера ложился спать.

Рене Декарт (1596–1650)

Декарт, в отличие от Гоббса, вставал поздно. Французский философ предпочитал проспать большую часть утра, а потом еще поваляться в постели, размышляя и что-то записывая, часиков так до одиннадцати. «Тут я сплю по десять часов ежедневно, не ведая никаких забот, – отчитывался Декарт в письме из Голландии, где он жил с 1629 г. почти до самой смерти. – А после того, как сон заставит мой разум поблуждать по лесам, садам и заколдованным замкам, где я вкушаю все мыслимые радости, я просыпаюсь, дабы смешать ночные мечты с дневными». Все интеллектуальные усилия Декарта сводились к этой дополуденной медитации, больше он в течение дня себя не утруждал, твердо веря, что для хорошей работы ума праздность насущна. После раннего обеда он гулял или беседовал с друзьями, а после ужина разбирался с корреспонденцией.

Этой комфортной холостяцкой жизни пришел конец в 1649-м, когда Декарт принял приглашение ко двору шведской королевы Кристины – та в 22 года слыла одним из могущественнейших монархов Европы. Причины, побудившие философа согласиться на придворную службу, не вполне ясны. Вероятно, его привлекла надежда на большую популярность и славу, или же ему показалась интересной задача формировать ум молодой правительницы. Так или иначе, это решение оказалось для Декарта роковым. Едва прибыв в Швецию на исходе 1649 г. (зима 1649-го считается одной из самых холодных в современной истории), Декарт узнал, что его занятия с королевой Кристиной назначены на утро – на пять утра! Выбора не было, пришлось покориться королевскому приказу. Но эти ранние часы, недосып и холод были сибариту не по силам – всего месяц жизни по новому графику, и Декарт слег (скорее всего, с пневмонией), а через десять дней его не стало.

Иоганн Вольфганг Гете (1749–1832)

В молодости Гете мог писать дни напролет, но под старость обнаружил, что творческой энергией обладает только по утрам.

«Была в моей жизни пора, когда я мог производить каждый день по печатному листу и не находил это затруднительным, – рассказывал он в 1828 г. – Но теперь я способен трудиться над второй частью “Фауста” лишь в ранние часы дня, когда чувствую себя освеженным и воскрешенным сном и пока нелепости повседневной жизни не успели меня утомить. И даже при таких условиях к чему сводится моя работа? При большом везении я одолею страницу, но чаще всего заполняю ее лишь на ширину ладони, а когда не в духе, так и того меньше».

Отсутствие творческого настроя сделалось проклятием последних лет жизни Гете, ибо он считал невозможным работать, когда не ощущал искру вдохновения. «Я бы советовал всем в нетворческие дни отдыхать или вовсе спать часы напролет, чем пытаться в такие периоды работать и создавать нечто, отчего впоследствии автору не будет ни малейшего удовлетворения».

Фридрих Шиллер (1759–1805)

Немецкий поэт, историк, философ и драматург держал у себя в кабинете ящик с гнилыми яблоками: их аромат (или вонь, как кому) взбадривала его и побуждала к творчеству. Шиллера выводила из себя любая помеха, поэтому он писал большей частью ночью, а летом выходил в сад своего маленького домика в пригороде Йены. Один из первых биографов сохранил подробности расписания дня (вернее, ночи) поэта:

«Рядом с ним на письменном столе стоял крепкий кофе или вино с шоколадом, а чаще всего бутылка старого рейнского или шампанского, чтобы он мог время от времени подкрепиться. В ночной тиши соседи слышали, как он торжественно декламирует, а всякий, кто наблюдал за ним в это время – наблюдать было несложно, ибо по другую сторону маленькой долины, где располагался его дом, поднимались холмы, – видел, как поэт расхаживает взад и вперед, разговаривая во весь голос, а потом вдруг бросается к столу и пишет, прихлебывая из стоявшего рядом стакана, и так до четырех или даже пяти часов утра зимой, а летом – до трех. Затем он укладывался в постель и редко поднимался раньше девяти-десяти часов».

Затяжные ночные бдения, когда он возбуждал себя не только кофе, вином, шоколадом и запахом гниющих яблок, но и постоянным курением и нюханьем табака, существенно ослабили здоровье и привели к постоянным болезням. Тем не менее отказаться от этой привычки писатель не мог, ведь только таким способом удавалось выделить в сутках длинные периоды, когда он мог работать без помех. Шиллер писал своему другу: «Мы не ценим самое дорогое, чем обладаем, – время. А если бы научились пользоваться им сознательно, мы бы совершали чудеса».

Франц Шуберт (1797–1828)

Друг детства отмечает, что Шуберт «каждое утро в шесть часов садился за стол и сочинял непрерывно до часу дня». За это время он успевал выкурить трубочку-другую-третью. Затем расписание становилось менее строгим. Тот же друг пишет: «Шуберт никогда не работал во второй половине дня; отобедав, он отправлялся в кофейню, пил небольшими порциями черный кофе, курил час-другой и читал газеты». Летом композитор часто отправлялся на затяжные прогулки по окружающим Вену лесам и полям, а затем угощался с друзьями вином или пивом. От обязанностей учителя музыки он уклонялся, хотя и нуждался в деньгах и часто прибегал к дружеским займам. Один из членов этого кружка писал, что «Шуберт был поразительно плодовит и усерден в сочинении музыки, но ко всякой другой работе он был непригоден».

Ференц Лист (1811–1886)

Венгерский композитор и пианист-виртуоз спал мало, ежедневно посещал церковь, непрерывно курил и пил. Один из его учеников описывал повседневный распорядок Листа следующим образом:

«Каждое утро он вставал в четыре часа, даже если с вечера побывал в гостях, выпил много вина и очень поздно улегся в постель. Поднявшись, он сразу же, не съев ни крошки, отправлялся в церковь. В пять утра мы с ним вместе пили кофе с сухими бубликами. И за работу: читали вслух письма и отвечали на них, пробовали сочинять музыку и так далее. В восемь поступала почта, всегда в большом количестве. Мы ее просматривали, нужно было прочесть личные письма и ответить на них, потом опять занятия музыкой…

В час дня с придворной кухни приносили обед – в том случае, когда Лист, что случалось весьма часто, не был приглашен в гости. Обычно я ел вместе с ним. Еды было вдоволь, и она была вкусной, хотя весьма простой. Он запивал ее стаканом вина или же, на французский манер, бренди с водой, очень это любил. Затем он курил – собственно, курил он все время, когда не ел и не спал. Затем мы готовили кофе, полагалось ежедневно обжаривать зерна и заваривать только такие, свежеобжаренные, этому Лист придавал большое значение».

Днем он спал два часа или даже дольше, чтобы компенсировать бессонные ночи, которые он по большей части проводил расхаживая по комнате или же сидя за пианино и сочиняя. Хотя за обедом пил мало, Лист продолжал пить весь день и вечер; в последние годы жизни ежедневно потреблял одну-две бутылки коньяка и две-три бутылки вина, а время от времени еще и бокал абсента. Современникам Лист запомнился как веселый и жизнерадостный человек, но у него, конечно, имелись свои демоны. Молодой сотрудник как-то спросил Листа, почему он не ведет дневник, и Лист ответил: «Мне и жить-то тяжело, к чему еще и записывать свои страдания? Мой дневник был бы похож на отчет из пыточной камеры».

Жорж Санд (1804–1876)

Жорж Санд – автор более 90 романов, десятков новелл, пьес, многотомной автобиографии, огромного количества критических статей и писем. Всю свою сознательную жизнь она производила не менее 20 страниц в день, вернее, в ночь – работала она всегда по ночам, усвоив эту привычку в ранней юности, когда ухаживала за больной бабушкой и только по ночам оставалась одна и могла предаться мечтам. Взрослая Жорж Санд выскальзывала из-под одеяла, оставив очередного любовника мирно почивать, и посреди ночи приступала к очередной книге. К утру она и сама не помнила, что написала в близком к лунатизму состоянии. «Если б книги не стояли на полке, я бы забыла даже их названия», – признавалась она.

Она была человеком, мягко говоря, нестандартным: носила мужской псевдоним и мужскую одежду, заводила романы и с мужчинами, и с женщинами, но в работе всегда была сурова и придерживалась определенного ритуала. Чтобы не заснуть, она жевала шоколад и курила сигары или же свернутые вручную пахитосы. Тем не менее в писателя-наркомана Жорж Санд превращаться не собиралась. В автобиографии она писала:

«Говорят, что некоторые художники злоупотребляют кофе, алкоголем или опиумом. Я не слишком верю в это, и если порой кому-то нравится сочинять под влиянием иных субстанций, нежели их собственные опьяняющие фантазии, то все же я сомневаюсь, чтобы писатели пользовались такой смазкой долгое время, а тем более демонстрировали бы ее действие. Труд воображения сам по себе достаточно увлекателен, и признаюсь, что я лично предпочитаю подстегивать свою фантазию глотком молока или лимонада, так что байронической фигуры из меня не выйдет. Впрочем, я не верю, чтобы и сам Байрон писал свои прекрасные стихи в пьяном виде. Вдохновение может потрясти душу и в разгар оргии, и в тиши лесов, но, когда наступает момент придать своим мыслям форму, нужно полностью владеть собой, что на подмостках сцены, что в убежище своего кабинета».

Оноре де Бальзак (1799–1850)

Бальзак безжалостно загонял себя. Неутолимая творческая амбиция, а также бесконечные долги подхлестывали писателя, и, чтобы поспеть за самим собой, ему требовалось множество чашек крепчайшего кофе. Герберт Хант[114] пишет: «Его трудовые оргии прерывались оргиями отдыха и удовольствий». Когда Бальзак усаживался писать книгу, режим его дня был суров до жестокости: в шесть часов вечера он съедал легкий ужин и ложился спать. В час ночи он поднимался и семь часов подряд, не разгибаясь, трудился за письменным столом. В восемь утра он позволял себе лечь и соснуть полтора часа, затем с 9.30 до 16.00 снова работал, поглощая одну чашку кофе за другой (подсчитано, что он выпивал до 50 чашек кофе в день). В четыре часа дня Бальзак отправлялся на прогулку, потом принимал ванну и до шести общался с посетителями, после чего начинал весь цикл сначала.

«Дни тают в моих руках, словно лед от лучей солнца, – писал он в 1830 г. – Я не живу, я с чудовищной скоростью растрачиваю себя, но умру я от работы или от иной причины, невелика разница».

Виктор Гюго (1802–1885)

Когда Наполеон III в 1851 г. захватил власть[115] во Франции, Гюго вынужден был отправиться в ссылку и поселился вместе с семьей на британском острове Гернси неподалеку от берегов Нормандии. Там он провел 15 лет и написал некоторые из лучших своих вещей, в том числе три поэтических сборника и роман «Отверженные».

На Гернси Гюго приобрел дом под названием «Отвиль» (местные верили, что там обитает призрак женщины-самоубийцы) и принялся ремонтировать и перестраивать свое жилище. Одним из наиболее существенных нововведений стала сплошь застекленная обзорная площадка на крыше, похожая на маленькую оранжерею. Отсюда, с самого высокого пункта острова, открывался панорамный вид на Ла-Манш, а в ясные дни виднелся даже берег Франции. Там Гюго и работал по утрам, стоя за маленьким столом перед зеркалом.

На рассвете его будил выстрел пушки, доносившийся из близлежащего форта. Писатель вставал и тут же получал кофейник свежего кофе и неизменное послание от Жюльетты Друэ, его возлюбленной, которую Гюго поселил на Гернси всего в двух кварталах от своего дома. Прочитав страстные признания «Жужу» своему «возлюбленному Христу», Гюго выпивал два сырых яйца, запирался в своей «обзорной башне» и писал до одиннадцати утра. Затем он выходил на крышу и ополаскивался водой из бочки, которую оставляли наверху с ночи, поливал себя ледяной водой и растирал тело перчаткой из лошадиного волоса. Прохожие могли любоваться этим зрелищем с улицы, а Жюльетта специально в это время открывала окно своей спальни, чтобы видеть своего возлюбленного за омовением.

В полдень Гюго спускался к обеду. Его биограф Грэм Робб пишет:

«В ту пору выдающимся людям полагалось иметь приемные часы, словно они были общественным заведением. Гюго принимал почти всех – писателей, делавших заметки для своих будущих мемуаров, журналистов, желавших порадовать своих читателей и в особенности читательниц описанием прославленного “дома Гюго”. Как только часы били двенадцать, он являлся в серой фетровой шляпе и шерстяных перчатках, эдакий “джентльмен-фермер”, и провожал гостей в столовую. Старейшему визитеру предлагалось занять “кресло предков”, и ему не следовало отказываться: писатель не отличался особым терпением».

Угощал Гюго щедро, но сам ел мало. После обеда он либо отправлялся на двухчасовую прогулку, либо делал довольно утомительную зарядку на берегу: бегал, покуда его не прошибал пот, затем раздевался донага, прыгал со скалы в океан и, наплававшись, укладывался просыхать на солнце. Затем он наносил ежедневный визит цирюльнику (по неизвестной причине он хранил у себя обрезки волос), катался в карете с Жюльеттой и, вернувшись домой, снова брался за перо, обычно чтобы ответить на огромное количество писем.

Перед закатом Гюго делал выбор между веселым вечером у Жюльетты, где на ужин собирались друзья, шла живая беседа, играли в карты, и более угрюмым домашним времяпрепровождением. За семейным ужином Гюго вел преимущественно философскую беседу, прерываясь лишь затем, чтобы проверить, не усыпил ли он разглагольствованиями супругу, или же чтобы внести запись в один из маленьких блокнотиков, с которыми он никогда не расставался. Сын Гюго Шарль, один из трех его детей, также ставших литераторами, живописует эти сцены в письме: «Произнеся любую фразу, даже самую тривиальную, вроде “Я хорошо спал” или “Передай мне вино”, он тут же отворачивается, достает блокнот и записывает то, что только что сказал. Ничего не пропадает, все попадет в книгу. Если сыновья пытаются пустить в ход что-то из сказанного отцом, они всегда убеждаются, что их опередили: выходит книга, и там обнаруживаются уже в печатном виде все их заметки».

Чарльз Диккенс (1812–1870)

Наследие Диккенса поразительно велико: 15 романов, из которых десять более чем на 800 страниц, множество рассказов, эссе, писем и пьес, – но для такой продуктивности ему требовалась определенная обстановка. Прежде всего – полная и абсолютная тишина; в одном из домов, где он жил, писатель распорядился даже установить вторую дверь в кабинете, чтобы оградить помещение от шума. Требовалось и обустроить кабинет, установив письменный стол перед окном, и по строгим правилам расположить на столе рукописи, ручки с гусиным пером и чернильницу с синими чернилами между любимыми украшениями – маленькой вазой со свежими цветами, большим ножом для разрезания бумаги, позолоченным листом с фигуркой кролика и двумя бронзовыми статуэтками: одна представляла собой драку двух толстых жаб, другая – джентльмена в окружении щенков.

Рабочие часы Диккенса были определены раз и навсегда. Его старший сын утверждает, что «ни один клерк в Лондоне никогда бы не превзошел отца аккуратностью и методичностью, никакая монотонная, обыденная, простая работа не исполнялась с такой пунктуальностью и деловитостью, как работа его фантазии и воображения».

Диккенс вставал в семь часов утра, завтракал в восемь и к девяти уединялся в своем кабинете. Там он оставался до двух часов с небольшим перерывом на обед в кругу семьи, однако во время трапезы он пребывал в трансе, механически пережевывал и проглатывал пищу и не участвовал в разговорах – спешил вернуться за свой письменный стол. Его дневную норму составляли две тысячи слов, но в порыве вдохновения он мог превзойти ее вдвое. В иные дни ему почти ничего не удавалось написать, но тем не менее он строго придерживался расписания и, поглядывая в окно, выводил на чистом листе каракули, лишь бы как-то провести время.

Ровно в 14.00 Диккенс оставлял кабинет и отправлялся на энергичную трехчасовую прогулку по лондонским улицам или по сельской местности, продолжая на ходу размышлять над своей книгой, «отыскивая образы, на которые я мог бы опереться», как повествует он сам. По возвращении домой, вспоминал его шурин, Диккенс «выглядел словно воплощение энергии, как будто из каких-то неведомых источников прихлынули и наполнили все его тело свежие силы».

Вечер он проводил мирно: в шесть часов ужинал, потом общался с родными или с пришедшими в гости друзьями и в полночь отправлялся спать.

Чарльз Дарвин (1809–1882)

Из Лондона в провинцию Дарвин переехал в 1842 г. не только ради того, чтобы спастись от суеты городской жизни и воспитать детей в более спокойной обстановке. У него к тому времени уже имелась тайна – теория эволюции, которую он за десять предшествовавших переезду лет успел сформулировать для себя, но пока еще не решался представить публике. Он понимал, что сама идея, будто человечество произошло от животных, покажется викторианскому обществу еретической, и не хотел, чтобы его труд был всеми отвержен и навлек на него опалу. Вот почему Дарвин не торопился с публикацией и решил пока что поселиться там, где он мог бы до конца жизни спокойно работать, – в Даун-Хаусе, бывшем доме пастора в изолированной от мира деревушке графства Кент, «на самом краю мира», как писал ученый.

С того момента, как Дарвин поселился в Даун-Хаусе, и до 1859 г., когда он опубликовал наконец трактат «Происхождениие видов», он вел двойную жизнь, скрывая от всех свои идеи об эволюции и естественном отборе и всячески стараясь между тем укрепить свою репутацию в научном мире. Он сделался экспертом по усоногим ракам, написал о них целых четыре монографии и в 1853 г. получил за свои исследования медаль Королевского общества. Он также изучал пчел и цветы и писал книги о коралловых рифах и геологии Южной Америки. Своей теорией Дарвин делился с немногими доверенными лицами, одному коллеге-ученому он сказал, что это похоже на «признание в убийстве».

Здоровье Дарвина в это время ухудшилось, и, хотя он прожил еще долго, он до конца жизни страдал от болей в желудке, сердцебиения, фурункулов, мигреней и прочих тяжелых симптомов, причина которых так и осталась невыясненной. Очевидно, болезнь была вызвана слишком тяжелой работой в лондонский период его жизни, а стресс только усугубил состояние ученого. По этой причине Дарвин жил в Даун-Хаусе размеренной, почти монашеской жизнью, его день строился вокруг нескольких коротких интенсивных периодов умственного труда, которые он отделял друг от друга прогулками, дневным сном, чтением и писанием писем, а также играл по вечерам в триктрак.

Первый и наиболее продуктивный «рабочий период» начинался в восемь часов утра после короткой прогулки и одинокого завтрака. Полтора часа ученый сосредоточенно работал в своем кабинете, прерываясь лишь затем, чтобы наведаться к банке с нюхательным табаком, которую держал на столе в коридоре. Затем Дарвин выходил в гостиную, здоровался со своей женой Эммой и разбирал почту. Он читал письма, затем укладывался на диван, и Эмма читала ему вслух письма, адресованные всей семье. Прочитав все письма, она открывала роман, который супруги осваивали таким же образом: Эмма читала, Чарльз, лежа, слушал.

В 10.30 Дарвин возвращался в свой кабинет и работал до полудня или до начала первого. На том рабочий день заканчивался, и ученый часто с удовлетворением подводил итоги: «Сегодня я хорошо потрудился». Далее следовала большая прогулка в сопровождении любимого фокстерьера Полли. Сначала Дарвин заглядывал в оранжерею, потом совершал раз и навсегда установленное количество кругов по «Песчаной дорожке», ритмично постукивая по гравию своей окованной железом тростью. Далее – семейный обед. Дарвин обычно выпивал за едой небольшое количество вина – вино ему нравилось, но пил он крайне умеренно, ибо страшился пьянства и утверждал, что за всю свою жизнь напился лишь раз, студентом в Кембридже. После обеда он вновь укладывался на диван в гостиной, читал газеты (единственный вид ненаучной литературы, до которого он снисходил настолько, чтобы читать его самому, все остальное ему читали вслух). Далее наступало время писать письма, усевшись у огня в глубокое набитое конским волосом кресло и примостив на подлокотниках доску. Если писем набиралось чересчур много, он не писал их собственноручно, а диктовал, руководствуясь небрежными заметками на оборотах листов своей рукописи или верстки. Дарвин считал обязательным отвечать на каждое полученное им письмо, даже если автор был заведомым глупцом или психопатом. Оставленное без ответа письмо тяжким бременем давило на его совесть и мешало спать по ночам. Этот свой долг он выполнял примерно до трех часов дня, после чего поднимался в свою спальню и укладывался с сигаретой на диван, а Эмма приносила начатый роман и продолжала читать с того места, на котором они остановились. Под ее чтение Дарвин обычно засыпал, а потом огорчался, что пропустил какие-то повороты сюжета.

В 16.00 он спускался и отправлялся на третью за день прогулку – всего на полчаса, а затем возвращался еще на часок поработать в кабинет, привести в порядок то, что осталось незавершенным. В 17.30 – полчаса праздного отдыха в гостиной, затем снова чтение романа и снова наверх, выкурить сигарету. За ужином собиралась вся семья, и Дарвин тоже садился за стол, однако довольствовался чаем с яйцом или маленьким кусочком мяса. Если приходили гости, Дарвин не засиживался за столом, беседуя с мужчинами, как было в обычае для хозяина дома, – полчаса такой беседы утомляли его настолько, что он мог лишиться ночного сна и, соответственно, не справился бы с намеченной на следующий день работой. Мужским разговорам он предпочитал общество дам в гостиной и игру в триктрак (когда гостей не было, он играл с Эммой). Его сын Фрэнсис отмечал, что отец «чрезвычайно оживлялся за игрой, горько оплакивал свой проигрыш и преувеличенно возмущался удачами моей матери».

