Лесли Локко

С тобой и без тебя

Нежный враг

Посвящается Вику

Благодарности

Сердечные благодарности Кристине Грин, моему агенту и другу, без чьего издательского таланта и бесконечного, повторяю, бесконечного терпения не было бы этого романа.

Благодарю Кейт Миллз, Хелен Ричардсон и всю команду «Ориона» за постоянную поддержку; Аластеру и Сусанне Кован с Истсайд-Фарм в Пениквике за предоставление такого замечательного места для писательской работы; Патрику за постоянное проявление доброты с его стороны; всех своих друзей в Лондоне — Кэролайн, Кэти, Джонатана, Марко, Ро, Рахеш, Самира и Викторию, которые оставались всегда рядом со мной, несмотря на разделяющее нас расстояние; команду в Аккре — Шона, Йо, Салли, Элкина, «Пи» и «Свит Пи» за возвращение домой; Марко Джобста и Шерри Шилдз за их помощь и совет в минуты сомнения; Генри Флетчера за столь щедрое предоставление мне возможности использовать его имя (но, клянусь, не его персонаж); доктору Рубену Атекпу за его описания Мали и менталитета местных жителей; Сюзанне Сабо и Маме Гвиндо за их помощь в переводе; Дитре Кордеа за критическую остроту взгляда и память; Чарльзу, как всегда, и Вику за его доброту, преданность, вдохновение и любовь.

Часть первая

Пролог

Лондон, Англия, 1974

Амбер Сэлл сжалась в комочек, удивительно маленький, если брать в расчет ее высокий рост. Она уместилась в небольшом пространстве на задней лестнице около тумбочки для обуви, пытаясь занять то самое место, где раньше стоял пылесос. Тут темно, этот клочок пространства надежно отгорожен от внешнего мира зимними пальто и шарфами, развешанными вдоль стены. Это единственное место в доме, где не было слышно драки. Она едва могла терпеть голос Макса, орущего все громче, и совсем не могла выносить слез. Когда ее мать начинала плакать: сначала тихо, но потом все громче, всхлипывая так, что становилось слышно в каждой комнате в доме, это было сигналом для Амбер бежать в свое укрытие из любого места в доме, где бы она на тот момент ни находилась. Здесь, и только здесь, отгороженная от внешнего шума, она успокаивалась, ее сердцебиение становилось реже, паника, сжимавшая грудную клетку мертвой хваткой, постепенно ослабевала. Тишина ее убежища была глубокой и успокаивающей. Она завернулась в ближайший шарф и стала спокойно отсчитывать минуты, надеясь, что ссора не продлится слишком долго. Один, два, три… Она досчитала до девяти, когда услышала, как хлопнула входная дверь и тяжелые шаги раздались на лестнице. Наружная дверь тоже сильно хлопнула, оконные стекла задребезжали. Она затаила дыхание, но больше ничего не последовало. Она подождала еще несколько минут, гадая, что будет дальше. Стояла тишина. Потом она услышала, как машина Макса завелась. Двигатель прорычал один раз, другой… и машина уехала.

Она вздохнула с облегчением, вылезла из своего укрытия и побежала вверх по лестнице.

Ее мама лежала на обитом шелком диване в гостиной на втором этаже. Она повернула свое заплаканное лицо к Амбер, когда та вбежала в комнату.

— Дорогая, — тихо сказала она, — Макс уехал.

— Да, я знаю, — ответила Амбер, — но сегодня только понедельник. Он скоро вернется, я уверена. Ты хочешь чего-нибудь?

— Просто обними меня, дорогая, — сказала мама, вытирая слезы. — Иди, обними меня.

— Нет, — сказала Амбер твердо, глядя на тушь, растекшуюся по маминым щекам. — Ты меня испачкаешь. Я пришлю к тебе Кристину.

И она повернулась, чтобы уйти.

— Ты не попросишь ее принести мне немного… чаю? — сказала мама ей вслед. Амбер взглянула на нее. Чаю? Бренди больше подойдет для такого случая. Она побежала вниз по лестнице.

На кухне она увидела Кристину, их домработницу-польку, занятую приготовлением еды, хорошо отрепетированной повседневной процедурой. Кристина улыбнулась и обняла ее, прежде чем исчезнуть с подносом на лестнице. Амбер схватила из шкафа свое пальто, взяла домашнее задание и выбежала из дома, сильно хлопнув уличной дверью. Она добежала по улице до дома Бекки, и нетерпеливо позвонила в дверь. Она хотела как можно скорее оказаться подальше от домашних проблем.

Дверь открыла мама Бекки. Увидев расстроенную до слез несчастную десятилетнюю девочку, стоявшую на ступеньках, женщина вздохнула. Миллионер Макс Сэлл жил через дорогу от них, в этом не было ничего плохого, но почему-то всегда было жаль его детей, особенно Амбер. С таким отцом, как Макс, было уже само по себе нелегко: неразбериха в его связях — жена с семьей в Лондоне, а любовница с дочерью в Риме, — но еще и с такой пустоголовой алкоголичкой, как Анджела, в качестве матери… неудивительно, что бедная девочка выглядела теперь такой несчастной.

— Бекки наверху, дорогая, — сказала она, борясь с желанием обнять Амбер, когда та проскользнула мимо. Она наблюдала, как девочка скакала вверх через две ступени. Однако вслух ничего не сказала, прислушиваясь, как хлопнула дверь наверху в комнате Бекки. Амбер была не из тех девочек, которых хочется приласкать и приголубить. Слишком самостоятельная и уверенная в себе для своих десяти лет. Словно всем своим видом ребенок показывал, что не нуждается ни в чьей помощи и сочувствии и способен со всем справится сам. Это было так не похоже на ее собственную дочь, Бекки, часто думала Сьюзан Олдридж. Обе девочки дружили с детского сада и были как сестры, но по характеру оказались совершенно разными. Амбер, с задатками лидера и большой силой воли, привыкла руководить, отличалась практичностью и серьезностью. Бекки — мечтательница, вся в своих фантазиях, ведомая, легкая в общении девочка, которой нетрудно было угодить. Сьюзан думала, что в основе дружбы девочек лежало сходство противоположностей. Она заперла входную дверь и отправилась на кухню, размышляя, что приготовить к обеду. Она была уверена, что Бекки съест все, что бы перед ней ни поставили. Но Амбер была слишком разборчива с чересчур длинным списком «Этого я не ем».

Наверху в мягком свете комнаты Бекки Амбер немного успокоилась. Она ничего не сказала с тех пор, как пришла в комнату, но при виде знакомых вещей Бекки — книги, куклы, пластинки, рулоны бумаги и сотни цветных карандашей, — она неизменно приходила в себя. Бекки тоже ничего не сказала, просто взяла пачку цветных карандашей и стопку бумаги и положила на пол. Она неторопливо готовилась к их любимой игре в бумажных кукол. Амбер взяла несколько карандашей, неохотно вступая в игру. На самом деле это была любимая игра только для Бекки. У нее очень хорошо получалось рисовать, подбирать одежду и аксессуары… Порой Амбер просто сидела рядом и смотрела, завороженная прирожденным даром Бекки к подбору цветов и моделей и превращением пустых листов бумаги в тысячи кукольных костюмов, ни один из которых не был похож на предыдущий. Она и понятия не имела, как это удавалось подруге.

Она наблюдала, как Бекки взяла ножницы из коробки для обуви и начала вырезать серые брюки, которые только что нарисовала. Ей нравилось, как свисали светлые локоны подруги, когда девочка вырезала, внимательно следуя контуру, по которому скользили ножницы. Все, что она делала, получалось красивым и аккуратным. Амбер, чьи бумажные куклы выглядели так, словно их вырвали, а не вырезали из бумаги, завидовала Бекки.

Она осмотрелась. Ей нравилась комната. Она была наполнена любимыми безделушками Бекки: рисунками, маленькими керамическими кувшинчиками, карандашами и кистями. Ее лучшие картины висели на стенах, одежда была сложена в корзине, зимние пальто и шапки — на вешалке, ее коллекция балетных туфелек… Но комната была не в беспорядке, а просто наполнена… жизнью. Она очень отличалась от пустой комнаты Амбер. Дома горничная приходила в ее комнату дважды в день: сразу после ее ухода в школу и после обеда, чтобы проверить шкафчики и убрать постель. Это походило на жизнь в отеле, жаловалась Амбер Кристине. Но с указаниями Макса прислуге было бесполезно спорить: в квартире должно быть чисто, минимум хлама. Амбер вспомнила, как Макс после возвращения из недельной деловой поездки обнаружил, что они с Киераном ни разу не принимали ванну. Ей тогда было восемь лет, а брату десять, и они поспорили, сколько они смогут обойтись без… Макс был в бешенстве. После этого случая была нанята армия прислуги, которая мыла, чистила и драила все уголки дома, приводя все в столь желаемый Максом порядок. Макс, Макс, Макс. Словно все в этой жизни крутилось вокруг него. Ни она, ни Киеран даже не называли его «папочкой», она не знала почему. Это звучало бы так… глупо. Он был просто Максом. Так же, как и Анджела была Анджелой, а не «мамочкой». Анджела, конечно, никогда и не вела себя как мать. Она была скандальным, пьяным и хрупким созданием, каким они всегда ее и помнили.

Амбер разглядывала кукольную одежду, медленно оживавшую под руками Бекки. Яркая модная юбка, фламандский шарфик… стильные туфли на высоком каблуке. Амбер вздохнула. Ей так хотелось, чтобы у нее так же хорошо что-то получалось. Даже неважно что. Ей нравилось, как говорили о Бекки: «одаренная в искусстве». Но о ней никто никогда не сказал ничего подобного, кроме того, какой ранимой она была и как неплохо справлялась со своим положением. Но ей надоело «справляться». Она даже не знала, что это значило.

1

Лондон, Англия, 1978

Амбер проснулась рано, выдернутая из сна приступом ноющей боли внизу живота и звуками голосов снизу. Она лежала очень тихо, в надежде, что невыносимая боль наконец отступит. Это были ее первые месячные. Она знала, чего ожидать — мама Бекки рассказала им обеим все, что следовало об этом знать, хотя и не сказала им, что это может быть так больно. Но боль в животе показалась ей ничем по сравнению с охватившим ее ужасом от орущего Макса. Сна уже не было. Она сползла с кровати, дошла до ванной, быстро помылась, отыскала пачку гигиенических салфеток, которую дала ей миссис Олдридж, и надела чистую пижаму. Она как раз собиралась снова лечь, когда услышала сильный шум внизу, сопровождаемый звуком бьющегося стекла. Анджела, должно быть, запустила чем-то в Макса. Или, наоборот, он в нее что-то запустил. Раздался еще один крик, потом звук, словно по полу волокли что-то тяжелое. Амбер услышала, как отворилась дверь комнаты брата в другом конце коридора. Она открыла свою дверь, ее сердце учащенно колотилось.

— Что происходит? — спросил Киеран, испуганно глядя на нее.

— Я не знаю, — прошептала Амбер, перегибаясь через перила балюстрады, — я сама только что проснулась.

— Я думал, он в Риме, с этой чертовой Франческой, — пробормотал Киеран.

— Он вернулся поздно вечером, — сказала Амбер. — Анджела, видимо, его не ждала… Она ведь начала пить только вчера.

Амбер посмотрела на Киерана. Черты его лица были жесткими. Он ненавидел, когда Анджела расстраивалась, а тем более когда родители вот так ссорились. Амбер вздохнула и отвернулась. Хотя Киеран был на два года старше, ей казалось, что было наоборот — именно ей приходилось его успокаивать. Он всегда пытался не подавать виду при взгляде на пьяную Анджелу, притворяясь, что ничего не случилось, что у всех такое происходит время от времени, что все нормально, но потом, Амбер знала, потребуется много дней, чтобы вытащить его из этого замкнутого мрачного состояния.

Раздался завершающий хлопок дверью, поворот ключа в замке, наконец, слава богу, воцарилась тишина. Киеран развернулся и быстро пошел в свою комнату. Амбер наблюдала, как он пытался нащупать в кармане халата пачку сигарет, которую он всегда туда клал. Ее пригвоздил к месту холодный парализующий страх, расползавшийся по жилам. Что-то должно было случиться, она ощущала это так же ясно, как и изменения, происходившие в ее организме.

На следующее утро в доме было необычайно тихо. Кристина не пришла будить ее. Амбер встала поздно и опаздывала в школу. Она сразу натянула школьную форму и побежала вниз. Анджелы нигде не было видно. Киеран уже ушел в школу. Она направилась в столовую, не зная, чего и ожидать. Макс сидел за столом в халате, спокойно читал газету, словно ничего и не произошло. Она аккуратно присела рядом, боясь потревожить его.

— Где Анджела? — спросила она, наливая насколько могла осторожно молоко в свои хлопья.

— Вашей маме требуется немного отдохнуть, — сказал Макс, откладывая газету и глядя на дочь. Амбер нервно сглотнула.

— Она в постели?

— Да, ненадолго. Но сегодня позднее она уедет.

— Уедет? Куда?

— Туда, где покой. — Макс пристально изучал ее. Амбер стало не по себе от его взгляда. — Об этом-то я и хотел с тобой поговорить.

— А ты теперь будешь жить здесь? Постоянно? — слова вырвались сами, прежде чем она успела их обдумать.

— Не совсем так. — Он улыбнулся ей. А потом его слова обрушились на нее как неожиданный удар: — Я собираюсь отправить тебя в Рим на несколько недель. Я слишком сейчас занят, чтобы быть тут все время. Киеран может остаться здесь один, но ты еще слишком мала. Я организую тебе там частные уроки. В любом случае, сейчас уже почти конец года. Франческа и Паола за тобой присмотрят. — И он снова окунулся в свою газету.

Сердце Амбер ушло в пятки, она с ужасом взирала на Макса. Она хотела что-то сказать, но слова застряли у нее в горле. «Нет! — хотелось ей завизжать. — Я не поеду, ты не сможешь меня заставить! На несколько недель? С Франческой? И с Паолой? Моей сводной сестрой, которую я ненавижу больше, чем что-либо или кого-либо на свете!» Она не могла бы себе представить и часа, проведенного с Паолой, не то что несколько недель. Она тихо сидела рядом с ним, силясь заставить себя заговорить. «Не поеду!» Но Максу нельзя было сказать «нет». Это было просто невозможно. И Амбер хорошо знала правила. Она наклонила голову, вытерла слезы и засунула себе в рот ложку хлопьев. Она предчувствовала, что произойдет что-то ужасное. И это было даже не то, что уезжала Анджела, а саму Амбер отправляли в Рим, к Франческе и Паоле. Ее тошнило от подавляемого гнева. Она задвинула стул, пробормотала «до свидания» и побежала к себе, прежде чем Макс успеет произнести что-то еще менее утешительное.

Макс наблюдал, как Амбер убежала в свою комнату. Несмотря на его внешнее спокойствие, в нем все кипело. Он был взбешен поведением Анджелы. Она снова сделала это. А он только собирался поехать в Восточную Европу, чтобы заняться крупной сделкой и лично провести непростые переговоры. Ему нужна была чистая голова, свободная от несообразных эмоций, которые всегда окружали его жену. Ему нужно было понимание и спокойствие, а не постоянные сцены этой невротической драмы, центром которой она являлась. Она просто была не в состоянии этого понять… А ведь он дал ей все, она ни в чем не нуждалась. Красивый дом, кучу денег, двоих здоровых детей… Все, о чем только могла мечтать женщина, так какого черта она хотела теперь? Он резко отодвинул тарелку, злость захлестнула его, прогнав аппетит. Он осмотрел элегантно обставленную комнату, редкие картины на стенах, чудесный китайский фарфор, на тарелке осталась лежать нетронутая яичница с беконом. Да, у нее было все. Он прошел длинный трудный путь, чтобы добиться всего этого, а она теперь хотела поставить на всем этом крест? Из-за какой-то бутылки виски? Макс покачал головой. Это было за пределами его понимания. Его взгляд медленно переместился с полированной поверхности обеденного стола на искусно расставленные вокруг букеты цветов. Гнев новой волной охватил его, неожиданно наполняя незнакомой необъяснимой скорбью. Он отодвинул стул и пошел вверх в кабинет тяжелым, не свойственным ему шагом. Мгновение он постоял в дверном проеме, осматривая кабинет, свои вещи. Его личные книги, любимые картины и скульптуры, красивый письменный стол, купленный для него Анджелой много лет назад… Он подошел к столу и сел. Открыл левый шкафчик стола. Внутри на белой ткани лежала самая дорогая для него вещь: вислоухий, уже давно не подлежащий никакому ремонту плюшевый медвежонок. Макс уставился на него, мгновенно проваливаясь в воспоминания. В долю секунды он перенесся туда, откуда был родом, где все начиналось.

Холодное сентябрьское утро 1939 года. Холод был такой, что забирался тебе под одежду, удивляя своей неотвратимостью, сигнализировавшей о конце лета. Девятилетний Маркус Сальцман, однако, думал не о холоде, у него была значительно более важная проблема. Его мама плакала уже на протяжении нескольких дней, и никто не мог объяснить ему почему. Его отец исчез куда-то на прошлой неделе, а вчера неожиданно вернулся и казался теперь на десять лет старше. Маркус был единственным ребенком в семье, ему не с кем было поделиться тем, что его тревожило. Лотте, домработница, к которой он часто обращался, когда мутти была расстроена, ничего ему теперь не говорила. Она сжимала губы в жуткую ниточку, и кроме перешептываний в коридоре с Джошимом, прислугой отца, он от нее больше ничего не слышал. Ничего. Ему самому оставалось лишь догадываться, что происходит. Помимо разговоров о войне, которая, как говорили, должна была начаться со дня на день, он услышал и кое-что еще в ту ночь. Его дядюшки тоже пришли, и добрый сосед герр Финкельштейн. Из обрывков разговора ему вырисовывались лишь непонятные слова: киндертранспорт, Англия, культургемайнде, и он тщетно пытался поймать смысл сказанного. Но прежде, чем он успел услышать достаточно, чтобы обдумать и пойти наверх к матери за объяснениями, Лотте обнаружила его под дверью и отправила спать.

И вот теперь в это холодное сентябрьское утро он пытался натянуть на себя колючее шерстяное белье, удивляясь, почему его отправили в гардеробную и велели одеться потеплее. Вскоре он все понял.

Мутти не могла… или не хотела смотреть ему в глаза. Его отец стоял у окон гардеробной, глядя на что-то невидимое на улице. Его любимая тетушка Бертильда тихо плакала в углу комнаты. Маркус смотрел на них всех, слишком смущенный, чтобы говорить. Уехать? В Англию? Одному? Он пробормотал: «А разве вы все со мной не поедете? Как же вы? А мутти?» — на что его отец, отвернувшись от окна, ответил даже по понятиям Маркуса чересчур наигранным голосом: «И мы все тоже к тебе приедем. Скоро». Это было неслыханной ложью.

Все было решено в последнюю минуту. Гаральд Сальцман благодаря неожиданной благосклонности своего немецкого клиента сумел устроить место для своего единственного сына на один из последних детских поездов, эвакуировавших детей из Германии в Голландию, а потом в Гарвич. Маркус Сальцман прибыл в Гарвич шестого сентября, за три дня до начала войны. Он плохо помнил прощание на перроне, как его засунули в вагон с двумя сотнями других детей, напуганных и плакавших. Огромные окна немецкого поезда были опущены, чтобы позволить родителям взглянуть на своих детей в последний раз. Медленное отправление, родительские рыдания. Немецкие войска, марширующие на фоне унылого осеннего ландшафта, Голландия, переправа… Все это проходило перед невидящими глазами мальчика, оставляя мимолетные впечатления. Он сошел с парома в Гарвиче в удивительно солнечный яркий день и тут же понял, что все его домашнее миропонимание ничем не поможет ему в этом ином, неизвестном мире. Он не знал ни слова из языка, на котором здесь говорили. Единственный ребенок, с которым он подружился при переправе через Ла Манш, исчез, едва они прибыли. Маркус видел, как его уводила пожилая пара, очевидно, очень довольная его прибытием. И вот так он остался совсем один. В одной руке у него был маленький кожаный чемоданчик, наспех собранный его матерью, а в другой — Солли, маленький вислоухий плюшевый медвежонок, которого тетушка Бертильда сунула ему через окно уже отъезжавшего поезда. У него не было ни денег, ни адреса, по которому его ждали, ни имен людей, которых следовало искать, лишь кусок скомканной бумаги, который Мутти велела ему беречь, что бы ни случилось… и Солли. «Нам просто не хватило времени, — в отчаянии кричал его отец на перроне, а ветер смешивал его слова со свистом поезда. — Мы ничего не успели как следует организовать… не хватило времени…» Это был последний раз, когда он видел своих родителей.

Он решил все забыть. Шесть лет в приюте на Нисден-Лейн на севере Лондона в условиях, о которых дома в Дрездене он даже в книжках не читал. Он попал сюда из богатого, обеспеченного, культурного дома, где у него было все, чего бы он ни пожелал. Он узнал, что такое жить в голоде, с постоянной ноющей болью в желудке, которая не прекращалась даже тогда, когда они воровали с кухни что-либо поздно ночью. Он познал холод, не отступающий даже летом. Научился ограждать себя от всех вокруг, забывать о том, кем он был на самом деле до этого. Он быстро и хорошо выучил английский, стер все признаки иностранца в своем голосе и манерах. Он был высоким и привлекательным, умел становиться обворожительным, когда сам того хотел, и резким, несговорчивым, когда отстаивал свои интересы. Он стал сообразительным и жизнестойким, несмотря на пробелы в образовании и нестабильность его новой жизни. Он превратился в Макса Сэлла и похоронил Маркуса Сальцмана. Когда ему исполнилось шестнадцать, война закончилась, и Макс знал, что пришло время двигаться дальше. Он покинул приют в мрачное дождливое утро понедельника все с тем же кожаным чемоданчиком, рекомендательным письмом для Сэйнсбери от одного из воспитателей и измятым куском бумаги, в котором хранились три неограненных алмаза его матери. Солли уместился теперь в чемоданчике с парой брюк и двумя парами носков.

Его первой работой было отскребывание полов в мясном отделе Сэйнсбери в Кэнтиш-Таун. Это была грязная утомительная работа, но на другую Макс пока не мог рассчитывать. И все же это было лучше, чем в доме двадцать четыре по Нисден-Лейн. Он нашел себе жилье на улице Берд в Камден-Таун. Малюсенькая комната на чердаке с хозяйской ванной внизу. Миссис Мортимер, грузная перезрелая женщина, хозяйка квартиры, запала на него и приносила ему остатки с хозяйского стола, когда он приходил с работы за полночь, стирала и утюжила его единственную приличную рубаху и даже делала ему завтрак по воскресеньям, когда вся ее семья уходила в церковь. Макс не был дураком. Он потерял с ней свою девственность в один из зимних вечеров, когда Артур, ее чертов муж, ушел к соседу слушать транзистор, а дети уже спали. Она была ненасытной, хотя и не непристойной, а когда все закончилось, она поправила прическу и, заткнув рубашку в юбки, потянулась поцеловать его. Макс отвернулся. Он не мог вынести этого жеста привязанности. Она же получила то, за чем пришла, не так ли? Да и он тоже — стал теперь мужчиной.

После того как она исчезла внизу, он лежал на кровати и курил, просчитывая свой следующий шаг. Деньги. Вот что заставляло крутиться этот мир. Все строилось на деньгах, значит, надо было научиться их делать. Он хотел слышать утонченный звук китайского фарфора за обеденным столом, есть еду, с заботой приготовленную другими людьми, поднимать крышку супницы и вдыхать аромат мяса, овощей и специй, пронизывающий воздух. Он хотел спать на жестком матрасе с чистыми, свежевыглаженными простынями. Ему неинтересно отскребывать кровь и внутренности с прилавка и наблюдать за мистером Хендерсоном, мясником, аккуратно отвешивающим фарш и ливерную колбасу терпеливо ожидающим домохозяйкам. Он затушил сигарету и откинулся на спину, уставившись в потолок.

2

Бекки смотрела на замкнутое несчастное лицо Амбер, страстно желая сказать что-нибудь, чтобы приободрить ее. Она пыталась сделать это, но ничего подходящего не приходило в голову. Она была так же расстроена, как и сама Амбер. Уехать? На полных шесть недель? Она просто не могла поверить в это. Амбер не попадет на вечеринку по случаю четырнадцатилетия Бекки, она также пропустит выпускной вечер и все, что они придумали на окончание школьного года. Она с мрачным видом завернулась в одеяло, раздумывая, как ей пережить такой поворот событий. Они были неразлучны. Они никогда не расставались с того момента, когда Амбер впервые появилась в их детском саду почти десять лет назад. Один мальчишка в их группе дергал Бекки за хвостики и обзывал ее. Амбер подскочила, споткнулась о пластиковый столик, а потом так врезала этому забияке, что у него из глаз немедленно хлынули слезы в три ручья. Воспитательница отправила ее домой за плохое поведение, но она вызвала восхищение и преклонение со стороны Бекки. В ответ Бекки предложила Амбер свою дружбу, она стала ей сестрой и подругой, а Амбер никогда не испытывала такого тепла со стороны другого человека, живя в своем холодном доме в Холланд-парке.

Они увлеченно часами играли в комнате Бекки, а потом прогуливались по Бейсуотеру, покупали мороженое или просто разглядывали витрины, обсуждали мальчиков в классе. Амбер чувствовала себя нормальной, она чувствовала себя членом обычной семьи, такой же, как многие другие. Самой главной добродетелью Бекки было то, что она была постоянной. У нее не было внезапных смен настроений, как у Макса, она не была угрюмой, как Киеран, или своенравной, как Анджела. Бекки всегда была ровной: приветливой, великодушной и всегда готовой сделать то, чего хочет Амбер. Они прекрасно дополняли друг друга. Они постоянно сновали из одного дома в другой, хотя со временем, когда пьянство Анджелы стало более заметным, Амбер всегда старалась устроить так, чтобы после школы они направлялись в дом Бекки, а не в ее. Особенно после того дня, когда они спрятались в гардеробной Анджелы, чтобы поиграть в переодевания среди сотен нарядов, развешанных на плечиках в своей первозданной чистоте и в пластиковых пакетах. Там, среди всех этих тряпок, они и нашли Анджелу, которая сидела на полу, раскачиваясь, как кукла-неваляшка, с пустым стаканом из-под виски в руке, прижимая к груди новые наряды вместе с бумажной оберткой, в которую они были упакованы. Она бормотала одни и те же слова, которые успокаивали ее: «Новенькие платья. Такие чистые и свежие…» Амбер обеими руками повернула Бекки спиной к этому зрелищу, схватила ее за руку, и они бегом бросились вниз по лестнице, не останавливаясь до самых дверей дома Бекки. Они нажали на звонок не меньше десяти раз, пока мама Бекки не подошла, чтобы открыть им.

— Может, нам сходить… может, ты хочешь пройтись по магазинам? — спросила Бекки с сомнением в голосе.

— Зачем?

— Ну, ты могла бы купить что-нибудь, одежду там, или какие-то вещи… для поездки в Рим, — предложила Бекки, стараясь переключиться на что-то полезное.

— Мне ничего не нужно! — сердито пробормотала Амбер.

— Я знаю, но… ладно, но не можем же мы просидеть здесь весь день просто так.

— Можем, — упрямо заявила Амбер. Бекки вздохнула. Она знала, что лучше не спорить с ней, когда у нее плохое настроение. Иногда Бекки думала про себя, что эта девчонка всего лишь более юная копия своего отца. Она никогда не говорила этого самой Амбер, потому что скорее всего Амбер в ответ могла бы ударить ее. Было что-то в отце Амбер — Максе, что приводило Бекки в ужас. Он был совсем непохож на других отцов, которых ей доводилось встречать. Красивый мужчина — высокий, прекрасно одетый, очень привлекательный, богатый, знаменитый и все такое, и все же такой замкнутый и недоступный, что никогда нельзя было понять, что он собирается сказать, если вообще замечает ваше присутствие. И хотя ее собственный отец был совершенно незначительной фигурой по сравнению с Максом, Бекки испытывала облегчение от того, что у нее дома был рассеянный и довольно скучный по сравнению с Максом папа, даже когда ей приходилось постоянно напоминать ему, кто такие Осмонды и почему Донни нравится ей больше. По крайней мере ей не надо было обдумывать каждое слово, перед тем как сказать ему что-то. Бекки смотрела на Амбер в замешательстве до тех пор, пока мама не позвала их. Она испекла печенье к чаю и спрашивала, не хотят ли девочки его попробовать.

Через два дома вверх по дороге в своем просторном элегантном доме Анджела Сэлл взяла серебряную фляжку и вытрясла из нее несколько последних капель бренди в пустую чайную чашку. Она оглянулась вокруг. Гардеробная тщательно убрана, вокруг тихо. Кристина принесла большой букет алых роз от цветочника на углу улицы. Они были поставлены в стеклянную вазу на боковом столике из красного дерева, их бутоны только начинали распускаться и набирать цвет в спокойном белом пространстве. Анджела чувствовала свою связь с этими цветами, потому что они были такими кровавыми, вызывающе алыми на фоне стерильной белизны обстановки, окружающей ее. Декор верхнего этажа, где, в основном, жила она, был сделан в соответствии со вкусом Макса. Она замерла, ее рука протянулась к маленькому серебряному звонку, которым она вызывала прислугу наверх. Ей нужно было как-то освежиться, принять ванну или сделать что-то, что поднимет ей настроение и позволит пережить длинную, утомительную вторую половину дня. У нее не было ни малейшего представления о том, когда ее муж вернется. В такие дни ей все оказывалось безразлично. Но так было не всегда. В отличие от Макса, который, казалось, не терял ни единой секунды из своего драгоценного времени на размышления о том, как должны идти дела, она могла вспомнить все. Каждую маленькую драгоценную деталь. Она точно знала, когда впервые положила глаз на Макса — это было в доме ее родителей в Вилтшире в те же самые дни, когда был выпущен первый хит Битлз «Люби меня». Это было 5 октября 1962 года. Она помнила об этом потому, что они с сестрой Мэри Энн танцевали на кухне под музыку из радиоприемника, когда задняя дверь отворилась и высокий привлекательный молодой человек вошел в дом, держа в руках кепку. Это был шофер лорда Сэйнсбери, как сообщила ей кухарка миссис Бэмбридж. Они с Мэри Энн перестали танцевать, начали нервно хихикать, а миссис Бэмбридж проводила молодого человека в чайную комнату. Анджела помнила его темные глаза, которые задержались на ней, и то, как сестра пихнула ее прямо в бок и сказала, что нельзя так пялиться. Во время ужина в тот же вечер с лордом Сэйнсбери и его женой ее взгляд постоянно возвращался к двери кухни в поисках этого молодого человека — Макса. К тому времени ей уже удалось выяснить, как его зовут. Он ужинал вместе с миссис Бэмбридж и дворецким ее отца. Они все остались ночевать, она слышала, как ее мать отдавала распоряжения горничной, чтобы в Голубой гостиной постелили гостям, а в маленькой каморке над кухней — их водителю. Анджела сделала вид, что не замечает предостерегающих взглядов своей сестры, и вышла после ужина из дома, якобы пройтись по саду, но на самом деле она высматривала сквозь окна кухни, не появится ли этот шофер.

Ей тогда исполнилось шестнадцать лет. Она была прелестной, богатой и ужасно застенчивой девушкой. За ней никто не ухаживал, ее никто еще не целовал. В общем, было не совсем так, но ей казалось, что это должно выглядеть как-то иначе. Ей не понравилось, как это было. Безумно хотелось вырваться из-под удушающей заботы и опеки собственных родителей, лорда и леди Веймаус, и попасть в Лондон — большой город, чтобы смешаться с толпой людей, бродить по местам, о которых она так много слышала по радио и видела по телевизору. Девушке казалось, что она немного похожа на женщину с обложки журнала «Вог» в местном газетном киоске, Джин Шримптон, хотя мама и не позволила дочери купить этот журнал. Анджела провела много часов у зеркала, пытаясь взбить свои волосы в такую же прическу, и тайком накрасила губы самой бледной губной помадой в тот вечер перед ужином.

— Анджела? — прозвучал голос ее матери в саду. Она обернулась, чувствуя себя преступницей, пойманной на месте. — Становится поздно, — продолжила мать, — иди домой, пока не стемнело совсем.

— Иду! — выкрикнула Анджела. — Я только… покормлю уток, — добавила она и подавила нервный смешок. Утки? Раньше она не проявляла ни малейшего интереса к их хозяйству. Утки были просто частью пейзажа, необходимым элементом сельской обстановки, которая, по мнению ее отца, должна быть у каждого человека, занимающего положение. Анджела вздохнула. В этом-то все дело, это и есть самая серьезная проблема в ее жизни, в их жизни. Ее родители. Они считали, что должны делать то-то и то-то, даже если им этого не хочется. Ее мама, в чем Анджела была совершенно уверена, просто ненавидела деревню и их огромный, стоящий на ветру дом. Она терпеть не могла бродить вокруг в высоких резиновых сапогах с красиво уложенной прической, спрятанной под шарфом. Ей ничего не хотелось больше, чем просто оставаться в Лондоне на каждый уик-энд на их вилле в Кенсингтоне с друзьями — партнерами по бриджу, сплетничая и попивая чай с несколькими каплями джина. Анджела знала все об этих долгих вечерах. Она ненавидела их так же сильно, как и утомительные скучные вечера, проведенные у камина в гостиной деревенского Хэддон-холла.

— Добрый вечер! — неожиданно ворвался в ее размышления мужской голос. От неожиданности она словно потеряла дар речи. Это был он! Макс! Шофер Сэйнсбери. Он стоял по другую сторону ограды.

— О господи, вы напугали меня! — задыхаясь, проговорила девушка, стараясь рассмотреть его лицо в сгущающихся сумерках.

— Простите. Я слышал, вы сказали, что собираетесь накормить уток. — Он вышел из-за ограды и приблизился к Анджеле.

— Да-да. Они здесь внизу возле пруда. Я собиралась… я уже шла к ним.

— И чем же вы собираетесь их кормить? — спросил Макс, глядя на ее пустые руки и улыбаясь. Она покраснела.

— Ох, у меня… у меня есть немного корок и сухарей. Должно быть, я оставила их где-то там. На кухне, — торопливо заговорила Анджела. — Да. Конечно.

Казалось, что он смеется над ней. Она опустила глаза и покраснела еще больше. Макс так смотрел на нее, что ей трудно было выдержать его взгляд. Никто прежде не смотрел на нее так. Пристально и с интересом. Или ей так только казалось? Девушка привыкла к сдержанности своего отца, его манере разговаривать с женой и дочерьми так, как будто бы они были единым целым, его тремя женщинами в одном лице.

— Пойдемте, я провожу вас. Может быть, мы найдем какой-нибудь корм для уток по дороге.

Анджела кивнула. Ей нравилось, как он говорит. Его голос был уверенным, гладким, спокойным, не таким, как у их прислуги в Хэддон-холле. На самом деле трудно поверить, что Макс принадлежал к числу тех, кого ее мама называла «помощниками». Девушка никогда прежде не встречала таких людей, как он. В нем было нечто удивительное, живое и сильное, он выглядел и вел себя так, как будто бы ему совершенно безразлично, что могут думать по этому поводу остальные. Ей это очень нравилось. Макс был именно таким, каким должен быть настоящий мужчина. Она осторожно приобняла услужливо подставленный ей сгиб локтя и вся затрепетала. Потом взглянула прямо в его лицо и улыбнулась. Макс. Больше всего на свете ей хотелось быть рядом с ним.

3

Мадлен Сабо наблюдала за тем, как две девочки-подростки медленно идут вверх по дороге, постоянно останавливаясь, разглядывая что-то в витринах дорогих магазинов. Она следила за ними издали, стараясь не приближаться, ремешки ее школьного ранца волочились по земле у нее за спиной. Ей тоже хотелось иметь такую подружку, с которой она могла бы вместе идти домой из школы, останавливаясь по пути то там, то тут, восхищаясь выставленными в витринах нарядами или туфлями. Она взглянула вниз на собственные туфли — отвратительные, мерзкие туфли, которые кто-то отдал ее матери для Мадлен, — и скривилась. Они были слишком велики для нее, и ее ноги болтались в них. Она подняла голову. Парочка исчезла в одном из магазинов. Мадлен остановилась и посмотрела на часы. Было почти пять часов дня. Мама ждет ее дома с минуты на минуту. Она должна помочь ей приготовить ужин. Мадлен следовало идти совсем в другую сторону, а не следить за двумя подружками из Рэдклиффа — частной школы на углу. Кошки с обрыва — так обзывали мальчишки из школы Мадлен учениц, высовываясь с верхней площадки автобуса номер пятнадцать. Девочки в ответ лишь встряхивали блестящими волосами и еще выше задирали носы перед этими невоспитанными грубыми мальчишками из Короля Георга — громоздкой и отвратительной государственной школы, в которую ходила Мадлен, вернее, вынуждена была ходить.

Она не последовала за двумя девочками, а развернулась и направилась в противоположную сторону, как будто бы ей просто надо было сначала пройти в эту сторону по каким-то делам. Ей очень нравились эти девочки — одна высокая, очень яркая, с густыми вьющимися каштановыми волосами и голубыми глазами и другая — поменьше, рыжеволосая, с длинными прямыми волосами и веснушками по всему лицу. Ей было интересно, как их зовут. Ей нравилась их форма — бордовые юбки, белые блузки и темно-зеленые жакеты зимой, а летом — светло-зеленые рубашки с короткими рукавами. Мадлен мечтала носить подходящую форму, а не просто «светлый верх — темный низ» — правило, к которому никто не прислушивался. Это позволило бы ей избавиться от раздумий о том, что из очень скромного гардероба надеть утром. «Но почему же выбор такой скромный?» — зло вопрошала она себя каждое утро. Потому что она становилась толще. Потому что слишком много ела. Потому что ненавидела свою школу и тех, кто в ней учится. Ей была противна сама мысль о том, что она — одна из многих ничем не примечательных девочек-иностранок. Девочка с неистребимым акцентом, с которым ей никак не удавалось справиться, несмотря на все прилагаемые усилия. Девочка в смешной одежде и с родителями, которые не говорят по-английски. Она обернулась в последний раз и заметила, что две девочки вышли из магазина, в руках у каждой было по пакету. Значит, у них есть деньги, чтобы покупать вещи, с тоской подумала Мадлен. Это была еще одна причина, из-за которой она ненавидела свою жизнь. У ее родителей не было денег. Не то чтобы совсем не было. Достаточно на самые неотложные нужды. Денег хватало на дом, еду и одежду для всех троих — Имре — ее отца, Майи — ее матери и для нее — Мадлен. Мадлен старалась тщательно скрывать от родителей, насколько сильно она ненавидит всю эту поношенную одежду, которую клиенты ее матери, дома которых она убирала, время от времени отдавали ей. Особенно те женщины, которые видели дочь своей уборщицы и восторгались исключительно хорошенькой полной девочкой с длинными темно-русыми волосами и темными карими глазами, пушистыми ресницами и высокими славянскими скулами. Мадлен перестала сопровождать свою мать на работу и помогать ей, после того как одна из хозяек заметила, что девочка слишком выросла. Сколько ей лет, ты говорила, Майя? Четырнадцать? А на вид можно дать все восемнадцать: у нее такая полная грудь и томные глаза. Мадлен отвернулась тогда, потому что лицо ее вспыхнуло от гнева и смущения. Она не виновата в том, что ее грудь неожиданно увеличилась в размерах. Она нисколько не виновата в этом, и даже наоборот. Ей все время приходилось прикрывать грудь руками и желать, чтобы мужчины на автобусной остановке или у прилавка в магазине перестали пялиться на нее. Она ненавидела их. На самом деле в ее жизни и окружении было совсем немного вещей, которые Мадлен любила. Книги. Она любила книги. Книги были ее возможностью укрыться от жизни, сбежать из нее. Она читала все, что попадалось ей под руку на венгерском или на английском языках. Она читала все, что ее родители взяли с собой, когда сбежали на Запад, и все, что смогла найти в домах их венгерских друзей в Лондоне, но этого было мало. Она жадно глотала книги из школьной библиотеки и городской библиотеки, которая располагалась выше по дороге. Ее мама совсем было отчаялась удовлетворить растущие читательские аппетиты дочери, к счастью, одна из ее клиенток — пожилая английская дама, у которой весь дом был набит книгами, разрешила Мадлен «брать все, что ей нравится». В доме миссис Джемисон было достаточно книг, чтобы занять Мадлен на ближайшие три года, с восторгом сообщила Майя своему мужу вечером в тот же день. Они оба вздохнули с облегчением. Бесконечным источником боли и стыда для них оказалось то, что часто они были не в состоянии воспользоваться возможностями, предоставленными Западом, и дать собственному ребенку те преимущества, которых у них якобы не было до эмиграции.

Майя Сабо, прежде детская писательница, ныне уборщица, не была в этом уверена. Иногда, когда ей хватало сил и времени задуматься, жизнь ее семьи в Будапеште казалась ей намного лучше той, которую они вели теперь. Но она редко позволяла себе думать подобным образом, иначе она бы просто сошла с ума.

4

Десятилетняя Паола Росси так сильно хлопнула дверью, что стекла в окнах задрожали. Она сбежала вниз в коридор, выложенный мрамором, а затем в свою комнату. Ворвавшись в дверь, бросилась ничком на кровать, ухватилась руками за шелковое покрывало и сильно сжала его в кулаках. Она была в бешенстве. Ее сводная сестра приезжает, чтобы пожить здесь с ними шесть недель — целую вечность! И из-за этого девочке запретили ехать на Сардинию с лучшей подругой Даниэлой и ее семьей. Это не может быть правдой! Она уткнулась лицом в мягкую белую наволочку и расплакалась. Раздался тихий стук в дверь — ее мать.

— Паола, дорогая, — начала Франческа.

— Уходи, — выкрикнула Паола сдавленным голосом. На минуту воцарилась тишина. Она перевернулась на живот, прижимая подушку к себе, и стала думать о том, как несчастна ее жизнь. Она ненавидела Амбер, просто ненавидела ее. Амбер была на четыре года старше ее. Макс всегда твердил, что она умнее Паолы. Вдобавок ко всему Амбер была его «настоящей» дочерью, потому что ее мать действительно замужем за Максом. Франческа, как это знали все вокруг, была любовницей Макса, а не его женой, что казалось важным и очень существенным отличием, это понимала даже Паола своим детским умишком. Правда заключалась в том, что Паола не могла вынести самой мысли о том, чтобы делить Макса с кем бы то ни было. Она обожала своего отца, полностью и безусловно. Для нее в целом мире не существовало никого столь же красивого, сильного, богатого, живого, чудесного, как ее отец. Мать иногда пыталась осторожно намекнуть дочери, что у Макса тоже есть определенные недостатки. Но обожание Паолы было совершенно непоколебимо. Единственная неправильность в Максе, о которой она заявила своей несколько встревоженной матери, — существование другой семьи. Анджела, Амбер и Киеран. Если бы их не было, то Макс оказался бы самим совершенством. Без них, как часто заявляла Паола, ее жизнь была бы прекрасной. Она могла бы быть центром отцовской вселенной, а не только ребенком на выходные дни. Франческа ничего не говорила в ответ, но втайне очень переживала.

Паола зарыдала еще громче. Приедет Амбер. Она останется. Душа рвалась на куски.

Франческа вошла в гостиную элегантной просторной квартиры на виа Сан-Джакомо в самом сердце Рима, снятой для нее и Паолы, конечно, Максом, и остановилась. Она не знала, что ей следует делать. Макс позвонил в это утро и передал ей свое пожелание, а вернее, это был просто приказ, и она не могла ослушаться. Амбер приедет пожить у них на шесть долгих недель, а от Франчески и Паолы требуется, чтобы они оказали девочке теплый радушный прием.

Франческа пересекла комнату, направляясь к одному из обтянутых бледно-розовым шелком диванов, и села, закусив губу от злости. Она собиралась отправить Паолу на Сардинию с ее подругой по школе и на некоторое время заполучить Макса только для себя одной, а теперь ей приходится отказываться от всего этого ради его дочери. И так приходится мириться с существованием его жены. Она потянулась за сигаретами.

— Мадам? — Белла, ее прелестная служанка, заглянула в комнату. — Мне уже вынимать рыбу? На вечер.

Франческа нахмурилась. Черт! Она совсем забыла, что собиралась устроить этим вечером прием. Посмотрела на часы — было почти пять. Достаточно времени для того, чтобы сбегать к Марко, ее парикмахеру, привести голову в порядок. Она неохотно отложила в сторону зажигалку и сигареты.

— Да, морского черта. Приготовь его так, как на выходных, ну, ты понимаешь, на пару, с лангвини и салатом. Что-нибудь попроще, ладно?

Белла кивнула и закрыла дверь. Франческа встала и бросила быстрый взгляд в зеркало. Она выглядела прекрасно. Как всегда. Трепет, с которым она ожидала встречи с Максом, нисколько не отразился на ее лице. Длинные густые темно-каштановые волосы до плеч, темные страстные глаза, полные чувственные губы, лицо в форме сердца. Она внимательно изучала себя. Лицо и тело Франчески Росси были ее богатством, благодаря им она добилась своего теперешнего положения в жизни и прекрасной квартиры в Риме. И конечно, позаботится о том, чтобы ничего не изменилось. Макс даже не представляет себе, как все это получилось. У него нет ни малейшего подозрения в том, что Франческа заприметила его гораздо раньше, чем он впервые увидел ее; что быстрое страстное любовное свидание в пустой дамской туалетной комнате гостиницы было ее идеей и что она все тщательно спланировала с того самого момента, когда впервые увидела, как он широким шагом направляется прямиком в посадочную зону на рейс «Алиталии» в Лондон.

Франческе тогда было девятнадцать, она приехала из маленького городишки неподалеку от Пескары на Адриатическом побережье. Она была прекрасна и амбициозна, и так же, как и большинство прелестных юных девушек из провинции, мечтала о комфортной жизни и прекрасном будущем. Она отточила свой французский язык, устроилась на курсы английского и начала работать стюардессой в 1964 году. Когда в первый раз Франческа застегнула молнию на чудесном зеленом форменном костюме от Сореллы Фонтаны с длинной элегантной юбкой и стильной шляпкой, она сразу же почувствовала, что сумеет найти возможность воплотить свои мечты в реальность. Все, кто что-то представлял собой в те дни, летали только рейсами «Алиталии». Она обслуживала прекрасную и яркую Софи Лорен, неотразимого Жана Поля Бельмондо, Альберто Сорди, Мастроянни… Даже такую звезду, как Брижитт Бардо. В 1967 году она впервые увидела Макса в посадочной зоне в новеньком международном аэропорту Леонардо да Винчи, где собрались бизнесмены, известные спортсмены, богатые и знаменитые люди, которые, казалось, все дружно устремились на горнолыжные курорты. Она знала, кто он, его лицо красовалось на обложках журнала «Таймс» несколько месяцев назад. Он был молодым, динамичным дилером, который поднялся из ниоткуда к самым вершинам лондонского общества, женившись на старшей дочери какого-то там английского лорда. Газеты полнились рассказами о нем. Родители девушки были категорически против замужества дочери, и Франческа припоминала на фотографиях мать девушки, леди какую-то, всю в слезах во время венчания в церкви. Франческа видела Макса Сэлла в аэропорту несколько раз, он всегда подъезжал к зданию или уезжал из него на машине с водителем, шел по залу так быстро, что оставлял всех остальных пассажиров далеко позади себя. Красивый, да к тому же богатый. А это определенно было существенным дополнением. Когда молодая стюардесса увидела, как он поднимается по трапу, то приняла мгновенное решение. Она знала, что не хочет болтаться в полной неопределенности, как многие из ее подруг, которые становились любовницами стареющих поистрепавшихся пилотов, у которых едва хватало денег на содержание собственной семьи, не говоря уже о том, чтобы содержать две семьи сразу. Нет, ей требовалось больше, гораздо больше, чем это. Все, что Франческе необходимо сделать, — чтобы к концу их короткого перелета до Лондона он узнал, кто она такая. И еще — чтобы он не смог забыть ее.