За двумя партиями в триктрак следовало чтение научной литературы, а перед сном Дарвин любил полежать на диване и послушать, как Эмма играет на пианино. Около десяти часов вечера Дарвин покидал гостиную и через полчаса был уже в постели, хотя из-за бессонницы он мог пролежать еще много часов с открытыми глазами, размышляя над какой-либо научной загадкой, которую не сумел разрешить в течение дня.

Так строились его дни на протяжении 40 лет лишь с редкими и немногими исключениями. Он выезжал вместе с родными на летние каникулы, иногда посещал родственников, но всегда стремился поскорее вернуться домой, а на публике не желал появляться ни в коем случае. И все же, несмотря на такую уединенную жизнь и постоянные болезни, Дарвин любил эту жизнь в Даун-Хаусе в окружении близких. У них с Эммой родилось десять детей.

Любил он и свою работу, хотя она отнимала у него силы и, казалось, загоняла его в могилу. Фрэнсис Дарвин вспоминает, что медлительные, осторожные, как у больного, движения отца вдруг преображались, когда ученый принимался за эксперимент: каждый жест его был скор и точен, в нем ощущался «сдержанный энтузиазм. Он работал с удовольствием, никакого принуждения в его манере не чувствовалось».

Герман Мелвилл (1819–1891)

Письменных упоминаний о повседневной жизни Мелвилла сохранилось немного. Самое полный рассказ о его распорядке дня встречается в письме, которое Мелвилл написал в декабре 1850-го вскоре после того, как его семья переехала в Эрроухед на ферму площадью 60 гектаров в Беркширском округе Массачусетса. Там 31-летний писатель растил кукурузу, турнепс, картофель и тыквы – ему нравились полевые работы, дававшие телу и душе роздых после шести-восьми часов труда за письменным столом. Мелвилл писал другу:

«Я встаю примерно в восемь и иду в конюшню поздороваться с моим жеребцом и покормить его. (Жаль, что приходится угощать его холодным завтраком, но делать нечего.) Затем я навещаю корову, срезаю для нее пару тыкв и любуюсь тем, как она жует, – такое отрадное зрелище смотреть, как двигает челюстями корова, она проделывает это с такой кротостью, даже святостью. Покончив с собственным завтраком, я перехожу в кабинет, зажигаю огонь и раскладываю рукописи на столе. Быстро просматриваю страницы и жадно набрасываюсь на работу. В 14.30 я слышу заранее обговоренный стук в мою дверь, стук (как я и просил) продолжается до тех пор, пока я не открою дверь. Это помогает мне оторваться от работы, как бы я ни был ею поглощен… Вечера я провожу у себя в комнате в подобном трансу состоянии, читать я не могу, лишь перелистываю порой страницы какой-нибудь книги с крупным шрифтом».

К тому времени он уже несколько месяцев как начал «Моби Дика». Эрроухед оказался наилучшим местом для написания саги о белом ките.

«Здесь, на природе, когда поля покрыты снегом, у меня появляется ощущение, будто я нахожусь посреди океана, – писал он. – По утрам я встаю и выглядываю из окна, как будто из иллюминатора корабля, плывущего в Атлантике. Моя комната – каюта корабля, и по ночам, когда я просыпаюсь и слышу завывания ветра, я готов вообразить, что дом идет под всеми парусами и надо поскорее подняться на крышу и зарифить печную трубу».

Натаниель Готорн (1804–1864)

[116]

Закончив в 1825 г. Боудин-колледж[117], Готорн вернулся в Салем, штат Массачусетс, и там выбрал путь суровой литературной самодисциплины. Большую часть дня он проводил взаперти в своей комнате, много читал и писал, при этом много из написанного выбрасывал. Период с 1825 по 1837 г., когда Готорн опубликовал наконец сборник коротких рассказов, часто именуют его «одинокими годами». Критик Малкольм Каули подробно описывал привычки Готорна той поры:

«По мере того как шли годы, установился порядок, почти не менявшийся в течение осени и зимы. По утрам Готорн читал или писал, пока не наступало время полуденной трапезы, а после обеда читал, писал, мечтал или просто наблюдал за тем, как солнечный луч проникает в щель между ставнями и медленно движется через комнату к противоположной стене. На закате он отправлялся на долгую прогулку и возвращался в темноте, чтобы съесть миску жидкого шоколада с хлебными крошками, а затем обсудить книги с двумя обожавшими его сестрами, Элизабет и Луизой. Обе уже мечены были уделом старых дев; то была единственная их беседа за день…

Летом жизнь Готорна была более разнообразной: рано утром он отправлялся поплавать между камней и часто весь день бродил в одиночестве по берегу, столь праздный, что ему в забаву было постоять на скале, бросая камешки в собственную тень. Однажды он остановился на длинном посту к северу от Салема, где с проезжих взималась плата, и с утра до вечера наблюдал вереницу путешественников. Церковь он не посещал никогда, однако любил в воскресное утро прятаться за занавеской, оставив окно открытым, и следить, как собираются прихожане».

После того как в 1842 г. писатель женился, ему, разумеется, пришлось вести уже не такую эгоцентричную жизнь, хотя, когда он принимался писать (он утверждал, что летнее тепло мешает его творчеству, писать он мог только осенью и зимой), ему все равно требовалось несколько часов уединения ежедневно. В Конкорде, где Готорны осели после свадьбы, он запирался в кабинете примерно до полудня или чуть дольше.

«Я честно предаюсь каждое утро уединению (в значительной степени против собственного желания), – писал он своему издателю, – и остаюсь в заключении до обеда или примерно так». За обедом, около двух часов дня, Готорн встречался с супругой. Час спустя он устремлялся в деревню, наведывался на почту и в библиотеку. На закате он возвращался домой, и жена присоединялась к нему, чтобы недолго прогуляться вдоль берега. Затем они пили чай, и Готорн час или два читал жене вслух.

Лев Толстой (1828–1910)

«Надо непременно каждый день писать не столько для успеха работы, сколько для того, чтобы не выходить из колеи»[118].

Так пишет Толстой в одной из редких дневниковых записей середины 1860-х гг., когда он был погружен в работу над «Войной и миром». Хотя эта «колея» не описана в дневнике, его старший сын Сергей впоследствии воспроизвел примерный распорядок дня в Ясной Поляне, родовом имении под Тулой.

«Распределение дня в продолжение нашей жизни в Ясной Поляне до 1881 г. было довольно правильно и мало изменялось с сентября по май, то есть в те месяцы, когда отец писал и когда мы, его дети, учились. Летом время распределялось иначе – более разнообразно.

В учебные месяцы мы – дети и педагоги – вставали между восемью и девятью часами и шли пить кофе наверх в залу. После девяти отец в халате, еще неодетый и неумытый, с скомканной бородой, проходил из спальни вниз, в комнату под залой. Внизу он умывался и одевался. Если мы встречали его по пути, он нехотя и торопливо здоровался; мы говорили: “Папа не в духе, пока не умоется”. Затем он приходил в залу пить кофе. При этом он обыкновенно съедал два яйца всмятку, выпустив их в стакан.

После этого он до обеда, то есть до пяти часов, ничего не ел. Позднее, начиная с конца 1880-х гг., он стал вторично завтракать в два или три часа.

Утром за кофе отец был малоразговорчив и скоро уходил в свой кабинет, взяв с собой стакан чаю. С этого момента мы его почти не видели до обеда».

По воспоминаниям Сергея, Толстой работал в полном одиночестве, никому не дозволялось входить в его кабинет и даже двери в соседние комнаты запирались, чтобы обезопасить Льва Николаевича от вторжения. Воспоминания сестры Сергея Татьяны расходятся с этим утверждением: в кабинет писателя допускалась его жена. Татьяна знала, что мать тихо сидит с шитьем на диване, пока отец пишет.

Перед обедом Толстой отправлялся на прогулку или катался верхом, при этом он обычно инспектировал работы в своем имении. Затем он уже в более общительном настроении присоединялся к семье. Сергей пишет:

«В пять часов дня мы обедали. К этому времени отец приходил домой, нередко опаздывая. За обедом он бывал оживлен и рассказывал свои дневные впечатления.

Вечером, после обеда, он большею частью читал, раскладывал пасьянс или, если были гости, разговаривал с ними; а иногда он занимался с нами, читал нам вслух или давал уроки. В это время дня доступ к нему был свободен; он даже не всегда закрывал двери в свой кабинет.

Около десяти часов вечера опять все жители Ясной Поляны были в сборе, приходили пить чай в залу. В это время, как и за обедом, отец, когда был в хорошем настроении и здоров, оживленно рассказывал, особенно когда бывали гости. Перед сном он обыкновенно опять читал; одно время он вечером каждый день играл на фортепиано.

Спать он ложился около часа ночи».

Петр Чайковский (1840–1893)

В 1885 г. Чайковский снимал дачу в Майданове, в небольшой деревне под Клином, примерно в 100 километрах от Москвы. После многих лет блужданий по России и Европе 45-летний композитор испытывал величайшее облегчение от того, что его жизнь наконец-то устроилась.

«Я чрезвычайно доволен своим домиком, своим одиночеством и свободой и беспрестанно благодарю Бога, ниспославшего мне наконец то, чего я так давно жаждал», – писал он своей покровительнице Надежде фон Мекк[119].

Остаток своей жизни он проведет в Клину или под Клином.

Вскоре после приезда Чайковский установил расписание, которому неуклонно следовал, когда находился дома. Он просыпался рано, до восьми утра, и отводил себе час на чаепитие, курение и чтение – сперва из Библии, а затем из какой-нибудь другой книги, которая тоже была для него, по словам брата Модеста, «не только развлечение, но и труд»: он выбирал, к примеру, английскую книгу или же философское сочинение Спинозы, Шопенгауэра. Затем он выходил на первую прогулку, не более чем на три четверти часа.

В 9.30 Чайковский садился за работу, но приняться за сочинение музыки он позволял себе лишь после того, как управится с нелюбимыми делами, вычиткой корректуры или личной корреспонденцией. «Петр Ильич всегда, прежде чем приступить к приятному делу, спешил отделаться от неприятного», – комментирует Модест.

Ровно в полдень он прерывался на обед, которым наслаждался вполне – Петр Ильич не был переборчив в еде и хвалил всякое блюдо, зачастую просил также передать комплименты повару. После еды он в любую погоду отправлялся на прогулку. Брат поясняет: «Где-то когда-то он вычитал, что человеку необходимы для здоровья два часа ходьбы, и соблюдал это правило с педантичностью и суеверием, будто если пяти минут недохватит, то он заболеет, произойдут какие-то невероятные несчастья».

Суеверия Чайковского отчасти были оправданы – во время прогулок в нем зарождались идеи будущих произведений, и он нередко останавливался и делал записи, которые потом проверял и развивал за пианино. В письме Надежде фон Мекк Чайковский позволяет заглянуть в свою творческую лабораторию:

«Обыкновенно вдруг самым неожиданным образом является зерно будущего произведения. Если почва благоприятная, то есть если есть расположение к работе, – зерно это с непостижимою силою и быстротою пускает корни, показывается из земли, пускает стебелек, листья, сучья и наконец цветы. Я не могу иначе определить творческий процесс, как посредством этого уподобления. Вся трудность состоит в том, чтоб явилось зерно и чтоб оно попало в благоприятные условия. Все остальное делается само собой. Напрасно я бы старался выразить вам словами все неизмеримое блаженство того чувства, которое охватывает меня, когда явилась новая мысль и когда она начинает разрастаться в определенные формы. Забываешь все, делаешься точно сумасшедший, все внутри трепещет и бьется, едва успеваешь начинать эскизы, одна мысль погоняет другую».

После прогулки Чайковский пил чай и в течение часа читал газету или журналы по истории, затем в 17.00 он снова отправлялся на двухчасовую прогулку. Ужинали в 20.00. После ужина, если собирались гости, Петр Ильич охотно играл в карты, в одиночестве же он читал, раскладывал пасьянс, по словам брата, всегда немного скучал.

Марк Твен (1835–1910)

В 1870-е и 1880-е Твен с семьей проводили лето на ферме Куэрри в штате Нью-Йорк, примерно в 350 километрах к западу от своего дома в Хартфорде, Коннектикут. Лето оказалось наиболее продуктивной порой для писателя, особенно с 1874 г., когда владельцы фермы построили ему отдельную беседку-кабинет. В то лето Твен приступил к «Приключениям Тома Сойера». Распорядок дня у него был простой: утром, основательно подкрепившись, он уходил в кабинет и работал там до обеда, то есть до 17.00. Поскольку он пропускал второй завтрак, а его близким не разрешалось даже приближаться к кабинету (если он неотложно им требовался, они трубили в горн), писатель мог непрерывно работать много часов подряд.

«В жаркие дни, – писал он другу, – я распахиваю окна кабинета, прижимаю листы бумаги кирпичами и тружусь на сквозняке, одетый в тот самый тонкий лен, из которого обычно шьют рубахи».

После обеда Твен читал всей семье то, что успевал написать за день. Ему нравилось иметь слушателей, и эти ежевечерние чтения почти всегда имели успех. По воскресеньям Твен воздерживался от работы, чтобы отдохнуть с женой и детьми, почитать и помечтать где-нибудь в тенистом уголке на ферме. И за работой, и на отдыхе он непрерывно курил сигары. Один из его ближайших друзей, Уильям Дин Хоуэлл[120], рассказывал, что после визитов Твена «приходилось проветривать весь дом, потому что он курил без передышки с завтрака и до ночи». Хоуэлл также пишет об одолевавшей Твена бессоннице:

«В те дни его мучила бессонница или, скорее, невозможность вовремя заснуть, и он разрабатывал всякие методы, чтобы приманить к себе сон. Сперва это было шампанское перед укладыванием в постель, и мы обеспечивали его этим напитком, но затем он вернулся из Бостона с четырьмя бутылками светлого пива под мышкой и отныне утверждал, что сон нагнать способно только светлое пиво, – мы сделали соответствующие запасы. Еще позже, когда я навестил его в Хартфорде, выяснилось, что единственное гарантированное снотворное – скотч, и у нас в буфете появилась бутылка шотландского виски. Когда же я в очередной раз спросил, принимает ли он по-прежнему скотч перед отходом ко сну, он ответил, что не принимает больше ничего. Одно время он укладывался на полу в ванной и там дожидался дремоты, а затем однажды ночью улегся ровно в десять в постель и тут же без всяких вспомогательных средств заснул. С тех пор он с неизменным успехом следовал этой методе. Разумеется, все это его развлекало, Любые жизненные события, печальные и веселые, по большей части развлекали его, даже если причиняли досаду и беспокойство».

Александр Грэм Белл (1847–1922)

[121]

В молодости Белл работал сутками напролет, оставляя себе лишь три-четыре часа ночного сна, но после того, как изобретатель вступил в брак и его жена забеременела, ей удалось уговорить мужа несколько смягчить распорядок дня. Мейбл заставляла его каждое утро подниматься к завтраку в 8.30 («тяжкая это работа, и стоит мне порой горьких слез», признавалась она в письме), и по ее настоянию Белл высвободил несколько часов для семейного досуга после ужина. Ужинали они в семь вечера, а в десять Мейбл разрешала мужу вернуться в кабинет.

Приспособившись к этой рутине, Белл убедился, что новое, ориентированное на интересы семьи расписание вполне его устраивает, однако он не мог придерживаться его постоянно. Когда его захватывала новая идея, Александр умолял жену освободить его от семейных обязанностей. В такие периоды он был способен работать по 22 часа подряд, не прерываясь на сон. Мейбл занесла в дневник слова Белла: «У меня бывают периоды беспокойства, когда в разуме теснятся идеи, они рвутся с кончиков пальцев на бумагу, я страшно возбужден и не могу остановиться ни ради кого».

Постепенно Мейбл смирилась с такой одержимостью, хотя некоторое сожаление по этому поводу испытывала. В 1888 г. она писала мужу: «Хотела бы я знать, думаешь ли ты обо мне в разгар работы, которой я так горжусь, но к которой в то же время так ревную, ибо она украла у меня часть сердца моего мужа, ведь там, где его интересы и его мысли, там и его сердце».

Винсент Ван Гог (1853–1890)

«Уже в семь утра я сидел перед мольбертом», – отчитывается Ван Гон брату Тео в сентябре 1888 г. Он просидел до шести часов вечера, не отрываясь для еды или отдыха, и, написав письмо брату, собирался вновь вернуться к работе, закончить одну картину и перейти к следующей. Это было типично: в приступе творческого вдохновения Винсент Ван Гон рисовал безостановочно, «в слепом неистовстве», забывая об отдыхе и пище. Когда спустя несколько месяцев его друг и сотоварищ Гоген поселился вместе с ним, привычки Ван Гога не претерпели изменений. Он писал Тео: «Дни наши заполнены работой, вечной работой; вечером мы бываем так измучены, что отправляемся в кафе и затем пораньше ложимся спать. Вот вся наша жизнь».

Ньюэлл Конверс Уайет (1882–1945)

Американский художник-иллюстратор[122] всегда просыпался ровно в пять часов утра и до 6.30 колол дрова. Затем после завтрака – яйца, блинчики, кофе и грейпфрут – он забирался на холм, где стояла его мастерская. Пока завтрак переваривался, он писал письма и зачастую тут же отправлял их, подъехав на деревенскую почту в своем автомобиле-универсале. На обратном пути он навещал ученика, иногда тут же брал в руки кисточку и показывал, «как надо».

Вернувшись в студию, Уайет надевал халат, совал в зубы трубку, на большой палец левой руки насаживал огромных размеров палитру и принимался за работу, расхаживая взад-вперед перед мольбертом и нанося быстрые удары кистью. Работал он быстро и порой за несколько часов полностью заканчивал картину. Если же работа не ладилась, Уайет скотчем прикреплял к своим очкам картонные «шоры», закрывая вид из большого северного окна студии, чтобы полностью сосредоточиться на картине. Выходя в час дня к завтраку, он нередко забывал снять этот самодельный козырек и таким образом предупреждал все семейство: работа не ладится и настроение скверное.

Но обычно Уайет чувствовал себя счастливым, когда работал, и во второй половине дня разрешал детям приходить в студию – они играли, а он тем временем молча продолжал рисовать. Он не любил искусственного освещения и потому дорожил дневными часами, хотя и огорчался, когда в сумраке приходилось останавливаться – он бы предпочел, чтобы ночи не было и сразу наступил следующий день.

«Самая трудная работа – не работать!» – восклицал он.

Джорджия О’Кифф (1887–1986)

[123]

«Я люблю просыпаться на рассвете, – рассказывала Джорджия О’Кифф в 1966 г. журналисту. – Собаки заговаривают со мной, я развожу огонь, обычно грею немного чаю, сажусь в постели и смотрю, как восходит солнце. Раннее утро – лучшее время дня, вокруг нет людей. Такая вот я добрая, предпочитаю мир без людей».

С 1949 г. и до конца жизни художница жила в пустыне в штате Нью-Мексико, где нетрудно было найти столь желанное уединение. По утрам она отправлялась на получасовую прогулку, высматривая на своем участке гремучих змей, которых она убивала тростью и хранила кольца с их хвостов в ящике, чтобы показывать гостям. К семи утра кухарка готовила завтрак, типичную местную пищу: острый чили с чесночным маслом, яйца всмятку или глазунью, хлеб с повидлом, нарезанные ломтиками фрукты и кофе или чай. Когда Джорджия была в настроении рисовать, она запиралась в студии до конца дня, прерываясь лишь в полдень на обед, если же ей не хотелось работать, она занималась домом и садом, отвечала на письма и принимала гостей. Сама она предпочитала дни, когда ей работалось.

«В другие дни, – говорила она, – торопишься выполнить все то, что, как тебе кажется, нужно для поддержания жизни. Сажаешь что-то в саду, следишь, как ремонтируют крышу, отвозишь собаку к ветеринару, проводишь день с друзьями… Эти занятия могут даже доставлять удовольствие… Но всякий раз торопишься с некоторым раздражением закончить их, чтобы вновь вернуться к живописи, потому что это – главное, и все остальное делаешь только ради этого… Творчество – будто нить, на которую нанизан смысл всего остального, из чего состоит жизнь».

Ужинала она в 16.30 и больше уже не ела. Она специально ела так рано, чтобы оставалось время для вечерней поездки по столь любимым ею местам. «Когда я думаю о смерти, – сказала она как-то раз, – то жалею только о том, что больше не увижу эту прекрасную страну».

Сергей Рахманинов (1873–1943)

«Некоторые пианисты называют себя рабами инструмента, – сказал Рахманинов в интервью 1933 г. – Если я его раб, то могу сказать одно: хозяин у меня очень добрый».

Для поддержания формы композитору требовалось всего два часа упражнений ежедневно. Другое дело – сочинение музыки. Тут Рахманинову требовалось как можно больше ничем не прерываемого досуга. В 1907 г. он писал другу: «Сегодня я работал только с девяти утра до 12.30. Затем обед, а теперь вместо работы я пишу тебе. У меня имеется один свободный час, а затем час прогулки. Потом два часа упражнений, и я ложусь спать вместе с курами. Выходит всего четыре часа в день на сочинение музыки. Слишком мало!»

Владимир Набоков (1899–1977)

Родившийся в России писатель славился своими причудами в работе. Так, с 1950 г. он делал первые наброски карандашом на разграфленных учетных карточках, собирая их в длинных каталожных ящиках. Набоков утверждал, что роман складывается у него в голове целиком, в готовой форме, еще до того, как он приступал к работе. Этот метод позволял ему записывать кусочки текста без всякой последовательности, в том порядке, в каком они приходили ему в голову, а затем, тасуя свои записи, он мог быстро сложить целые страницы, главы и даже части книги. Коробка с карточками служила также переносным письменным столом: первый вариант «Лолиты» писатель начал во время путешествия по Америке и работал по ночам на заднем сиденье припаркованного автомобиля – по его словам, то было единственное место, где не было ни шума, ни рукописей. И только после нескольких месяцев такой работы он отдавал наконец карточки жене, чтобы она подготовила напечатанный текст, а затем несколько раз основательно перерабатывал этот материал.