Он и не забыл.

И все это было вовсе не из-за того, что произошло позже, во время и после их страстного свидания в дамской комнате, что бы там ни говорила ее мать. Появление Паолы вовсе не планировалось, Франческе не хотелось подлавливать Макса на этот крючок. Нет, рождение дочери оказалось чистой случайностью. Хотя, как думала про себя Франческа, обводя взглядом чудесную квартиру, этот случай стал счастливым. Макс теперь даже и не думал о том, чтобы бросить ее, по крайней мере не сейчас. Понятия чести не были ему чужды, у него очень старомодное чувство долга, особенно в отношении собственных детей. Он был подобен древнему патриарху в своем стремлении окружить себя всеми отпрысками, не обращая внимания на другие мнения, включая и мнение его собственной жены. Франческа знала, что новость о появлении «дитя любви», как газеты называли Паолу, была источником слишком очевидных страданий Анджелы Веймаус. В то время она ее почти жалела. Бедная глупая женщина. Разве она не знала? Как она собиралась удержать возле своей юбки такого мужчину, как Макс? Ла Роза Инглеза — английская роза — так называли ее в итальянских газетах. Английская Роза со светлыми волосами, удивительно тонкими правильными чертами лица… Неужели она не осознавала, что Макс станет подыскивать себе кого-то еще на стороне? Максу не была нужна эта Английская Роза, он не хотел ее. Ему нужен был кто-то, похожий на Франческу: чувственную, страстную, с горячей кровью, как у него самого. В этом Франческа была совершенно уверена. Или почти уверена. Иногда вопросы ее десятилетней дочери раздражали ее.

Почему он не женится на тебе, мама? Перке но?

Она затрясла головой так, будто хотела запретить себе думать о прошлом, улыбнулась своему отражению в зеркале и взяла черную кожаную сумку для покупок. Бросила взгляд на запертую дверь в комнату Паолы и пошла по коридору.

Дочь придет в себя. Она всегда справляется с собой. Ей надо дать выплакаться — час или около того. Франческа попросит Беллу приготовить ее любимый десерт — бананы фламбе с ванильным мороженым на вечер. Потом дочь сможет зайти в гостиную и поздороваться с гостями Франчески. Паоле всегда нравились эти моменты, потому что все гости говорили ей, какая она хорошенькая и как похожа на свою маму. Это поможет дочери прийти в себя и обрести душевное равновесие. Франческа открыла входную дверь и вышла.

5

К счастью для Амбер, в самолете, летящем в Рим, было почти пусто. Она сидела, сжавшись в кресле, в бизнес-классе и старалась не думать о предстоящих шести неделях. Отъезд из дома был просто удручающим. Киеран даже не удосужился подойти и сказать на прощание пару слов. Он был в бешенстве оттого, что его оставят одного, говорил с сестрой холодно и отчужденно. Она умоляла его смягчиться, уверяла, что это не ее вина, что так все получается, что это идея Макса. «Пожалуйста, Киеран, не сердись на меня», — умоляла Амбер, глотая слезы, но он просто игнорировал ее и ушел из дома, громко хлопнув дверью, к своим друзьям. Амбер только беспомощно смотрела ему вслед.

Она повернулась, чтобы взглянуть в окно иллюминатора. Рим простирался внизу, маня ее своей красотой, пока они готовились зайти на посадку. Здания опасно наклонились, устремляясь вверх прямо у них по борту. Амбер видела улицы и машины, которые то появлялись, то исчезали из поля зрения. Через считаные минуты с легким толчком они приземлились.

— Дамы и господа, добро пожаловать в Рим! — раздался по бортовому радио голос командира экипажа, как только самолет окончательно остановился. Улыбающиеся красивые стюардессы открыли двери, и Амбер засмотрелась на девушек. Неужели когда-то эта сучка Франческа могла быть одной из них?

Амбер стояла на самом верху трапа и щурила глаза, которые еще не успели привыкнуть к средиземноморскому солнцу. Снаружи было тепло и сухо. Она сошла по ступенькам и двинулась по полю, низко опустив голову и стараясь не смотреть по сторонам. Птицы пели, воздух был пропитан запахами лаванды и мимозы, издалека доносился шум машин. Она старалась не думать о том, что будет дальше.

В зале прилета ее ждал водитель, державший в руках листок, на котором небрежно было написано ее имя. Амбер подняла руку вверх, испытывая облегчение от того, что это была не Франческа. Она забралась на заднее сиденье машины и быстро вытащила из сумки книгу. Ей не хотелось ни с кем разговаривать, и меньше всего с водителем Франчески. Они быстро выбрались со стоянки перед аэропортом и направились в город. Было только шесть часов вечера. Вечерние огни медленно загорались, на горы, окружающие город, опускались сумерки. Полчаса спустя машина остановилась перед впечатляющим каменным фасадом дома где-то в самом центре города. Амбер взглянула вверх на украшенный орнаментом подъезд, в животе у нее неприятно заворчало и скрутило. Она никогда раньше не была в доме Франчески, если не считать двух совершенно ужасных летних сезонов: один раз, когда ей было семь лет, и второй, два года назад, когда ей исполнилось двенадцать. И Амбер не приходилось проводить в обществе Франчески и Паолы больше чем полдня, и ее это вполне устраивало. Уже одно то обстоятельство, что все вокруг знали об их существовании, было плохо само по себе, она не обязана их любить или даже признавать их существование.

Девочка открыла дверцу и вышла. Пока водитель выставлял из багажника ее чемоданы, тяжелые кованые двери перед ней с тихим жужжанием отворились, и она очутилась в прохладном, выложенном мрамором холле, нервно ожидая появления Врага.

— Амбер, бона сера, — раздался поблизости хриплый голос Франчески с сильным акцентом.

Амбер повернулась к ней. Она нисколько не изменилась — та же тонкая, стройная фигурка, загар, тщательно подобранный наряд — белое платье с золотыми ювелирными украшениями, которые вспыхивали всякий раз, когда она делала какое-нибудь движение. Блестящие каштановые волосы до плеч, тщательно накрашенное лицо… Да, Франческа выглядела совершенно так же, как раньше.

— Ты хорошо долетела? — спросила она, помахивая рукой, чтобы немного рассеять облако дыма, которое только что выдохнула прямо в лицо гостье. Амбер коротко кивнула в ответ и проследовала за хозяйкой внутрь дома.

Франческа была вежлива — в последний раз, когда они встречались, она орала на нее и Киерана, ругая их по-итальянски и говоря Максу, что больше не хочет никогда видеть их проклятые лица. Амбер смотрела на ее невероятно высокие каблуки, которые стучали по полу широкого холодного коридора вслед за спешащим впереди водителем. Она громко закашлялась, когда Франческа выпустила еще одно облако дыма в ее сторону и жестом поманила девочку вверх по лестнице. Не было никакого следа присутствия Паолы.

Франческа остановилась перед изящной дверью.

— Думаю, что тебе понравится эта комната, — сказала она, открывая дверь. — Ты можешь немного отдохнуть, перед тем как переоденешься к ужину. Сегодня нас за столом будет шестеро.

Глаза Амбер широко раскрылись от удивления. Комната была чудесной: теплый терракотового цвета пол из плитки, блекло-желтые стены, белые, ниспадающие складками занавески на окнах. Миска со свежими персиками стояла на красивом туалетном столике; теплый нежный запах фруктов наполнял воздух. Амбер обернулась, чтобы пробормотать слова благодарности, но Франческа уже исчезла. Девочка подошла к окнам, отдернула занавески и высунулась наружу настолько, насколько было можно, позволив теплому вечернему ветерку гладить лицо и шею. Внизу двигались машины, пешеходы и маленькие итальянские мопеды, которые были исключительной неотъемлемой приметой любого итальянского города. Звучали клаксоны, смеялись люди… Все это странно, странно находиться в самом центре такого города. Это совсем не похоже на холодную отстраненность Холланд-парка или на шумный и агрессивный Лэндброук-Гроув. Римляне, казалось, воспринимали улицы как продолжение своих гостиных. Внизу, в нескольких ярдах в сторону располагались кафе, лавки с мороженым, крохотные бутики, гуляли люди — загорелые и легко одетые. В своей приличной юбке и джемпере Амбер показалась себе одетой слишком по-английски. Было у итальянских женщин нечто неуловимое в манере одеваться, моментально заметила Амбер. Нет, в самих итальянках ей ничего не нравилось. Совсем ничего. Она отвернулась от окна и взглянула на свой чемодан. Что там говорила Франческа? Платье? Для ужина? С чего она станет переодеваться к какому-то там ужину?

Паоле хватило одной секунды, чтобы заметить, что ее сводная сестра выросла еще больше — как такое возможно? И еще она похорошела за прошедшие два года. Она, конечно, не очень хорошо запомнила ее тогда. Высокая, худая, совсем не такая миловидная, как Паола, и, к счастью, не крикливая. Она всегда рисовалась. Но высокая, стройная, а не худая — это было совсем иное, даже в свои десять лет Паола хорошо понимала разницу. Девушка-подросток, стоящая перед ней, ничего не сказала, даже не поздоровалась. Две сестры смотрели в упор друг на друга, не собираясь уступить одна другой. Они не могли быть более не похожи: Амбер в школьной форменной юбке и простой хлопковой блузке с непослушными волосами, завязанными сзади в конский хвост, аккуратными носочками и сандалиями. Паола уставилась прямо на них. Носки? Летом? На Паоле было прекрасное белое платье из хлопка с красивыми пуговками и подобранные в тон банты, вплетенные в длинные шелковистые темные волосы. Она выглядела намного более искушенной и взрослой по сравнению с этой стоящей перед ней идиоткой. Да, она была истинной англичанкой, как ее и предупреждала Франческа.

Франческа со своего места в другом конце комнаты с трепетом следила за девочками, пытаясь одновременно болтать с двумя своими подругами — Марией Луизой Тононе и Мануэлой ди Жервез, любовницами известных местных политиков и таким образом подружками по положению. Все эти три одинаково красивые женщины были равны по происхождению и вращались в одном кругу. Франческа часто думала, что она просто сошла бы с ума, если бы у нее не оказалось Марии Луизы и Мануэлы. В такие моменты, как сейчас, они были ей особенно нужны — так размышляла Франческа, глядя на маленькое замкнутое личико Амбер. Человек должен прибегать к любой помощи, которую может получить. Чертов Макс! Почему он всегда хочет, чтобы все делалось по его желанию?

— Амбер, тебе налить немного вина? — спросила Мария Луиза, направившись к дивану, где, замерев, сидели обе девочки, старательно не замечая друг друга.

— Нет, я не пью, — мрачно пробормотала Амбер. Мария Луиза снова повернулась к Франческе и вопросительно подняла бровь. Франческа пожала плечами. Она позвонила в колокольчик, чтобы позвать Беллу. Пора было начинать ужин. Чем раньше этот угрюмый подросток отправится в постель, тем лучше.

Она пригласила всех к столу.

Со своего места рядом с невероятно элегантной Мануэлой Амбер рассматривала злое лицо Паолы. Она заметила, как сводная сестра ревниво следила за своей матерью, когда та даже просто смотрела в сторону Амбер. Ей было приятно осознавать, что Паола была так же расстроена, как и она сама. Амбер оказалась застигнутой врасплох, когда заметила, что Паола одета в наряд, повторяющий платье своей матери. Собственной матери? Амбер предпочла бы лучше умереть, чем надеть на себя что-нибудь из того, что носила Анджела.

Она огляделась вокруг, пока все ожидали первого блюда. Это так не похоже на семейный очаг. Квартира была дорогой и искусно декорированной, здесь все казалось исключительным, уникальным, как в музее. У них дома тоже было много дорогих вещей, но там было уютно и дорого, а не холодно и излишне декоративно, как здесь. Дома диваны предназначались для того, чтобы на них лежали и смотрели телевизор; там были проигрыватели и радио во всех комнатах, книги кругом. Здесь же были только дорого выглядевшие картины, строгие жесткие стулья с прямыми спинками в чехлах из бледного блестящего материала, которые смотрелись так, как будто бы на них никогда не сидели. Обеденный стол был сделан из мрамора и казался холодным, не таким, как дубовый стол у них дома на кухне. И служанка, Белла, или как там ее зовут, была просто ничем по сравнению с миссис Дьюхерст или Кристиной, которые остались дома. Она выглядела скорее как манекенщица, а не служанка. Разговоры вокруг велись на итальянском языке, к счастью, Мануэла едва умела говорить по-английски, а весь объем познаний Марии Луизы в иностранных языках состоял только из обычных вежливых формул: Не хотите ли бокал вина? Как дела? Как вам нравится Рим?

Амбер не обращала на них внимания и старалась сосредоточиться на еде. Казалось, что этот ужин будет длиться бесконечно. Для начала был салат — блюдо хрустящего бледно-зеленого латука с мелкими сладкими помидорами и черными маслянистыми оливками. Затем подали пасту со сладким соусом с травами и полосками запеченных на гриле цукини и желтого перца. Потом подали рыбу, за ней блюдо с холодным лимонным мороженым, за ним — тоненькие ломтики шоколадного торта и красиво украшенные чашечки горького кофе. Амбер ела все, что попадало на ее тарелку. Она немного встревожилась, заметив, что больше никто так не поступает: все остальные, включая Паолу, съедали пару кусочков каждого блюда и отодвигали свои тарелки, на которых еще оставалось много еды, в сторону. Может быть, что-то было не так с едой? — задумалась она. Но, казалось, что никто не обращал на нее внимания. Три женщины говорили почти непрестанно, позволяя ей с Паолой избегать смотреть друг на друга или, наоборот, рассматривать друг друга в упор, если получалось. Она старалась подсчитать в уме, сколько дней ей предстоит провести здесь, сколько часов и минут она пробудет в Риме, но не смогла. Это ее очень угнетало. Она покончила с едой как можно быстрее и выскользнула из-за стола, не обременяя себя тем, чтобы спросить разрешения. Но никто по-прежнему не обратил на нее внимания. Она зашагала в свою комнату, высоко подняв голову. Шесть недель? Да она просто умрет!

6

Это было унылое сырое субботнее утро, первая суббота без Амбер. Бекки лежала в своей кровати, следила за тем, как дождь барабанит по стеклу, с тоской обдумывая, чем же она сегодня будет заниматься. Каждую субботу, сколько она себя помнит, они с Амбер вместе завтракали. Иногда это были горячие тосты, намазанные маслом и джемом, у Бекки дома, иногда вафли с кленовым сиропом, приготовленные Кристиной, на кухне у Амбер. После завтрака они отправлялись полакомиться мороженым на Бейсуотер, или порисовать, или, когда погода была хорошей, в Холланд-парк, где могли покататься на велосипедах. Потом наступало время ланча, после которого они делали заданные уроки, а потом подолгу играли в бумажных куколок, пока Амбер это не надоедало. После этого наставало время чая, видео и телевизора, ужин… и сон. Амбер часто засыпала в доме Бекки. Воскресное утро было самым любимым временем для Бекки, потому что оно полностью повторяло все то, что происходило в субботу, и им к тому же не надо было делать домашние уроки. А теперь, горестно размышляла она, впереди у нее были целых два месяца без единой субботы или воскресенья с Амбер, что же она будет делать? Она смотрела на серый свет за окном так долго и пристально, что у нее заболели глаза. Она спустила ноги с кровати и встала. Может быть, у ее мамы найдется какая-нибудь идея на этот счет, если уж она сама ничего не может придумать.

— Не хочешь пройтись со мной по магазинам? — спросила мама, увидев расстроенное лицо дочери.

— Да нет, не очень.

— Даже если мы купим тебе новые джинсы?

Бекки покачала головой:

— Нет, может быть потом, когда Амбер вернется.

— Дорогая, — начала Сьюзан так осторожно и мягко, как только умела. — Амбер не всегда будет рядом, ты же знаешь, иногда тебе нужно делать некоторые вещи самостоятельно, без нее.

— Нет, я не могу и не буду, — убежденно и горько заметила Бекки. — Конечно, она всегда будет рядом, это я тебе говорю.

— Хорошо-хорошо, — поспешно согласилась Сьюзан. Она бросила взгляд на часы, было уже полдесятого, магазины начинала заполнять публика. — Итак, что бы мы могли тебе купить? Ты не хочешь новые джинсы, как насчет новых карандашей?

— Да. Пожалуйста. И новый альбом для рисования, — глаза Бекки заблестели. Сьюзан с облегчением вздохнула. Если и была в мире вещь, на которую она могла рассчитывать, чтобы поднять настроение дочери, то это была именно это. Бекки всегда с восторгом воспринимала предложение купить ей новый альбом или коробку красок, или новый набор карандашей. Мать совершенно не понимала, откуда у ее ребенка пробудился такой талант, ее глубоко потрясало воображение дочери и ее невероятные способности к рисованию.

В тот же самый день, позже, после того, как ее мама вернулась из похода по магазинам и принесла чудесный новый альбом и набор акварельных карандашей, Бекки собрала свои вещи в сумку и отправилась в библиотеку. Она разыскала там серию американских книг об искусстве — больших, прекрасно иллюстрированных, с разделом «Как это рисовать» в конце каждой книги. Отсюда она срисовывала лошадей и других животных, по ним она училась рисовать глаза в профиль и постигала, какая техника лучше для передачи текстуры волос. Пока Бекки поднималась по ступенькам лестницы в большое элегантное здание библиотеки в викторианском стиле, она заметила, что кто-то стоит в фойе, как будто бы не решаясь войти. Она взглянула на эту девочку, проходя мимо, — высокая и полная, со светлыми волосами, стянутыми в неровные хвостики. Девочка показалась ей смутно знакомой. Бекки подумала, что где-то уже видела ее раньше, но не могла вспомнить где. Она быстро направилась к разделу, где стояли книги по искусству, устроилась за столом, испытывая радостное предвкушение того, как она проведет весь день за рисованием. Это было единственное занятие, которому она могла с восторгом предаваться в отсутствие Амбер, — совершенствовать свою технику рисования. Амбер совсем не умела рисовать, ей это было скучно. Бекки раскрыла альбом, наслаждаясь видом плотных листов белой бумаги, вдыхая особый запах, исходящий от них: чистое нетронутое пространство, ждущее, когда ее карандаш начнет заполнять его и оживит. Она выбрала два карандаша: мягкий 2М и твердый 3Т и начала копировать рисунок из книги, стоящей вертикально перед глазами. Руки, пальцы, руки в движении… штрихи ее карандаша постепенно покрывали страницу. Она закусила кончики своих волос, стараясь точно перенести образцы на бумагу.

Она чуть не подпрыгнула, когда голос рядом с ней нарушил тишину, кто-то прошептал, что ее рисунки очень-очень хороши. Она раздраженно подняла голову вверх, чтобы посмотреть, кто нарушил ее покой. Это была та самая девочка из фойе.

— Это правда очень хорошо, — сказала девочка, заглядывая через плечо Бекки в альбом и сравнивая ее рисунок с тем, что она копировала. — Их невозможно отличить.

Бекки смотрела на нее, думая, как это неуместно и грубо, что она подошла к чужому столу и прервала ее занятия в самый разгар работы. Но девочка, казалось, не замечала ледяного взгляда Бекки.

— Ты собираешься стать художницей? — спросила она, задав тот самый вопрос, на который Бекки любила отвечать. Ее недовольство рассеялось.

— О да! — счастливо сказала она, испытывая к странной девочке неожиданно теплое чувство. Повисло молчание.

— Меня зовут Мадлен, между прочим, — проговорила девочка, поправляя сумку у себя на плече, как будто бы собираясь уйти.

— Я Бекки.

— Я знаю.

Бекки уставилась на нее, потому что этот ответ застал ее врасплох. Что она имеет в виду?

— Я слышала как-то раз, как твоя подруга звала тебя, — продолжила Мадлен, — ну, ты знаешь, высокая девочка с каштановыми волосами.

— Амбер?

— Я не знаю, как ее зовут. Я просто слышала, как она называла тебя. Вы шли в магазин вверх по Вестбурн-Гроув, потом зашли в книжный за углом. Я вас видела.

— Что? А что ты делала? Следила за нами? — удивленно переспросила Бекки.

— Нет, — ответила девочка, качая головой. — Я тоже иду по этой улице, когда возвращаюсь из школы домой. Я часто вижу вас по дороге.

— А в какой школе ты учишься? — спросила Бекки. Она определенно была не из Рэдклиффа.

— Короля Георга.

Глаза Бекки расширились. Она еще никогда не встречала никого, кто бы учился в этой ужасной огромной школе, расположенной ниже у дороги.

— Общая средняя школа? — спросила она и сразу пожалела о своих словах, как только они вылетели из ее уст.

— Да, к сожалению, — заметила Мадлен, и было заметно, что она занервничала и расстроилась. — А ты учишься в Рэдклиффе, не правда ли?

Бекки кивнула. Снова обе замолчали.

— Хорошо, — проговорила Мадлен, поворачиваясь, чтобы уйти, — думаю, мне лучше пойти домой.

— А ты… ты не хотела бы зайти ко мне? — спросила Бекки, не успев подумать над своими словами. В Мадлен было что-то, что ей сразу же понравилось, и к тому же ей хотелось как-то извиниться.

— Что? К тебе домой?

— Да, на чай.

— Ой, ну хорошо, но я должна предупредить свою маму, — сказала Мадлен, несколько удивленная неожиданным приглашением. — Ты можешь подождать несколько минут? Я живу здесь недалеко.

Бекки энергично покивала головой. Неожиданно первая суббота без Амбер становилась не такой уж скучной, как она опасалась. Она смотрела вслед Мадлен, когда та торопливо вышла из читального зала, ее сумка при каждом шаге раскачивалась и била ее по ногам, но она этого не замечала.

Сьюзан Олдридж открыла дверь улыбавшейся Бекки и ее новой подруге. Это была высокая, очень красивая девочка с прекрасно развитыми формами и хвостиками, ее одежда представляла некое очень экстравагантное сочетание вещей. Серая шерстяная юбка, полосатая желто-белая майка, голубые носки, собиравшиеся в складки вокруг лодыжек; на ногах — теннисные туфли, которые были явно ей велики. Сьюзан подняла глаза вверх.

— Мам, это Мадлен. Она учится в Короле Георге, — коротко представила ее Бекки и провела внутрь.

— Привет, Мадлен, — сказала Сьюзан, заинтригованная, где же Бекки ее нашла. За все двенадцать лет, что они прожили в Холланд-парке, Бекки никогда не разговаривала ни с кем из тех, кто учился в школе Короля Георга, насколько это было известно Сьюзан. Она улыбнулась девочке в надежде, что ее удивление было не слишком заметным. Мадлен смущенно улыбнулась ей в ответ.

— Мы пойдем наверх. Можно нам печенья с шоколадом к чаю? Такое же, как ты пекла на прошлой неделе? — спросила Бекки, провожая Мадлен наверх.