В молодости Набоков предпочитал писать в постели, прикуривая одну сигарету от другой, но когда стал старше и бросил курить, привычки изменились. В интервью 1964-го он поведал: «Обычно мой день начинается за чудесной старомодной конторкой в моем кабинете. Потом, когда сила притяжения начинает пощипывать икры, я сажусь в удобное кресло за обыкновенный письменный стол, и, наконец, когда тяжесть ползет вверх по позвоночнику, я ложусь на диван в углу моего маленького кабинета»[124].

В эту пору они с женой занимали шестикомнатные апартаменты на верхнем этаже Palace Hotel в Монтре (Швейцария) с видом на Женевское озеро. В том же интервью Набоков рассказывал:

«Зимой я встаю около семи: мой будильник – альпийская красноногая галка, большая черная птица с блестящими перьями и крупным желтым клювом, которая навещает мой балкон и весьма мелодично клекочет. Некоторое время лежу в постели, обдумываю и планирую день. Около восьми – бритье, завтрак, медитация в тронной позе, ванна – в таком вот порядке. Потом до обеда я работаю у себя в кабинете, делая перерыв для короткой прогулки с женой вдоль озера. В то или иное время почти все знаменитые русские писатели XIX в. бродили здесь: Жуковский, Гоголь, Достоевский, Толстой, который ухаживал за гостиничными служанками не без ущерба для здоровья, и множество русских поэтов. Впрочем, то же самое можно сказать о Ницце или Риме. Второй завтрак у нас около часа, и в 13.30 я вновь сижу за столом и непрерывно работаю до 18.30. Потом прогулка к киоску за английскими газетами и в семь обед. Никакой работы после обеда. Ложусь около девяти. Читаю до половины двенадцатого, а потом ворочаюсь от бессонницы до часу ночи».

«У меня обычные привычки, я неприхотлив в еде, я ни за что не променяю мою любимую яичницу с ветчиной на меню, в котором тьма опечаток»[125], – сказал он в другом интервью.

«Из иных острых удовольствий назову телетрансляцию футбольного матча, порой бокал вина или треугольный глоток баночного пива, солнечные ванны на лужайке, а также сочинение шахматных задач»[126].

И, разумеется, писатель получал удовольствие от охоты на своих любимых бабочек, чем и занимался летом на склонах Альп, иной раз пробегая за день 25 километров, из-за чего, как он угрюмо признавался, спал еще хуже, чем зимой.

Бальтюс (1908–2001)

Этот таинственный художник опубликовал первую книгу в возрасте 12 лет – 40 иллюстраций к истории кота, написанной Райнером Рильке, любовником его матери. С этого момента и до 80 с лишним лет он рисовал ежедневно. Самозваный граф Бальтюс Клоссовски де Рола поселился в величественном шале в Швейцарских Альпах и жил как истинный аристократ в окружении супруги, слуг и кошек.

Позавтракав в 9.30 и просмотрев почту, Бальтюс присматривался к утреннему освещению. «Это единственный способ понять, стоит ли браться за кисть, удастся ли нынче погрузиться в таинство художества», – пояснял он. Поздним утром, а иногда и после обеда Бальтюс направлялся в свою студию на окраину соседней деревушки. В старости он опирался на трость, а в последние годы жизни его жена Сэцуко возила художника в инвалидном кресле. Работа неизменно начиналась с молитвы, затем следовало несколько часов медитации перед холстом. Иногда к этому и сводился весь рабочий день – ни одного мазка не ложилось на полотно. Еще одна необходимая часть ритуала – курение:

«Я всегда курил за работой. Об этой привычке напоминают мне фотографии, сделанные в ранней молодости. Я интуитивно понимал, что курение углубляет сосредоточенность, позволяет мне полностью погрузиться в холст. Теперь, когда мой организм ослабел, я курю меньше, однако ни за что бы не отказался от изысканных мгновений созерцания с сигаретой в зубах до того, как вновь приступить к рисованию. И другие счастливые моменты – курение после еды и после чая. Графиня всегда оставляет сигареты на маленьком столике возле большого стола, за которым мы едим. Именно это, полагаю, Бодлер именовал “мгновениями счастья”».

В 16.30 или в 17.00 Бальтюс возвращался в свое шале, и наступала пора торжественного чаепития с фруктовым тортом, шоколадными пирожными и различными повидлами. После ужина в 20.00 супруги устраивались в библиотеке перед большим телеэкраном посмотреть кино. Бальтюс питал слабость к боевикам, вестернам и операм.

Ле Корбюзье (1887–1965)

Швейцарский архитектор Шарль-Эдуар Жаннере, превратившийся в начале 1920-х в Ле Корбюзье, на всем протяжении своей профессиональной жизни сохранял постоянный, хотя не такой уж трудный распорядок дня. Проснувшись в шесть утра, он в течение 45 минут занимался ритмической гимнастикой, затем подавал своей жене Ивонне кофе, и в восемь утра супруги вместе садились завтракать, после чего Корбюзье все утро чертил, рисовал и проектировал. Утро было наиболее насыщенной частью его дня. Он тратил много времени на рисунки, не имевшие непосредственного отношения к архитектуре, но, хотя не показывал их никому, кроме жены, был уверен, что своим успехом обязан этим утрам, когда мог сосредоточиться на искусстве.

В офисе Ле Корбюзье надолго не задерживался. Он приезжал в студию на метро или на такси ровно в два часа дня и усаживал своих помощников за разработку идей, которые пришли ему в голову за утро. К 17.30 он обычно возвращался домой, хотя иногда, увлекшись, терял ощущение времени. Коллега вспоминает:

«Многое можно было понять в характере Ле Корбюзье по тому, как он покидал офис. Если работа шла хорошо, если ему нравились его собственные наброски и он был уверен в своих планах, то он забывал о времени и опаздывал домой к ужину. Однако если все не складывалось, если он терял уверенность в своих идеях и ему не нравились наброски, то Корбюзье начинал дергаться, играть с часами на своем запястье – смешные такие маленькие часы, не по его здоровенной лапе – и в итоге мрачно заявлял: “C’est difficile, l’architecture”[127], швырял прямо на чертеж карандаш или обломок угля и выскальзывал из офиса, видимо, пристыженный тем, что оставляет проект и нас в тупике».

Бакминстер Фуллер (1895–1983)

Американский архитектор и изобретатель (сам себя он именовал «всеохватывающим и устремленным в будущее исследователем дизайна») наряду с другими объектами изучения подвергал исследованию и самого себя (другое его самоназвание – «морская свинка Б»). Он ставил под вопрос общепринятый образ жизни и привычный транспорт, проповедуя геодезический купол и создав, в числе прочих своих футуристических проектов, прототип трехколесного аэродинамического автомобиля Dymaxion. Фуллер подвергал сомнению также и привычные схемы поведения. В начале 1930-х Бакки (так звали его почти все) пришло в голову, что природный цикл сна стал неудобен для современного ритма жизни. Если он сумеет приучить себя к меньшим дозам сна, решил изобретатель, останется больше времени для работы. Его биограф Дж. Болдуин описывал результаты эксперимента по «высокочастотному сну»:

«Ряд экспериментов в 1932 и 1933 гг. убедили Фуллера, что, когда он чувствует себя усталым или сонным, это означает, что разум и тело уже отдали слишком много сил и нуждаются в отдыхе и восстановлении. Он решил осознанно погружаться в сон до наступления этого момента. Если он поспит до того, как наступит истощение, не понадобится «ремонт» и период восстановления. Сон будет только отдыхом, и в таком случае достаточно будет поспать недолго. Если придерживаться определенной рутины, он не будет знать усталости. Перепробовав множество схем, Бакки в итоге нашел подходящее лично для него расписание. После шести часов работы он дремал по полчаса; если он получал сигнал, как он выражался, “нарушения фиксации или интереса”, отдых наступал раньше. Это работало (для него). Могу засвидетельствовать, что молодые коллеги и ученики не могли за ним угнаться, он словно бы никогда не уставал, мог читать лекции по десять часов подряд и даже дольше. Он все время что-то писал, набрасывал, читал, строил модели или к чему-то готовился. Способность работать в таком ритме не убывала вплоть до тех пор, пока он не перевалил далеко за 70 лет».

Болдуин отмечает, что Фуллер «пугал наблюдателей, погружаясь в сон за считаные мгновения, как будто нажимал на кнопку выключателя у себя в голове. Это происходило так быстро, что больше походило на какой-то припадок».

И все же, несмотря на все выгоды «высокочастотного сна», Фуллер отказался от него, поскольку супруга жаловалась на невозможность сосуществовать с мужем, спящим и неспящим по особому графику, и он вернулся к более «человеческому» режиму, хотя и сохранил привычку по мере надобности задремывать днем.

Пол Эрдеш (1913–1996)

Эрдеш был одним из самых блистательных и успешных математиков ХХ в. Он также, как убедительно доказывает Пол Хоффман в биографии «Человек, который любил только числа», был эксцентриком, чем-то вроде «монаха от математики»: хранил вещи в чемодане, ходил в лохмотьях, раздавал почти весь свой заработок, оставляя себе лишь на самое скудное существование. Закоренелый холостяк, до смешного (а может, и до патологии) привязанный к мамочке, он не умел не то что готовить – вскипятить чайник. Зато работал исступленно, по 19 часов изо дня в день. Ему хватало трех-четырех часов для сна.

Эрдеш любил работать в интенсивном, краткосрочном сотрудничестве с другими математиками, он несся на другой край света в поисках нового таланта и поселялся в доме очередного сотрудника на то время, что они вместе решали задачу. Один из коллег, удостоенных его визитов, вспоминал в 1970-х:

«Спал он не более трех часов. Спозаранку вставал и писал письма, письма математикам. Спал он на первом этаже. В первый раз, когда он жил у нас, часы были установлены неправильно, они показывали 7.00 в 4.30 утра. Пол вообразил, что всем пора вставать и приниматься за работу, так что он включил телевизор на полную мощь. Позднее, лучше меня узнав, он ограничивался тем, что поутру стучал мне в дверь спальни: “Ральф, ты там живой?”

Темп он держал просто убийственный. Его бы воля, мы бы не прерывались с восьми утра до половины второго ночи. Нет, поесть он разрешал, но и за едой мы говорили о математике и писали формулы на салфетках. После недели, от силы двух, такого визита я валился с ног».

Своей необычайной выносливостью Эрдеш был обязан амфетаминам – он принимал ежедневно от 10 до 20 миллиграмм бензедрина или риталина. Боясь, что эта привычка засосет Эрдеша, один друг предложил ему пари: сумеет ли тот месяц обходиться без стимуляторов. Эрдеш принял условия, тут же бросил амфетамины и ровно через 30 дней явился за выигрышем, однако сказал: «Ты убедился, что я не наркоман, но так я работать не могу. Просыпаюсь утром и таращусь на пустой лист бумаги. Никаких идей, словно я стал самым обычным человеком. Из-за тебя развитие математики остановилось на целый месяц!»

Сразу же после этого разговора Эрдеш вернулся к амфетаминам, таблеткам кофеина и крепкому эспрессо. «Математик – машина, превращающая кофе в теоремы», – говаривал он.

Энди Уорхол (1928–1987)

Каждое утро с 1976 г. и до своей смерти в 1987-м Уорхол звонил своему давнему другу и соавтору Пэт Хэккет и отчитывался обо всех событиях за прошедшие сутки: кого видел, сколько денег потратил, какие сплетни слышал, у кого побывал в гостях. Дневник, который Уорхол поначалу вел, чтобы держать под контролем все доходы и расходы, и который стал разрастаться, поскольку к еженедельным счетам в нем были добавлены отпечатанные на машинки записи, – этот дневник представляет собой внутренний портрет художника, который вообще-то мало был склонен к откровенности. В предисловии к дневникам Энди Уорхола, которые Хэккет опубликовала с сокращениями в 1989-м, она описывает повседневную рутину Уорхола в 1970-е и 1980-е гг.:

«Будничная “рутина” была для Энди столь драгоценна, что он отклонялся от нее лишь в силу необходимости. Выдав мне по телефону свой “устный дневник”, он еще несколько раз говорил по телефону, принимал душ, одевался, спускался на лифте с третьего этажа своего дома в подвальную кухню, прихватив с собой двух обожаемых такс Арчи и Амоса, и завтракал вместе со своими домработницами-филиппинками, сестрами Ниной и Авророй Бугарин. Затем он совал под мышку несколько экземпляров InterView[128] и отправлялся на несколько часов по магазинам вдоль Мэдисон-авеню, заглядывал в аукционные дома, обходил квартал ювелиров в районе 47-й улицы и антикварные лавки Гринвич-виллидж. Он показывал владельцам журнал в надежде заполучить рекламу, раздавал номера поклонникам, которые останавливали его на улице, – ему нравилась возможность дать что-то людям, которые так расположены к нему.

До офиса он добирался между часом и тремя, в зависимости от того, планировался ли деловой обед или нет. Явившись, тут же доставал из кармана или из башмака мелочь и посылал кого-нибудь из младших в кондитерскую за углом купить сластей. За стаканом морковного сока или чашкой чая просматривал записную книжку, проверяя, какие мероприятия назначены на день и на вечер и кому надо позвонить. В это время он сам принимал входящие звонки и просматривал гору ежедневно поступающей почты, решая, какие письма, приглашения, подарки и журналы можно сложить в “капсулу времени”, как называли сотни коричневых картонных коробок размерами 25 × 45 × 35 сантиметров – их, наполнив, опечатывали, проставляли дату и уносили в хранилище, а на место заполненной коробки тут же подставляли пустую. Разве что одну сотую всех вещей, которые ему присылали, он оставлял себе или отдавал кому-нибудь. Все остальное отправлялось в коробку. Тем не менее, поскольку Энди интересовался всем подряд, эти вещи он тоже считал “интересными”… В центральном холле он задерживался на час или два, беседуя с сотрудниками обо всем на свете – об их романах, диетах и кто где провел вечер. Затем он перебирался на подоконник с солнечной стороны, где у него под рукой находились телефоны и газеты, пролистывал журналы и отвечал на звонки, обсуждал дела с Фредом и Винсентом [Фред Хьюз и Винсент Фремонт – личный менеджер и главный менеджер офиса]. Наконец он перемещался в свою мастерскую в дальней части верхнего этажа возле грузового лифта и там рисовал, вырезал, перекладывал и комбинировал созданные образы вплоть до конца рабочего дня. Затем он усаживался с Винсентом и разбирал счета, болтал по телефону с друзьями, прикидывая маршрут на вечер. Между 18.00 и 19.00, дождавшись, чтобы схлынул основной поток часа пик, он шел на Парк-авеню и там брал такси до дома. Дома он задерживался на несколько минут, “полируясь”, как он это называл: умывался, поправлял фирменную серебряную прядь и иногда – подчеркиваю, иногда – переодевался, но только в честь действительно “важного” вечера. Затем он проверял, вставлена ли в его камеру пленка. (С середины 1960-х до середины 1970-х Энди непрерывно записывал все разговоры, но ближе к концу 1970-х ему это надоело, и он записывал, лишь если видел в этом какой-то смысл, то есть предполагал, что реплики могут быть использованы в пьесе или киносценарии.) И вот он покидает дом – порой за вечер он успевал побывать на нескольких вечеринках, в другой раз ограничивался посещением кинотеатра и ужином. Но до сколь бы позднего часа он ни задержался, на следующее утро спозаранку я уже выслушивала очередной “выпуск дневника”».

Эдуард Эбби (1927–1989)

«Когда я пишу книгу, я с утра собираю себе сухой паек и прячусь на четыре-пять часов в хижине возле балки, – писал в 1981 г. американский эколог[129] и эссеист в ответ на вопрос поклонников о его манере работать. – Между книгами я беру отпуск на несколько месяцев, и тогда главным моим грехом становится меланхолическое безделье, пока я не вернусь к работе. Жить с писателем нелегко: если он не работает, он несчастен, когда работает – одержим. Во всяком случае так происходит со мной».

С утра Эбби «разогревался», куря сделанную из кукурузного початка трубку и отвечая на пару писем. Усесться за работу ему было непросто. «Ненавижу обязательства, сроки, работать под гнетом, – писал он своему редактору. – Хотя, с другой стороны, люблю получать деньги авансом и только под давлением и могу работать».

Виктор Притчетт (1900–1997)

Виктор «был серьезным и вдохновенным художником, – пишет Джереми Треглоун в опубликованной в 2004 г. биографии Притчетта, – но в первую очередь он был профессиональным писателем и чрезвычайно гордился тем, что этим ремеслом зарабатывает себе на жизнь». Чтобы заработать литературным ремеслом, британский эссеист и автор коротких рассказов строго придерживался постоянного расписания. По утрам он часов в семь или в половину восьмого неторопливо заваривал чай для себя и жены и приносил его в постель вместе с утренними газетами. Поборовшись с кроссвордом в Times, он возвращался на кухню и готовил себе завтрак – единственную за день еду, которую он готовил: обычно яйца, бекон и подгорелый тост, а жене наливал еще чашку чая. Умывшись, Притчетт наконец удалялся в свой кабинет, к которому приходилось подниматься по крутой лестнице на четвертый этаж – подальше от шумной лондонской улицы.

Прежде всего он раскуривал трубку, а по мере того, как шли часы, груда обгорелых спичек вокруг него все росла. Он писал на старой разделочной доске, примостив ее на подлокотники кресла и удерживая бумаги на месте переплетным зажимом. Он работал все утро напролет и около часа спускался в столовую выпить мартини и пообедать. Возвращался к кроссворду, а затем с часок дремал в библиотеке, снова заваривал чай и отправлялся за покупками в соседние магазины. До ужина (в 19.00) он обычно успевал втиснуть еще пару часов работы и довольно часто работал также после ужина до отхода ко сну. Его слова об Эдуарде Гиббоне вполне применимы к нему самому: «Рано или поздно все великие люди делаются одинаковыми – они работают и не могут остановиться. Не теряют ни минуты. Это так угнетает!»

Эдмунд Уилсон (1895–1972)

По свидетельству Льюиса Дэбни, из всех известных литераторов-алкоголиков его эпохи Уилсон был единственным, кто пил без ущерба для работы. А уж пить Уилсон умел. Этот критик и эссеист с готовностью опрокидывал в себя все, что под руку подвернется, включая самогон и даже чистый спирт, хотя и предпочитал пиво Molson и Johnnie Walker Red Label. Поэт Стивен Спендер вспоминает, как «в Принстонском клубе он заказывал шесть мартини и выпивал их подряд». Тем не менее похмельем Уилсон не страдал и почти не нуждался во сне. В девять утра он неизменно возвращался к работе и до трех-четырех часов дня трудился с коротким перерывом на обед – ел он прямо за письменным столом. «Нужно установить себе на день цель и придерживаться ее, – пояснял Уилсон. – Я стараюсь написать шесть страниц». (Это были удлиненные листы бумаги, он заполнял их карандашом и со временем увеличил норму до семи страниц.)

Основная выпивка начиналась вечером, хотя Уилсон мог пропустить глоток виски, чтобы начать или преодолеть трудное место. Он не только сочинял шесть или семь страниц текста, но и находил ежедневно время на то, чтобы ответить на письма и вести дневник, где помимо набросков для прозы и эссе описывал во всех физиологических подробностях свои сексуальные отношения с женщинами. (Уилсон сменил четырех жен и бесчисленное количество любовниц и ухитрялся нравиться женщинам, несмотря на малопривлекательную внешность – он был невысокий и толстый.) Он не желал тратить время на темы, которые его не привлекали, и хотя всю жизнь бился с нуждой, мог гордиться, что даже для заработка не писал о том, к чему был равнодушен. «Писать то, что тебе интересно, да еще ухитриться получить за это деньги от издателей – тут требуется расчет и немалая ловкость».

Джон Апдайк (1932–2009)

[130]

«Я бы мог писать тексты для рекламы дезодорантов или для наклеек на бутылочки кетчупа, если бы это понадобилось, – сказал Апдайк в интервью Paris Review в 1967 г. – Чудо превращения зарождающейся идеи в мысль, мысли в слово, а слов в чернила, металл, печатные буквы, всегда будоражит меня».

Большую часть своей писательской жизни Апдайк снимал небольшое помещение над рестораном в центре Ипсвича, штат Массачусетс, и там писал каждое утро по три-четыре часа, успевая создать в среднем три страницы за день.

«К полудню снизу проникали запахи пищи, но я старался продержаться еще около часа, прежде чем полз вниз, одурманенный сигаретами, за своим сэндвичем», – вспоминал потом Апдайк. В интервью 1978 г. он более подробно описывал свой распорядок дня:

«Я стараюсь писать по утрам и переваливаю за полдень, поскольку и сам я, и моя жена – “совы”. Просыпаемся мы, что удачно, одновременно, и с полчаса спорим о том, кому первому читать газету. Около 9.30 я прибегаю к себе в “офис” и пытаюсь заняться творческим проектом. Затем – довольно поздний обед, а остальная часть дня как-то сама собой расходуется. В жизни писателя, как и в жизни профессора, много деловых мелочей, которые, в общем-то, и необязательны, однако, если их не делать, вскоре весь стол окажется завален бумагами. Приходится отвечать на письма и проводить переговоры, хотя я стараюсь свести и то и другое к минимуму. В отличие от некоторых моих коллег я никогда не писал по ночам и не верил, будто надо ждать вдохновения, потому что отлынивать от писательства так приятно, что едва начнешь потакать себе, рискуешь никогда уже не вернуться за стол. Итак, я стараюсь быть прилежным и аккуратным – точно дантист, который каждый день в определенное время включает бормашину, – и у меня тоже есть выходной. По воскресеньям я не работаю, а также иногда беру отпуск».