— Да… да. Конечно. Я принесу печенье наверх, как только оно будет готово, — ответила мать, обрадованная тем, что Бекки нашла себе новую подружку. Она редко говорила об этом, но иногда думала, что Амбер и Бекки проводят слишком много времени вместе, и появление других в их маленьком и тесном мирке могло оказаться не такой уж плохой идеей. Ей было приятно еще и то, что Бекки нашла себе кого-то вне стен Рэдклиффа, даже несмотря на то что эта девочка выглядела старше ее. Некоторые родители девочек из престижной школы ужасно действовали ей на нервы, а еще больше — их дочери. Это было трудным решением — послать Бекки учиться в Рэдклифф. Ни она сама, ни ее муж вовсе не собирались отправлять дочку в частную и престижную школу, но, когда они поняли, что другой альтернативы школе Короля Георга нет, они просто выложили плату, не говоря ни слова. К счастью, у них появилась Амбер, которая, несмотря на богатство ее отца, держалась очень просто, обладала легким характером и училась в той же школе, что для всех них оказалось неожиданным, а потому и очень приятным дополнительным бонусом. Сьюзан совсем не хотела отсылать Бекки в какую-нибудь школу с проживанием, так как она была еще ребенком, поэтому, как ни крути, им показалось, что Рэдклифф был самым легким и практичным решением. Дверь в комнату Бекки громко захлопнулась. Сьюзан посмеялась над собой, вполне возможно, что столь пугавшие ее шесть недель отсутствия лучшей подруги Бекки не будут столь плохи, как она опасалась.

Мадлен с благоговейным трепетом разглядывала комнату Бекки. Она была просто чудесной. Она потрогала пальцем ленточки на балетных туфлях Бекки, прикоснулась к остро заточенным грифелям цветных карандашей на столе и робко присела на клетчатое стеганое покрывало. Это было совсем не похоже на ее собственный дом. С той минуты, когда мама Бекки открыла дверь внизу, Мадлен поняла, что ни при каких условиях не сможет пригласить Бекки к себе домой. Она молча наблюдала за тем, как Бекки вынимает для них разные вещи, которыми они могли бы заняться. Заняться? В доме Мадлен делать было совершенно нечего, она сидела в своей комнате и читала, иногда приходила в гостиную, чтобы посмотреть телевизор или пообщаться с родителями, когда в очень редких случаях ее отец был дома и, перед тем как лечь спать, они разговаривали. Сама идея о том, что у нее могут быть какие-то личные вещи: альбомы для рисования, блокноты, карандаши и краски, записи, журналы для подростков, была чужда Мадлен. Ее жилище отличалось от комнаты Бекки. Ее дом с пыльными книжками на венгерском, запахом готовившейся еды, который пропитал все обои и выцветшие виды Будапешта, с фотографиями Питера на стенах не имел ничего общего с этим. Все в доме Бекки было прекрасно. Когда мама Бекки поднялась наверх через час с подносом чудесного и удивительно вкусного шоколадного печенья, которое Мадлен никогда не видела, не говоря уже о том, чтобы пробовала, ее муки стали просто нестерпимы. И мама у Бекки была такой милой. Она была доброй и смешливой, а не резкой и грубой, как ее собственная мать. Она провела все оставшееся время, продолжая мысленно сравнивать. Каждое новое наблюдение оставляло в ней более глубокий след и боль, чем предшествующие.

К половине седьмого ее желудок был набит печеньем и молоком, она неохотно поднялась с мягкой овечьей шкуры, лежащей на полу, и сказала, что ей пора домой. Приглашение Бекки заходить снова после школы показалось ей совершенно искренним. Даже ее мама сказала, что она надеется, что они снова увидят ее. Когда Мадлен осторожно прикрыла за собой входную дверь и пошла вниз по улице, она почувствовала, как какое-то теплое чувство появилось у нее внутри. В первый раз с тех пор, как они прилетели в Англию почти четыре года назад, Мадлен подумала, что встретила кого-то, с кем, возможно, они подружатся. Бекки была такой же подружкой, какие остались у нее дома на родине в Будапеште. Она думала о Маре Надаш, жившей от нее через три улицы, о Кристиане Гилленборг — ее лучшей подруге в начальной школе. Обычно она старалась не вспоминать о них, особенно когда оглядывалась вокруг на девочек и мальчиков, с которыми теперь была вынуждена водить компанию. Ее прозвище в школе было Сабо в обносках, они даже не могли толком запомнить и произнести ее фамилию. И все-таки Сабо в обносках звучало лучше, чем Толстый Чужак, как обзывали Джоша Барнеса — самого ужасного мальчика в их школе, самого отвратительного в мире, потому что именно он первым стал обзывать Мадлен и придумал ей это прозвище. Она пошла вверх по Лэндброук-Гроув, стараясь не думать о большом удобном доме, из которого только что вышла, где кто-то мог быть на кухне тремя этажами ниже и даже не знать, есть ли еще кто-нибудь дома.

7

Когда Макс прилетел, в квартире никого не было. Он взглянул на свои часы в тот момент, когда водитель внес в холл его чемоданы. Было почти три часа дня, где, черт возьми, все они могут быть? Бродят по магазинам, скорее всего. Франческа могла бы закупаться для всей Италии. Он задумался, как же ей удалось убедить Амбер отправиться с ними. Он прошел в сторону кухни, по пути ослабляя узел своего галстука. На самом деле он собирался приехать в Рим на неделю раньше, чтобы посмотреть, как устроилась Амбер, но слишком много других мелочей отвлекало его внимание и требовало его присутствия, не последним из них была и его проклятая жена. При мысли о ней он скорчил недовольную гримасу. Он отправил Анджелу в «Клаасенс» — это была первоклассная клиника, расположенная в очень уединенном месте неподалеку от Брюсселя, чтобы о ней там позаботились, как они называли свое лечение. В первую неделю, или около того, казалось, что лечение приносит свои плоды. Все было хорошо, как они с удовольствием и сообщали. Но, к сожалению, ей удалось каким-то образом убедить сына другой пациентки привозить для нее немного коньяка. Она дурачила их несколько дней, а затем ее обман обнаружился, и все результаты, которых они добились, были сведены к нулю. Макс раздраженно потряс головой. Что, черт возьми, он должен делать с ней? Он снова посмотрел на часы. Какое решение он не принял бы, все это могло теперь подождать. Ему надо было сделать несколько деловых звонков. Он открыл холодильник, вытащил тарелку с оливками и пиво и прошел по пустой квартире прямиком в свой кабинет.

Сев за стол, придвинул к себе телефон, раскрыл ежедневник и провел указательным пальцем вниз по списку телефонных номеров: Каплан, Кимчико, Кремер. Вот он. Джефф Кремер. Он снял трубку и набрал номер. Человек на другом конце провода в Нью-Йорке ответил сразу же после второго звонка. Макс поговорил с ним несколько минут и положил трубку. Он откинулся назад на спинку кожаного кресла, прижав ладонь к губам. Его мысли неслись вскачь. Он впервые имел дело с немцами из Восточной Германии, кто-то с их стороны установил контакт с его молчаливого согласия. Им нужны были доллары в обмен на восточногерманские марки; речь шла об очень больших суммах, о поставках выпущенных в Восточной Германии автомобилей «трабант» и гарантиях очень привлекательного контракта в Узбекистане, одной из советских республик к востоку от Черного моря. Макс кивнул сам себе в знак согласия, восточногерманские марки можно продать в Польше и Чехословакии через имеющиеся там контакты, таким образом, в этом не было никакой проблемы. Он получит свои комиссионные за обе трансакции. Ему придется осмотреться вокруг, чтобы поискать кого-то, заинтересованного в поставках дешевых автомобилей, — Ближний Восток или Африка будут самым лучшим решением. Практически невозможно продать это в Европе или в Америке. Южная Африка, вероятно, слишком далека, а азиатский рынок сейчас наводнен японскими и корейскими автомобилями. Да, конечно, Иран, Ирак, Судан — это могут быть наиболее перспективные рынки для продаж. Ему опять надо позвонить. Последняя часть сделки — постройка гидроэлектростанции на севере страны, и здесь ему придется сделать несколько звонков, ему надо предварительно подготовить почву. Он найдет партнеров, создаст консорциум и получит приличные проценты с обеих сторон. Макс снова придвинул к себе ежедневник и начал просматривать список телефонов. Пять минут спустя он нашел три фамилии людей, которые ему были нужны. Он опять снял трубку и набрал номер телефона.

8

Анджела чувствовала, что ее голова раскалывается. Во рту была сухость, глаза болели от света, и ее тело… у нее было чувство, что, если она не схватится за подлокотник кровати, она просто улетит. Она повернула голову в сторону окна. Несмотря на то что шторы были толстыми и непрозрачными, света для ее глаз все равно казалось много. Она повернулась на другой бок. Ее взгляд упал на фотографию Макса с детьми, которую эта стерва сиделка поставила на телевизор. «Хоть что-то будет напоминать тебе о доме!» — говорила та бодренько, перед тем как накрыть Анджелу покрывалом, а потом исчезнуть. Анджела хотела закричать ей вслед: «Я не хочу вспоминать о доме, ты, толстая корова!» Но она была слишком утомлена. Тем более женщина не поняла бы. Она была француженкой или бельгийкой, в общем, какой-то чертовой национальности. На секунду она задумалась. Ведь она говорила с ней по-английски несколько минут назад… может, та англичанка? Нет, бельгийка. Это было то, о чем Макс попросил миссис Дьюхерст сказать ей. Вот скотина. Он не мог сказать ей об этом лично. Мысли об этом не принесли ничего хорошего, ее глаза наполнились слезами. Она улеглась в кровати поглубже. Простыни были тонкими и холодными. Анджела начала дрожать. Она была без выпивки около… она пыталась сосчитать… около трех дней. Она знала с предыдущих попыток, что первая неделя бывает самой трудной. Но невероятно было мыслить категорией недели, когда теперь без алкоголя она не могла протянуть более пяти минут. Анджела вспотела от усилия не думать о милом холодном стакане пива, обжигающем джине с лаймом или содовой, приятном разливающемся тепле бренди или… она начала горько плакать. Какого черта она здесь делает? Что с ней сделал Макс? Что она сделала сама с собой?

Анджела вспомнила слова своей матери, словно это было вчера, когда она стояла перед длинным зеркалом в Хэддон-холле и вокруг нее суетились ее мать, миссис Бембридж и ее сестра Мэри Энн. Они закалывали цветы в ее волосы, пытались остановить ее, чтобы она прекратила грызть ногти. Она была так влюблена и так уверена в том, что ничто не может испортить ее счастья, в котором она словно купалась. Она пожертвовала всем ради Макса. Ее не волновало, что говорили ее родители, ее не заботило мнение друзей или сестры, потому что она любила его. Она ни на кого не обращала внимания. Как Макс ее учил: «Делай всегда что-либо для себя, ни для кого-нибудь другого».

— Анджела! — резко сказала ее мама. — Прекрати вертеться! Я не могу это прикрепить.

— Прости, — ответила Анджела, глядя на себя в зеркало.

— Мэри Энн и мисс Бембридж, пожалуйста, принесите мне тех белых роз… вы знаете, которые флорист принес… я думаю, они будут лучше смотреться на фоне деревянной скамьи. Мне нужен целый ряд для твоих волос.

Анджела посмотрела на свою сестру и на горничную, которые исчезли внизу на лестнице, а ее мама медленно поднялась на ноги.

— Дорогая, — мама начала напряженно, нервно, с сомневающейся ноткой в голосе. Анджела с удивлением посмотрела на нее и увидела слезы на ее глазах.

— Что случилось? — она спросила, думая, что все матери плачут на свадьбах.

— Дорогая… я… я просто кое-что хочу тебе сказать. Я обещала папе… дорогая, если что-нибудь… пойдет не так, по какой-нибудь причине… ты знаешь, ты всегда сможешь вернуться назад. Ты знаешь это, не так ли?

— Мам, не глупи. Я выхожу замуж. Я не улетаю на луну. Мы будем жить всего лишь в нескольких домах отсюда. В Лондоне. Ты должна быть счастлива за меня! — Анджела пыталась улыбнуться.

— Это все из-за Макса… ну мы не знаем о нем всего. Он совсем не такой, как мы. Папа очень волнуется.

— Вы не должны переживать. — Голос Анджелы повысился. — Он любит меня. Я люблю его. Это все объясняет.

— О, дорогая. — Леди Веймаус промокнула глаза платком. — Вы так все говорите вначале. Я тоже сперва так думала. Но в нем что-то такое есть, я не доверяю ему… я уверена, он любит тебя… но… — Она внезапно осеклась. Мэри Энн и миссис Бембридж поднимались обратно.

— Там нет белых роз, — сердито сказала Мэри Энн, входя в комнату.

— Ну ничего, и эти сойдут, — сказала леди Веймаус, показывая на розовые розы. Анджела сглотнула. Что мать собиралась еще сказать?

Она сбросила с себя покрывало, пытаясь поскорее забыть все это. Шестнадцать лет прошло с того дня, но боль была очень резкой, так как только теперь оказалось, что ее мать была права. Она спустила ноги с кровати. Она слышала голоса из коридора, сегодня был день посещений. Мужской голос… говорит по-французски. Она знала, что в соседней комнате была телезвезда. Она не могла вспомнить ее имени. И голоса двух сиделок… они говорили о дне ее прибытия. Женщины. Санаторий полон женщин. Выпивка, наркотики, депрессия… был ли это выбор для женщин, подобных ей?

Она нащупала тапочки под кроватью, накинула халат, который висел на двери. Ей очень захотелось поскорее уйти отсюда. Выбраться из этой комнаты.

— Меня зовут Анджела, — сказала она на школьном французском и улыбнулась молодому человеку, который, по-видимому, не мог оторвать от нее глаз.

— Бруно, — представился молодой человек. Он протянул ей руку. Анджела взяла ее, чувствуя себя нервно, думая о виски, бренди или еще о чем-нибудь.

— Вы болеете? — поинтересовался он осторожно. Анджела улыбнулась.

— Нет… да. Я пила. — Она засмеялась. Он улыбнулся, потом засмеялся вместе с ней.

— Что значит… выпивка? — Он был молод. Восемнадцать, не больше. Он, вероятно, пришел к своей матери.

— Ничего. У вас нет… чего-нибудь выпить? — она спросила его, чувствуя себя беспомощно. Он поднял бровь, потом погрозил пальцем. Анджела захихикала.

— Две минуты. Хорошо? — Он ушел. Сердце Анджелы быстро забилось. Выпивка! Он выглядел как неуклюжий юнец. Анджела опять захихикала, когда он открыл дверь коридора и исчез. Примерно через пять минут он вернется. Она поправила халат и встряхнула волосами. Она точно не знала, чего он от нее хочет. Но она отдала бы ему все, чего бы он ни попросил.

— Вот! — Дверь открылась, у него в руках было две бутылки «Корвуайзера». Анджела чуть не зарыдала. Но он предупреждающе вытянул руку. Он сказал, что принес их для своей матери, но вот теперь отдает ей.

— Вы ангел, — сказала Анджела.

— Не здесь. — Он чего-то хотел в обмен на это. От одного взгляда на бутылки ее тошнило. Для нее теперь эти бутылки были самым страшным искушением из всех, которые она когда-либо испытывала.

— Хорошо. Пойдем. — Она открыла дверь, посмотрела по сторонам и быстро впустила его за собой. Она не помнила себя. Прислонила бутылку к губам и сделала глоток, сначала медленно, потом жадно. Он смотрел на нее и ждал, пока она испытает свое удовольствие, а он сможет получить свое, прежде чем сиделка хватится их обоих. Она поставила бутылку, легла и посмотрела на него. Он быстро снял штаны и залез к ней в холодную кровать. За доли секунды он уже был на ней, расстегивая ее халат, проводя рукой от шеи, между грудей к низу живота… Ее взгляд был жестко зафиксирован на двух бутылках, стоявших на телевизоре рядом с фотографией Макса, когда парень вошел в нее, неуклюже двигаясь раз, другой, третий… Это закончилось в доли секунды. Она прикрыла глаза, когда он быстро метнулся натягивать свои плавки. Потом пригладила ему волосы и поправила рубашку.

— Ну как? — спросила она его, с удовольствием потягиваясь.

Ее халат распахнулся, обнажая маленький красноватый сосок. Она видела, как он старательно смотрел в сторону. Ее передернуло.

— Спасибо, — сказала она, кивая на «подарок». Хотя теперь это едва ли можно было назвать подарком, думала Анджела, осторожно вытирая липкую массу, оставшуюся на ее халате после столь неумелого завершения секса.

— Ладно. Мне надо… идти. — Казалось, ему не терпелось поскорее исчезнуть отсюда. — Я еще приду. В среду. Вы еще будете здесь?

— О, да. Я так думаю. Принеси мне еще, — пробормотала Анджела, снова поднося к губам бутылку. Он улыбнулся.

— Хорошо. До скорого.

— Пока, счастливчик.

Анджела раскинулась на кровати, когда он выскользнул в коридор. Боже. Это было так здорово. Бренди обжигало знакомым теплом ее горло, стирая головную боль, дурные мысли, резь в глазах… горечь на сердце. Ей мгновенно стало лучше.

9

Прошел месяц — целый месяц без Амбер — и, к ее огромному удивлению, Бекки обнаружила, что ее дни не проходили в подсчитывании минут до приезда подруги. Уже после первой недели она перестала вести свой дневник, в котором записывала все, что она могла забыть рассказать из важного произошедшего, когда Амбер вернется. Она была занята в школе, и, конечно, в любом случае у нее была Мадлен. Мадлен приходила в гости практически каждый день в последние две недели, но ни разу не предложила Бекки зайти к ней, хотя Бекки было бы очень интересно увидеть дом Мадлен. Она знала, что раньше мать Мадлен была писательницей и ее книги хорошо рекламировались (она спросила своих родителей, что это значит), а ее папа был оптометристом (и снова Бекки пришлось об этом спрашивать), но теперь они жили совершенно другой жизнью. Бекки не могла вообразить причину, из-за которой ее родители резко сменили свои профессии и род занятий — ее мама теперь работала уборщицей, а отец работал на фабрике, — но Мадлен не любила обсуждать это и не хотела приглашать Бекки к себе. Но Бекки была любопытна и настойчива, и случайно в пятницу днем она добилась своего. После трех или четырех вопросов Мадлен сдалась.

— Но это не так, как у тебя дома, — описывала девочка мрачную пустую прихожую в своем доме.

— Неважно, — серьезно ответила Бекки. Она не могла понять упрямство Мадлен. В конце концов, на сколько они могут отличаться? Она надела свои белые тапочки и спрыгнула с кровати.

— Готова? — спросила Бекки.

Мадлен грустно кивнула. Она посмотрела на Бекки и представила ее у себя в комнате. Та выглядела бодрой и свежей. Ее длинные блестящие волосы были причесаны на прямой пробор в две косички, спадающие по обе стороны ее маленького веснушчатого лица. Ее изумрудно-зеленые глаза сверкали, ее одежда была яркой и аккуратной, она выглядела так, как кто-то никогда не ступавший на Риверфлит, и это было слабым местом Мадлен. Они прошли вверх по улице Лэндброук-Гроув, Мадлен остановилась, когда они дошли до конца дороги. На развилке с Барбли-Роуд они повернули налево. Бекки посмотрела назад. В течение десяти минут они оставили позади элегантный, красивый мир Холланд-парка. Это был спальный район, он казался скучным и однообразным. Мадлен повернула направо на маленькую улицу, которая вела к железнодорожным путям. Риверфлит. Бекки увидела, как Мадлен полезла за связкой ключей. Она открыла дверь в подъезд, и они вошли. В подъезде пахло мочой и сыростью. Бекки чуть не стошнило.

— Ты здесь живешь? — спросила она с широко открытыми глазами.

— Боюсь, что так, — ответила грустно Мадлен.

— Кошмар! — Бекки ничего, кроме этого, не могла сказать.

Они поднялись вверх по лестнице на четвертый этаж, Бекки с трудом сдерживала дыхание, боясь вдохнуть что-то… опасное. Они остановились перед белой дверью. Мадлен снова достала связку ключей и открыла дверь.

— Мама? — крикнула она, когда они вошли.

Бекки испуганно осмотрелась.

— Я здесь, — она услышала резкий голос женщины.

В квартире Сабо было мрачно; дневной свет не проникал сюда, хотя на улице стоял солнечный день. Было душно, пахло нестираным бельем, незнакомой едой на кухне и чем-то еще, Бекки не могла определить. Глаза Бекки приспособились к темноте, когда они вошли. Квартира была маленькой, очень маленькой! Спальня слева, закрытая дверь перед ними, узкий коридор, справа была ванная комната, а слева гостиная. На той же стороне была кухня с занавешенными шторами. Она прошла с Мадлен в гостиную. Мама Мадлен лежала на диване, обитом розовым бархатом, подняв ноги вверх, отдыхая. В ее руках была толстая книга с незнакомыми буквами на зеленой обложке. Глаза Бекки бегали по комнате, разглядывая детали, которые, по словам ее учителя, были очень важны — обложка книги, цвет дивана, материал, из которого сделаны шторы, виды и количество растений, борющихся за жизнь на узком балконе снаружи. Она запечатлела всю сцену в памяти — позже она мысленно вернется к ней и все нарисует. Это было не похоже на что-либо, виденное ею ранее.

Миссис Сабо с удивлением подняла глаза, не ожидая увидеть кого-то рядом с дочерью. Она опустила книгу и с трудом встала, отбрасывая свои светлые волосы и заправляя их за уши.

— Кто это с тобой, Мадлен?

Она выглядела более худой, чем дочь, изрядно потрепанной жизнью, смотревшей на все без улыбки. На ней было хлопковое платье, поверх которого она носила шерстяной кардиган; черные толстые колготки, что было весьма странно в это-то время года. Ее руки были грубые и опухшие. Бекки заметила, что ногти были неухоженные, такое впечатление, что руки много были в воде. Она застенчиво улыбнулась ей. Миссис Сабо, казалось, этого не заметила.

— Мама? — нервно спросила Мадлен.

Мать что-то сказала ей на венгерском. Бекки внимательно слушала, очаровываясь незнакомой интонацией венгерской речи Мадлен. Бекки лишь недавно привыкла к ее английскому. Они тихо спорили в течение одной или двух минут, потом миссис Сабо, сухо кивнув Бекки, вышла из комнаты. Бекки подошла к Мадлен, спрашивая, о чем был разговор — сделала ли она что-нибудь не так? Она едва ли сказала хоть слово с тех пор, как они вошли.

— Садись, — с трудом сказала Мадлен, присев на диван с грустным выражением лица.

Бекки неловко села на стул напротив и стала осматривать комнату. Все заставлено мебелью и много, очень много книг, язык которых незнаком Бекки. Комбинация согласных и ударений была сложной: Питер Эстерхази, Имре Кертес, Джорджи Конрад. В конце комнаты стоял большой темный шкаф, по бокам от него висели вешалки с одеждой. Бекки посмотрела на коллекцию фотографий. В овальных рамках были бабушка с дедушкой и родственники, среди которых Бекки тщетно пыталась найти кого-нибудь похожего на Мадлен. И ей это удалось — он был с высокими скулами, с темно-карими глазами. Она повернулась к Мадлен.

— Кто это? — спросила она, показывая на лучшую фотографию в коллекции. На черно-белой фотографии был симпатичный молодой человек в сером берете, одетый в солдатскую форму, а берет был сдвинут набок. На стене напротив висела еще одна его фотография, более крупная.

— Мой брат, — сказала Мадлен, ее лицо неожиданно напряглось. Бекки восхищенно на нее посмотрела. Старший брат, да еще и в форме?

— Он прекрасно выглядит. Он в армии?

— Он умер. — Голос Мадлен был безжизненным, отсекавшим дальнейшие вопросы. Бекки была в шоке.

— Дать чего-нибудь попить? — спросила Мадлен после минутного молчания. Бекки кивнула. Умер? Она не знала никого, у кого кто-нибудь умер бы. Как же он умер? — хотелось спросить Бекки, но, увидев лицо Мадлен, она остановилась. Теперь она поняла, что же было в этой квартире, чего она сперва не уловила. Горе. Воздух оказался тяжелым и душным, с привкусом горя.

Со своего места у дивана Бекки грустно смотрела на Мадлен через комнату. Это посещение было с самого начала обречено на неудачу. Это было ясно и из того, как вышла мама Мадлен, едва увидев Бекки. Это сквозило во всем. Фотографии Питера, навязчивый мерзкий запах капусты, покрывало на софе, что было чуждым и непонятным для ее подруги, чья мама всегда выходила встречать ее днем после школы и которую всегда ожидали на обеденном столе стакан молока, и тарелка печенья, и чудесный свежий букетик цветов в вазе, и симпатичный заварочный чайник. У Мадлен не оставалось сомнений, что Бекки хотела уйти как можно скорее. Да и кому бы захотелось задерживаться в подобном месте, когда его ждет дома солнечная просторная комната, уставленная любимыми вещами и прочей роскошью? Она резко встала с острым желанием избавиться от Бекки, и чтобы все в ее доме встало на свои места. Она будет счастлива и сама по себе, в ее одиноком мире. На самом деле, горько размышляла она, когда чуть ли не насильно выпроваживала Бекки из комнаты, было очень глупо с ее стороны думать, что она когда-нибудь сможет подружиться с девочкой, похожей на Бекки. Девочки, подобные Бекки, могли дружить лишь с подобными Амбер, — теперь ясно, почему они были друзьями. И что же тогда заставило ее думать иначе? Не обращая внимания на обиженный взгляд непонимания на лице Бекки, Мадлен закрыла за ней входную дверь и прислонилась к косяку. Ее лицо горело от смущения и разочарования. Она на секунду прислушалась, шаги Бекки медленно удалялись в направлении лестницы.

— Почему бы тебе не заглянуть к ней завтра днем? — спросила мама Бекки, глядя на несчастное лицо дочери за ужином. — Захвати ее маме букетик цветов, ей будет приятно.

— Думаю, я просто не нравлюсь Мадлен, — грустно сказала Бекки, гоняя еду по тарелке.

— Уверена, что это не так, дорогая, — задумчиво повторила Сьюзан. Она взглянула на своего мужа, ища поддержки, но тот был слишком занят, пытаясь одновременно поесть и прочитать статью. — Я знаю, ты не осознаешь этого, но ты очень счастливая девочка… Мы с твоим отцом набаловали тебя, ты понимаешь. Нам не следовало бы, но… Поэтому, когда ты встречаешь кого-либо, похожего на Мадлен, ты осознаешь, как ты счастлива. Доедай свою картошку. Я помогу тебе выбрать букет завтра днем после школы. Ты можешь зайти к ним завтра во время полдника.

Бекки благодарно посмотрела на свою мать. Та всегда знала, что лучше делать.

Мадлен подняла глаза. Она услышала, как позвонили в дверь. Она неохотно оторвалась от книги и встала. Наверное, это соседи, кошка которых все время забиралась на балкон Сабо и не могла выбраться обратно. Она прошла по короткому коридору к двери, отперла и толкнула ее.

— О! — Ее рот открылся от удивления. Перед ней стояла Бекки, державшая в одной руке огромный роскошный букет подсолнухов, а в другой — альбом и карандаши. Мать недоверчиво посмотрела на Мадлен.

— Привет, — осторожно сказала Бекки.

Мадлен уставилась на нее. Какого черта она здесь делала.

— Я принесла это… для твоей мамы, — торопливо сказала Бекки. — Я подумала, цветы ей понравятся. Они милые, и моя мама сказала…

— У нее сегодня не день рождения или какое-либо другое торжество, — Мадлен прервала Бекки, хмурясь. — Зачем ты это принесла?

— Просто подумала, что цветы ей понравятся. — Последовало короткое молчание. Бекки откашлялась: — Мадлен, мне просто хотелось… Я собиралась спросить тебя вчера, но… Неважно. Как ты думаешь, можно я тебя нарисую? — Слова вырвались у нее как будто неожиданно.

Мадлен подозрительно посмотрела на нее.

— Нарисуешь меня? Зачем?

— Не знаю. Мне просто захотелось. Я рисовала с натуры только своих родителей… Амбер не смогла просидеть достаточно долго. Пожалуйста, соглашайся. Пожалуйста…

Мадлен замолчала, словно не зная, следует ли доверять почти умоляющей улыбке на лице Бекки. Потом она открыла дверь пошире, и Бекки вошла. Мадлен взяла цветы и поставила в вазу. Ее мать пока не вернулась с работы. Она снова прошла к гостиной, стараясь не показывать, как она была довольна и удивлена одновременно. Прошлую ночь она провела без сна, перечисляя себе все причины, по которым ей следовало бы держаться подальше от Бекки, а к утру была почти в этом убеждена. А теперь, когда Бекки неожиданно появилась в ее дверях, удовольствие и ожидание встречи с подругой, которое Мадлен испытывала с тех самых пор, когда подошла к Бекки в библиотеке, наполнили ее снова. Она улыбнулась себе и вошла в гостиную, где Бекки уже раскладывала свои вещи. Еще одно, что так нравилось Мадлен в Бекки, было то, что та никогда не теряла понапрасну свое время.

Уходя в школу, Мадлен забыла на обеденном столе картину. Майя посмотрела на нее и была вынуждена ухватиться за плиту, чтобы устоять на ногах от охватившего ее приступа горя. Это было так несправедливо. Маленькая девочка, новая подруга Мадлен… Как могла она выбрать место и нарисовать Мадлен именно на том самом диване в гостиной, изобразив ее со слегка повернутой головой на фоне толстой драповой шторы. Светлые волнистые волосы дочери спадали прядями на ее лицо. Текстура была так четко передана, что волосы казались настоящими, удивляя желанием прикоснуться к бумаге и проверить их реальность. Но взгляд матери задержался на заднем плане. Прямо над головой Мадлен в центре рисунка была фотография Питера. Майя зажала рот рукой и резко отвернулась, неспособная больше смотреть на картину. Она рванулась в ванную, слепо, на ощупь, неистово разбрасывая по дороге шампуни и тюбики зубной пасты, и бессильно опустилась на колени.

10

Амбер каждый день с утра завороженно наблюдала, как Паола и Франческа готовились к выходу из квартиры. Из-за занавесей гардеробной ей было видно, как они причесывались и прихорашивались перед огромном зеркалом в холле, прежде чем покинуть квартиру и войти в элегантный, декорированный металлом лифт. А ведь Паоле было всего-то десять! Однако она вела себя как особа по крайней мере лет на шесть старше, разумеется, самой Амбер. Подготовка к школе была особым ритуалом, занимающим около двух часов, прежде чем она объявляла, что готова. Она ходила в частный лицей, находящийся всего в трех кварталах отсюда, однако для этой цели был нанят личный водитель. Там она изучала итальянский, французский, английский и испанский. Полиглот. На Амбер это производило впечатление. Занятия заканчивались в два, а потом шел длинный перечень повседневных дел, включающий еженедельное посещение парикмахера. Амбер едва могла поверить, что сюда также входили ежесубботние поездки на маникюр вместе с матерью. По мере того как Амбер наблюдала за ними обеими, она осознавала, что Франческа воспитывала свою дочь единственным известным ей способом, нацеливаясь на достижение определенного результата — вырастить Паолу желанной и приятной для противоположного пола, каковой, собственно, и была сама Франческа. Для Амбер длительные походы по магазинам, обсуждения одежды и макияжа за обеденным столом были так же чужды, как и идея того, что мама занимала главное место в ее жизни. Она не могла вспомнить то время, когда бы Анджела была кем-то, о ком не надо было именно ей, Амбер, позаботиться, не говоря уж о том, что вообще-то должно было всегда быть наоборот. Нельзя даже подумать о том, что к Анджеле можно обратиться за советом! Она покачала головой. Однако было нечто, определяющее близость в отношениях Франчески с дочерью… И тогда Амбер впервые осознала, что именно этого ей и не хватало, так что ее поглотили негодование и зависть. Она с жадностью наблюдала за тем, как они радовались вместе, открывая пакеты с покупками, как Франческа расчесывала на ночь волосы дочери. Амбер с горечью осознавала, что этого никогда не было и не случится в ее жизни — самое большее, на что была способна Анджела, — обозначить свое присутствие. И даже несмотря на то что мама Бекки всегда проявляла внимание к Амбер, это все равно было не совсем тем, чего девочке так недоставало. При мысли о Бекки тоска Амбер только усилилась. Амбер писала подруге практически каждый день, и, надо отдать ей должное, Бекки отвечала на все ее письма. Но в последнее время ответы были заполнены новым персонажем — девочкой по имени Мадлен. Амбер испытывала старое знакомое ей чувство паники — неужели ей суждено потерять и Бекки тоже?

11

Сердце Бекки неожиданно подпрыгнуло. Возле нее, озадаченный совершенной неспособностью Бекки заговорить, стоял старший брат Амбер — Киеран.

— Она возвращается в пятницу, — повторил Киеран раздраженно, задумываясь, что же произошло с Бекки. Он знал Бекки Олдридж с тех пор, как… Да, всю свою жизнь. Они с Амбер были неразлучны постоянно. Он взглянул на нее и нахмурился. Как же быстро она повзрослела — длинные блестящие рыжеватые волосы, зеленые глаза, милое личико, хрупкое тело… черт, ей уже, должно быть, четырнадцать? Нет, пятнадцать. А он так привык думать о ней как о назойливой маленькой девочке. Он взглянул на часы.

— Я… Я загляну к вам в пятницу, — выдавила из себя Бекки и густо покраснела. Киеран пожал плечами.

— Хорошо. Она приезжает днем. Ну, мне надо бежать… Увидимся, — заключил он, забирая свой мотоциклетный шлем со стола в вестибюле. Бекки уже повернулась, чтобы спуститься по лестнице.

— Эй, — неожиданно начал Киеран. — Можешь прокатиться со мной, если хочешь, — предложил он, наслаждаясь тем, что ее личико снова залилось краской и просияло. — Если, конечно, тебе больше нечего делать.

— Мне? Ах, нет… Нет… Нечего… Что? Прокатиться с тобой? — Слова застряли у Бекки в горле. Она уставилась на него.

— Ну да. Я заскочу тут к приятелю ненадолго. Возьму у него несколько дисков. Ты можешь сесть сзади.

— На твой мотоцикл? — Бекки чуть в обморок не упала. Она окинула себя беглым взглядом: на ней все еще была школьная форма.

— Просто подоткни юбку под себя, — осторожно сказал Киеран, приближаясь к ней. — Тут недалеко ехать, всего одна минута.

Бекки кивнула, вне себя от восторга, чтобы говорить. Они направились к его мотоциклу, припаркованному перед домом.

Двадцать минут спустя Бекки сидела на кровати у его друга Тима и смотрела на Киерана. Она не могла понять, каким же все-таки образом он превратился в ее глазах из бестолкового и навязчивого человека, по необходимости присутствовавшего в доме Амбер, в симпатичного, веселого остроумного молодого человека, в юношу, к сильному упругому телу которого она прижималась, когда они ехали на мотоцикле по Холланд-парк Авеню. Она незаметно наблюдала за ним. Он стоял в углу комнаты, выбирая записи определенной серии в маркированных пластиковых коробочках. Она никогда раньше не замечала непослушную прядь густых волос, спадающую на его лоб, как и у Амбер, или то, какими густыми были его ресницы, обрамляющие голубые глаза.

— Хочешь? — спросил Тим, предлагая ей сигарету. Бекки нервно взяла ее, надеясь, что пальцы не будут дрожать. Она смотрела, как Тим затягивается, в точности повторяла его движения, но старалась не вдыхать дым. И все равно чуть не задохнулась. Но никто, кажется, не заметил этого. На самом деле, ни Киеран, ни Тим особо не обращали на нее внимания. Они разговаривали на каком-то своем языке, полным намеков и шуток, которых Бекки не могла понять, как ни старалась. Но это ее и не беспокоило. Для нее было достаточно находиться с ними в одной комнате. Она сидела на кровати, следя за каждым их движением, чувствуя себя немного смешной в плотно облегающей школьной форме. Она закатала носки у лодыжек и ослабила лямки фартука… Хоть что-то, чтобы выглядеть не по-детски.

Выбор записей занял еще десять минут. Наконец, с небольшой стопкой подмышкой, Киеран повернулся к ней.

— Готова? — спросил он. Она энергично кивнула, соскочила с кровати, и они пошли вниз.

— Запрыгивай, — сказал Киеран, застегивая шлем под подбородком. Когда Бекки подоткнула юбку, она заметила, как Тим рассматривал ее ноги, и она покраснела. Она замерла на мгновение, прежде чем прижаться щекой к спине Киерана, крепко обхватила его, ощутив его упругий живот под своими пальцами. Вибрация от мотоцикла проходила через тело, повергая ее в дрожь. И ей хотелось, чтобы этот день продолжался вечно.

— Попробуй. — Киеран протянул ей свою сигарету с легким наркотиком, выпуская дым из ноздрей. Она взяла сигарету дрожащими пальцами и осторожно вдохнула. Ее чуть не стошнило. Она отдала ему сигарету обратно и выжидала: Ей хотелось, чтобы Киеран снова дотронулся до нее, почувствовать на себе его руки, ощутить легкое, но уверенное прикосновение, обозначающее их физическую близость. И это она, которая отворачивалась, чтобы мама не целовала ее на ночь, а отец вообще вряд ли когда-нибудь целовал ее. Она не шевелилась. Казалось, все ее существо сосредоточилось в пальцах ее правой руки, лежащей на покрывале рядом с его рукой. Киеран неспешно закончил курить и перекатился к ней, оперевшись на локоть. Его тело легко покачивалось рядом, прядь волос спала на лоб, он внимательно смотрел на нее. Бекки забыла свое волнение, отдающееся в самой глубине желудка, забыла обо всем, увидев, как он склонил к ней свое лицо, ощутила прилив сладкой пугающей неизвестности, когда он поцеловал ее. Ее губы слегка приоткрылись, словно она боялась, что это горячее ощущение покинет ее. Но оно не проходило. Ее рот горел от легких движений его языка, когда он очерчивал ленивые круги вокруг ее губ, а потом и внутри, едва касаясь ее нежной плоти. Он слегка отстранился, и она почувствовала, что сама тянется ему навстречу, пытаясь вернуть его, преодолеть еще непотерянное расстояние между его уверенными чудесными губами и этим эротическим теплом, зародившимся от ее собственного робкого ответа на его поцелуй. Ей было и приятно и страшно одновременно.

Его рука крепко обняла ее, его пальцы ласкали ее нежную кожу. Потом она резко встала, словно стряхивая с себя страх и возбуждение.

— Эй, — Киеран пробормотал что-то в знак протеста, когда она высвободилась из его объятий. Он поймал ее за запястье, притягивая обратно к себе. Она с силой высвободилась, тяжело дыша, испытывая панику.

— Я… Я лучше пойду домой, — проговорила она быстро, словно издалека вслушиваясь в свой высокий голос. Она взглянула на Киерана, который лежал теперь, закрыв глаза рукой. Его грудная клетка бешено вздымалась и опускалась. И вдруг Бекки наполнил неожиданный восторг — это она была тому виной! Это она заставила сбиться его дыхание, она явилась причиной выражения болезненного изнеможения от желания на его лице! Она ощутила триумф. Это было ее первое ощущение силы, и так же сильно, как оно напугало ее, ей захотелось испытать его снова. Ей хотелось почувствовать, каково это, зайти еще дальше, чем сегодня… Ей хотелось удостовериться, что это случится снова, и она, маленькая Бекки Олдридж, сможет превратить такого крутого парня, как Киеран Сэлл, в слабое, вожделеющее ее существо. Она одернула свою блузку и заправила волосы за уши. Киеран лежал все так же неподвижно, не говоря ни слова. Она помедлила.

— Я зайду завтра? — сказала она, скорее спрашивая, чем утверждая. Киеран ничего не ответил. — Когда Амбер вернется… — Голос выдал ее. Киеран перевернулся на живот, закрывая голову руками. Бекки взялась за ручку двери.

— Да, увидимся, — ответил Киеран ослабевшим голосом. Бекки открыла дверь и медленно вышла на лестницу. Что за день. Всего за несколько часов вся ее жизнь перевернулась. Амбер. Киеран. Мадлен.

12

Первой реакцией Амбер на Мадлен было удивление. Крупная, очень красивая девочка, сидящая на кровати, на том месте, где обычно сидела Амбер, не подходила под описание Бекки. Начать с того, что на ней была очень странная одежда — плотно облегающие коричневые капри, мужская рубашка, застегнутая до выступающего топа без рукавов, полосатые носки и тапки. Тапки? Никто уже сто лет не носил тапки, и впечатление это производило безобразное.

Амбер сняла кипу свежевыстиранного белья с кресла в углу комнаты и села. Мадлен взглянула на нее — робкая улыбка играла в уголках ее губ. Бекки нервно маячила на заднем плане. Ей отчаянно хотелось, чтобы Мадлен понравилась Амбер. Сама Амбер, несомненно, понравится Мадлен. Амбер всем нравилась.

— И какая она, школа Короля Георга? — с любопытством спросила Амбер. Как и Бекки, она никогда раньше ни с кем не разговаривала о школе в конце их улицы.

— Ужасная. — Мадлен печально улыбнулась.

— Почему же ты тогда в нее ходишь? — спросила Амбер.

— Потому что мы бедные.

Бекки густо покраснела. А Мадлен нет. И Амбер понравилось то, как девочка сказала это, прямо, словно бросая ей вызов. Ее взгляд встретился со взглядом Амбер. Темные глаза, обрамленные густыми длинными ресницами… Мадлен, с густыми вьющимися светло-русыми волосами, почти безупречным английским, лишь с небольшим намеком на акцент, и в странной, вызывающе смешной, не сочетающейся одежде, была для Амбер после шести недель в Риме глотком свежего воздуха. Именно тем, что нужно в ее маленьком мире.

— Ну тогда ты должна приходить к нам почаще, — сказала Амбер, улыбаясь. На другом конце комнаты Бекки вздохнула с облегчением. Мадлен понравилась Амбер.

— Я буду.

Позже в тот же день Мадлен неохотно встала с постели и повернулась к Амбер и Бекки.

— Я лучше пойду, — сказала она, пытаясь изобразить улыбку на лице. Рассказы Амбер о ее лете в Риме, ее «другой» семье, одежде, которую ее заставляли носить… — это был иной мир для Мадлен. Все это было рассказано между делом: походы по магазинам и парикмахерам, частные уроки… Это были сцены, которые в мире Мадлен невозможны, и никогда не будут возможны. Порой это приводило ее в отчаяние.

— Итак? — Голос Амбер вернул ее к реальности. Мадлен растерялась. Она не слышала, что ей сказали.

— Что? — спросила она. Амбер вопросительно посмотрела на нее.

— Завтра. Мы идем в кино. Хочешь пойти с нами?

— О! Нет, нет… Я не смогу. Мне надо остаться дома. Помочь матери, — Мадлен соврала автоматически. Она не могла попросить у матери денег на кино, даже если бы ей очень хотелось пойти. — В любом случае, спасибо за приглашение, — добавила она, уже идя к двери.

— Увидимся, — сказала Бекки, закрывая за ней дверь.

— Пока. — Голос Амбер донесся до нее уже на лестнице. Мадлен открыла парадную дверь. И вдруг ее осенило. Или, возможно, маленькая невинная ложь о том, что она должна помогать матери, сделала свое дело. Ей вдруг пришло в голову, а почему по-настоящему не начать помогать ей. Получить своего рода работу. Многие девочки из ее класса подрабатывали по субботам. Они тратили свои собственные деньги на одежду и макияж… И на кино. И если она хотела проводить побольше времени со своими новыми подругами и делать то, что они делали, ей нужно было хотя бы немного собственных денег. И если, в отличие от их родителей, ее не могли оплачивать карманные расходы дочери, что ж! Она должна прекратить чувствовать себя ущербной беднягой, а просто взять и самой заработать деньги. Всю дорогу домой она почти бежала. Это была отличная идея. И почему она не пришла ей в голову раньше?

— Работать? — Майя встревоженно смотрела на свою дочь. — Когда?

— По субботам. Хотя бы раз в неделю.

— А как же твои уроки? — спросил Имре, поднимая глаза от тарелки.

— Папа, но это всего один день в неделю. У меня будет куча времени на мои уроки, — осторожно сказала Мадлен. Имре растерянно кивнул.

— Думаю, у мистера Дормана найдется для тебя работа, — сказала Майя неуверенно. Она посмотрела на своего мужа. — Ты могла бы… Протирать пыль и пылесосить у него по субботам утром. А я делаю у него всю грязную работу по средам… — она помолчала, раздумывая. — Хорошо. Я спрошу у него на неделе. Однако за это много не платят, — сказала она, кладя вареный картофель в тарелку Мадлен.

— Я знаю. Это просто деньги на карманные расходы. Все девочки в школе их сами зарабатывают. — Мадлен не упомянула о Бекки. Майя только сказала после последнего прихода Бекки, что цветы, должно быть, стоили кучу денег, а богатые могли тратить свои деньги на что угодно. Мадлен не рассказала матери и об Амбер. Со слов Бекки Мадлен поняла, что семья Амбер не просто богата, а очень богата, в отличие от семьи самой Бекки, которая относила себя к среднему классу.

— Хорошо. Я поговорю с мистером Дорманом в среду. — Майя села на свое место. Они молча закончили трапезу, каждый занятый своими мыслями и заботами текущего дня.

— Она милая, — согласилась Амбер, расположившись на своем привычном месте у изножия кровати Бекки. — Но носит ужасную одежду.

— Я знаю. Но они и вправду очень бедны, — сказала Бекки. — И ее брат умер. Представляешь?

— Правда? Когда? — Амбер уставилась на нее, удивляясь, как это Бекки всегда удавалось узнавать самые потаенные стороны жизни других людей.

— Я точно не знаю, — призналась Бекки, опускаясь на пол рядом с Амбер. — Но он был ужасно симпатичный. Его фотография висит у них в гостиной. Он служил в армии. Могу поспорить, он был шпионом.

Амбер улыбнулась. У Бекки было богатое воображение.

— Да перестань. Может, он просто заболел. Честно, Бекки… Ты так любишь сочинять.

— Я не сочиняю! Можешь у нее спросить.

— Да зачем мне? Захочет, сама нам обо всем расскажет, — просто сказала Амбер.

— О, ты так чертовски рациональна иногда, Амбер, — ответила Бекки, сраженная ее скептицизмом и неожиданной критикой. Амбер всегда нужна была только правда. Для Бекки же правда зачастую оказывалась слишком скучной. Гораздо интереснее было воображать себе что-то. Она аккуратно подобрала оборки покрывала. Амбер проигнорировала замечание подруги и взяла книгу. Несколько минут они сидели молча. Бекки завистливо смотрела на загорелые руки и лицо Амбер. Та выглядела просто великолепно с загаром и каштановыми локонами. В этот момент она напомнила ей Киерана. При мысли о нем у Бекки защемило в желудке. Она не сказала Амбер ни слова о Киеране… Просто не знала, как это сказать. Ей так хотелось теперь зайти к Амбер, чтобы увидеть его. Но когда? И как? И что она скажет Амбер? Вопрос сверлил ей голову, пока она не испытала тошноту. Она откинулась на подушках, не обращая внимания на подозрительный взгляд Амбер, слишком утомленная, чтобы что-либо объяснять. Это был очень насыщенный день. Она провела его, волнуясь об Амбер, о Мадлен, о Киеране… А теперь еще она видела, что и Амбер начала беспокоиться за нее. Бекки закрыла глаза. Слишком много всего произошло за столь короткий срок. Не то что шесть недель приятной, полной размеренными событиями школьной жизни. Она была переполнена эмоциями. И каждое новое чувство было сильнее и непредсказуемее предыдущего. Она так долго ждала возвращения Амбер, а теперь, когда подруга вернулась, она не знала, как бы поскорее избавиться от нее, чтобы увидеть Киерана. И она очень расстроилась по поводу приглашения Мадлен пойти с ними в кино. Она видела, как явно Мадлен смутилась. Иногда, думала про себя Бекки, закрыв глаза, она слишком глубоко переживала происходящее. Ей хотелось порой не быть так легко ранимой. Амбер была толстокожей — мелкие неудачи и расстройства совсем не задевали ее… Она была крутой. Она не испытывала и половины тех страданий, которые переживала Бекки. Иногда Бекки хотелось стать похожей на Амбер.