В другом интервью он сказал, что старается посвящать книге, над которой работает, не менее трех часов ежедневно, чтобы не забыть, о чем, собственно, пишет. Раз навсегда принятый распорядок дня, по его мнению, «не позволяет сдаться».

Альберт Эйнштейн (1879–1955)

Эйнштейн эмигрировал в Соединенные Штаты в 1933 г., получил должность профессора в Принстонском университете и работал там до 1945 г. День его в Принстоне проходил очень просто. Между девятью и десятью утра он завтракал и просматривал газеты. Примерно в 10.30 отправлялся на работу – в хорошую погоду пешком, а в плохую за ним заезжала машина из университета. Он работал до часа, к половине второго возвращался домой на обед и чашечку чая, после чего продолжал свои занятия дома, принимал посетителей и разбирал корреспонденцию, которую его секретарь подготавливала к этому часу. Ужинали в 18.30, после чего ученый продолжал работать и отвечать на письма. При всей своей скромности Эйнштейн пользовался в университете большой известностью, причем не только за свои открытия, но и за свою рассеянность и небрежную внешность. Ленясь ходить в парикмахерскую, Эйнштейн отпускал длинные волосы, кроме того, он считал излишним носить подтяжки и носки. На пути в университет или домой его нередко подкарауливали местные жители, желавшие лицезреть великого физика. Коллега рассказывал: «Эйнштейн по малейшей просьбе соглашался сфотографироваться с чьей-то женой, детьми или внуками и обменивался с зеваками несколькими приветливыми словами, после чего он двигался дальше, покачивая головой и приговаривая: “Опять старого слона танцевать заставили!”»

Фрэнк Баум (1856–1919)

В 1910 г. автор «Удивительного волшебника из страны Оз»[131], а также 13 продолжений этой книги и еще нескольких десятков сказочных повестей и рассказов, переехал из Чикаго в Голливуд, приобрел угловой участок и построил вместе с женой большой, удобный дом, который они назвали «Озкот» (Ozcot). Баум делил свое время между двумя любимыми занятиями – творчеством и садоводством. Науку садоводства он изучал с большим прилежанием, и в итоге цветы, выращенные им на заднем дворе, удостоились нескольких премий.

Поднявшись около восьми часов утра, Баум съедал плотный завтрак, запивая его четырьмя-пятью чашками кофе со сливками и сахаром. После завтрака он переодевался в рабочую одежду и посвящал все утро своим цветам. Обедали в час, и лишь после этого Баум усаживался за работу, и то ненадолго. Сочинять он любил развалясь в шезлонге и куря сигару, а писал на переносном пюпитре. Довольно часто он бросал это занятие и возвращался на клумбу, рыхлил землю и вырывал сорняки, продумывая при этом очередной поворот сюжета и борясь с персонажами («Мои персонажи всегда мне противятся», – жаловался он).

Кнут Гамсун (1859–1952)

В 1908 г. в письме возможному переводчику его книги норвежский автор[132] приоткрыл тайны своего творческого процесса:

«Многое из написанного мной явилось ночью, когда, поспав пару часов, я обретаю и ясность мыслей, и острую впечатлительность. Я всегда держу возле кровати бумагу и карандаш. Не зажигая света, я принимаюсь сразу же писать в темноте, если чувствую, как нечто струится сквозь меня. Это стало привычкой, и я не испытываю трудностей, когда поутру расшифровываю записи».

С годами Гамсун все хуже спал ночью, а большую часть дня проводил в полудреме. Чтобы компенсировать недостаток рабочих часов, он хватался за любой проблеск вдохновения, тут же записывая любую идею на клочке бумаги. Затем он раскладывал эти записи на столе и процеживал их в поисках сюжетов или персонажей.

Уилла Кейтер (1873–1947)

[133]

В 1921 г. издатель Bookman пришел к Уилле Кейтер в ее жилище в квартале Гринвич-виллидж, чтобы обсудить последние ее книги, в том числе новый сборник рассказов и опубликованную несколькими годами ранее завершающую часть «Трилогии прерии» – роман «Моя Антония». Посетитель также проявил интерес к самому процессу работы писательницы.

«Я работаю два с половиной – три часа в день», – сообщила ему Кейтер.

«К большему я себя не принуждаю, потому что, если бы и принудила, никакой выгоды от этого не получила бы. Единственная причина, вынуждающая меня писать, – это занятие нравится мне больше всякого другого. Я люблю ездить верхом, ходить в оперу и на концерты, путешествовать по западным штатам, но в целом писание интересует меня более всего остального. Если бы я превратила его в повинность, мой энтузиазм угас бы, а так для меня каждый день – приключение. Я получаю от этой работы больше удовольствия, чем могла бы купить за деньги, не считая разве что возможности слушать великих музыкантов и певцов. Хороший концерт для меня – как хорошая утренняя работа. Я предпочитаю писать по утрам, а в остальные часы дня заниматься домом, гулять в Центральном парке, ходить на концерты и видеться с друзьями. Я стараюсь поддерживать хорошую форму, для писателя это так же важно, как для певца. В те часы, когда я не работаю, я закрываю свой ум даже от мыслей о работе».

Айн Рэнд (1905–1982)

[134]

В 1942 г., торопясь закончить роман «Источник», которому суждено было стать ее прорывом в литературе, Айн Рэнд обратилась к врачу с просьбой помочь ей преодолеть хроническую усталость. Для поддержания энергии на должном уровне врач прописал бензедрин, в ту пору еще новое средство. Бензедрин свое дело сделал: на первую часть трилогии ушло несколько лет, а на бензедрине Рэнд целый год создавала по большой главе еженедельно. Работала она в эти 12 месяцев на износ, днем и ночью, порой несколько дней подряд не ложась в постель, лишь отдыхала прямо в одежде на диване. Был случай, когда она писала в течение 30 часов, прерываясь лишь затем, чтобы съесть приготовленную мужем еду, прочесть супругу очередную страницу и обсудить с ним диалоги. Даже если работа не шла, Айн Рэнд оставалась сидеть за письменным столом. Работавшая с ней в более поздние годы машинистка так описывает ее привычки:

«Айн была очень дисциплинированной. Она редко выходила из-за письменного стола. Даже если у нее были затруднения, “мурашки”, как она выражалась, она предпочитала решать проблему непосредственно за столом, а не бродить по квартире, дожидаясь вдохновения, или включать радио и телевизор. Правда, за столом она не всегда писала – однажды я услышала в кабинете какие-то хлопки и обнаружила, что Айн раскладывает пасьянс. Могла она и почитать газету, или же я заставала ее в неподвижной позе – локти на столе, подбородок уперся в ладони, она курит, смотрит в окно и размышляет».

Бензедрин помог писательнице справиться с «Источником», однако избавиться от этого костыля она уже не смогла и продолжала принимать амфетамины на протяжении трех десятилетий, хотя злоупотребление стимуляторами вызывало перепады настроения, раздражительность, эмоциональные срывы и даже паранойю – ко всему этому Рэнд была склонна и от природы.

Джордж Оруэлл (1903–1950)

В 1934 г. Оруэлл переживал обычные для молодого автора проблемы. Хотя годом ранее ему удалось опубликовать свою первую книгу – вполне благосклонно принятый публикой «Фунт лиха в Париже и Лондоне»[135], одним только творчеством он прокормиться не мог, а незавидная должность школьного учителя оставляла мало времени для работы и не позволяла войти в литературное сообщество. К счастью, тетя Нелли придумала для писателя вполне привлекательную альтернативу: работу на полставки в лондонском букинистическом магазине. Эта должность в «Уголке книголюба» (Booklovers’ Corner) как нельзя лучше подходила для 31-летнего холостяка. Поднявшись в семь утра, Оруэлл успевал к открытию магазина в 8.45 и работал там ровно час, после чего освобождался до 14.00, когда ему следовало вернуться в книжный и работать до 18.30. Таким образом с утра у него оставалось пять с половиной свободных часов, а именно по утрам он чувствовал себя наиболее бодрым и свежим. Во второй половине дня, удовлетворенный написанным, он мог, позевывая, обслуживать библиофилов в ожидании вечернего досуга. Вечерами он бродил по окрестностям, пока не приобрел «холостяцкий гриль» – маленькую газовую плитку, на которой он варил, жарил и делал гриль, принимая гостей в своей небольшой квартирке.

Джеймс Томас Фаррелл (1904–1979)

К 1950-м литературный мир счел, что лучшая книга Фаррелла уже написана: романиста чтили за опубликованную двумя десятилетиями ранее трилогию «Стадс Лонигэн» (Studs Lonigan), но последующие его книги не произвели особого впечатления. Однако Фаррелл вовсе не собирался покорно уходить во тьму забвения и в 1958 г. взялся за свой наиболее честолюбивый замысел – цикл нескольких романов (первоначально он собирался написать от трех до семи книг, но в одном интервью похвалялся, что дойдет до 25) под общим названием «Вселенная времени» (The Universe of Time). Для того чтобы на этот фантастический проект хватило энергии, Фаррелл прибегал к наркотикам. Амфетамины помогали ему продержаться ночь напролет, подчас он работал 20 часов, даже 24 часа подряд, не снимая заношенную пижаму и усыпая номер отеля, где он жил, листами бумаги. Затем требовался валиум, чтобы снизить темп, унять тревожность и уснуть.

То было безумное и не слишком-то счастливое существование, покуда Фаррелл не повстречал Клео Патурис, журнального редактора, которая стала спутницей его жизни и взяла на себя заботу о писателе. Биографу Роберту Лэндерсу Клео говорила, что Фарреллу «требовался кто-то, чтобы сказать: “Пора завтракать”, “Пора обедать” и так далее». С ее помощью Фаррелл прекратил принимать наркотики – по крайней мере временно, потом он вернулся к ним, но уже в меньших дозах и не так откровенно. У него сложился нормальный режим.

Обычно Патурис поднималась в 6.30 и готовила Фарреллу завтрак: апельсиновый сок, кукурузные хлопья с ломтиками банана и английский кекс. Пока он ел, она принимала душ и одевалась, а затем он провожал ее от квартиры на Манхэттене до автобусной остановки. Всякий раз он стучал в заднюю дверь автобуса, окликал Клео по имени и посылал ей воздушные поцелуи, на которые она, к изумлению других пассажиров, исправно отвечала. Патурис приезжала на работу к 7.45, а в 8.30 уже отвечала на первый телефонный звонок Фаррелла – он звонил ей не менее шести раз в день. В десять часов он садился за работу и писал до 17.00, часто забывая об обеде. Вернувшись домой, Патурис готовила и прибиралась на кухне. По вечерам писатель занимался своей корреспонденцией, а Клео читала газету.

Джексон Поллок (1912–1956)

[136]

В ноябре 1945-го Поллок с женой и коллегой – художницей Ли Краснер перебрался из Нью-Йорка в маленькую рыбацкую деревушку Спрингс на востоке Лонг-Айленда. Краснер надеялась, что, вытащив Поллока из города, положит конец его пьянке, и она оказалась права: не то чтобы Поллок вовсе завязал, но без приятелей и постоянных вечеринок он реже ударялся в запой и снова начал рисовать. Несколько прожитых в Спрингсе лет оказались самыми счастливыми и продуктивными в его жизни.

Спал Поллок обычно долго, переваливал за полдень. «По старой привычке живущих на 8-й улице я сплю весь день, а работаю по ночам, хорошенько напившись, – сообщил он заехавшему в 1950 г. репортеру. – Точно так же и Ли. Иначе нас соседи перестанут уважать»

Ли, правда, вставала несколько раньше, чтобы прибрать в доме, навести порядок в саду и немного поработать над своими картинами, пока муж еще спал. Чтобы его никто не побеспокоил, с телефона снимали трубку. Около часу дня Поллок спускался к традиционному завтраку – кофе с сигаретами, а затем уединялся в сарае, который превратил в студию. Он сидел там до 17.00 или 18.00, потом выходил, угощался пивом и вел Ли на прогулку вдоль берега. Вечером они ужинали, часто приглашали к себе кого-нибудь из соседей или заглядывали к ним в гости (Ли тщательно отбирала среди соседей тех, кого считала «подходящей компанией» для своего мужа, кто оказывал на него положительное влияние). Поллок не прочь был бы засидеться допоздна, однако в деревне развлечений мало, а потому пить он стал меньше, а спал чуть ли не по 12 часов в сутки.

Карсон Маккаллерс (1917–1967)

[137]

Первый роман Маккаллерс появился благодаря договору, который они с мужем заключили перед свадьбой. В 1937 г. невесте было 20 лет, а ее жениху Ривзу – 24, и оба они хотели стать писателями, а потому решили сделать так: один будет работать на полную ставку и обеспечивать семью, а другой писать, по истечении года они поменяются ролями. Поскольку Карсон уже трудилась над рукописью, а у Ривза была работа в Шарлотте (Северная Каролина), первый творческий отпуск достался жене.

Карсон писала ежедневно, порой ускользая из своей продуваемой сквозняками квартиры в местную библиотеку, прихватив с собой термос с шерри, из которого украдкой отпивала по глоточку. Она работала с утра до середины дня, потом отправлялась на долгую прогулку, а вернувшись домой, пыталась что-нибудь приготовить или прибрать – не слишком умело, поскольку у ее родителей всегда были слуги. (Позднее она вспоминала, как пыталась пожарить курицу и даже не сообразила предварительно ощипать ее. Ривз, вернувшись домой, спросил, чем так мерзко пахнет, – а она, погруженная в работу, даже не почувствовала запаха горящих перьев.) После ужина Карсон читала написанное за день мужу, а тот предлагал какие-то поправки. Вечерами супруги читали, обычно лежа в постели, и слушали фонограф. Засыпали они рано.

Через год Карсон подписала договор с издательством, так что Ривз вновь отказался от собственных творческих планов и продолжал работать за двоих. Он так и не воспользовался «брачным договором» и не рискнул стать свободным художником. Стоило выйти первому роману Карсон «Сердце – одинокий охотник», и писательница сразу же так прославилось, что глупо было бы ей отказываться от творчества ради постоянной работы на зарплате.

Виллем де Кунинг (1904–1997)

[138]

Вставать рано Виллем де Кунинг никогда не любил. Он предпочитал подняться часов в десять, в одиннадцать, выпить несколько чашек кофе, а затем весь день до поздней ночи рисовал, прерываясь лишь на обед да порой принимая гостей. Если работа не давалась, не давался и сон, и Виллем ночь напролет бродил по темным улицам Манхэттена. Женитьба на художнице Элен Фрид в 1942 г. ничего не изменила в его привычках. Марк Стивенс и Анналин Суон пишут: «Обычно супруги просыпались поздно, их завтрак состоял из очень крепкого кофе с капелькой молока – в 1940-е гг. холодильник все еще считался роскошью, и они держали молоко на подоконнике. Непозволительной роскошью был и телефон, он появился в их доме только в начале 1960-х. Де Кунинг занимал свой угол мастерской, Элен – свой, и начиналась работа, прерываемая лишь чашками крепкого кофе – де Кунинг кипятил его, как принято в Голландии, – да перекурами. Художники трудились за мольбертами допоздна, изредка позволяя себе поужинать в кафе или сходить в кинотеатр на Таймс-сквер, причем де Кунинг, фанатик работы, иногда после ужина возвращался в мастерскую и оставался там заполночь, пока Элен посещала вечеринку или концерт».

«Часто, проходя мимо, я видела, что свет в окне горит и работа продолжается, – вспоминала Маржори Лойкс[139]. – В казенном здании, где находились наши студии, после пяти вечера выключали отопление, но Билл продолжал работать, надев пальто и шляпу. Рисовал, позабыв обо всем, и насвистывал».

Джин Стэффорд (1915–1979)

Репортер из New York Post наведался к Джин Стэффорд через несколько дней после того, как она получила Пулитцеровскую премию 1970 г. за сборник рассказов. Писательница приняла журналиста в своем маленьком сельском домике на восточной окраине Лонг-Айленда, где она поселилась семью годами ранее после смерти третьего мужа.

«Усталая, терпеливая, немного печальная», Джин провела гостя по педантично налаженному хозяйству. «У меня мания чистоты, – пояснила она, – я вычищаю углы ватными палочками».

Рассказала она кое-что и о своих рабочих привычках.

Каждое утро с одиннадцати утра до трех часов дня Джин работала у себя в кабинете на верхнем этаже. («Легко ли ей пишется?» – задал вопрос корреспондент. «Очень тяжело!»)

Остальную часть дня Стэффорд посвящала мирным домашним хобби: возилась в саду, вышивала, делала коллажи, играла с кошками – их у нее было две. Раз в неделю заглядывали на ужин гости – она готовила уху из полосатого окуня и барбекю из ребрышек, гарниром служили белые бобы. В остальные дни она ела мало, порой довольствуясь чашкой кофе на завтрак и шоколадкой на обед.

По ночам Джин боролась с бессонницей. Это неприятное состояние усугублялось алкоголизмом (о чем Джин, понятное дело, в интервью умолчала). И все же, несмотря на регулярное потребление спиртного, 1970-е гг. оказались для Джин наиболее продуктивными: с 1973-го по 1975-й она опубликовала 19 статей и постоянно рецензировала книги для нескольких авторитетных журналов. Но чем большее признание получала ее работа, тем более Джин уходила в себя и отгораживалась от мира. В конце концов она отменила и еженедельных гостей, и визиты репортеров. Во время летнего сезона и наплыва туристов Джин писала в одном из эссе: «Я целый день сижу дома, заперев двери, опустив шторы и рыча».

Дональд Бартелми (1931–1989)

Рассказы для первого своего сборника «Возвращайтесь, доктор Калигари» Дональд Бартелми писал в Чикаго, где он жил со второй женой Хелен в одноэтажном доме и в качестве кабинета использовал веранду под навесом. Вскоре после того, как супруги переехали в этот дом в 1960 г., Бартелми отказался от работы редактора университетского литературного журнала, чтобы полностью сосредоточиться на творчестве. Хелен содержала семью на две зарплаты: преподавала и занималась рекламным бизнесом на дому. С первого дня после переезда супруги установили строгое расписание, которого Бартелми придерживался постоянно до конца своей жизни.

Утро писатель проводил на веранде. Между восемью и девятью утра он усаживался за переносную машинку «Ремингтон» и трудился до полудня или часа дня, стук печатной машинки далеко разносился по тихому жилому кварталу. У Бартелми была особая «рабочая униформа»: брюки-хаки или вельветовые слаксы, рубашка с воротничком, а в прохладные дни он надевал темно-серый свитер. В 8.30 или в 9.00 Хелен приносила ему завтрак: бекон или ветчину с тостом и соком (яйца ему были не по вкусу), после чего устраивалась в гостиной и сочиняла рекламу. Иногда Бартелми окликал ее – спрашивал, как пишется или что значит то или иное слово. По несколько раз за утро он приносил ей только что отпечатанный абзац или читал вслух новую вещь, интересуясь ее мнением.

За работой Бартелми непрерывно курил, а поскольку он боялся пожара, то по окончании «рабочей сессии» обязательно относил пепельницу на кухню и там вытряхивал. Так же тщательно он и работал, прочитывая себе вслух каждую напечатанную на машинке фразу. Если на слух ему что-то не нравилось, Бартелми вытягивал страницу из каретки, выбрасывал ее, скомканную, в корзину и принимался печатать все заново. К полудню из корзины уже вываливалось 30 или 40 выброшенных страниц. Если дело не ладилось, Бартелми уходил на двадцати-тридцатиминутную прогулку по окрестностям. Он считал неправильным принуждать себя к творчеству: в иные дни ему удавалось написать страничку-другую, плодом других могло быть одно предложение или вовсе ничего. «Процесс творчества начинался с неудовлетворения», – писала о своем супруге Хелен. И все же, вспоминала она, «в те первые творческие годы он был неукротимо счастлив».

Элис Манро (род. 1931)

[140]

В 1950-е гг. молодая мать двух малышей писала урывками между домашними делами и заботами о детях, когда старшая дочь уходила в школу, а младшая укладывалась поспать («Насчет поспать она была молодчина», – вспоминала потом Элис), – тут-то писательница пробиралась к себе в комнату, чтобы немного поработать посреди дня. Двойная жизнь давалась ей с трудом; от нагрянувших соседей или друзей она рукопись прятала: никому, кроме родных и ближайших друзей, не признавалась, что пишет прозу.

В начале 1960-х, когда уже оба ребенка ходили в школу, Манро попыталась арендовать офис над аптекой, чтобы там спокойно писать повесть, однако спустя четыре месяца отказалась от этой затеи, поскольку болтливый хозяин помещения постоянно ее беспокоил и работа совсем не продвигалась. Рассказы она печатала постоянно, однако на то, чтобы собрать первый сборник «Танец счастливых теней», который она опубликовала в 1968 г. в возрасте 37 лет, потребовалось без малого два десятилетия.

Ежи Косински (1933–1991)

«Еще в школе Джордж Левантер приучил себя к удобному расписанию: четыре часа послеобеденного сна позволяли ему сохранять умственную и физическую бодрость до самого рассвета, когда он снова засыпал на четыре часа и просыпался вполне готовым к дневным занятиям»[141]. Это первая фраза из романа Косински «Свидание вслепую» (1977). Американский писатель польского происхождения, вероятно, поделился с героем своего романа собственными привычками. В 1972 г. репортер спрашивал Косински, является ли тот в работе «дисциплинированным протестантом или распущенным европейцем». «Думаю, и то и другое», – ответил Косински.