13

Мадлен с любопытством изучала фасад дома мистера Дормана. Он был пурпурного цвета, непохожий на кремовые или розоватые дома вдоль дороги. Насыщенного пурпурного цвета с золотой дверью и… она присвистнула… зеркальными окнами. Она в жизни своей не видела ничего подобного. Она уставилась на свое отражение в стекле, пока ее мать возилась с ключами. Придя в себя, она последовала за матерью в прихожую. Огромная нога слона приветствовала их. Так и стояла посреди прихожей гигантская черная нога с твердыми потемневшими ногтями и клочковатой шерстью. Мадлен встревоженно рассматривала ее. Она повернулась к матери, но Майя ушла уже на кухню, явно игнорируя странные вкусы мистера Дормана.

— Итак, — Майя протянула ей фартук и пару перчаток. — Сперва кухня, потом все остальное на первом этаже: ванная и две пустующие комнаты. Затем наверху — спальня мистера Дормана и его ванная. В такой очередности. Ясно?

Мадлен кивнула, взяв перчатки и фартук. Ее передернуло, когда она проходила мимо ноги и головы зебры, подвешенной на стену прямо на уровне ее собственной. Майя показала ей, где все лежит — тряпки, ветошь для протирания пыли, пылесос, щетки… В общем, все необходимое для работы. Она показала дочери, как протирать зеркала, как застилать постель. Ей заплатят два с половиной фунта за час, а по оценке Майи эта работа займет у нее около четырех часов. Десять фунтов было целым состоянием для Мадлен.

— Я зайду за тобой в час, — сказала Майя, забирая свое пальто. — Не трать понапрасну время, — добавила она жестче, берясь за ручку двери. Мадлен закатила глаза.

— Не буду. Я справлюсь.

Майя открыла парадную дверь и вышла. Ее ждала другая работа.

Мадлен не ожидала, что работа окажется такой трудной. Почти целый час ушел у нее на уборку кухни. Она пыталась представить себе, каково это было — попользоваться тарелкой и оставить ее где попало, осознавая, что кто-то другой найдет ее, очистит, отмоет и поставит к остальной посуде в буфеты вдоль стен. Мистера Дормана, очевидно, больше заботили другие мысли — даже чайные ложечки, которыми он размешивал кофе, валялись в засохших лужицах от пролитого молока. Мадлен загрузила кастрюли в посудомоечную машину. Не похоже было, чтобы он много готовил. Из всего увиденного она заключила, что он жил один. Ни одна женщина не стала бы терпеть такой беспорядок. Она перебрала холодильник, убрав оттуда три пустые бутылки из-под шампанского и бумажный пакетик из-под грибов. Затем опустошила мусорную корзину и терла, скребла и полировала, пока все поверхности не засверкали. Когда она наконец стянула с себя перчатки и отерла лицо тыльной поверхностью ладони, она задалась вопросом, как же ее мать находила в себе силы выполнять подобную работу день за днем. Убирать офисы было одним делом, но убирать квартиры за испорченными, избалованными мужчинами средних лет, которые и яйца себе сварить не умели, было работой совсем иного характера. И она направилась наверх в первую ванную.

Еще два часа спустя, когда работать оставалось всего час, она добралась наконец до хозяйской спальни. Мадлен с интересом осмотрела комнату. Спальня была просторной и большой, с огромной двуспальной кроватью и массивными деревянными шкафами. Чем бы ни занимался мистер Дорман, у него точно была страсть к животным. Постель покрывала огромная шкура — какого животного, она не могла определить точно — леопарда или тигра, и еще одна подобная шкура устилала пол. Стены были белыми, без украшений. Она застелила кровать, как мать показала ей, собрала грязное белье в корзину. Майя стирала его по средам. Протерев столики, пропылесосила полы, отполировала шкафы. Посмотрела на часы. Оставалось пятнадцать минут. Она устремилась в ванную. Ванная походила на спальню — такая же большая и белая, с минимумом мебели. Мадлен почистила раковину, краны и дверцы шкафов и уже собралась уходить, когда ее взгляд задержался на маленькой фотографии в рамке над туалетом. Девочка аккуратно сняла ее. Молодой человек улыбался в объектив. Он был очень милым. Интересно, кто это. Возможно, сын мистера Дормана? Он был загорелым, с вьющимися каштановыми волосами, темными глазами. Ей понравилась его улыбка.

— Мадлен! — раздался снизу голос Майи. Мадлен подскочила, быстро вернула фотографию на место, выскочила из ванной и устремилась вниз. Майя в пальто стояла в гостиной и протирала пальцем стол, проверяя работу Мадлен. Затем кивнула. Чисто.

— Закончила? — спросила она, ставя на обеденный стол вазу со свежими цветами.

— Да, все готово.

Мадлен следовала за матерью, которая бегло осматривала комнаты. Майя казалась довольной.

— Итак… Ты думаешь, будешь справляться с этим по субботам? — спросила ее Майя по дороге на автобусную остановку. Мадлен охотно кивнула.

— О да, это не так уж и трудно… Я имела в виду, это не такая тяжелая работа, — добавила она, желая создать у матери приятное впечатление.

— Отлично, отлично. Тогда до следующей недели. Ты хорошо поработала сегодня.

Она полезла в свою сумочку и достала кошелек, откуда извлекла десятифунтовую банкноту. Первая зарплата Мадлен. Мадлен взяла ее, ощупала, широко улыбаясь, и положила в карман. Было очень трудно ублажить ее мать, и уж если Майя была довольна, то она и впрямь хорошо поработала. Они шли рядом, и Мадлен мусолила в кармане новенькую хрустящую купюру, мечтая о том, что она на нее купит.

14

Амбер услышала звонок в дверь. Она взглянула на часы. Почти пять тридцать. Это могла быть Бекки, или Мадлен, или же кто-то из друзей Киерана. Она услышала голос Кристины, когда та пошла открывать дверь. Да, это была Бекки. Услышав ответ Кристины, Амбер различила голос Бекки и ее легкие шаги, когда подруга поднималась наверх. Амбер отодвинула книги и ждала, пока Бекки пройдет к ней. Из комнаты Киерана раздался шум, и Амбер услышала, как его дверь отворилась и почти мгновенно закрылась. Она нахмурилась. Наверное, кто-то из его друзей пришел одновременно с Бекки. Она ждала. Прошло пять минут, потом десять. Она открыла дверь своей спальни.

Был слышан какой-то звук, и коридор наполнился запахом легких наркотических сигарет Киерана, выходившим прямо из-под его двери. Но никакого признака Бекки. Ни звука. Анджела скорее всего спала. Амбер уже собиралась спуститься вниз, когда услышала смех Бекки — высокий и звонкий, доносящийся из комнаты Киерана. Она остановилась, озадаченная. Какого черта Бекки там делала? Она подошла к его двери и прислушалась. И снова раздался голос Киерана, а затем смех Бекки. Амбер постучалась. Ответа не последовало. Она постучалась снова — на этот раз громче. Теперь она отчетливо слышала голос Бекки. Ее веселую, медлительную интонацию. Амбер слегка толкнула дверь.

— Что тебе надо? — донесся до нее голос Киерана.

— Бекки… Ты там? — Амбер была озадачена. С каких это пор Киеран стал обращать внимание на кого-либо из ее подруг?

Наступило внезапное молчание, потом послышалось хихиканье Бекки. Для Амбер этого было достаточно. Она с силой рванула дверь, резко распахнув ее. Ей казалось, что прошла целая вечность, прежде чем она осознала то, что предстало перед ее глазами. Бекки лежала на кровати Киерана, ее длинные рыжие волосы выбились из хвоста и разметались по лицу. Юбка задралась до самых бедер, и Амбер с ужасом заметила, что рука Киерана лежала на голой коленке Бекки. На ее коленке? И она курила… одну из его наркотических сигарет. Воздух в комнате был наполнен дымом и… чем-то еще — напряжением, сладострастием.

— Какого черта… — начала Амбер, ее глаза расширились от смущения. Бекки густо покраснела. Киеран холодно смотрел на сестру.

— Могла бы и постучаться, прежде чем вламываться сюда, — сказал он, скользя рукой по коленке Бекки, обвивая ее с тыльной стороны. Бекки нервно вздрогнула. Глаза Амбер сузились. До нее наконец-то все дошло. Да, она все правильно поняла.

— Я стучалась, — сказала она коротко, развернулась и решительно вышла, хлопнув дверью так сильно, что статуя у порога подпрыгнула. Она бросилась вниз по лестнице, ее лицо горело, распахнула дверцу комода, схватила кроссовки. Ей хотелось исчезнуть отсюда, стереть из памяти сцену, представшую перед ее глазами. Бекки? И Киеран?

Бекки старалась не выглядеть расстроенной. Киеран сосредоточился на том, чтобы получить максимальное удовольствие от последних двух затяжек. Она чувствовала себя ужасно. Взгляд Амбер сказал все — как ты могла? Бекки не просто внезапно ускользнула от нее, она предпочла Киерана… Лицо Бекки горело от стыда. Она должна была что-то сказать, как-то предупредить Амбер. Но как? Все же ничего такого уж страшного не произошло. Она взяла прядь волос и стала рассеянно крутить ее. Киеран, казалось, не замечал ее переживаний. Он просто посмотрел вслед Амбер, когда та выходила. Его единственным комментарием так и осталось то, что надо стучаться. Бекки вздохнула. Многое в этой семье оставалось ей непонятным. Она чувствовала себя так, словно вся ее жизнь прошла в доме Сэллов, однако она ни на йоту не продвинулась в понимании этих людей, как будто застряла в том самом дне, когда Амбер впервые позвала ее к себе в гости. Когда они вошли в дом, мама Амбер уставилась на них с таким безразличием, словно впервые видела собственную дочь, не говоря уже о ее новой подруге. И тогда ее поразило то, что не изменилось и по сей день — как же они, все такие неприкаянные и каждый сам по себе, вели подобие нормальной семейной жизни в огромном доме. Дом Бекки был таким обыкновенным, среднего класса, до боли предсказуемым… Перейти через дорогу и попасть в дом Амбер — словно войти в другой мир, приехать в чужую страну. И что-то в образе их жизни, переполненной эмоциями, показушностью, притягивало Бекки. Временами ей хотелось исчезнуть из собственного безопасного легко предсказуемого дома и попасть на ту сторону улицы в нестабильность, опасность, непредсказуемость. И она привязалась к ним. Быть дочерью миллионера — воротилы бизнеса с незаконной семьей в другой стране; или же бежать из Венгрии в возрасте десяти лет, бросив позади умершего брата, как Мадлен, — вот что было эмоциональной встряской в понимании Бекки. А что особенного в том, чтобы быть единственной любимой дочерью профессора из Ричмонда и его жены-провинциалки?

Киеран докурил свой косяк, выпуская облачка дыма из уголков рта, и настойчиво погладил ногу Бекки. Она подчинилась его прикосновениям. Она подумает о том, что сказать Амбер, но позже. А теперь ее забавляло, как легко она проникла в дом Сэллов. Подружка Киерана Сэлла… Заманчиво и пугающе.

15

Недели быстро летели для Мадлен. Ей очень нравилась ее работа, которую удавалось выполнять так, что она приходила в девять утра, а уходила в час дня. Мистера Дормана всегда не оказывалось дома. Иногда она ставила диск в большую стереосистему в гостиной, пока загружалась посудомоечная машина, и неуклюже пританцовывала с пылесосом вверх по лестнице, убирая пыль на своем пути. На четвертую субботу она с удивлением обнаружила следы от большой вечеринки. Дом был перевернут вверх дном. Пустые бутылки из-под шампанского заполонили ванную, пивные и винные бутылки валялись в изобилии под диванами и в мусорных корзинах, остатки от канапе и легких закусок украшали ковер и красивый обеденный стол. Она с любопытством прошлась по комнатам, обозревая этот хаос. Все ванные были полны стаканов, бутылок, треугольничков хлеба из-под бутербродов, на некоторых сохранились паштет, семга и даже икра. Она отправилась в спальню. Пара участников вечеринки, вероятно, закончили празднование здесь, думала Мадлен, наклоняясь, чтобы поднять упавший на пол кружевной бюстгальтер. Она подержала в руках маленький красный кусочек шелка, раздумывая, что за девушка могла быть обладательницей столь маленькой груди.

На этот раз она решила начать уборку с верхних этажей, а потом перейти вниз. Она собрала все стаканы, бутылки и пустые пачки сигарет, поменяла постельное белье, кинула грязные полотенца в корзину для белья. Она пылесосила, протирала и полировала каждый сантиметр, пострадавший после празднества. Вдруг услышала шум открываемой внизу входной двери. На секунду она прислушалась… Может, уже пришла ее мать? Мадлен различила звук открывающейся дверцы буфета и клацанье стаканов, затем кто-то включил радио. Мистер Дорман, возможно? Она замерла на мгновение, неуверенная в том, что ей делать дальше. Надо ли спуститься вниз и поздороваться или же просто продолжать свою работу и на него не обращать внимания? Что предписывалось в таких случаях? Она все-таки решила спуститься.

Она увидела пару ног, водруженных на софу, и мужскую куртку, брошенную на пол. Кейс стоял раскрытым на ступеньках, половина его содержимого выпала. Судя по тяжелому учащенному дыханию, мужчина на софе отдыхал. Она прошла через холл так тихо, как могла, не желая его беспокоить. Добралась до кухонной двери, тихонько приоткрыла ее и нечаянно сбила ведро с водой и швабру, которые стояли прямо за дверью. Послышался страшный грохот и шум от расплескавшейся воды. Проклиная себя, Мадлен принялась быстро все убирать.

— Черт возьми, Майя! — Мужчина подскочил с софы. — Оставь уже это, я пытаюсь хоть немного поспать.

Мадлен испуганно обернулась. Но мужчина так и остался в прежнем положении — ей видны были его ноги на софе. Теперь он скинул ботинки, и его ноги так смешно выглядели в носках, брюки слегка задрались, обнажая полоску загорелой кожи. Мадлен покраснела. Она прочистила горло.

— Э… Простите, сэр… Но это не Майя. Меня зовут Мадлен, я ее дочь… Помогаю маме по субботам.

Она вышла из кухни в холл, так чтобы он смог рассмотреть ее. Тряпка все еще была у нее в руках. Ноги зашевелились, появилось туловище и голова мужчины. Мадлен смущенно смотрела на него. Это был тот самый молодой человек с фотографии в ванной.

— О… — Он сел, проводя рукой по волосам. — Точно, да, она мне говорила. А я и забыл. Так как, вы сказали, вас зовут?

— Мадлен, сэр.

— А я Марк Дорман. И не стоит называть меня «сэр».

— Да, сэр… То есть, да… Мистер Дорман.

— Просто Марк.

— Марк.

Он был американцем, и у него было ленивое и заигрывающее выражение лица, которое ассоциировалось у Мадлен с голливудскими кинозвездами. Она посмотрела вниз на свои руки, не имея понятия, что сказать дальше. Он спустил ноги с софы и встал. Мадлен подняла глаза. Он был высокий и широкоплечий. Его кожа казалась смуглой на фоне выреза белой рубашки. Волосы были пострижены короче, чем на фотографии, и плотнее прилегали на затылке. Она посмотрела в его темные миндалевидные глаза и внезапно густо покраснела.

— Ну, я не стану вам мешать, — просто сказал он, наклоняясь, чтобы поднять свою куртку.

Мадлен не пошевелилась. Он так и оставил свой кейс и его выпавшее содержимое на полу и взял со стола банан. Он улыбнулся ей и пошел наверх, шагая через две ступеньки. Мадлен продолжала стоять на своем месте, кровь медленно отливала от ее лица. Она быстро завершила оставшуюся уборку, ее все еще беспокоило его присутствие. Однако сверху не раздалось больше ни звука. Мистер Дорман — Марк, — должно быть, крепко уснул.

— Чем он занимается? — спросила она свою маму тем вечером, когда они все трое сели за ужин.

— Кто?

— Марк. Я хотела сказать, мистер Дорман.

Майя посмотрела на нее и нахмурилась.

— Почему тебя интересует, чем он занимается? Это совершенно не твое дело. Ты убираешь его дом, и только.

— Я знаю, но…

— Никаких «но»… Передай отцу овощи.

Голос Майи был резким. Имре поднял глаза, чтобы посмотреть, из-за чего был весь сыр-бор. Мадлен вздохнула и сделала то, что велела мать. Остаток трапезы она молчала, гоняя еду по тарелке, слушая, о чем говорили ее родители. У нее вдруг совершенно пропал аппетит. Она улизнула из-за стола при первой же возможности, когда Майя встала за чайником. Ей хотелось побыть одной. Майя ничего не сказала, когда Мадлен помыла тарелку и исчезла в комнате.

Оказавшись у себя, ей неожиданно захотелось запереть дверь. Она постояла, тяжело дыша, опершись спиной на косяк двери. Потом прошла к кровати и легла, наблюдая, как летний дождь барабанил по стеклу. Из-за стены слышались приглушенные голоса родителей. Закрыв глаза, она ждала, пока перед ней возникнет образ Марка Дормана. Учащенно забилось сердце, робкое тепло рождалось внутри. Она улыбнулась и начала припоминать трехминутный разговор, состоявшийся между ними. «Так как, вы сказали, вас зовут?» Она вспомнила его взгляд, и то, как он улыбнулся, выходя из комнаты. Жаль, что часть их встречи ей пришлось пялиться в пол. Мадлен повернулась и прижалась щекой к подушке. Кожа была горячей. Марк Дорман. Она не могла дождаться следующей субботы.

Но Марк Дорман не появился ни в следующую субботу, ни в последующую. Три недели прошло, но о нем ничего не было слышно. Каждый раз, открывая входную дверь, она думала, что сердце выпрыгнет от радости, когда она увидит его лежащим на софе или спускающимся вниз по лестнице. И каждый раз разочарование было тяжким ударом для нее. Майя была озабочена: она никогда не видела Мадлен такой расстроенной. Девочка почти не разговаривала с ними за ужином, только однозначно отвечала на прямые вопросы, не глядя на родителей. Ее взгляд был постоянно устремлен в пустое пространство за окном.

— Поешь же хоть что-нибудь, — настаивала Майя. Но Мадлен не хотелось есть. Она плохо ела и спала, ей не хотелось ни с кем говорить. Ночью, когда она лежала одна в комнате, слушая обычный шум проезжающих за окном машин, перед ее мысленным взором снова пробегало его лицо, повторялись слова их короткого разговора. И о чем можно было говорить с ней? И почему вообще он стал с ней разговаривать? Но ей достаточно было лишь представить его взгляд, его руки… Она возвращалась к привычным домашним делам, тихонько напевая и нашептывая его имя, с нетерпением ожидая субботы, все еще надеясь вновь увидеть его.

Надежда уже почти совсем покинула ее, когда в следующую субботу, дождливую и отвратительную, она подошла к двери его дома и обнаружила ее незапертой. Ее сердце подпрыгнуло — неужели он был дома? Она осторожно приоткрыла дверь. Да! Его кейс лежал в холле рядом с маленьким чемоданчиком. Должно быть, он вернулся из какой-то поездки. Его зонтик стоял прислоненный к стене, оставив небольшую лужицу воды на деревянном полу. Она зашла, стряхивая воду со своего зонтика, пытаясь успокоить учащенное дыхание. В доме было тихо. Она глянула на часы. Было начало десятого. Она сняла пальто, вешая его за кухонной дверью, и поправила юбку. Где же он был? Она прошла в гостиную — никого. Там было так же чисто, как она и оставила неделю назад. Она прошла к столовой и открыла французские двери — опять никого. Наверное, он наверху, подумала она, закусывая нижнюю губу. Она поднялась по лестнице. Но его не оказалось ни в кабинете, ни в спальне для гостей. Тогда она решилась на большее. Дверь его спальни была приоткрыта, и она осторожно просунула голову в щель. И похолодела. Марк был в спальне. Он лежал на огромной кровати, наполовину прикрытый шкурой леопарда, погруженный в глубокий сон. Мадлен была поражена. Он был полностью одетым — не снял даже галстук. Один ботинок так и лежал там, где соскользнул с его ноги — на краешке кровати. А второй был на хозяине. Очевидно, он провалился в сон моментально. Казалось, она целую вечность так и стояла в дверях, глядя на него. Он был такой… красивый, спокойный… Она даже не могла подобрать правильные слова. Она так быстро выучила английский, удивив этим всех окружающих, даже акцента у нее почти не было! И она очень любила подбирать именно подходящие слова… Возможно, это был талант, унаследованный от матери-писательницы. Но временами английский язык казался ей крайне бедным на эпитеты. Красивый? Да. Марк Дорман был безусловно красив. Но не как кинозвезда, как ей показалось, когда она впервые увидела его и услышала его голос. В нем было еще и что-то мальчишеское, как в ком-то, кто мог играть в теннис каждый день и плавать в бассейне просто ради удовольствия. Он был высокий и грациозный. Ей нравилось, что он постоянно где-то пропадал, словно ему не доставлял удовольствия его красивый дом с отполированными полами и вельветовыми шторами. Ей каким-то образом удалось выудить у Майи, что ему тридцать два и он родом из Калифорнии, что для Мадлен было все равно что прилететь с Луны. Калифорния! Золотое солнце, золотые женщины и мужчины… Золотая жизнь. Ему подходил такой образ. Ей было интересно, что заставило его приехать оттуда в мрачный дождливый Лондон.

Спящий человек издал тихий звук. Мадлен уже готова была исчезнуть и убежать вниз по лестнице, когда он открыл глаза.

— Эй, — сонно сказал он, пытаясь сфокусировать взгляд.

— О, я не хотела разбудить вас. Простите… Я…

— Никаких проблем. Я случайно вырубился. Который час?

— Половина десятого, — сказала Мадлен, быстро взглянув на часы. Кажется, она простояла в дверях добрую четверть часа.

— Черт, мне уже давно пора.

Он быстро вскочил с постели. С минуту он посидел, обхватив голову руками.

— С вами… с вами все в порядке? — забеспокоилась Мадлен. Он выглядел помятым и усталым. Поднял голову. Его глаза были красноватыми, заметила девушка. Он медленно потряс головой.

— Да… Прилетел из Нью-Йорка этим утром. Чертов перелет, только и всего.

— Но все уже закончилось.

— Мне нужно немного воды. — Он с трудом поднялся на ноги.

— Нет-нет. Оставайтесь здесь. Посидите. Я принесу.

Мадлен быстро побежала вниз. Она услышала, как он пробормотал что-то невразумительное и снова завалился на кровать. Она добежала до кухни, достала из холодильника бутылку воды, взяла стакан, открыла один из шкафчиков, где когда-то видела аспирин… Нашла его и быстро побежала обратно в спальню. Марк все еще лежал, растянувшись, прикрывая рукой глаза от дневного света.

— Вот, — сказала Мадлен, подходя к нему. Он открыл один глаз и уставился на нее. — Я также принесла вам аспирин.

— Майя, вы просто ангел, — простонал Марк, поднимаясь на одном локте.