«Я по-прежнему просыпаюсь около восьми утра, готовый к дневным занятиям, и снова укладываюсь на четыре часа после обеда, что позволяет мне сохранить умственную и физическую бодрость до рассвета, когда я снова ложусь спать. В протестантской среде я пока что провел менее трети своей жизни и приобрел лишь немногие свойства протестантской этики, сохранив при этом кое-что из моих прежних привычек. Среди благоприобретенных – мысль, будто я обязан отвечать на электронную почту. В Риме хватает счастливых умников, которые вовсе не считают себя обязанными делать это. Что же касается моих рабочих привычек, я издавна принадлежу к русской и польской интеллигенции, то есть я не считаю себя профессиональным интеллектуалом и не превратился в гедониста из кафе или светского салона – писать для меня самое большое удовольствие. Это как биение моего сердца, каждый мой роман неразрывно связан с самой моей жизнью. Я пишу, когда чувствую в этом потребность, там и тогда, когда эта потребность застигнет меня, а писать меня тянет почти всегда – днем, ночью, в сумерках. Я пишу в ресторане и в самолете, в промежутке между катанием верхом и катанием на лыжах, во время ночных прогулок по Манхэттену, Парижу или любому другому городу. Я просыпаюсь посреди ночи и просыпаюсь посреди дня, чтобы наскоро сделать пометки. Одного я не знаю: когда же я наконец усядусь за машинку».

Айзек Азимов (1920–1992)

[142]

«Определяющим фактором в моем развитии от шести до двадцати двух лет была кондитерская лавка отца», – писал Азимов в посмертно опубликованных мемуарах. Его отцу принадлежала сначала одна, потому другая кондитерская в Бруклине; он открывал магазин в шесть утра и закрывал в час ночи – семь дней в неделю. Юный Айзек в шесть утра отправлялся разносить почту, а после школы спешил в лавку помогать отцу. Он писал:

«Видимо, многочасовая работа мне нравилась, ибо в более поздние годы я никогда не становился в позу, мол, “я столько трудился в детстве и юности, так что теперь могу расслабиться и спать до полудня”. Наоборот, я сохранил “режим кондитерской” на всю жизнь. Я просыпаюсь в пять утра, как можно скорее сажусь за работу и работаю так долго, как только смогу. Так я живу все дни напролет, включая праздники. Добровольно я не соглашаюсь на каникулы и даже в отпуске пытаюсь что-то писать (даже и в больнице!).

Иными словами, я так и не покинул кондитерскую лавку. Хорошо уже то, что не приходится обслуживать покупателей, принимать деньги, выдавать сдачу. Мне даже нет причины соблюдать вежливость с каждым, кто заглянет в мою лавку (а с этим у меня всегда были проблемы). Я делаю то, что мне нравится и хочется делать, но с прежних времен сохранилось расписание – расписание, которое словно бы въелось в меня, – и кажется странным, что я не попытался сбросить это ярмо, когда представилась такая возможность.

Могу лишь сказать, что в кондитерской лавке были свои радости – именно радости, не что-то буднично-насущное, – и эти радости так прочно ассоциируются в моей памяти с долгими часами работы, что и работа сделалась для меня сладостной, и долгие часы – привычными на всю жизнь».

Оливер Сакс (род. 1933)

Родившийся в Лондоне и работающий в Нью-Йорке профессор неврологии и психиатрии, сделался автором таких бестселлеров, как «Пробуждение», «Человек, который принял жену за шляпу», «Музыкофилия».

«Я встаю около пяти утра – не из добродетели, а потому что у меня такой цикл сна. Дважды в неделю я к шести утра хожу к своему психоаналитику, как делал это на протяжении вот уже 40 лет. Затем я плаваю. Плавание приводит меня в форму, как никакое другое занятие, а мне требуется взбодриться в начале дня, чтобы не растратить время на мелкие дела или вовсе на лень. Возвращаюсь я после плавания голодный, потребляю большую миску овсянки и первую из множества чашек чая, кофе и горячего шоколада, которыми заправляюсь в течение дня. Чайник у меня электрический, обычный я боялся бы упустить, заработавшись.

До работы мне две минуты ходьбы, мой офис и квартира находятся в соседних зданиях. Сначала я просматриваю почту (с появлением Интернета ее стало чрезвычайно много) и отвечаю на те письма, которые нуждаются в ответе. Я не пользуюсь при этом компьютером, пишу от руки или печатаю на машинке. Затем я принимаю пациентов (часто) и пишу (всегда). Мысли иногда набрасываю на машинке, но в целом предпочитаю бумагу и ручку – чернильную ручку Waterman и длинные листы желтой бумаги. Я часто пишу стоя за конторкой, а иногда усаживаюсь, чтобы поберечь ноющую спину.

Перерыв на обед – недлинный. Прогуляться вокруг квартала, несколько минут побренчать на пианино и съесть мою любимую закуску, селедку с черным хлебом. Вторую половину дня я полностью отвожу писанию – если получается. Бывает и так, что я задремываю или погружаюсь в глубокое размышление, улегшись на диван, а в результате мозг переходит в “автоматический режим”, живет сам по себе, и я предоставляю ему забавляться образами и мыслями, какие он сам порождает. Из этого измененного состояния мне обычно удается выйти с ощущением бодрости, мысли, до того спутанные, проясняются.

На ранний ужин я люблю табули[143] и сардинки, а когда принимаю гостей – суши. Я играю на пианино Баха или слушаю диск. Затем я читаю “для отдыха” – биографии, историю, письма, реже романы. Телевизор я терпеть не могу, почти никогда его не включаю. Я рано укладываюсь спать, и мне часто снятся чересчур живые сны, которые преследуют меня, покуда я их не реконструирую и не проанализирую по возможности. Возле постели я держу блокнот, где записываю сны и ночные мысли: посреди ночи многие идеи приходят вдруг в голову. В тех редких случаях, когда на меня нападает вдохновение, я посылаю расписание к черту и пишу без передышки, порой по 36 часов кряду, покуда не исчерпается этот прилив вдохновения».

Энн Райс (род. 1941)

«Режим у меня, конечно же, есть, но, как я понимаю, оглядываясь на прожитую жизнь, гораздо важнее всегда было мое умение менять режимы», – заявила недавно Энн Райс. Первый роман «Интервью с вампиром» она писала ночами напролет, а днем спала. «Я выделила время, когда могла сосредоточиться, – поясняет она. – Мне требовалось быть одной, в тиши ночи, и чтобы телефон не звонил, друзья не заглядывали, муж спокойно спал. Мне требовалась полная свобода».

Но когда в 1978 г. у нее родился сын, Энн «решительно переключилась» на дневной график работы и продолжала так работать на протяжении нескольких лет. Иногда она возвращалась к ночному расписанию, чтобы отгородиться от всего внешнего и одолеть очередной роман, но постоянно работать ночами ей тяжело. Ныне Энн Райс приступает к работе поздним утром, прочитав газету, заглянув в Facebook и ответив на электронные письма. Она пишет до середины дня, порой прерываясь размять ноги и выглянуть из окна, причем выпивает «изрядное количество» диет-колы со льдом.

«Теперь у меня стало получаться, – говорит она, – а раньше я не могла писать до вечера, и тогда меня устраивал другой режим. Главное – найти три или четыре часа без перерывов».

Райс уточняет, что ей не требуются особые ухищрения, чтобы войти в режим. Начав очередную книгу, она сама собой, без специального плана, подчиняется распорядку, а как только складывается определенный ритуал дня, уже не приходится понуждать себя к творчеству. Дисциплина нужна ей для другого: отказываться от общения с друзьями и других внешних соблазнов. «Потому что, если большую часть дня готовишься к встрече, ездишь туда-обратно, четырех рабочих часов подряд не наберется, – справедливо замечает она. – Все эти затеи лишь отвлекают, больше ничего».

Чарльз Шульц (1922–2000)

На протяжении полувека Шульц рисовал комикс «Мелочь пузатая»[144] (всего 17 897 выпусков) совершенно один, не прибегая ни к чей помощи. Шесть картинок ежедневно и целая страница по воскресеньям – это была постоянная работа, требовавшая четкого графика, и Шульц выполнял свои обязанности по-деловому, по семь часов в день пять дней в неделю занимаясь исключительно «Мелочью пузатой». В будни он вставал на рассвете, принимал душ, брился и будил детей к завтраку (его жена обычно жарила оладьи). В 8.20 Шульц отвозил детей в школу на большом семейном автомобиле, прихватывая по дороге и соседских ребят. И усаживался рисовать в отдельной мастерской позади своего дома. Сначала он выводил карандашом на бумаге какие-то загогулины, предоставляя своему уму свободно блуждать. Таков был его метод: «сидеть, вспоминать прошлое, отцеживать дурные воспоминания и тому подобное». Но как только его осеняла идея, он принимался за работу в хорошем темпе, очень сосредоточенно, чтобы успеть все перенести на бумагу прежде, чем иссякнет вдохновение.

Обед – обычно это был бутерброд с ветчиной и стакан молока – Шульц съедал здесь же, в студии, и продолжал работать до четырех, когда дети возвращались домой из школы. Эта размеренная жизнь соответствовала его темпераменту и помогала справиться с преследовавшими его всю жизнь приступами тревожности.

«Мне было бы очень плохо, если бы я не рисовал комиксы, – признавался Шульц. – Если бы я не занимался чем-то в этом роде, я был бы совершенно пуст».

Уильям Гэсс (род. 1924)

[145]

Гэсс встает рано. В интервью 1998 г. он сказал, что пишет преимущественно по утрам и основная работа заканчивается к полудню. Вторая половина дня расходуется на преподавательские обязанности – практически всю жизнь Гэсс ведет курс философии – и «на другие виды более-менее механической работы». Коллега как-то поинтересовался, имеются ли у Гэсса необычные рабочие привычки:

– Нет никаких, уж простите, – вздохнул писатель.

– А с чего начинается ваш день?

– Ну, я выхожу из дома, фотографирую пару часов.

– Что вы фотографируете?

– Старые, заброшенные, полуразрушенные районы. Грязь и разложение, – отвечал Гэсс таким обыденным тоном, словно отмахивался: пустяки, мол.

– Вы делаете это каждый день? Фотографируете разложение и грязь?

– По большей части.

– А потом садитесь писать?

– Ага.

– И вам это не кажется необычным?

– Мне – нисколько.

Гэсс также рассказывал, что лучше всего ему работается в гневе. Должно быть, со временем это сказалось на его здоровье, поскольку большинство книг он писал подолгу, «Туннель» (1995) так целых 25 лет.

«Работая, я страшно напрягаюсь. Порой нужно встать, побродить по дому, – рассказывал он в 1976-м. – Это плохо для желудка. Чтобы успешно работалось, мне требуется разозлиться, а потом я злюсь еще и оттого, что происходит у меня на странице. Язва болит, приходится глотать таблетки горстями. В общем, что хорошо для книги, скверно для меня».

Дэвид Фостер Уоллес (1962–2008)

«Обычно я работаю сменами по три-четыре часа, разделяя их сном или, типа, какими-нибудь развлечениями с другими людьми и так далее, – объяснял Уоллес в интервью 1996 г. вскоре после публикации «Бесконечной шутки»[146]. – Встаю, типа, в одиннадцать или двенадцать, работаю до двух или трех».

В более поздних интервью Уоллес говорил, однако, что принуждает себя к режиму лишь в том случае, когда работа стопорится. Отрывок из радиоинтервью 1999 г.:

«По истинной правде говоря, я – сперматозоид. Дела либо идут, либо не идут… Сейчас я кое над чем работаю, и у меня никак не выходит. Все спотыкаюсь, а когда я спотыкаюсь, работать не хочется, и я принимаю драконовы меры: “Отлично, сегодня буду работать с 7.30 утра до 8.45 с пятиминутным перекуром”. Эдакая чушь. И вот после десяти, пятнадцати, а с иными книгами, сами знаете, пятидесяти попыток вдруг, внезапно, вдруг начинает двигаться, а уж как задвигается, так и усилий не надо. Тогда-то нужна дисциплина, в смысле оторваться вовремя и вспомнить: “О, у меня же есть отношения, нельзя их терять” или: “Надо в лавку сходить, счета просрочены” и так далее. Так что расписания у меня нет никакого, потому что если я пытаюсь установить режим, то лишь в такие моменты, когда не пишется и все это мучительно».

Марина Абрамович (род. 1946)

[147]

За четыре десятилетия работы в качестве художника-перформансиста Марина Абрамович не раз исполняла номера, требующие потрясающей (а порой и шокирующей) дисциплины и самоотверженности. 12 дней она жила в галерее без пищи; мыла и скребла сырые, кишащие червями коровьи кости; бичевала себя, резала, укладывалась обнаженной на крест из ледяных блоков. Но когда Абрамович не устраивает перформанс и не готовится к очередному выступлению, она превращается в другого человека.

«В личной моей жизни дисциплины не существует», – недавно призналась она. Нет и четкого распорядка дня: «У меня нет никаких ежедневных регулярных дел. Только если мне предстоит выступление, тогда я полностью, целиком сосредотачиваюсь на нем».

Для ретроспективной выставки 2010 г. в Музее современного искусства (Нью-Йорк) Абрамович придумала особо жестокое испытание. Этот номер, «Автор среди нас», предполагал, что Абрамович будет сидеть в зале неподвижно все время работы музея – по семь часов в день, в пятницу – десять часов, и так шесть дней в неделю на протяжении трех месяцев – всего 756 часов перформанса. Посетителям музея предлагали усесться напротив художницы и сидеть столько, сколько захотят. Согласно подсчетам Абрамович, всего она видела против себя 1565 пар чужих глаз. Требовалась серьезная подготовка, чтобы приучить себя выдерживать столько времени без пищи и без посещения туалета. (В прессе высказывались предположения, будто она пользуется катетером или подгузником, но Абрамович настаивала, что держит все в себе.)

Приучать себя к этому режиму художница начала за три месяца до выставки. Главная ее проблема заключалась в том, чтобы продержаться весь день без жидкости. Чтобы обеспечить нужный баланс жидкости своему организму, она стала орошать его по ночам – вставала каждые 45 минут и пила понемногу воды.

«Поначалу я чувствовала себя плохо, не хватало сна, – рассказывает она, – однако потом научилась и могла уже пить воду, практически не просыпаясь».

Во время выставки Абрамович придерживалась следующего графика: вставала в 6.30, принимала ванну, а в семь утра в последний раз пила воду. Потом она завтракала чечевицей с рисом и чашкой черного чая. В девять за Абрамович, ее помощницей и фотографом прибывал автомобиль из музея. Они приезжали примерно к 9.30, за час до открытия, и Абрамович переодевалась в «сценический костюм», четыре раза успевала наведаться в туалет, чтобы полностью освободить мочевой пузырь. Затем она проводила черту на стене – за вчерашний отработанный день – и 15 минут сидела одна в тишине, дожидаясь первых посетителей.

Через семь – а в пятницу через десять часов – музей закрывался, и Абрамович возвращалась домой, ужинала чечевицей или какими-нибудь зерновыми, съедала легкий овощной суп-консоме. С этого момента она принималась пить воду, в десять вечера укладывалась спать, но каждые 45 минут просыпалась, чтобы выпить воды.

Она не отвечала на звонки и не заглядывала в электронную почту. «Я полностью обрубила все коммуникации, – рассказывала она. – Я ни с кем не говорила за исключением охраны музея, куратора и моей помощницы, а также фотографа. Ни звонков, ни болтовни, ни встреч, ни интервью. Ничего. Все остановилось».

Это характерно для ее манеры работать. Когда Абрамович загорается новой идеей, эта идея полностью поглощает всю ее жизнь. «Это физическое ощущение, – говорит она. – Где-то в животе. Я становлюсь одержимой и больше ни о чем не могу думать».

Однако осуществив свой замысел, она иной раз годами отдыхает, пока ее не осенит новая всепоглощающая идея. В промежутке между приступами вдохновения Абрамович трудится в студии и занимается более обыденными обязанностями публичного человека (согласно ее подсчетам, она получает 100–150 посланий по электронной почте ежедневно). Праздной ее не назовешь, однако необходимости в той жестокой дисциплине, какой требует подготовка к выступлению, Марина в «промежуточные периоды» не видит, и ей кажется, что эта пора ее жизни скучновата по сравнению с интенсивностью перформанса.

«Обычная жизнь ничего не меняет, – говорит она. – Но перформанс преображает меня полностью, потому что там я ставлю себе такие сложные задачи, каких никогда не пытаюсь осуществить в обычной жизни».

Твайла Тарп[148] (род. 1941)

Вот уж кто специалист по составлению расписаний. Известный хореограф опубликовала в 2003 г. книгу «Привычка к творчеству» – как раз о необходимости выработать устойчивые навыки работы, чтобы стать продуктивным, добиться творческих успехов и избежать ступоров и тупиков. Сама она живет – что неудивительно – в строжайшем режиме.

«Каждый день начинается с раз навсегда установленного ритуала: я встаю в 5.30, надеваю тренировочный костюм, гетры, спортивную фуфайку, шляпу. Выхожу из дома на Манхэттене, останавливаю такси и прошу отвезти меня в тренажерный зал Pumping Iron на углу 91-й улицы и Первой авеню. Два часа я занимаюсь.

Когда я говорю о ритуале, я имею в виду не растяжки и поднимание тяжестей, чем я каждое утро занимаюсь в зале. Мой ритуал – такси. В тот момент, когда я называю водителю адрес, дело сделано».

Вставая каждое утро в одно и то же время и садясь в такси, Твайла избавляет себя от вопроса, настроена ли она нынче работать на тренажерах. Одним ритуалом больше – одной проблемой меньше. Кроме того, «приятно напомнить себе, что я поступаю правильно». И это такси в 5.30 – лишь одно из многих звеньев скованной ею цепи. Далее в той же книге Твайла рассказывает:

«Пробуждение, тренировка, быстрый душ, завтрак из белков трех сваренных вкрутую яиц и чашки кофе, час на утренние звонки и переписку, два часа одинокой работы и продумывания новых идей у себя в студии, репетиции с труппой, возвращение домой ближе к вечеру, снова рабочие вопросы, ранний ужин и несколько часов спокойного чтения. Таков каждый мой день, всегда. Жизнь танцора состоит из повторов».

Конечно, это расписание не оставляет места для светской жизни. «Это решительно антиобщественная схема, – пишет она. – Зато на пользу творчеству». Ежедневной творческой активностью Твайла дорожит превыше всего. «Творческая жизнь подпитывает нас, как еда, любовь или вера».

Стивен Кинг (род. 1947)

[149]

Кинг не делает перерывов никогда – ни по праздникам, ни в свой день рождения – и не разрешает себе остановиться, пока не выполнит дневную норму в 2000 слов. Утром он садится за стол около 8.00–8.30 и порой успевает управиться уже к 11.30, но чаще, чтобы закончить «урок», приходится сидеть до 13.30. День и вечер свободны – можно дремать, писать письма, читать, общаться с родными и смотреть по телевизору матчи Red Sox.

В автобиографии «Как писать книги» Кинг сравнивает работу над романом с «творческим сном» и советует соблюдать режим так, как многие люди соблюдают режим, укладываясь спать:

«Как и спальня, кабинет должен быть изолирован – место, куда вы уходите видеть сны. Ваш график – прийти каждый день примерно в одно время, выйти, написав тысячу слов на бумаге или на диске, – существует, чтобы создать у вас привычку, научить видеть сны; точно так же, как готовит вас к обычному сну укладывание в кровать примерно в одно и то же время с одним и тем же ритуалом. Когда пишем и когда спим, мы учимся быть физически неподвижны и при этом побуждать свой разум вырываться из рельсового пути дневного мышления. И как тело и разум привыкают к определенному количеству сна каждую ночь – шесть часов или семь или рекомендуемые восемь, – точно так же вы тренируете бодрствующий разум на творческий сон и выработку живых сновидений наяву, которые и есть успешный результат беллетристики»[150].

Мэрилин Робинсон (род. 1943)

[151]

«Я совершенно не гожусь для режима», – признавалась Робинсон изданию Paris Review в 2008 г.

«Я пишу, когда меня что-то задевает за живое, а если писать не хочется, значит, не хочется. Я пыталась навязать себе трудовую этику – не то чтобы очень активно, – но если у меня нет на уме темы, на которую хотелось бы писать, из-под моей руки выходит нечто омерзительное, и это меня угнетает. Я даже смотреть на это не хочу. Не могу дождаться минуты, когда швырну это в огонь. Дисциплины не хватает или нрав у меня такой, почем знать?»

Так что Мэрилин не придерживается какого-либо расписания в работе, но умеет обратить хроническую бессонницу себе на пользу. «Моя бессонница благотворна, – говорит она. – Я просыпаюсь, разум сверхъестественно ясен. Мир вокруг молчит. Я могу читать или писать. Украденное время. Как будто в сутках 28 часов».

Сол Беллоу (1915–2005)

[152]

«Меня называют бюрократом среди писателей, потому что мой режим кажется слишком строгим, – говорил Беллоу в интервью 1964 г. – Порой мне и самому кажется, что это уж чересчур».

Однако на общем фоне вовсе не чересчур. Беллоу работал ежедневно с раннего утра и с перерывом на обед. В биографии, вышедшей в 2000 г., Джеймс Атлас описывает режим дня писателя в 1970-м, когда тот жил в Чикаго и писал роман «Подарок от Гумбольдта»:

«Поднявшись ровно в шесть утра, он ободрял себя двумя чашками крепкого, согретого в кастрюльке кофе и садился за работу. Из окна открывался вид на университетскую игровую площадку, а на расстоянии высились шпили церкви Рокфеллера[153]. Машинистка часто заставала Беллоу в старом полосатом халате: писатель садился рядом с ней на стул и диктовал по накопившимся с вечера записям – порой до 20 страниц за раз. Подобно Диккенсу, который любил писать в многолюдной гостиной, Беллоу также нуждался в ощущении суеты. В разгар работы над романом он перезванивался с издателями, агентами из турбюро, учениками и друзьями, вставал на голову, чтобы восстановить сосредоточенность, и бранился с сыном Дэниэлом, когда тот приезжал домой. К полудню он и вовсе бросал работу, 30 раз отжимался и обедал – тунцовый салат или копченая белая рыба, – а если хорошо потрудился, то разрешал себе бокал вина или глоток джина».