— Нет… Нет, я — Мадлен, — быстро пробормотала Мадлен, удивившись, что он забыл ее имя.

— Точно. Простите. Перебрал лишнего сегодня ночью. — Он улыбнулся, беря у нее из рук стакан и аспирин. Их пальцы соприкоснулись.

— Вы были на… вечеринке? — спросила она, когда он запрокинул голову, чтобы проглотить таблетку.

— Не совсем. Первый класс, шампанское всю дорогу от Нью-Йорка до Хитроу.

— О… — Мадлен не могла представить перелет первым классом, даже любым другим классом, потому что не летала ни разу в жизни.

— А вы говорите по-английски намного лучше вашей матери, — заметил Марк, тряся головой, словно пытаясь вернуть ясность рассудка.

— Ну, мы здесь уже довольно давно, — сказала Мадлен, краснея. Ей нравилось, что он на нее смотрит, хотя ее это слегка нервировало.

— Сколько вы здесь?

— Четыре года.

— Все же это не так и много. А сколько вам лет? — Марк довольно странно смотрел на нее.

— Шест… Шестнадцать. — Голос Мадлен непроизвольно задрожал.

— Прекрасные шестнадцать, а? — Он засмеялся, снова падая на кровать. Мадлен не могла оторвать от него глаз. — Ну, ладно. Надо мне собираться. Спасибо за воду и аспирин, — добавил он, поправляя галстук. Мадлен кивнула, но ей не хотелось уходить. Она наблюдала, как он снял куртку, небрежно бросив ее на пол. Он начал расстегивать рубашку и остановился. — Наверное, вам лучше начать убираться внизу?

— Да-да… конечно. Я… я уберусь на кухне. Или буду в столовой.

— Конечно. Где хотите.

С этими словами они и расстались.

16

Уже который раз за последние годы Макс проклинал Анджелу, заходя в дом, на ходу ослабляя свой галстук и оставляя куртку в прихожей, чтобы ее повесила Кристина. Была среда, половина девятого утра, и он только что прилетел ранним рейсом из Парижа, чтобы пригласить на завтрак одного из наиважнейших для его чертовой карьеры людей и, черт возьми, он должен был организовать все один, без ее помощи. Она снова была дома, после того как ее вышвырнули из клиники «Клаасенс» пару месяцев назад. Там у нее произошел какой-то гнусный инцидент с сыном одной из пациенток… Управляющий даже не стал вдаваться в подробности, так он был смущен произошедшим. И Макс не стал дознаваться — ему было все равно.

— Кристина! — завопил он, перепрыгивая через две ступеньки.

— Да, сэр. — Кристина появилась у подножия лестницы.

— Все ли готово? — Макс коротко посмотрел на нее.

— Да, сэр. Все. Я приготовила гостевую комнату на втором этаже, на случай, если лорд Хеннинг захочет отдохнуть после встречи. Там свежие…

— Отлично, — резко оборвал ее Макс. — Я быстро приму душ. Подбери мне что-нибудь подходящее из одежды, хорошо? — И он исчез в своих комнатах. Кристина кивнула, не вполне уверенная, справится ли она с этой задачей. Что-нибудь подходящее? И что это может значить? Она подумала мгновение, затем последовала за ним наверх.

— Да, это подойдет. Отлично, — проговорил Макс, выходя из просторной ванной лишь в полотенце, обернутом вокруг талии. Она стояла перед ним, не зная, куда глаза деть. Темно-синий в полоску костюм, который она выбрала, получил его одобрение. Она достала брюки и сняла с пиджака пластиковую упаковку.

— Что… Что-нибудь еще желаете? — промямлила она. Кровь прилила к ее лицу, она пыталась не смотреть на полуобнаженного хозяина, стоящего перед ней. Макс подумал мгновение, потом взглянул на нее и покачал головой, все еще в мелких капельках воды после принятого душа.

— Нет, спасибо, Кристина. Я спущусь через несколько минут.

Она развернулась и вышла из комнаты, пытаясь не выдать своего смущения. Она глубоко вздохнула и пошла вниз по лестнице. Это был не первый раз, когда она так смущалась в его присутствии. В нем было нечто такое… могущественное, в Максе Сэлле. Она работала в доме уже четыре года, и хотя большая часть времени уходила на то, чтобы присматривать за его бедной женой, она до сих пор краснела как подросток, когда он смотрел на нее своими пронзительными серо-стальными глазами. Да она и была совсем юной, напомнила она себе, заходя на кухню. Ей недавно стукнуло двадцать. Работа в доме Сэллов была ее первой нормальной работой, не считая работы на ферме дома, в Варшаве. Она до этого никогда не встречала подобных людей — богатых, известных и несчастных. Не считая самого Макса, казалось, только Амбер могла достойно справляться с ситуацией дома, не то что ее брат и мать. Амбер просто пыталась не принимать все так близко к сердцу. А ее брат! Кристина закатила глаза. Киеран был по уши в дерьме со своими наркотиками. И она удивлялась, как Макс не замечал этого. Киеран был так похож на свою мать — только если Анджела большую часть времени была в стельку пьяна, тот был под кайфом. На него было достаточно взглянуть всего один раз, чтобы понять это. Да, думала она, направляясь в столовую, чтобы убедиться, что все действительно готово, как того требовал Макс, Киеран был в полном дерьме. Ей было жаль его.

На ходу поправляя галстук, Макс направился в комнату для гостей, чтобы проверить все самому. Он прошел через большую спальню и нахмурился. Шторы были задернуты, комната все еще погружена в полумрак. Он подошел к окну и распахнул его. Позади него неожиданно раздался какой-то шум. Макс резко развернулся, чуть не сбив вазу со свежими цветами, поставленную Кристиной. Он прищурился — кто-то был в кровати. Макс колебался лишь мгновение, чтобы все осознать.

— Какого черта? Что здесь происходит? — прорычал он. Раздался визг и шевеление под покрывалом. Он подбежал к постели и сорвал покрывало. Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы узнать девушку, лежащую полуголой рядом с его сыном. Бекки? Бекки Олдридж? Подруга Амбер? Разве она не должна теперь быть в школе? Он уставился на них. Повисла ужасная, шокирующая тишина.

— Одевайся и убирайся отсюда, — наконец выдавил Макс сквозь стиснутые зубы. — Я вернусь через пять минут и не хочу застать тебя здесь. А ты, — зарычал он, указывая на сына, — в мой кабинет. Немедленно! — Он повернулся на каблуках и вышел.

— О боже! — Бекки начала плакать. — Ты сказал мне, что он в отъезде, — вопила она, сотрясаясь всем телом и хватая на ходу одежду. Киеран молчал. Он лежал на спине с закрытыми глазами и даже не собирался вставать.

— Киеран, — сказала Бекки, толкнув его, — вставай! Твой отец хочет видеть тебя. О боже, и как ты ему все объяснишь?

Но Киеран не отвечал. Он протянул руку и потянулся за своим косяком.

— Ты не можешь просто так лежать здесь! — закричала Бекки, быстро одеваясь. Она знала, что это изначально была плохая идея — заходить к Киерану по дороге в школу. Даже несмотря на то, что они ничего такого не сделали… Киерану очень нравилось лежать рядом с полуобнаженной Бекки, курить травку и время от времени трогать ее. И Бекки это нравилось — ей было страшно пойти самой до конца, и в то же время она боялась потерять его, если откажет ему. Таким образом каждый из них получал то, чего хотел, хотя, если послушать других девчонок ее возраста, было по меньшей мере странным то, что он не хотел переспать с ней… пока… Но теперь Бекки просто рыдала от отчаяния. Она была в ужасе от того, что скажет ее мать, а уж отец — тем более. Она боялась наткнуться на Макса, когда будет выходить из дома. То, как он посмотрел на нее… Ужасная смесь удивления, злости и… разочарования. Она повернулась к Киерану, который уже почти задремал.

— Что ты скажешь ему? — спрашивала она, стараясь завязать волосы в хвост. Но Киеран упорно молчал. — Пожалуйста, Киеран… Ты должен сказать ему…

— Да заткнись же наконец, Бекки, — резко прервал ее Киеран, выпуская колечки дыма. Бекки оторопела. Что это он только что сказал?

— Но… но разве ты не собираешься… спуститься вниз?

— Нет. Заткнись наконец. Я пытаюсь заснуть.

— Но, Киеран… — начала она снова.

— Я сказал. Закройся. Я пытаюсь поспать. Я за этим сюда и пришел. Закрой дверь, когда будешь уходить, ладно? — С этими словами он отложил косяк, накрылся покрывалом с головой и отвернулся к стене.

Бекки молча закончила одеваться. Ее пальцы все еще дрожали, когда она открыла дверь и тихонько прокралась к лестнице. Был десятый час. Занятия в школе уже начались. И что она скажет Амбер? С тех пор, как Амбер наткнулась на них с Киераном несколько недель назад, между ними повисло какое-то напряжение. Амбер делала вид, что ее это не касается, но Бекки знала, что это было не так. Амбер внутренне очень переживала эту ситуацию. У нее было слишком развито чувство собственничества, хотя раньше Бекки никогда этого не замечала. И теперь Бекки не знала, о чем Амбер переживала больше — что потеряет Киерана или ее. Киерана Амбер всегда защищала, а сама Бекки в последнее время никак не могла угодить Амбер.

Она открыла дверь и тихо вышла на улицу. Все изменилось молниеносно, только на этот раз Бекки не могла рассказать об этом Амбер. Никому не могла.

Кристина остановилась с подносом свежеиспеченных круассанов в руках. Она услышала удар, крик и звук чего-то бьющегося. Она повернулась и посмотрела на миссис Дьюхерст.

— Вы это слышали?

— Не-а. И ты тоже. — Миссис Дьюхерст была решительной. Она взглянула на дверь.

— Но… — неуверенно начала Кристина. Она слышала, как что-то волокли по полу, а потом прямо вниз по лестнице. Она только надеялась, что тащили не Анджелу.

— Ничего. Пусть сами во всем разбираются. Пошли. Надо поставить эти круассаны подогреть в духовку. Лорд будет здесь с минуты на минуту.

Кристина неуверенно последовала за ней на кухню. Что бы там ни происходило, сегодняшний званый завтрак был намного важнее.

17

Мадлен пару раз осмотрелась… Затем запустила руку внутрь. Нащупала толстую стопку фотографий, прежде чем вытащить ее из ящика стола. Мгновение помедлила. Она не должна, просто не имеет никакого права… Ее обязанность — убирать кабинет, а не рыться в личных вещах хозяина. Девушка быстро взглянула на фотографии. И что именно она искала? Она и сама не знала. Мадлен снова прислушалась — внизу было тихо. Марк Дорман ушел через несколько минут после того, как она пришла.

Все фотографии были из незнакомых ей мест — город с высокими домами и желтыми машинами на фоне снега, какой-то пляж и люди, сошедшие, казалось, с обложек журналов. Красивые, улыбающиеся люди — так что дух захватывало… Одна и та же девушка была на серии снимков. Мадлен внимательно рассматривала ее. Длинные сверкающие темные волосы, широкая милая улыбка… А на одной из фотографий Марк обнимал ее. Его подружка, это было очевидно. Мадлен закрыла лицо руками. Конечно. Она не могла найти слов. Подружка. Она отодвинула от себя фотографии и встала. Она не могла больше на это смотреть. Это было смешно. Она глупо, по-детски запала на мужчину в два раза старше, а правда была в том, что Марк Дорман едва помнил, кто она такая. Ее мать подозревала причину ее душевного состояния и грозилась перевести Мадлен работать в офис, если та не перестанет приходить после уборки его дома с подобным выражением лица.

Чертова корова! Мадлен хлопком закрыла ящик стола и встала. Пора было приступать к обычным обязанностям — уборке, возвращаться в реальный мир. Уборка. Она подобрала тряпку и неохотно вышла из кабинета.

На следующей неделе Марк Дорман удивил ее. Мадлен уставилась на него так, словно не расслышала, что он сказал. Вечеринка? Он приглашал ее на вечеринку?

— Кто? Я? — повторила она, хмурясь. Она стояла на лестнице с тряпкой в руке, глядя на него сверху через разделяющие их узкие ступени.

— Да. Если ты сможешь прийти сюда около пяти, официанты тоже придут к этому времени, и ты сможешь убраться здесь и все подготовить. А вечеринка начнется около восьми. Что случилось? — Он взглянул на нее. Мадлен густо покраснела.

— О… Нет… Я просто подумала… — Она осеклась, не в силах поверить в происходящее. На одно короткое сумасшедшее мгновение она решила, что он приглашал ее на вечеринку, а не просил убраться и провести к ней приготовления. Мадлен взяла себя в руки. — Конечно. Я буду здесь к пяти. — Она развернулась, чтобы пойти наверх, боясь, что он увидит ее пылающие щеки.

— Нет, подожди… Что не так? — Марк поставил на пол свой кейс.

— Ничего, — ответила Мадлен и побежала наверх. Она распахнула дверь ванной и облокотилась на раковину. Какой идиоткой она себя выставила. Просто ужас! С какой стати он станет приглашать ее на вечеринку? Какого черта она себе возомнила?

— С тобой все в порядке, Мадлен? — раздался голос Марка из-за двери. Мадлен подскочила.

— Да, да… Все хорошо. Я… Я сейчас выйду, — нервно отозвалась она.

— Хорошо. Я буду внизу. Мы обговорим, что надо будет сделать.

— Да. Я через секунду спущусь.

Она подождала пару минут, просушила лицо одним из чистых полотенец, которые повесила ранее, и открыла дверь. Осторожно пошла вниз по лестнице.

Марк лежал на одном из диванов, обитых пурпурным бархатом, и читал. Он отложил журнал, когда она подошла к нему, и предложил ей присесть. Она села напротив него, плотно сдвинув колени и положив на них руки.

— Хорошо. Давай обговорим, что тебе надо будет сделать. Всего будет человек двадцать-тридцать — не так уж и много. Мы разложим обеденный стол, к которому люди будут сами подходить за едой и напитками… Позволь, я тебе покажу… — Марк встал. Мадлен наблюдала, как он быстро подошел к столу, нащупал снизу небольшую, цвета вишневого дерева панель механизма, который позволял раздвигать стол в полную длину.

— Это в действительности несложно. Посмотри… Подойди сюда и попробуй… — Он взял руку стоящей рядом Мадлен и поднес ее к небольшой металлической кнопке. Мадлен похолодела, сдерживая дыхание. — Попробуй.

Она сделала так, как он показал, возвращая задвижку на место. Стол задвигался, возвращаясь в прежнее положение.

— Видишь? — Мадлен кивнула. Ее пальцы горели в местах, где Марк прикоснулся к ней. Она отодвинулась от него. Стоять так близко к нему она не могла.

— Э… Мне… Какие тарелки и столовые приборы мне надо приготовить? — спросила она, переходя к другому краю стола. Марк, казалось, не заметил ее состояния.

— О, официанты все это принесут. Это же будут только холодные закуски. Бутерброды, коктейли… все такого плана.

— А… — Мадлен никогда не была на вечеринках. И не имела ни малейшего представления, что там едят и пьют. Она даже не понимала, зачем он пригласил ее, если официанты сами все принесут. — Надо ли мне… купить цветы? — подсказала она.

— О, да это же отличная идея. Купи какие-нибудь цветы на нашей улице. Все, что тебе понравится. Укрась этот дом. Отлично. — И он улыбнулся ей.

Мадлен снова покраснела. Ей нравилось, с каким энтузиазмом он брался за любое дело. Марк Дорман, казалось, был самым позитивным человеком из тех, кого она встречала. Его подход так отличался от скучного прагматизма, господствующего в ее собственном доме. Она промямлила что-то о мытье посуды и поспешила на кухню, боясь, что уже второй раз за день он увидит то, как она покраснела.

В пятницу вечером она стояла в дверях его гостиной, восхищаясь изменениями, произведенными цветами. Она выбрала огромный оранжевый букет с веткой зелени посередине, множеством бутонов и темно-зелеными стеблями. Она не могла вспомнить, как назывались цветы, но выглядели они великолепно на фоне сумеречного интерьера с пурпурными диванами и мебелью цвета темного бургундского. Ей нравился дом Марка Дормана, так сильно отличающийся от ее собственного. Пространство, тишина, удовольствие…

Удовлетворение от окружающей обстановки, чувственный восторг. Незнакомая ей радость просто от пребывания в приятной атмосфере. Она постояла несколько минут в дверях, завороженная.

К девяти часам вечеринка была уже в полном разгаре, и Мадлен неохотно собралась уходить. Она сказала матери, что вернется к восьми, так что уже опаздывала на целый час. Она выскользнула из кухни, на ходу развязывая фартук, и пошла по лестнице на второй этаж в свободную комнату, где оставила свою сумку. Вечер был теплый, и большинство гостей собралось на террасе. Она постояла у окна в полумраке, глядя на них. Марка среди них не было. Он исчез, как только появились первые гости. Мадлен робко стояла в дверях кухни, наблюдая, как одна красивая женщина за другой входили через парадную дверь, каждая из них на мгновение останавливалась, чтобы посмотреться в огромное зеркало, которое Мадлен протирала раз в неделю.

Никто из них даже не взглянул в направлении Мадлен. Теперь она наблюдала за ними, за тем, как одна из женщин вертела прядь своих светлых волос, слушая мужчину и посмеиваясь, ее волосы спускались по плечам, которыми она кокетливо, словно невзначай, пожимала. Мадлен думала, что она никогда не сможет научиться этим манерам… Флирту, легкому шарму. Единственное, как Мадлен умела общаться с мужчинами — это краснеть и убегать. Она отвернулась от окна и взяла свою сумочку. Пора было уходить.

— Ах, вот ты где. — Голос Марка сбил ее с мысли. Он стоял в дверях. Мадлен оторопела. Она не слышала, как он поднялся по лестнице.

Девушка снова покраснела.

— Я как раз собиралась… Я… Я сказала маме, что приду в восемь, — проговорила она, не желая, чтобы ее слова звучали, как у школьницы. — Я уже задержалась, — добавила она, глядя на часы — лучше было смотреть куда угодно, только не на него. От его вида в черном пиджаке и светло-зеленой рубашке захватывало дух.

— Ты еще не выпила со мной, — улыбнулся он, входя в комнату. — И я еще не поблагодарил тебя, — добавил он, ставя бутылку и два бокала.

— За что? — озадаченно спросила Мадлен.

— За успешную организацию вечеринки. Думаю, все идет довольно хорошо, — непринужденно сказал Марк. — Разве вы, англичане, не так говорите?

— Что?

— Довольно.

— Не знаю. Я не англичанка, как вы помните.

— Я все время забываю, — засмеялся Марк. Он налил шампанское в два бокала и протянул ей один. В комнате было темно, но он и не собирался включать свет. Он подошел к окну и посмотрел на террасу, как и она. — Да, я думаю, все отлично проводят время.

— Это все ваши друзья? — Мадлен не поверила, что задает этот вопрос. Она нервно держала бокал между пальцами. Марк сделал глоток.

— Некоторые. Но большинство — просто знакомые.

Мадлен кивнула, хотя не совсем понимала, в чем разница.

— А кто та девушка… женщина… с темными волосами? — осторожно спросила она. Она тут же узнала ту самую девушку с фотографии.

— Никки? — Марк посмотрел из окна. — Она — старая знакомая.

— Она красивая, — уклончиво сказала Мадлен.

— Не красивее тебя, — тихо сказал Марк. Мадлен ужасно покраснела, не зная, что и сказать. Она осторожно отхлебнула шампанского, но пузырьки ударили ей прямо в нос, и она закашлялась.

— Вот так, — Марк наклонился к ней и отстранил ее бокал. — Не суй нос вовнутрь, только губы… — засмеялся он. — Это тебе не «Севен-ап»!

— Я знаю, — запротестовала Мадлен, смущаясь. — Но оно игристое.

— Это — шампанское, — сухо заметил Марк. Однако он не отошел от нее. Мадлен стояла на своем месте абсолютно спокойно. Он был совсем рядом. И вдруг все произошло очень быстро. В одно мгновение она стояла, держала шампанское и смотрела на террасу, а в следующее — она поняла, что его руки забирают у нее бокал и поворачивают ее к нему лицом. Потом его лицо оказалось совсем рядом, и она почувствовала жесткое, настойчивое давление его губ на ее. Но это был не школьный поцелуй, не мягкий романтический поцелуй, о котором она мечтала. Губы Марка были горячими и требовательными… Он чего-то хотел от нее, но она не имела представления, как дать это. Последовала вопросительная пауза — и затем ответ Мадлен. Он запер дверь и повел ее к кровати. Мадлен закрыла глаза, ощущая только головокружение и прикосновение его рук, когда он снимал с нее один предмет одежды за другим, пока, наконец, не снял все.

18

Макс и не пытался сделать вид, что не изучает человека, сидящего напротив него в ресторане отеля «Найтбридж». Он сделал глоток кофе, наслаждаясь горьким насыщенным вкусом на языке и прислушиваясь к разговору. Его ум был занят, сопоставляя факты, даты, места… выбирая из памяти нужные контакты и связи. Киеран… Он не понимал, что было с парнем не в порядке и что с этим делать. Его сын, бесспорно, пошел в мать. Как обидно. Слабовольный, тщеславный, избалованный… Киеран был не тем сыном, о котором он мечтал. Забавно, отвлекся он на секунду от разговора, что Амбер оказалась больше похожа на отца — жесткая, целеустремленная, независимая. Все те качества, которые, он так надеялся, будут у Киерана. Такое разочарование. Эти качества девочкам определенно не нужны. Он насильно вернул себя к настоящему. Талал Баруди, человек, с которым свел его лорд Хеннинг, вопросительно смотрел на него.

— Простите… так вы сказали… — Он еще раз глотнул кофе.

— Нам нужны ваши контакты. Есть ли у вас кто-то подходящий для такого случая?

Макс медленно кивнул. Он должен был принять сейчас быстрое и инстинктивное решение. Можно ли доверять мистеру Баруди? Макс снова кивнул. Человек, сидящий напротив него, был ливанцем. Из христианской семьи банковских служащих средней руки. Его костюм был дорогим и хорошо скроенным, на мизинце поблескивал крошечный бриллиант. На нем были итальянские, хорошо начищенные ботинки. Детали, детали… Все дело, по опыту Макса, было в мелочах.

— Хорошо. Позвольте мне сделать быстрый звонок. Есть кое-кто… Человек, которого я знаю… В данный момент он в Тегеране. Если кто-то и может вам помочь наладить контакт с русскими, так это он. Я вернусь через минуту.

Макс отодвинул свой стул и быстро пошел к главной стойке.

Талал Баруди наблюдал, как уходит Макс. Впечатление было сильным. Макс Сэлл мог организовать ему встречу, на подготовку которой у него самого ушло бы не меньше года. Список личных контактов этого человека был обширный и, в сущности, уникальный. Так ему рассказывали о Максе в Бейруте. Было много людей средней руки на Среднем Востоке — ходила такая местная шутка. Талал и сам обладал завидным списком связей. Но что значило его личное знакомство с дюжиной глав государств в сравнении с воротилами бизнеса на мировом финансовом рынке — личными связями Макса Сэлла. Потому он так дорого и обходился Талалу. Но если из этой встречи что-то выгорит, это окупится ему сторицей. Необыкновенный человек, этот Макс Сэлл, думал Талал, допивая свой кофе и доедая один из самых вкусных бисквитов в этом отеле. Он слышал немного о беспорядочной семейной жизни Макса — жена-алкоголичка в Лондоне, красивая любовница в Риме… Дома по всему миру. Счастливый, гаденыш, думал Талал, усмехаясь. Слухи о его карьере от личного водителя до воротилы в мире бизнеса являлись предметом бесконечного обсуждения и широкой огласки. Но почти никто не знал, откуда родом был Макс Сэлл. Только сплетни. Кто-то говорил, что он был евреем, родившимся в Германии и чудом избежавший лагерей, другие — что он был русским, даже армянином, и приехал в Англию подростком без гроша в кармане. Это было правдой — в голосе этого человека было нечто… Даже не в акценте, а едва заметное искажение… в грамматическом построении предложений, хотя проскакивающее довольно редко. Сам Макс никогда не давал никаких комментариев. Он никогда не проводил личных интервью, отклонял бесчисленные вопросы биографов, желающих осветить жизнь знаменитостей. Он уже и без того всегда в центре внимания. Талал пожал плечами. И кому надо знать, откуда родом Макс Сэлл? Важнее то, кого он знал. И кого он мог убедить, что Талал Баруди был человеком, с которым можно иметь дело.