Сам Беллоу, рассказывая о своем распорядке дня, был весьма лаконичен. «Я просто встаю утром и начинаю работать, а ночью читаю, – писал он в письме в 1968 г. – Точь-в-точь как Эйб Линкольн».

Герхард Рихтер (род. 1932)

[154]

Рихтер просыпается каждое утро в 6.15, готовит завтрак для всей семьи и в 7.20 отвозит дочку в школу. К восьми часам он возвращается в мастерскую у себя во дворе и запирается там до часа. Потом обедает в столовой, куда домработница подает йогурт, помидоры, хлеб, оливковое масло и ромашковый чай. После еды художник возвращается в мастерскую и остается там до вечера, хотя уже, как он сам признается, не всегда работает сосредоточенно.

«Я прихожу в студию каждый день, но не каждый день рисую, – рассказывал он репортеру в 2002 г. – Мне нравится играть с архитектурными моделями. Нравится строить планы. Я мог бы всю жизнь провести расставляя вещи по местам. Недели проходят, а я все не берусь за кисть, пока наконец уже не могу этого более выдержать. Я сыт по горло бездельем. Не очень хочется говорить об этом, чересчур внимательно присматриваться к себе, однако думается, что я сам себе создаю такие маленькие кризисы – это мой тайный способ подтолкнуть себя. Опасно сидеть и дожидаться, пока в голову придет хорошая мысль. Нужно самому ее искать».

Джонатан Франзен (род. 1959)

Закончив колледж, Франзен женился на своей подружке, тоже начинающей писательнице, и они стали жить по классическим правилам голодающих служителей искусства. За 300 долларов в месяц нашли квартирку под Бостоном, запаслись пятикилограммовыми пакетами риса и промышленными упаковками куриных ножек, кафе им дозволялось посещать раз в год – в годовщину свадьбы. Когда сбережения закончились, Франзен нашел себе работу на выходные – лаборантом в сейсмическом центре Гарвардского университета, и на эти деньги они оба существовали. Пять дней в неделю супруги писали по восемь часов в день, затем обедали и следующие четыре-пять часов читали.

«Я работал исступленно, – вспоминает Франзен. – Завтракал, садился за стол и писал дотемна. Один из нас устраивался в столовой, по одну сторону кухни, а по другую сторону кухни располагалась спальня. Для молодоженов неплохо».

Вечно так продолжаться не могло. Брак распался, в том числе и потому, что творческие успехи супругов не уравновешивали друг друга: у Франзена вышли и были благосклонно приняты критикой две книги, а его супруге не удалось найти издателя для первого романа и не хватило духу дописать второй.

Однако успех первых двух книг не облегчил Франзену работу над третьей. Чтобы сосредоточиться на романе «Поправки» (2001), он запирался в студии в Гарлеме, занавесив окна и выключив свет, надевал на глаза повязку, затыкал уши берушами, сверху надевал меховые «ушки» и в таком виде садился за компьютер. Даже в таких условиях потребовалось четыре года – и тысячи выброшенных страниц, – чтобы закончить книгу.

«Это было самоистребление, – рассказывал он впоследствии репортеру. – Обычно в пятницу я понимал: все написанное за неделю никуда не годится. Весь день я полировал текст, но к четырем часа дня приходилось признать: плохо, плохо. Где-то между пятью и шестью я напивался – одна порция водки за другой. Затем – чересчур поздний обед, приправленный поражением. Все это время я жил в ненависти к самому себе».

Майра Калман (род. 1949)

Нью-йоркская художница, дизайнер, иллюстратор, просыпается рано, около шести утра, застилает постель и читает некрологи. Затем она выходит на прогулку с подругой, возвращается домой к завтраку и, если сроки поджимают, направляется в студию, расположенную в том же здании, что и ее квартира.

«Здесь нет ни телефона, ни электронной почты, ни еды, ничего, что могло бы меня отвлечь, – писала она недавно в электронном послании. – Ничего, кроме работы и музыки, а еще зеленая кушетка, если захочется передохнуть. Во второй половине дня часто хочется».

Если одиночество в студии начинает удручать, Калман идет в кафе, чтобы побыть в окружении чужих лиц и разговоров, едет на метро в музей или гуляет по Центральному парку. «Я тяну время, но в меру, – утверждает она. – Некоторые вещи помогают мне настроиться на работу. Например, уборка. Глажка тоже годится. Прогулка почти всегда вдохновляет. Поскольку работа главным образом связана с тем, что я вижу своими глазами, я до последнего момента вожусь с поиском и отбором образов, и я счастлива».

Порой студия простаивает по несколько дней подряд: Калман туда не наведывается. Когда же она приходит, то позже шести вечера не задерживается и никогда не работает по ночам. «Со стороны моя жизнь кажется такой спокойной, – говорит художница. – Все тревоги внутри, скрыты от глаз».

Жорж Сименон (1903–1989)

Сименон оказался, вероятно, самым плодовитым автором ХХ в., он успел опубликовать 425 книг, в том числе более 200 бульварных романов под 16 различными псевдонимами, а также 220 романов под своим настоящим именем и три тома автобиографии. Удивительно, что такой плодовитости ему удалось достичь без ежедневного труда. Франко-бельгийский литератор работал приступами, каждый такой период лихорадочной активности длился две-три недели, а в промежутке он мог неделями и даже месяцами ничего не писать.

Даже в продуктивные периоды Сименон не работал подолгу каждый день. Обычно он просыпался в шесть утра, пил кофе и писал с 6.30 до 9.30. Затем выходил на долгую прогулку, в 12.30 обедал и ложился часок подремать. Во второй половине дня он общался с детьми и вновь гулял, а после ужина смотрел телевизор и в 22.00 укладывался в постель.

Сименон любил изображать из себя механизм, нечто вроде усовершенствованной печатной машинки, выдающей по 80 страниц за раз – как правило, он их практически не редактировал, – но и ему были свойственны писательские суеверия и ритуалы. Во-первых, никто не должен был видеть его за работой, на двери кабинета вывешивалась категорическая табличка «Не беспокоить». Во-вторых, он считал необходимым, сочиняя какой-либо роман, вплоть до окончания работы носить одну и ту же одежду. В кармане рубашки он держал транквилизаторы на случай, если стресс в начале работы над очередной книгой окажется непосильным. А еще он взвешивался до начала работы и по окончании романа, утверждая, что каждый из них обходится примерно в полтора литра пролитого пота.

Потрясающей продуктивности Сименона вполне соответствовала – или даже превосходила ее – другая часть жизни, его сексуальный аппетит. «Большинство людей работают ежедневно, а сексом наслаждаются время от времени, – замечает Патрик Марнхэм в биографии писателя, – но Сименон занимался сексом ежедневно, а работе предавался раз в несколько месяцев, устраивая нечто вроде безумной трудовой оргии».

В Париже Сименон зачастую успевал за одни сутки переспать с четырьмя разными женщинами. По его прикидкам, всего он имел более 10 000 женщин (вторая супруга оспаривала это достижение: никак не более 1200). Свой сексуальный аппетит он объяснял «ненасытным любопытством» к противоположному полу. «Женщины всегда были для меня поразительными личностями, которых я тщетно пытался понять. То был пожизненный, неустанный поиск. Как мог бы я создать в романах десятки и сотни женских образов, если бы не имел столько приключений, иные из которых длились всего два часа или даже десять минут?»

Стивен Джей Гулд (1941–2002)

«Я работаю постоянно», – заявил специалист по эволюционной биологии и писатель в интервью 1991 г.

«Я работаю изо дня в день. Работаю по выходным. Работаю по ночам. Кто-нибудь обзовет меня модным словом “работоголик”, сочтет одержимым, даже больным, но это – взгляд со стороны. Для меня это не “работа”, а то, что я делаю, чем живу. Семье я тоже уделяю немало времени, я пою, играю в мяч, посещаю матчи в парке Фенуэй[155]. У меня вовсе не такая уж “односторонняя” жизнь. Но главным образом я работаю. Я не смотрю телевизор, например. И все-таки это не работа, не работа, а жизнь. Это то, что я делаю, что мне нравится делать».

Гулд поясняет, что его несколько устрашающая работоспособность, по-видимому, обусловлена характером и темпераментом:

«Странная, не поддающаяся анализу смесь – элементы наследственности, воспитания, среды. Все вместе так удачно сложилось. Во-первых, нужно иметь достаточно физических сил – это уже не у каждого есть. Я, скажем, физически не очень силен, но у меня много интеллектуальной энергии, всегда ее было много, и я всегда мог работать день напролет, у меня нет потребности встать, чтобы попить воды или посмотреть телевизор. Я буквально сажусь и работаю весь день подряд. Некоторым людям кажется, будто это вопрос морали или воспитания. Вовсе нет. Гораздо больше зависит от здоровья, темперамента, запаса энергии. Я так и не понял, почему каждый человек такой, каков он есть».

Бернард Маламуд (1914–1986)

[156]

Автор романов и рассказов был, если воспользоваться выражением его биографа Филипа Дэвиса, «одержим временем». Его дочь вспоминала, что отец всю жизнь отличался «абсолютной, маниакальной точностью» и, если по чей-то вине рисковал опоздать, впадал в сильнейшее беспокойство. Маниакальная пунктуальность сослужила ему хорошую службу в творчестве: хотя Маламуд много лет работал в школе, у него всегда оставалось время для творчества, и ему никогда не изменяла самодисциплина. «Дисциплина – вещь необходимая, – утверждал он. – Если ради искусства нужно держать себя в строгости, так держите себя в строгости».

Всерьез писать Маламуд начал в 1940 г. в возрасте 26 лет и вскоре нашел работу преподавателя вечерней школы в Бруклине. Он вел занятия с шести до десяти вечера, что оставляло ему возможность пять часов в день писать – обычно с десяти утра до пяти вечера с перерывом в 12.30. Во время перерыва он брился, обедал и в течение часа читал. Восемь лет спустя Маламуд получил работу в университете Орегона и в 1949-м переехал в этот штат с женой и сыном. В ту пору ему еще не удалось продать ни одной рукописи, однако за следующие 12 лет он написал целых четыре книги благодаря щадящему университетскому расписанию: присутственными днями были только понедельник, среда и пятница, в эти дни он преподавал и проверял работы. По вторникам, четвергам и субботам Маламуд мог писать романы и рассказы («Я еще урываю кусочек воскресенья», – признавался он).

Творческий день в Орегоне строился так: Маламуд вставал в 7.30, делал десятиминутную зарядку, завтракал и в девять приезжал в свой офис. За целое утро работы он успевал написать страницу, от силы две. После обеда он перечитывал утреннюю порцию и около 16.00 возвращался домой. За коротким дневным сном следовало выполнение домашних обязанностей, в 18.15 накрывали стол к ужину, писатель беседовал с родными и помогал детям сделать уроки. Отправив малышей спать, Маламуд задерживался, чтобы три часа почитать – он распределял это время поровну между художественной литературой и справочно-документальной, откуда черпал материал для своих сюжетов, – и в полночь укладывался.

При всей своей приверженности дисциплине Маламуд старался избегать также и излишних ритуалов. Журналисту он говорил:

«Нет тут единого способа, и слишком много всего выдумывают. Каждый есть то, что он есть, а не Фицджеральд и не Томас Вулф. Как писать? Сесть и писать. Не надо специально обустраивать время и место – прислушайся к себе, к своему характеру. Условия непринципиальны, главное – дисциплина. В отсутствии дисциплины никакая симпатическая магия не поможет. Надо пользоваться временем, а не растрачивать его. Надо производить текст. Есть сюжет – пишите, вы на правильном пути. Постепенно каждый сам устанавливает, какой способ работы ему более всего подходит. Главная загадка для каждого человека – он сам. Эту загадку и нужно разгадать».

Библиография

Введение

Richardson R. D. William James: In the Maelstrom of American Modernism. Boston: Houghton Mifflin, 2006.

Pritchett V. C. Gibbon and the Home Guard // Complete Collected Essays. N. Y.: Random House, 1991.

Кафка Ф. Приговор. Письма к Фелиции. – СПб.: Азбука-классика, 2009.

Уистен Хью Оден

Davenport-Hines R. Auden. N. Y.: Pantheon Books, 1995.

Carpenter H. W. H. Auden: A Biography. Boston: Houghton Mifflin, 1981.

Spender S. (ed.). W. H. Auden: A Tribute. N. Y.: MacMillan, 1975.

Фрэнсис Бэкон

Peppiatt M. Francis Bacon: Anatomy of an Enigma. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 1996.

Симона де Бовуар

Интервью с Бернаром Фрехтманом и Мадлен Гобей. “The Art of Fiction No. 35: Simone de Beauvoir” // Paris Review, Spring-Summer 1965. URL: http://www.theparisreview.org/media/4444_DEBEAUVOIR.pdf

Bair D. Simone de Beauvoir: A Biography. N. Y.: Touchstone, 1990.

Томас Вулф

Donald D. Look Homeward: A Life of Thomas Wolfe. Boston: Little, Brown, 1987.

Патрисия Хайсмит

Wilson A. Beautiful Shadow: A Life of Patricia Highsmith. London: Bloomsbury, 2003.

Федерико Феллини

Alpert H. Fellini: A Life. N. Y.: Paragon House Publishers, 1988.

Cardullo B. (ed.) Federico Fellini: Interviews. Jackson: University Press of Mississippi, 2006.

Ингмар Бергман

Shargel R. Ingmar Bergman: Interviews. Jackson: Univ. Press Mississippi, 2007.

Kakutani M. Ingmar Bergman: Summing Up a Life in Film // New York Times, June 6, 1983.

Мортон Фельдман

Villars C. (ed.) Morton Feldman Says: Selected Interviews and Lectures 1964–1987. London: Hyphen Press, TK.

Feldman M. Collected Writings. Cambridge: Exact Change, 2000.

Вольфганг Амадей Моцарт

Моцарт В. А. Полное собрание писем. – М.: Международные отношения, 2006.

Людвиг ван Бетховен

Solomon M. Beethoven. New York: Schirmer Books, 1998.

Schindler A. F. Beethoven as I Knew Him/trans. C. S. Jolly. Mineola, NY: Dover Publications, 1996.

Серен Кьеркегор

Garff Y. Søren Kierkegaard: A Biography/trans. B. H. Kirmmse. Princeton: Princeton Univ. Press, 2005.

Вольтер

Pearson R. Voltaire Almighty: A Life in Pursuit of Freedom. New York and London: Bloomsbury, 2005.

Mason H. Voltaire: A Biography. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1981.

Бенджамин Франклин

Франклин В. Избранные произведения. – М.: Политическая литература, 1956.

Brands H. W. The First American: The Life and Times of Benjamin Franklin. N. Y.: Anchor Books, 2002.

Энтони Троллоп

Trollope A. An Autobiography. N. Y.: Dodd, Mead and Company, 1922.

Neville-Sington P. Fanny Trollope: The Life and Adventures of a Clever Woman. N. Y.: Viking, 1997.

Джейн Остин

Honan P. Jane Austen: Her Life. New York: Fawcett Columbine, 1987.

Austen-Leigh J. E. Memoir of Jane Austen (1926; repr.) Oxford: Oxford University

Press, 1967.

Shields C. Jane Austen. New York: Viking Penguin, 2001.

Фредерик Шопен

Niecks F. Frederick Chopin As a Man and Musician, vol. 2. Neptune City, NJ: Paganiniana Publications.

Гюстав Флобер

Труайя А. Гюстав Флобер. – М.: Эксмо, 2005.

Анри де Тулуз-Лотрек

Frey J. Toulouse-Lautrec: A Life. N. Y.: Viking, 1994.

Томас Манн

Heilbut A. Thomas Mann: Eros and Literature. Berkeley and Los Angeles: Univ. of Calif. Press, 1997.

Карл Маркс

Berlin I. Karl Marx: His Life and Environment. N. Y.: Oxford Univ. Press, 1996.

Зигмунд Фрейд

Gay P. Freud: A Life for Our Time. N. Y.: W. W. Norton, 1998.

Freud M. Sigmund Freud: Man and Father. N. Y.: Vanguard Press, 1958.

Карл Юнг

Hayman R. A Life of Jung. N. Y.: W. W. Norton, 2001.

Юнг К. Воспоминания, сновидения, размышления. – Мн.: Харвест, 2003.

Густав Малер

De La Grange H.-L. Gustav Mahler. Oxford: Oxford Univ. Press, 1995. Vol. 2.

Рихард Штраус

Del Mar N. Richard Strauss: A Critical Commentary on His Life and Works. London: Barrie and Jenkins, 1978. Vol. 1.

Анри Матисс

Carco F. Conversations with Matisse // Flam J. Matisse on Art. N. Y. E. P. Dutton, 1978.

Жоан Миро

Permanyer L. Miró: The Life of a Passion/trans. P. Martin. Barcelona: Edicions de 1984.

Гертруда Стайн

Malcolm J. Two Lives: Gertrude and Alice. New Haven: Yale Univ. Press, 2007.

Flanner J. et al. Tender Buttons // New Yorker, October, 13, 1934.

Stein G. Everybody’s Autobiography. Cambridge: Exact Change, 1993.

Стайн Г. Автобиография Алисы Б. Токлас. – СПб.: ИНАПРЕСС, 2000.

Эрнест Хемингуэй

Hemingway G. Papa: A Personal Memoir. Boston: Houghton Mifflin, 1976.

Plimpton G. The Art of Fiction No. 21: Ernest Hemingway // The Paris Review

Генри Миллер

Conversations with Henry Miller/ed. F. Kersnowski & A. Hughes. Jackson: Univ. Press of Mississippi, 1994.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Bruccoli M. Some Sort of Epic Grandeur: The Life of F. Scott Fitzgerald. Columbia: Univ. of South Carolina Press, 2002.

Уильям Фолкнер

Parini L. One Matchless Time: A Life of William Faulkner. N. Y.: HarperCollins, 2004.

Oates S. William Faulkner: The Man and the Artist. N. Y.: Harper and Row, 1987.

Артур Миллер

Интервью с Кристофером Бигби, Ольгой Карлайл и Розой Стайрон: “The Art of Theater No. 2: Arthur Miller” // Paris Review, Summer 1966. URL: http://www.theparisreview.org/media/4369_MILLER_A.pdf

Бенджамин Бриттен

Headington C. Britten. London: Omnibus Press, 1996

Blyth A. Remembering Britten. London: Hutchinson, 1981.

Энн Битти

Trouard D. (ed.) Conversations with Ann Beattie. Jackson: University Press of Mississippi, 2007.

Гюнтер Грасс

Интервью с Элизабет Гаффни: “The Art of Fiction No. 124: Gunter Grass” // Paris Review, Summer 1991. URL: http://www.theparisreview.org/media/2191_GRASS.pdf

Том Стоппард

Nadel I. Tom Stoppard: A Life. N. Y.: Palgrave, 2002.

Харуки Мураками

Интервью Джону Рэю. The Art of Fiction No. 182: Haruki Murakami // Paris Review, Summer 2004, URL: http://www.theparisreview.org/interviews/2/theart-of-fiction-no-182-haruki-murakami

Murakami H. The Running Novelist // New Yorker, June 9, 16, 2008, 75.

Тони Моррисон

Интервью Клаудии Бродски Лакур и Элиссе Шаппель. The Art of Fiction No. 134: Toni Morrison // Paris Review, Fall 1993, URL: http://www.theparisreview.org/interviews/1888/the-art-of-fiction-no-134-tonimorrison.

Taylor-Guthrie D. (ed.) Conversations with Toni Morrison. Jackson: Univ. Press of Mississippi, 2004.

Джойс Кэрол Оутс

Milazzo L. (ed.) Conversations with Joyce Carol Oates. Jackson: Univ. Press of Mississippi, 1989.

Чак Клоуз

Интервью с автором, 10 августа 2010 г.

Франсин Проуз

Электронное письмо агенту автора Меган Томпсон от 20 апреля 2009 г.

Джон Адамс

Интервью автору, 20 мая 2010 г.

Стив Рейч

Интервью автору, 25 января 2010 г.

Николсон Бейкер

Интервью автору, 6 августа 2010 г.

Беррес Скиннер

Skinner B. F. “My Day,” August 9, 1963 // B. F. Skinner Basement Archives.

Bjork D. B. F. Skinner: A Life. N. Y.: Basic Books, 1993.

Маргарет Мид

Howard J. Margaret Mead: A Life. N. Y. York: Simon and Schuster, 1984.

Джонатан Эдвардс

Marsden G. M. Jonathan Edwards: A Life. New Haven: Yale Univ. Press, 2003.

Сэмюэл Джонсон

Босуэлл Дж. Жизнь Сэмюэла Джонсона. – М.: Текст, 2003.

Martin P. Samuel Johnson: A Biography. Cambridge, MA: Harvard Univ. Press, 2008

Джеймс Босуэлл

Boswell J. Boswell in Holland, 1763–1764. ed. Frederick A. Pottle (1928; repr_. New York: Mc-Graw Hill, 1952.

Boswell J. Boswell’s London Journal, 1762–1763. ed. Frederick A. Pottle. New York: McGraw Hill, 1950.

Иммануил Кант

Kuehn M. Kant: A Biography. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2001.

Уильям Джеймс

Richardson R. William James: In the Maelstrom of American Modernism. Boston: Houghton Mifflin, 2006.

Генри Джеймс

Hyde H. M. Henry James at Home. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 1969.

Франц Кафка

Кафка Ф. Приговор. Письма к Фелиции. – СПб.: Азбука-классика, 2009.

Born J./trans. J. Stern & E. Duckworth. N. Y.: Schocken Books, 1973.

Джеймс Джойс

Ellmann R. James Joyce. Oxford: Oxford Univ. Press, 1982.

Марсель Пруст

Albaret С. & Belmont G. Monsieur Proust, trans. Barbara Bray (1973; repr.) New York:

New York Review Books, 2001.

Hayman R. Proust: A Biography. New York: HarperCollins, 1990.

Пруст М. В поисках утраченного времени. Т. 7. Обретенное время. – М.: Амфора, 2006.

Сэмюэл Беккет

Strathern P. Beckett in 90 Minutes. Chicago: Ivan R. Dee, 2005.

Bair D. Samuel Beckett: A Biography. N. Y.: Harcourt Brace Jovanovich, 1978.

Игорь Стравинский

Walsh S. Stravinsky: A Creative Spring: Russia and France, 1882–1934. N. Y.: Alfred A. Knopf, 1999.

Stravinsky V. & Craft R. Stravinsky in Pictures and Documents. N. Y.: Simon and Schuster, 1978.

Стравинский И. Диалоги. Воспоминания. Размышления. Комментарии. – Л., 1971.

Эрик Сати

Orledge R. Satie Remembered. Portland, OR: Amadeus Press, 1995.

Пабло Пикассо

Richardson J. A Life of Picasso: The Cubist Rebel, 1907–1916. New York: Alfred A. Knopf, 2007.

Gilo F. and Lake C. Life with Picasso. New York: McGraw Hill, 1964.

Жан-Поль Сартр

Cohen-Solal A. Jean-Paul Sartre: A Life, trans. A. Cancogni. N. Y.: Dial Press, 2005.

Томас Стернз Элиот

Miller J. T. S. Eliot: The Making of an American Poet, 1888–1922. Univ. Park: Pennsylvania State Univ. Press, 325.

Tate A. (ed.). T. S. Eliot: The Man and His Work. N. Y.: Delacorte Press, 1966.

Gordon L. T. S. Eliot: An Imperfect Life. N. Y.: W. W. Norton, 1999, 197.

Дмитрий Шостакович

Fay L. Shostakovich: A Life. Oxford: Oxford Univ. Press, 2000.

Уилсон Э. Жизнь Шостаковича, рассказанная современниками. – СПб.: Композитор, 2006.

Генри Грин

Treglown J. Romancing: The Life and Work of Henry Green. N. Y.: Random House, 2000.

Интервью с Терри Саузерном: The Art of Fiction No. 22: Henry Green // Paris Review, Summer 1958. URL: http://www.theparisreview.org/media/4800_GREEN4.pdf

Агата Кристи

Кристи А. Автобиография. – М.: Эксмо, 2009.

Сомерсет Моэм

Meyers J. Somerset Maugham: A Life. N. Y.: Alfred A. Knopf, 2004.

Грэм Грин

Sherry N. The Life of Graham Green. N. Y. Viking: 1994.

Donaghy H. (ed.) Conversations with Graham Greene. Jackson: Univ. Press of Mississippi, 1992.

Джозеф Корнелл

Solomon D. Utopia Parkway: The Life and Work of Joseph Cornell. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 1997.

Сильвия Плат

Kukil K. (ed.) The Unabridged Journals of Sylvia Plath, 1950–1962. N. Y.: Anchor Books, 2000.

Malcolm J. The Silent Woman: Sylvia Plath and Ted Hughes. N. Y.: Vintage Books.

Джон Чивер

Bailey B. Cheever: A Life. N. Y.: Alfred A. Knopf, 2009.

The Journals of John Cheever. N. Y.: Alfred A. Knopf, 1991.

Луи Армстронг

Teachout T. Pops: A Life of Louis Armstrong. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2009.

Уильям Батлер Йейтс

Gould W., Kelly J. and Deirdre Toomey (eds). The Collected Letters of W. B. Yeats. Vol. 2, 1896–1900. Oxford: Clarendon Press, 1997.

Foster R. F. W. B. Yeats: A Life, I: The Apprentice Mage, 1865–1914. Oxford: Oxford University Press, 1997.

Kuch P. Yeats and A. E.: “The Antagonism That Unites Dear Friends”. Totawa, NJ: Barnes and Noble Books, 1986.

Уоллес Стивенс

Bates M. Wallace Stevens: A Mythology of Self. Berkeley and Los Angeles: Univ. of Calif. Press, 1985.

Кингсли Эмис

Интервью с Майклом Барбером: The Art of Fiction No. 59: Kingsley Amis // Paris Review, Winter 1975. URL: http://www.theparisreview.org/media/3772_AMIS.pdf.

Jacobs E. Kingsley Amis: A Biography. N. Y.: St. Martin’s Press, 1995.

Мартин Эмис

Интервью с Франческой Ривьере: The Art of Fiction No. 151: Martin Amis // Paris Review, Spring 1998.

Умберто Эко

Интервью с Лайлой Занганэ: The Art of Fiction No. 197: Umberto Eco // Paris Review, Summer 2008.

Вуди Аллен

Lax E. Conversations with Woody Allen: His Films, the Movies, and Moviemaking. N. Y.:Alfred A. Knopf, 2007.

Дэвид Линч

Barney R. (ed.) David Lynch: Interviews. Jackson: Univ. Press of Mississippi, 2009.

Линч Д. Поймать большую рыбу. – М.: Эксмо, 2008.

Майя Энджелоу

Elliot J. (ed). Conversations with Maya Angelou. Jackson: Univ. Press of Mississippi, 1989.

Джордж Баланчин

Francis M. (ed.) I Remember Balanchine: Recollections of the Ballet Master by Those Who Knew Him. N. Y.: Doubleday, 1991.

Taper B. Balanchine: A Biography. Berkeley and Los Angeles: Univ. of Calif. Press, 1996.

Ал Хиршфельд

Hirschfeld A. Hirschfeld On Line. N. Y.: Applause Books, 1999.

Трумен Капоте

Интервью с Пэти Хилл: The Art of Fiction No. 17: Truman Capote // Paris Review, Spring-Summer 1957. URL: http://www.theparisreview.org/media/4867_CAPOTE4.pdf

Ричард Райт

Rowley H. Richard Wright: The Life and Times. N. Y.: Henry Holt, 2001.

Генри Луис Менкен

The New Mencken Letters/ed. C. Bode. N. Y.: Dial Press, 1977.

Hobson F. Mencken: A Life. N. Y.: Random House, 1994.

Филип Ларкин

Интервью с Робертом Филлипсом: “The Art of Poetry No. 30: Philip Larkin” // Paris Review, Summer 1982. URL: http://www.theparisreview.org/media/3153_LARKIN.pdf

Фрэнк Ллойд Райт

Bruce Brooks Pfeiffer, (ed). Frank Lloyd Wright: The Crowning Decade, 1949–1959. Fresno: California State University, 1989.

Mollenhoff D and Hamilton J. Frank Lloyd Wright’s Monona Terrace: The Enduring Power of a Civic Vision. Madison: University of Wisconsin Press, 1999.

Луис Кан

Wiseman C. Louis I. Kahn: Beyond Time and Style: A Life in Architecture. N. Y.: W. W. Norton, 2007.

Джордж Гершвин

Pollack H. George Gershwin: His Life and Work. Berkeley: University of California Press, 2006.

Джозеф Хеллер

Sorkin A. Conversations with Joseph Heller. Jackson: Univ. Press Mississippi, 1993.

Джеймс Дикки

Hart H. James Dickey: The World as a Lie. N. Y.: Picador USA, 2000.

Никола Тесла

Чейни М. Никола Тесла: Человек из будущего. – М.: Эксмо, 2010.

Глен Гульд

Баззана К. Очарованный странник. Жизнь и искусство Глена Гульда. – М.: Классика-XXI, 2007.

Kazdkin A. Glenn Gould at Work: Creative Lying. N. Y.: E. P. Dutton, 1989.

Луиза Буржуа

Bourgeois L. Destruction of the Father Reconstruction of the Father: Writings and Interviews 1923–1997. Cambridge, MA: MIT Press, 1998.

Честер Хаймс

Fabre M. Conversations with Chester Himes. Jackson: Univ. Press of Mississippi, 1995.

Фланнери О’Коннор

Gooch B. Flannery: A Life of Flannery O’Connor. N. Y.: Little, Brown, 2009.

Уильям Стайрон

Интервью с Питером Маттиссеном и Джорджм Плимптоном: The Art of Fiction No. 5: William Styron // Paris Review, Spring 1954. URL: http://www.theparisreview.org/interviews/5114/the-art-of-fiction-no-5-william-styron.

West J. Conversations with William Styron. Jackson: Univ. Press of Mississippi, 1985, 204.

Филип Рот

Remnick D. Into the Clear // New Yorker, May 8, 2000, 76–89.

George J. Searles, (ed.), Conversations with Philip Roth. Jackson: University Press of Mississippi, 1992.

Пэлем Грэнвил Вудхауз

McCrum R. Wodehouse: A Life. N. Y. W. W. Norton, 2004

Эдит Ситуэлл

Salter E. Edith Sitwell. London: Bloomsbury Books, 1988.

Glendinning V. Edith Sitwell: A Unicorn Among Lions. N. Y.: Alfred A. Knopf, 1981.

Томас Гоббс

Aubrey J. Aubrey’s Brief Lives. Ann Arbor: Univ. of Michigan Press, 1957.

Джон Мильтон

Aubrey J. Aubrey’s Brief Lives. Ann Arbor: Univ. of Michigan Press, 1957.

Phillips J. The Life of Mr. John Milton // The Early Lives of Milton/ed. H. Darbishire. N. Y.: Barnes and Noble, 1965.

Рене Декарт

Wrooman J. R. René Descartes: A Biography. N. Y.: G. P. Putnam’s Sons, 1970.

Иоганн Вольфганг Гете

Goethe: Conversations and Encounters/ed. D. Luke and R. Pick. London: Oswald Wolff, 1966.

Фридрих Шиллер

Doering H. Friedrich von Schillers Leben // Th. Carlyle. Life of Friedrich Schiller. Columbia, SC: Camden House, 1992.

Heiseler B. von. Schiller/trans. J. Bednall. London: Eyre and Spottiswoode, 1962.

Франц Шуберт

Newbould B. Schubert: The Music and the Man. Berkeley and Los Angeles: Univ. of California Press, 1997.

Schubert: Memoirs by his Friends/trans. R. Ley & J. Nowell. London: Adam & Charles Black, 1958.

Ференц Лист

Williams A. Portrait of Liszt By Himself and His Contemporaries. Oxford: Clarendon Press, 1990.

Жорд Санд

Sand G. Story of My Life: The Autobiography of George Sand/ed. Th. Jurgrau. Albany: State Univ. of New York Press, 1991.

Оноре де Бальзак

Hunt H. Honoré de Balzac: A Biography. London: Univ. of London, 1957.

Robb G. Balzac: A Life. N. Y.: W. W. Norton, 1994.

Виктор Гюго

Robb G. Victor Hugo. N. Y.: W. W. Norton, 1997.

Чарльз Диккенс

Ackroyd P. Dickens. N. Y.: HarperCollins, 1990

Smiley J. Charles Dickens: A Penguin Life. N. Y.: Viking, 2002.

Чарльз Дарвин

Charles Darwin // Encyclopædia Britannica, 2009 // URL: http://www.britannica.com/EBchecked/topic/151902/Charles-Darwin

Darwin F. (ed.) The Life and Letters of Charles Darwin. N. Y.: Basic Books, 1959.

Герман Мелвилл

Melville H. Correspondence: The Writings of Herman Melville, Vol. 14, ed. Lynn Horth. Evanston and Chicago: Northwestern University Press and the Newberry Library, 1993.

Натаниель Готорн

Cowley M (ed.). The Portable Hawthorne. N. Y.: Penguin Books, 1969.

Stewart R. Nathaniel Hawthorne: A Biography. Archon Books, 1970.

Лев Толстой

Толстой Л. Н. Избранные дневники // Полн. собр. соч. – М.: Худлит, 1985. – Т. 22.

Толстой С. Л. Очерки былого. – Тула: Приокское книжное издательство, 1965.

Петр Ильич Чайковский

Brown D. Tchaikovsky: The Man and His Music. N. Y.: Pegasus Books, 2007.

Brown D. Tchaikovsky: The Final Years (1885–1893).N. Y.: W. W. Norton, 1991. Vol. 4

Чайковский М. Жизнь Петра Ильича Чайковского. – М.: Алгоритм, 1997.

Марк Твен

Paine A. B. Mark Twain. Chelsea House, 1997.

Howells W. D. My Mark Twain. Mineola, N. Y.: Dover Publications, 1997.

Александр Грэм Белл

Gray Ch. Reluctant Genius: Alexander Graham Bell and the Passion for Invention. N. Y.: Arcade Publishing, 2006.

Винсент Ван Гог

Ван Гог В. Письма брату. – СПб.: Азбука-классика, 2010.

Ньюэлл Конверс Уайет

Michaelis D. N. C. Wyeth: A Biography. N. Y.: Alfred A. Knopf, 1998.

Джорджия О’Кифф

Loengard J. Georgia O’Keeffe at Ghost Ranch: A Photo Essay. N. Y.: Steward, Tabori and Chang, 1995.

Merrill C. O’Keeffe: Days in a Life. New Mexico: La Alameda Pres, 1995.

Messinger L. Georgia O’Keeffe. London: Thames and Hudson, 2001.

Сергей Рахманинов

Bertensson S. & Leyda J. Sergei Rachmaninoff: A Lifetime in Music. N. Y.: New York Univ. Press, 1956.

Владимир Набоков

Набоков о Набокове и прочем. – М.: Независимая газета, 2002.

Бальтюс

Vircondelet A. Vanished Splendors: A Memoir/trans. B. Ivry. N. Y.: Ecco, 2002, 3.

Ле Корбюзье

Soltan J. Working with Le Corbusier // URL: http://www.archsociety.com/e107_plugins/content/content.php?content.24

Бакминстер Фуллер

Baldwin J. BuckyWorks: Buckminster Fuller’s Ideas for Today. N. Y.: Wiley, 1996.

Пол Эрдеш

Offman P. The Man Who Loved Only Numbers: The Story of Paul Erdös and the Search for Mathematical Truth. N. Y.: Hyperion, 1998.

Энди Уорхол

Hackett P. // Andy Warhol Diaries. N. Y.: Warner Books, 1989.

Эдуард Эбби

Petersen D. (ed.) Postcards from Ed: The Collected Correspondence of Edward Abbey, 1949–1989. Minneapolis, Milkweed Editions, 2006.

Виктор Притчетт

Treglown J. V. S. Pritchett: A Working Life. N. Y.: Random House, 2004.

Pritchett V. S. Gibbon and the Home Guard // Complete Collected Essays. N. Y.: Random House, 1991.

Эдмунд Уилсон

Dabney L. Edmund Wilson: A Life in Literature. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2005.

Meyers J. Edmund Wilson: A Biography. Boston: Houghton Mifflin, 1995.

Menand L. Missionary // New Yorker, August 8, 2005, URL: http://www.newyorker.com/archive/2005/08/08/050808crat_atlarge.

Джон Апдайк

Интервью с Чарльзом Томасом Сэмюэлсом: The Art of Fiction No. 43: John Updike // Paris Review, Winter 1968. URL: http://www.theparisreview.org/media/4219_UPDIKE.pdf

Updike J. Introduction // The Early Stories: 1953–1975. N. Y.: Ballantine Books, 2004.

Интервью с Звонимиром Радельковичем/Književna Smotra, 1979. URL: http://www.newyorker.com/online/blogs/books/2009/10/american-centaur-an-interview-with-john-updike.html

Интервью с Академией достижений (Academy of Achievement), June 12, 2004. URL: http://www.achievement.org/autodoc/page/upd0int-1

Альберт Эйнштейн

Clark R. Einstein: His Life and Times. N. Y.: Harper Perennial, 2007.

Фрэнк Баум

Rogers K. L. Frank Baum: Creator of Oz. Cambridge, MA: Da Capo Press, 2002.

Кнут Гамсун

Kolloen I. S. Knut Hamsun: Dreamer and Dissenter/trans. D. Dawkin & E. Skuggevik. New Haven: Yale Univ. Press, 2009.

Уилла Кейтер

Carroll L. Miss Cather // Willa Cather in Person/ed. L. Brent Bohlke. Lincoln: Univ. of Nebraska Press, 1986.

Айн Рэнд

Heller A. Ayn Rand and the World She Made. N. Y.: Nan A. Talese, 2009.

Sures M. A. Working for Ayn Rand // Sures M. A. & Ch. Facets of Ayn Rand, Ayn Rand Institute, URL: http://facetsofaynrand.com/book/chap1-working_for_ayn_rand.html.

Джордж Оруэлл

Taylor D. J. Orwell: The Life. N. Y.: Henry Holt and Company, 2003.

Джеймс Томас Фаррелл

Landers R. An Honest Writer: The Life and Times of James T. Farrell. San Francisco: Encounter Books, 2004.

Джексон Поллок

Solomon D. Jackson Pollock: A Biography. N. Y.: Simon and Schuster, 1987.

Интервью для New Yorker, August 5, 1950.

Карсон Маккаллерс

Savigneau J. Carson McCullers: A Life/trans. J. E. Howard. N. Y.: Houghton Mifflin, 2001.

Carr V. The Lonely Hunter: A Biography of Carson McCullers. Garden City, NY: Doubleday, 1975. McCullers C. Illumination and Night Glare: The Unfinished Autobiography of Carson McCullers. Madison: Univ. of Wisconsin Press, 1999.

Виллем де Кунинг

Stevens M. & Swan A. de Kooning: An American Master. N. Y.: Alfred A. Knopf, 2005.

Джин Стэффорд

Eckman F. M. Adding a Pulitzer to the Collection // New York Post, May 9, 1970.

Roberts D. Jean Stafford: A Biography. Boston: Little, Brown, 1988.

Дональд Бартелми

Barthelme H. Donald Barthelme: The Genesis of a Cool Sound. College Station: Texas A&M Univ. Press, 2001.

Элис Манро

Thacker R. Alice Munro: Writing Her Lives: A Biography. Toronto: Douglas Gibson, 2005.

Ежи Косински

Косински Е. Свидание вслепую. – СПб.: Амфора, 2002.

Интервью с Рокко Ландесманом: “The Art of Fiction No. 46: Jerzy Kosinski” // Paris Review, Summer 1972. URL: http://www.theparisreview.org/interviews/4036/theart-of-fiction-no-46-jerzy-kosinski.

Айзек Азимов

Asimov I. A Memoir. N. Y.: Doubleday, 1994.

Оливер Сакс

Электронное письмо автору книги от 17 марта 2010 г.

Энн Райс

Интервью автору 27 января 2011 г.

Чарльз Шульц

Michaelis D. Schulz and Peanuts: A Biography. N. Y.: Harper, 2007.

Уильям Гэсс

Ammon Th. (ed.) Conversations with William H. Gass. Jackson: Univ. Press of Mississippi, 146.

Дэвид Фостер Уоллес

Lipsky D. Although of Course You End Up Becoming Yourself: A Road Trip with David Foster Wallace. N. Y.: Broadway Books, 2010.

Интервью с Льюисом Фрумкесом, 1999. URL: http://lewisfrumkes.com/radioshow/david-fosterwallace-interview

Марина Абрамович

Интервью автору 12 августа 2010 г.

Твайла Тарп

Тарп Т. Привычка к творчеству. – М.: Companion Group, 2012.

Стивен Кинг

Кинг С. Как писать книги. – М.: АСТ, 2002.

Мэрилин Робинсон

Интервью Саре Фей. The Art of Fiction No. 198: Marilynne Robinson // Paris Review, Fall 2008, URL: http://www.theparisreview.org/interviews/5863/theart-of-fiction-no-98-marilynne-robinson.

Сол Беллоу

Cronin G. & Siegel B. (ed.) Conversations with Saul Bellow. Jackson: Univ. Press Mississippi 1994.

Atlas J. Bellow: A Biography. N. Y.: Random House, 2000.

Bellow J. // Bellow S. Collected Stories. N. Y.: Viking, 2001.

Герхард Рихтер

Kimmelman M. “An Artist Beyond Isms” // New York Times, January 27, 2002. URL: http://www.nytimes.com/2002/01/27/magazine/an-artistbeyond-isms.html

Джонатан Франзен

Eakin E. Into the Dazzling Light // Observer, November 11, 2001.

Майра Калман

Электронное письмо автору 24 марта 2010 г.

Жорж Сименон

Assouline P., Simenon: A Biography/trans. J. Rothschild. N. Y.: Alfred A. Knopf, 1997, 326.

Marnham P. The Man Who Wasn’t Maigret: A Portrait of Georges Simenon. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 1992.

Интервью с Карвелом Коллинзом: The Art of Fiction No. 9: Georges Simenon // Paris Review, Summer 1955. URL: http://www.theparisreview.org/media/5020_SIMENON4.pdf

Стивен Джей Гулд

Интервью с Академией достижений (Academy of Achievement, June 28, 1991). URL: http://www.achievement.org/autodoc/page/gou0int-1

Бернард Маламуд

Davis Ph. Bernard Malamud: A Writer’s Life. Oxford: Oxford Univ. Press, 2007.

Malmud Smith J. My Father Is a Book: A Memoir of Bernard Malamud. N. Y.: Houghton Mifflin, 2006.

Lasher L. (ed.) Conversations with Bernard Malamud. Jackson: Univ. Press Mississippi, 1991.

Интервью с Дэниэлом Стерном: The Art of Fiction No. 52: Bernard Malmud // Paris Review, Spring 1975. URL: http://www.theparisreview.org/media/3869_MALAMUD.pdf

Сноски

1

Перевод Наталии Манн (Манн Т. Ранние новеллы. – М.: АСТ, Астрель, 2011). – Здесь и далее прим. ред.

2

Жан Антельм Брийя-Саварен (1755–1826) – французский философ, кулинар, юрист, политик. Автор трактата «Физиология вкуса» (Physiologie du goût).

3

Американский писатель, обладатель Пулитцеровской премии за сборник рассказов.

4

Американский философ и психолог, один из основателей философии прагматизма.

5

Английский писатель, мастер «малого» жанра.

6

Английский историк (1737–1794), автор «Истории упадка и разрушения Римской империи».

7

Первая невеста Кафки.

8

Перевод М. Рудницкого.

9

Выдающийся англо-американский поэт, в чьей поэзии прослеживаются реалистические традиции и элементы романтической поэтики. Лауреат Пулитцеровской премии.

10

Военный адъютант Гитлера по ВВС Николаус фон Белов вспоминал: «Страдая бессонницей, Гитлер работал особенно много по ночам. Он говорил, что тогда у него есть покой для размышлений». (Белов Н., фон. Я был адъютантом Гитлера. 1937–1945. – М.: Русич, 2003.)

11

Английский художник-экспрессионист. Прославился после того, как в 1945 г. в одной из лондонских галерей был выставлен его триптих «Распятие».

12

Французская писательница, эссеист, философ, один из идеологов феминистского движения. Наиболее известные ее произведения: «Воспоминания благовоспитанной девицы», «Сила обстоятельств», «Все люди смертны».

13

Французский журналист, кинорежиссер-документалист.

14

Шведский кино– и театральный режиссер, писатель, сценарист.

15

Швеция, провинция Готланд.

16

Американский композитор, приверженец абстрактного экспрессионизма в музыке.

17

Немецкий художник-авангардист.

18

Американский композитор.

19

Один из основателей философии экзистенциализма.

20

Самые известные произведения – романы из цикла «Барсетширские хроники», действие которых происходит в вымышленном графстве Барсетшир.

21

Улица в Лондоне, куда после пожара 1666 г. перенесли свой бизнес книготорговцы. Разрушена немецкими бомбардировщиками в 1940 г.

22

Фрэнсис Троллоп – автор более 100 книг, в том числе 40 романов. Публиковала свои произведения под именами Миссис Троллоп или Миссис Фрэнсис Троллоп.

23

Композитор и писательница познакомились в 1838 г.

24

Французская писательница (1810–1876).

25

Перевод Л. Сережкиной.

26

Перевод Л. Сережкиной.

27

Перевод Л. Сережкиной.

28

Луи-Гиацинт Булье (1822–1869) – французский поэт и драматург.

29

Французский художник-постимпрессионист. Был завсегдатаем кабаре «Мулен Руж», которому он посвятил немало прославивших его полотен.

30

Выдающийся немецкий писатель, автор таких прославленных произведений, как «Будденброки», «Волшебная гора», «Иосиф и его братья», «Доктор Фаустус».

31

Английский философ, либеральный мыслитель.

32

Перевод В. Поликарпова.

33

Перевод В. Поликарпова.

34

Ныне (с 1918 г.) – Венская государственная опера.

35

Немецкий композитор эпохи позднего романтизма, дирижер. Автор симфонических поэм, а также опер «Кавалер розы», «Женщина без тени» и др.

36

Интеллектуальная карточная игра.

37

Французский художник, скульптор, лидер течения фовистов (от фр. fauve – дикий).

38

Испанский (каталонский) художник-сюрреалист, скульптор и график.

39

Американская писательница, теоретик литературы, автор термина «потерянное поколение».

40

Американская писательница (1877–1967). В 1954 г. опубликовала «Поваренную книгу Алисы Б. Токлас», в которую включила кулинарные рецепты и воспоминания о жизни с выдающейся писательницей.

41

Самые известные произведения писателя: «Тропик Рака», «Тихие дни в Клиши», «Под крышами Парижа» и др.

42

Американский драматург и прозаик. Наиболее известные пьесы: «Все мои сыновья», «Человек, которому так везло» и «Смерть коммивояжера», за которую автор получил Пулитцеровскую премию.

43

Британский оперный певец, первый исполнитель всех основных теноровых партий в сочинениях Б. Бриттена.

44

Биограф Б. Бриттена, хранитель архива композитора.

45

Американская писательница, автор рассказов и новелл.

46

Немецкий писатель, художник, лауреат Нобелевской премии по литературе 1999 г. Автор таких произведений, как «Жестяной барабан», «Собачьи годы», «Дневник улитки» и др.

47

Один из ведущих английских драматургов, режиссер, киносценарист, критик. В числе его произведений – пьесы «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», «Настоящий инспектор Хаунд», сценарии фильмов «Билли Батгейт» и «Влюбленный Шекспир».

48

Японский писатель («Охота на овец», «Мой любимый sputnik», «1Q84»); переводчик с английского языка на японский.

49

Афроамериканская писательница. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1993 г. Автор таких произведений, как «Возлюбленная», «Жалость», «Любовь» и др.

50

Американский художник и фотограф. В 1988 г. был почти полностью парализован в результате болезни, однако продолжил творить благодаря специальным приспособлениям.

51

Уотергейтское дело – расследование противозаконных действий, совершенных во время избирательной кампании 1972 г. в США. В результате разразившегося скандала президент Р. Никсон ушел в отставку в 1974 г.

52

Крупный политический скандал в США. Начался в конце 1986 г., когда стало известно о нарушении оружейного эмбарго в отношении Ирана.

53

Автор романов, книг для детей, рассказов и эссе.

54

Американский композитор и дирижер, автор опуса «О переселении душ» в память о погибших 11 сентября 2001 г., а также опер «Никсон в Китае», «Смерть Клингхоффера» и других произведений. Лауреат Пулитцеровской премии.

55

Основоположник музыкального минимализма. Награжден Пулитцеровской премией за альбом Double Sextet.

56

М. Мид работала в Полинезии, на Самоа, где исследовала отношения между различными возрастными группами в традиционных обществах.

57

Религиозное движение в Новой Англии во второй четверти XVIII в.

58

Английский критик, лексикограф, историк литературы, поэт. Составитель Словаря английского языка.

59

Английский писатель, мемуарист.

60

Английский купец, живший в Кенигсберге.

61

Традиционная транскрипция этой фамилии на русский язык – «Джемс».

62

Американский писатель, за год до смерти принявший британское подданство. Брат психолога Уильяма Джеймса. Наиболее известные его произведения: «Женский портрет», «Священный источник», «Послы», «Золотая чаша».

63

Австрийский писатель, философ, публицист и журналист, биограф и друг Франца Кафки.

64

Ирландский писатель, один из основоположников театра абсурда.

65

Беккет переехал в Париж в 1937 г.

66

Французский композитор и пианист, родоначальник таких музыкальных течений, как импрессионизм, конструктивизм, неоклассицизм, примитивизм.

67

Американский поэт, драматург, критик, философ, публицист. Лауреат Нобелевской премии (1948) «за выдающийся новаторский вклад в современную поэзию».

68

Английский историк, биограф, критик.

69

Американский поэт, основоположник и теоретик американского модернизма.

70

Перевод О. Манулкиной.

71

Перевод О. Манулкиной.

72

Перевод О. Манулкиной.

73

URL: http://live.shostakovich.or.multimedia.ru/chronicle/year-1944/

74

Виссарион Яковлевич Шебалин (1902–1963) – советский композитор и педагог, народный артист РСФСР.

75

Перевод В. Чемберджи, И. Дорониной.

76

Перевод В. Чемберджи, И. Дорониной.

77

Среди них такие широко известные романы, как «Театр», «Луна и грош», «Бремя страстей человеческих».

78

Американский художник, скульптор, режиссер короткометражных фильмов.

79

Корнелл помещал свои композиции в пространство простых коробок или ящиков, наполняя их разнообразными предметами.

80

Американская поэтесса, которая внесла существенный вклад в становление исповедальной поэзии в англоязычной литературе, покончила собой после разрыва с мужем.

81

Ирландский поэт и драматург, писавший на английском языке. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 г.

82

Американский поэт, обладатель Пулитцеровской премии. Первая книга Стивенса вышла, когда ему было 44 года.

83

Английский писатель, критик, один из лидеров «Рассерженных молодых людей», группы английских писателей 1950-х гг.

84

Английский прозаик и критик. Средний сын Кингсли Эмиса.

85

Американский кинорежиссер, актер. Самые известные его фильмы: «Энни Холл», «Все, что вы всегда хотели знать о сексе, но боялись спросить», «Матч-Пойнт», «Сенсация», «Знаменитость», «Римские приключения».

86

Американский кинорежиссер, постановщик фильмов «Твин Пикс», «Малхолланд-Драйв», «Шоссе в никуда», «Дюна» и др.

87

Перевод К. Кистяковской.

88

Афроамериканская писательница, режиссер, актриса, борец за гражданские права.

89

Американский балетмейстер, родоначальник нового направления в классическом балете XX в.

90

Известный американский театральный и кинокритик.

91

Ночная новостная программа корпорации ABC.

92

Американский писатель. Самые популярные произведения: «Другие голоса, другие комнаты», «Хладнокровное убийство», «Завтрак у Тиффани».

93

Афроамериканский писатель. Приобрел известность после публикации сборника рассказов «Дети дяди Тома» в 1938 г.

94

Американский публицист, эссеист, критик, основатель журнала American Mercury.

95

Британский поэт, писатель, джазовый критик. Дружил с Кингсли Эмисом. В 2008 г. Times назвала Ларкина лучшим британским писателем послевоенной эпохи.

96

Перевод Б. Лейви на сайте «Лавка языков» (URL: vladivostok.com/Speaking_In_Tongues/larkin.htm).

97

Американский архитектор, известен своими монументальными строениями из кирпича и железобетона.

98

Поэт-песенник, автор текстов для песен и мюзиклов Дж. Гершвина.

99

Ежемесячный журнал для женщин, выходивший с конца XIX в. В 2001 г. был переименован в Rosie.

100

Романист, эссеист, поэт. Один из самых известных его романов – «Избавление».

101

Физик, инженер, изобретатель. Совершил множество революционных открытий в области электро– и радиотехники.

102

Пианист, органист, композитор, выдающийся интерпретатор произведений И. С. Баха.

103

Американский миллиардер, промышленник-предприниматель, инженер, авиатор, авиаконструктор. Отличался эксцентричным поведением и любовью к мистификациям.

104

Аррорут – крахмальная мука, получаемая из корневищ, клубней и плодов тропических растений.

105

Американская художница, скульптор. Представитель постсюрреализма.

106

Американская писательница, автор двух романов («Мудрая кровь» и «Царство небесное силою берется») и 30 рассказов.

107

Католический молитвенник.

108

Американский писатель, автор таких известных произведений, как «Признания Ната Тернера» и «Выбор Софи». Лауреат Пулитцеровской премии 1968 г.

109

Американский писатель, автор более 25 романов, среди них – «Прощай, Коламбус», «Заговор против Америки», «Обыкновенный человек». Лауреат Пулитцеровской премии 1998 г.

110

Самые известные работы Вудхауза – романы и повести об аристократе Берти Вустере и его слуге Дживсе.

111

Драматург, работал в сотрудничестве с Вудхаузом, вместе с которым написал 21 сценарий шоу.

112

Детективный многосерийный фильм, шедший в 1956–1984 гг.

113

Английская писательница, автор стихов, исторических повестей, биографий.

114

Знаток творчества Бальзака и переводчик его произведений.

115

Имеется в виду государственный переворот, осуществленный Луи Наполеоном 2 декабря 1851 г.

116

Американский писатель, автор романов («Алая буква», «Дом о семи шпилях» и др.), зачинатель американской романтической новеллы и американской детской литературы.

117

Частный гуманитарный университет в штате Мэн.

118

23 марта 1865 г.

119

Фон Мекк оказывала Чайковскому финансовую поддержку около 13 лет. Композитор посвятил ей «Симфонию № 4 фа минор».

120

Писатель и литературный критик.

121

Американский инженер, изобретатель в основном в области телефонии. Занимался усовершенствованием средств общения для глухонемых.

122

Уайет иллюстрировал такие книги, как «Том Сойер» М. Твена, «Робинзон Крузо» Д. Дефо, «Остров сокровищ» Р. Стивенсона.

123

Американская художница, прославившаяся, в частности, картинами с изображениями цветов.

124

Перевод Д. Федосова.

125

Перевод А. Николаевской.

126

Перевод О. Кириченко.

127

Трудное дело – архитектура (фр.).

128

Издававшийся Э. Уорхолом журнал о знаменитостях.

129

Эдвард Эбби – идеолог радикальных экологических движений, один из теоретиков экотажа (экологического саботажа).

130

Американский писатель, автор 28 романов («Кролик, беги», «Кентавр», «Бразилия», «Иствикские ведьмы» и др.) и 45 других книг – сборников рассказов, стихов, эссе.

131

В СССР эта книга, изданная в пересказе Александра Волкова, была известна под названием «Волшебник Изумрудного города».

132

Самые известные произведения Гамсуна – «Голод», «Мистерии», «Пан», «Виктория».

133

Американская писательница, обладательница Пулитцеровской премии 1923 г. за роман «Один из нас».

134

Американская писательница и философ, родоначальница философии объективизма. Автор романов «Мы – живые», «Атлант расправил плечи» и др.

135

Всемирную славу Оруэллу принесли такие произведения, как роман-антиутопия «1984» и сатирический роман «Скотный двор».

136

Американский художник, ярчайший представитель абстрактного экспрессионизма.

137

Лауреат премии Генри Белламанна (1966) за выдающийся вклад в литературу.

138

Американский художник, один из лидеров абстрактного экспрессионизма.

139

Сестра Элен де Кунинг.

140

Канадская писательница, лауреат Букеровской премии 2009 г.

141

Перевод А. Кабанова.

142

Американский писатель, автор научно-фантастических произведений (рассказ ««Я, Робот», романы «Сами боги», «Конец Вечности» и др.) и научно-популярных книг («Азимовский путеводитель по науке» и др).

143

Ливанское блюдо, овощной салат с крупой булгур.

144

Серия комиксов про мальчика Чарли и его собаку Снупи.

145

Американский писатель, новеллист и эссеист. Среди его наиболее заметных книг – сборник рассказов «Картезианская соната», «Мальчишка Педерсенов».

146

В 2005 г. журнал Time включил этот роман в список 100 лучших англоязычных романов, написанных с 1923 г.

147

Сербская художница, в настоящее время живет в Нью-Йорке. Называет себя «бабушкой перформанса».

148

Одна из самых заметных хореографов в области танца модерн, создательница уникального балетного стиля – синтеза элементов классического балета, чечетки, джаза и бальных танцев. Поставила более 125 балетов, сотрудничала с Михаилом Барышниковым, а также Милошем Форманом (кинофильмы «Волосы», «Рэгтайм», «Амадеус») и другими кинорежиссерами.

149

Американский писатель, классик жанра хоррор.

150

Перевод М. Левина.

151

Американская писательница, лауреат британской литературной премии Orange.

152

Американский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1976 г.

153

Самое высокое здание на территории кампуса Чикагского университета, построено в 1925–1928 гг. по проекту архитектора Б. Гудхью.

154

Один из наиболее известных художников Германии.

155

В Бостоне, штат Массачусетс.

156

Американский писатель, родился в семье еврейских иммигрантов из России. Самые известные произведения: «Мастеровой», «Помощник», «Жильцы», «Жизнь Дубина».

Content

Мейсон Карри
Режим гения. Распорядок дня великих людей

Прочитав эту книгу, вы:

Введение

Уистен Хью Оден (1907–1973)

Фрэнсис Бэкон (1909–1992)

Симона де Бовуар (1908–1986)

Томас Вулф (1900–1938)

Патрисия Хайсмит (1921–1995)

Федерико Феллини (1920–1993)

Ингмар Бергман (1918–2007)

Мортон Фельдман (1926–1987)

Вольфганг Амадей Моцарт (1756–1791)

Людвиг ван Бетховен (1770–1827)

Серен Кьеркегор (1813–1855)

Вольтер (1694–1778)

Бенджамин Франклин (1706–1790)

Энтони Троллоп (1815–1882)

Джейн Остин (1775–1817)

Фредерик Шопен (1810–1849)

Гюстав Флобер (1821–1880)

Анри де Тулуз-Лотрек (1864–1901)

Томас Манн (1875–1955)

Карл Маркс (1818–1883)

Зигмунд Фрейд (1856–1939)

Карл Юнг (1875–1961)

Густав Малер (1860–1911)

Рихард Штраус (1864–1949)

Анри Матисс (1869–1954)

Жоан Миро (1893–1983)

Гертруда Стайн (1874–1946)

Эрнест Хемингуэй (1899–1961)

Генри Миллер (1891–1980)

Фрэнсис Скотт Фицджеральд (1896–1940)

Уильям Фолкнер (1897–1962)

Артур Миллер (1915–2005)

Бенджамин Бриттен (1913–1976)

Энн Битти (род. 1947)

Гюнтер Грасс (род. 1927)

Том Стоппард (род. 1937)

Харуки Мураками (род. 1949)

Тони Моррисон (род. 1931)

Джойс Кэрол Оутс (род. 1938)

Чак Клоуз (род. 1940)

Франсин Проуз (род. 1947)

Джон Адамс (род. 1947)

Стив Рейч (род. 1936)

Николсон Бейкер (род. 1957)

Беррес Скиннер (1904–1990)

Маргарет Мид (1901–1978)

Джонатан Эдвардс (1703–1758)

Сэмюэл Джонсон (1709–1784)

Джеймс Босуэлл (1740–1795)

Иммануил Кант (1724–1804)

Уильям Джеймс (1842–1910)

Генри Джеймс (1843–1916)

Франц Кафка (1883–1924)

Джеймс Джойс (1882–1941)

Марсель Пруст (1871–1922)

Сэмюэл Беккет (1906–1989)

Игорь Стравинский (1882–1971)

Эрик Сати (1866–1925)

Пабло Пикассо (1881–1973)

Жан-Поль Сартр (1905–1980)

Томас Стернз Элиот (1888–1965)

Дмитрий Шостакович (1906–1975)

Генри Грин (1905–1973)

Агата Кристи (1890–1976)

Сомерсет Моэм (1874–1965)

Грэм Грин (1904–1991)

Джозеф Корнелл (1903–1972)

Сильвия Плат (1932–1963)

Джон Чивер (1912–1982)

Луи Армстронг (1901–1971)

Уильям Батлер Йейтс (1865–1939)

Уоллес Стивенс (1879–1955)

Кингсли Эмис (1922–1995)

Мартин Эмис (род. 1949)

Умберто Эко (род. 1932)

Вуди Аллен (род. 1935)

Дэвид Линч (род. 1946)

Майя Энджелоу (род. 1928)

Джордж Баланчин (1904–1983)

Ал Хиршфельд (1903–2003)

Трумен Капоте (1924–1984)

Ричард Райт (1908–1960)

Генри Луис Менкен (1880–1956)

Филип Ларкин (1922–1985)

Фрэнк Ллойд Райт (1867–1959)

Луис Кан (1901–1974)

Джордж Гершвин (1898–1937)

Джозеф Хеллер (1923–1999)

Джеймс Дикки (1923–1997)

Никола Тесла (1856–1943)

Глен Гульд (1932–1982)

Луиза Буржуа (1911–2010)

Честер Хаймс (1909–1984)

Фланнери О’Коннор (1925–1964)

Уильям Стайрон (1925–2006)

Филип Рот (род. 1933)

Пэлем Грэнвил Вудхауз (1881–1975)

Эдит Ситуэлл (1887–1964)

Томас Гоббс (1588–1679)

Джон Мильтон (1608–1674)

Рене Декарт (1596–1650)

Иоганн Вольфганг Гете (1749–1832)

Фридрих Шиллер (1759–1805)

Франц Шуберт (1797–1828)

Ференц Лист (1811–1886)

Жорж Санд (1804–1876)

Оноре де Бальзак (1799–1850)

Виктор Гюго (1802–1885)

Чарльз Диккенс (1812–1870)

Чарльз Дарвин (1809–1882)

Герман Мелвилл (1819–1891)

Натаниель Готорн (1804–1864)

Лев Толстой (1828–1910)

Петр Чайковский (1840–1893)

Марк Твен (1835–1910)

Александр Грэм Белл (1847–1922)

Винсент Ван Гог (1853–1890)

Ньюэлл Конверс Уайет (1882–1945)

Джорджия О’Кифф (1887–1986)

Сергей Рахманинов (1873–1943)

Владимир Набоков (1899–1977)

Бальтюс (1908–2001)

Ле Корбюзье (1887–1965)

Бакминстер Фуллер (1895–1983)

Пол Эрдеш (1913–1996)

Энди Уорхол (1928–1987)

Эдуард Эбби (1927–1989)

Виктор Притчетт (1900–1997)

Эдмунд Уилсон (1895–1972)

Джон Апдайк (1932–2009)

Альберт Эйнштейн (1879–1955)

Фрэнк Баум (1856–1919)

Кнут Гамсун (1859–1952)

Уилла Кейтер (1873–1947)

Айн Рэнд (1905–1982)

Джордж Оруэлл (1903–1950)

Джеймс Томас Фаррелл (1904–1979)

Джексон Поллок (1912–1956)

Карсон Маккаллерс (1917–1967)

Виллем де Кунинг (1904–1997)

Джин Стэффорд (1915–1979)

Дональд Бартелми (1931–1989)

Элис Манро (род. 1931)

Ежи Косински (1933–1991)

Айзек Азимов (1920–1992)

Оливер Сакс (род. 1933)

Энн Райс (род. 1941)

Чарльз Шульц (1922–2000)

Уильям Гэсс (род. 1924)

Дэвид Фостер Уоллес (1962–2008)

Марина Абрамович (род. 1946)

Твайла Тарп (род. 1941)

Стивен Кинг (род. 1947)

Мэрилин Робинсон (род. 1943)

Сол Беллоу (1915–2005)

Герхард Рихтер (род. 1932)

Джонатан Франзен (род. 1959)

Майра Калман (род. 1949)

Жорж Сименон (1903–1989)

Стивен Джей Гулд (1941–2002)

Бернард Маламуд (1914–1986)

Библиография

Сноски