— Он встретится с вами в Копенгагене через неделю. — Макс вернулся к их столу. Талал кивнул, улыбаясь. — Я дал ему понять, что вы покроете все расходы, — добавил Макс, садясь. Он написал телефон на карточке и протянул Талалу. — Позвоните по этому номеру, когда будете в городе. — Талал снова кивнул. Их встреча подошла к концу. — Как Лейла? — спросил Макс, собирая свои вещи. Талал удивленно взглянул на него.

— Хорошо… я не знал, что вы… Вы знаете мою жену? — спросил он удивленно.

— Мы однажды встречались, давным-давно. Она тогда работала на линиях «Алиталии», я думаю? — Талал кивнул, удивленный уже во второй раз за это утро. Немногие люди из его окружения догадывались, что Лейла Баруди в девичестве была Люсией Марчиано и что она вышла замуж за Талала Баруди после их недельного знакомства в Бейруте, несмотря на чьи-либо отговорки… Но для Макса Сэлла это было обычным делом. Он никогда никого и ничего не забывал. — Передайте ей от меня привет, ладно? Она должна меня помнить.

Макс взял свой зонтик и плащ, кивнул Талалу и быстро вышел из отеля.

Талал еще недолго посидел за столиком, немного не в себе. Было нечто особенное в том, как Макс сказал: «Она должна меня помнить». Он встал, встревоженный тем, что осознал, как быстро бьется его сердце.

19

Мадлен сняла трусики и закрыла глаза. Она досчитала до десяти. Когда она открывала глаза, то убеждала себя, что обычные месячные испачкали трусы, что кошмар будет забыт и жизнь встанет на свои места… И она открыла глаза. Но ничего не было. Белая чистая ткань, ни капельки крови, ни пятнышка. Она сглотнула. Села на унитаз и закрыла лицо руками. Прошло почти два месяца с той ужасной красивой вечеринки у Марка Дормана. Почти два месяца с тех пор, как несколькими днями позже он позвонил утром Майе и сказал, что ему не нужна больше уборщица и что-то о том, что он возвращается в Нью-Йорк. Мадлен не смотрела на Майю, когда та выкрикнула ей новость из-за угла кухни.

Теперь, сидя на унитазе, она опустила голову, слезы ручьями стекали у нее по щекам. Мадлен не была глупой или настолько наивной — она знала, что произошло с ней и что следовало делать дальше. Вопрос был — как? Она взглянула на свои руки. Даже если ей удастся убедить мать найти ей еще работу, у нее займет это… Она быстро подсчитала в уме… Тридцать недель, чтобы заработать необходимые триста долларов. Когда она впервые осознала, что у нее задержка, то позвонила на горячую линию, телефон которой увидела в пятнадцатом автобусе. «Беременна? Страшно? Позвони 01-679-9999 — получишь профессиональный совет и поддержку», — говорилось в рекламе. Мадлен позвонила на следующее же утро. Это стоило 299 фунтов, включая страховку. Она поблагодарила диспетчера и положила трубку, пытаясь убедить себя, что в следующий раз ее цикл обязательно восстановится и ей никогда больше не понадобятся профессиональный совет и поддержка, тем более за 299 фунтов. С ее теперешним уровнем заработка, когда она раз в неделю помогала Майе убираться в офисах, пройдет шесть с половиной месяцев, пока она скопит такую сумму. А к тому времени ей уже будет пора рожать.

Мадлен вытерла лицо и напомнила себе, что была практичной, спокойной и справится со всем сама. В ее сегодняшних обстоятельствах от нее требовалось здравомыслие. Надо было найти деньги на аборт, надо было с кем-то посоветоваться, и нельзя рассказывать о случившемся родителям. Во всем мире было только два человека, которые могли одолжить ей деньги, — Бекки и Амбер. И они также были теми самыми единственными двумя, которым она бы отважилась рассказать.

Она спустила воду в туалете, высморкалась и открыла дверь. Был четверг, и в квартире никого не было. Впервые в жизни она прогуливала школу. Она сказала Майе, что плохо себя чувствует, и это была правда. Ее подташнивало, и от этой постоянной тошноты возникало чувство слабости и дезориентации. Она чувствовала, как буйствует ее желудок. Живот был расслабленным и мягким. Она ощущала себя огромной и расплывчатой, как будто в следующий момент могла вывалиться из собственной кожи. Она заползла обратно в кровать, приложив к животу теплую грелку, стараясь не думать о том, что происходило у нее внутри. И что она должна будет… что ей придется сделать.

Амбер взглянула на Мадлен и сказала без колебаний:

— Я дам тебе деньги. Не беспокойся об этом.

Бекки благодарно посмотрела на нее. Как бы сильно ей ни хотелось помочь Мадлен, не было никакой возможности достать триста фунтов без ведома ее матери, и в этом случае пришлось бы многое объяснять маме. А чем меньше родители будут знать об этой ситуации, тем лучше.

— Ты уверена, что для тебя это не составит труда? — спросила Мадлен, слезы ручьями стекали по ее лицу.

— Труда? Мадлен… не глупи. Я могу прямо сейчас принести тебе деньги, если хочешь. — Амбер поднялась.

— Нет-нет… Это не обязательно делать сейчас… Я лучше сначала туда позвоню и обо всем договорюсь, — сказала Мадлен, утирая лицо тыльной стороной ладони. Она не рассчитывала на такую щедрость. Она едва знала Амбер, прошло всего три месяца после ее возвращения из Рима. Приступ тошноты внезапно повторился, и ей пришлось выбежать в ванную.

— Бедная Мадлен, — сказала Амбер, глядя на Бекки. Внезапная неловкая тишина повисла между ними, впервые за десять лет, в течение которых они были друзьями. Бекки уставилась в пол. Амбер удивленно смотрела на нее. В один миг для нее словно все переменилось. Она не отваживалась спросить Бекки, была ли она… Но по ее реакции на несчастье Мадлен, тяжелому вздоху и волнениям Амбер поняла. Да, у Бекки тоже был сексуальный опыт, и увы, она, так же, как и Мадлен, не задумывалась о последствиях. Было много другого, о чем она задумывалась, здесь же вела себя совершенно легкомысленно. Бекки привела Мадлен в их маленький мир и сделала уютную старую дружбу их двоих новой дружбой — теперь их было трое. К счастью для всех, Амбер сразу полюбила Мадлен. И узы, так естественно связывающие Амбер и Бекки в течение многих лет, захватили и Мадлен вполне органично. А теперь Мадлен и Бекки сделали шаг вперед от своего детского возраста… И без нее… Она не торопилась их догнать, осознавая, что осталась позади. Ее даже не пугали последствия, хотя для Мадлен они были просто ужасающие. Амбер просто никогда не встречала человека, с которым ей хотелось бы это сделать. Каким-то образом для нее все мужчины измерялись той планкой мужественности, которую задавал Макс, излучающий огромную энергию и страсть.

Она встала с кровати и вышла.

Анджела повернула голову, когда Амбер постучала и зашла в комнату. Она осторожно поставила пустой стакан и изобразила улыбку на лице. Она с минуту слушала дочь, потом подошла к стулу возле окна. Она нашла мягкий кожаный кошелек в элегантной сумочке и извлекла оттуда толстую пачку банкнот.

— Вот, дорогая… Думаю, этого тебе хватит. Какого цвета ты хотела?

— Желтого, — ответила Амбер и глазом не моргнув. — Думаю, желтый смотрится красиво.

— Да, что-нибудь бодрое и яркое, — согласилась Анджела, возвращаясь к своему стулу. — И поздравь их от меня, ладно. Ведь я же с ней знакома, не так ли? — спросила она, внезапно взволновавшись.

— Конечно, мама. София часто к нам заходит. — Амбер сжимала банкноты в кулаке. Она двинулась обратно к двери. — Спасибо, — проговорила она, уже открывая дверь. — Думаю, свадьба будет замечательной. Я покажу тебе потом фотографии.

Анджела мечтательно кивнула, когда Амбер закрыла за собой дверь. К полудню ее мать уже забудет вообще о том, что Амбер заходила к ней в комнату и просила триста фунтов на наряд ее школьной подруге, которую пригласили на свадьбу.

20

Все трое встретились у входа на станцию «Лэндброук-Гроув» в девять часов в субботу две недели спустя. Погода переменилась — небольшие облака окрасили все в серый пасмурный цвет в соответствии с их настроением. Они купили билеты до Ричмонда и пошли наверх ждать поезда. Никто не говорил ни слова. Амбер хотела бы сказать что-то, сделать что-нибудь, чтобы Мадлен стало легче, но жесткое, сосредоточенное выражение на лице подруги не подразумевало сейчас никаких жестов проявления любви. Бекки тащилась позади них, выглядела потерянной и неуверенной в себе. Как и Амбер, она хотела обнять и пожалеть Мадлен, только не знала как. Подъехал поезд, открылись двери. И он поглотил их троих.

Мадлен сидела одна, отвернувшись от подруг, пытаясь сосредоточиться, всматриваясь в сады и овощные оранжереи, проплывающие за окном. Она не знала, что было хуже — думать о том, что должно было произойти, или о том, что уже случилось. Обе мысли приносили боль, а первая была настоящим испытанием. А последняя… Ей было трудно думать, что этого больше никогда может не произойти. Что после этого короткого эпизода в ее жизни никогда не будет никого, с кем она испытает подобный совершенно неожиданный взрыв эмоций, почувствует волны шокирующего вожделения, сильнейшего электрического разряда. Мадлен вспоминала тот момент, когда он кончил, лежа на ней, зарывшись лицом в ее шею… с болью? Она испуганно прикоснулась к нему, но его руки скользнули вниз по ее груди и мягкой коже живота, и по ней прошла удивительная волна тепла. Нет, не с болью. Она улыбалась… Это было просто великолепно. Она была замечательной, так он и сказал. Его слова снова прошлись благодарной волной по ее телу — от бедер к лицу. Она спрятала лицо в подушке, почувствовав теплые слезы счастья в уголках своих глаз, но прежде, чем она успела повернуться и ответить ему, кто-то позвал его снизу. Марк Дорман встал и оделся в считаные секунды. Он провел рукой по волосам и… исчез. Мадлен ждала, казалось, вечность, но он так и не вернулся. Потом медленно оделась, жар ее тела постепенно остыл, и она стала спускаться по лестнице. Она увидела, как он обнимал какую-то стройную молодую женщину в черном платье открытой спиной, его руки скользили под копной ее золотистых волос. Мадлен неслышно открыла дверь и выскользнула в прохладу ночи.

Она отвернулась от окна и взглянула на свои руки. В этот момент Амбер, сидящая напротив, потянулась к ней через проход и осторожно коснулась ее колена. Мадлен подняла глаза. Бекки смущенно улыбнулась ей. Чтобы ни происходило, эти двое пытались сказать ей, что она не одна. Она посмотрела на них с благодарностью. Поезд остановился на станции Ричмонд, и все трое встали. Время шло, жизнь продолжалась, необходимо было действовать.

Часть вторая

21

Менорка, Испания, 1983

Паола откинула волосы назад, поправила тонкие бретельки своего сарафана и вышла из ванной. Краешком глаза она наблюдала за хозяином бара, Дидье — для друзей просто Диди, — как он полирует стаканы, рассматривая на солнце их на просвет. Между ними шла игра: она притворялась, что его не замечает; он притворялся, что ему все равно. Однако внутренне Паола трепетала. Дидье Жюно был владельцем «У Диди», хипового бара в центре Тамаринда, напротив старой церкви в стиле барокко на Плаза Испанья, в который Паола со своими друзьями захаживала ежедневно. Была пятница, четыре часа дня, последняя неделя летних каникул. В воскресенье они с Франческой вернутся в Рим.

— Ты кого-нибудь ищешь? — спросил Дидье, пристально наблюдая за Паолой.

— Я? Нет-нет… Я… просто собиралась… позвонить, — соврала Паола. Это прозвучало глупо. И если было что-то, что Паола ненавидела, конечно, помимо своей сводной сестры Амбер, так это когда ее слова звучали глупо.

— Телефон там, — сказал Дидье, показывая на стену рядом с собой, и Паола была вынуждена повернуться и посмотреть на него. Он лениво провел тряпкой по прилавку, глядя, как ее соблазнительная попка колышется под тонкой тканью сарафана, когда она шла к телефону. Она сделала пол-оборота, засекла его взгляд, и они оба улыбнулись. Игра продолжалась.

— Что ты там делала? — прошипела Бернадет, когда Паола садилась рядом с ней. Они сидели с Энрико и Пабло, сыновьями-подростками друзей их родителей, которые попросили ребят развлечь девушек во время их последней поездки в город.

— Я тебе потом скажу, — прошептала Паола. Она глотнула свой кампари с апельсиновым соком и льдом, почти растаявшим за те пятнадцать минут, которые она отсутствовала. Но это того стоило. Она договорилась о встрече. Ей всего-то надо лишь ускользнуть с виллы в районе десяти, что будет легко. Макс в отъезде, а ее мать не заметит. А даже если и заметит, не проговорится. Она посмотрела на Энрико. Довольно милый мальчик, достаточно симпатичный, чтобы провести день в его компании, но просто мальчик в сравнении с мужчиной, которому она назначила встречу. Дидье было за тридцать, не то что этому подростку. Паоле было скучно с Энрико и его друзьями. Она хотела развлечься — по-настоящему, по-взрослому. Она закурила.

Филиппе, старший бармен «У Диди», наблюдал, как Паола вышла из бара и кокетливо улыбнулась Дидье.

— Поздравляю, — сказал он другу. — Похоже, ты сорвал джекпот.

— Знаю, — улыбнулся Дидье. — Она классная, правда?

— Темнота. Да ты знаешь, кто она? — Дидье покачал головой. — Дочь Макса Сэлла от его итальянской любовницы.

Дидье посмотрел на него расширившимися глазами. Конечно! А он ее не узнал. Он выпил еще стаканчик.

— А сколько ей лет?

— Достаточно, поверь мне. Им всем — достаточно, — Филиппе пожал плечами.

Девочки-подростки, болтающиеся по ночным барам, были вовсе не такими невинными, какими казались. Они быстро взрослели на Менорке. Это была одна из причин, по которой Филиппе переехал сюда из Мадрида. Дидье снова улыбнулся. И ему было чему радоваться. Паола Росси… Одна из самых богатых «малышек» на острове. Они условились встретиться сегодня позднее в «Таба», рядом с фонтанами. Он видел этот ее взгляд: страх, смешанный с флиртом. Он видел такой взгляд и раньше у шестнадцатилетних богатеньких девочек, которые склонялись над барной стойкой «У Диди», надавливая грудью на малахитовую столешницу, и чувственный голод горел у них в глазах. Он точно знал, чем все это закончится. Тут было много красивых мужчин, которым за двадцать и за тридцать, прибывших на остров по делу или без. И тогда многие богатенькие девчушки чувствовали, что им смертельно надоели их дружки-подростки со своими дебильными прическами и одеждой, похожей на школьную форму. Для них красивый мужчина олицетворял свободу, опасность и что-то загадочное и непознанное, к чему их так тянуло. Дидье был одним из таких парней. И Паола заметила его; или он — ее. В любом случае, Дидье точно знал последующий сценарий развития событий. Он видел это, проделывал это уже сотни раз.

Ровно в четверть десятого Паола выскользнула из постели, полностью оделась и на цыпочках прошла в ванную, чтобы в последний раз взглянуть на себя. Она закрыла за собой дверь и включила свет. Она выбрала длинную до лодыжек шелковую розовую юбку, облегающую бедра, белый узкий топ и плоские белые сандалии, украшенные кораллами и ракушками. Еще раз тщательно расчесала блестящий черный шелк волос, нанесла помаду и выключила свет, довольная тем, что выглядела по крайней мере на три года старше своих пятнадцати. Паола подняла окно спальни, подобрала юбку, осторожно вылезла, пересекла лужайку и запрыгнула на свой маленький скутер. Она свободно покатилась вниз по холму и завела мотор лишь тогда, когда оказалась вне пределов слышимости. У нее быстро билось сердце. Она точно рассчитала время так, чтобы опоздать на двадцать минут. Достаточно для того, чтобы заставить его понервничать, придет ли она вообще, но недостаточно для того, чтобы охладить его пыл. Еще один из очень полезных советов Франчески.

— Привет, — сказала она, небрежно пробираясь между столиками. В баре было много мужчин, которые не могли оторвать от нее глаз, как заметила она, к своему удовлетворению. Дидье с обожанием смотрел на нее, когда она грациозно присела рядом. Никаких извинений за опоздание. Пусть ценят твою выдержку, как говорила Франческа.

— Привет. Я уже думал, ты позабыла, — лениво улыбнулся ей Дидье.

Паола пожала плечами и тоже улыбнулась.

— Да, я всегда немного задерживаюсь, — небрежно сказала она. Она достала из сумочки сигарету. Ей надо было чем-то занять руки. Он был такой красивый и взрослый, сидя напротив нее в потертом кожаном пиджаке. Его каштановые кудри вились по шее, на щеках видна была эротичная дневная небритость. Ее сердце забилось чаще.

— Что будешь пить? — спросил он.

— Кампари… Нет, виски, — быстро сказала она. Дидье одобрительно кивнул и жестом позвал официанта. Через секунду ее напиток стоял перед ней. Она сделала большой глоток. Дидье, улыбаясь, смотрел на нее. Он наклонился к ней.

— Сколько тебе лет, Паола? — спросил он, глядя на вырез ее топа.

— Восемнадцать, — нагло соврала Паола, делая еще один глоток.

Он отклонился назад.

— Хочешь поехать на вечеринку? — спросил он, зажигая себе сигарету. Паола с готовностью кивнула.

— А чья это вечеринка? — спросила она с блеском в глазах.

— О, это мои знакомые в другой части города. Одна из вилл там, на холмах.

— Великолепно. Круто звучит.

Дидье поднял бровь. Она покраснела — может, это прозвучало слишком по-детски?

— Да, — он поднялся и затушил сигарету. — Хорошо. Поехали. Моя машина вон там.

Он достал помятую банкноту и оставил на столе. Паола с отвращением спешно выпила последний глоток виски и последовала за ним.

— Ты думаешь… Я подходяще одета? — спросила она, пока они шли к машине. Дидье взглянул на нее и осторожно обнял ее за плечи.

— Меня это не волнует, детка… Я планирую увидеть тебя… без всего этого, — сказал он с улыбкой, едва касаясь бретелек ее топа. По ней пробежала волна возбуждения. Ей осталось быть всего два дня на острове, и она поклялась себе еще до отъезда из Рима, что на этот раз не вернется отсюда единственной девственницей в лицее. Даниела, Роберта, Паскаль… все ее лучшие подруги давно уже сделали «это», и Паоле не хотелось от них отставать. Только ей не нравилось потерять свою девственность с каким-нибудь прыщавым подростком с потными ладошками из ее же класса. С такими, как симпатичный спокойный Энрико или занудный Пабло. Ей хотелось сделать это с кем-то старше, намного старше и опытнее, кто научил бы ее, что к чему, а не так, как рассказывали об этом Даниела и Паскаль. Паола и Дидье дошли до его машины. Он открыл ей дверь, и она заметила, что машина была далеко не новой, не такой шикарной, к которым она привыкла. Но потом он скользнул на водительское сиденье, повернулся к ней, взяв в ладони ее лицо, и… Она больше ни на что не обращала внимания, чувствуя, как его руки расстегнули несколько верхних пуговичек ее топа и начали осторожно исследовать ее тело.

— Дидье, — пробормотала она немного позже. Она каким-то образом оказалась на нем сверху, зажатая между его твердой плотью спереди и рулевым колесом сзади. — Разве мы… Как же вечеринка? Мы не опоздаем?

— К черту вечеринку! У меня есть идея намного лучше. — Его рука скользнула вниз по ее бедру. — Давай лучше мы уедем отсюда, а то меня арестуют за некорректное поведение на людях.

Паола засмеялась, когда его руки соскользнули с нее, и он завел двигатель. Она устроилась поудобнее на своем месте, заметив, как запотели стекла.

За десять минут они добрались до квартиры Дидье, который жил не так далеко от бара. Он припарковал машину, взял Паолу за руку и провел с бокового входа по задней лестнице, прежде чем кто-либо успел их заметить. Филиппе ушел из квартиры, он-то знал, даже если об этом было неизвестно Паоле, что эта парочка прибудет сюда в течение часа.

Красивым, хорошо отрепетированным движением Дидье снял кожаный пиджак, взял из буфета два стакана и бутылку виски, усаживая Паолу на кровать рядом с собой. Уже через пять минут он снял с нее топ и сандалии, а его руки исследовали нежную кожу на ее стройных ногах. Паола Росси была богатой и горячей. Он будет у нее первым — он мог судить об этом по тому, как дрожали ее ноги и останавливалось дыхание всякий раз, когда он достигал новой эрогенной зоны, беспорядочно лаская ее тело. Горячая богатая девственница. И кто мог ввести ее в новый мир лучше него? Он был в этом хорош, слишком опытен. Возможно, она долго будет вспоминать о нем, сравнивая его достоинства с последующими мужчинами. И он приступил к делу.

22

Лондон, Англия, 1983

— О, ради бога, Сэлл. Тебе только это и надо сделать. — Джейк Хайэм-Бартон нагнулся и выхватил чековую книжку из рук Киерана. Он перевернул ее и вырвал листок сзади. — Вот. Сколько ты хочешь?

— Черт, да я не знаю. Сколько… ты думаешь, нам потребуется?

— Зависит от того, какого качества наркоту ты хочешь.

— Да откуда я знаю? Нормального качества, очень хорошего. — Киеран внезапно захихикал.

— Хорошо. Пусть это будет пятьсот фунтов.

— Пятьсот фунтов? Ты в своем уме? — Глаза Киерана расширились. Он попытался выхватить у Джейка чековую книжку, но тот, смеясь, поднял ее над головой.

— Да брось. Ты об этом не пожалеешь. А он этого даже и не заметит.

— Откуда ты знаешь? Дай сюда… Он — мой отец, мне видней!

— И ты туда же. Да не будь таким скрягой. Он даже не обнаружит пропажи. Смотри… Поэтому я и вырвал листок сзади, а не спереди. — Джейк швырнул чековую книжку через комнату и схватил ручку. Положив пустой чек банка Куттс на колено, он написал в нем сумму. — Ну вот, — протянул он чек Киерану, — теперь распишись. Я же не знаю, какая у него подпись.

Киеран с сомнением посмотрел на него.

— Давай, Сэлл. Ты же хочешь словить кайф, разве нет?

Киеран взял у него чек, сделал глубокий вдох и нарисовал подобие подписи Макса на нужной строчке.

— Фантастика! И всего-то делов было! Теперь пошевеливайся. Надо успеть в банк до закрытия, — взорвался Джейк, вскакивая с места. — А потом поедем прямиком к Принцу.

— Черт, Джейк… А что, если… — начал Киеран, все еще сомневаясь.

— Не может быть тут никаких «если», — сказал Джейк тоном, не допускающим возражений. — Шевелись! Где твоя куртка?

— Хорошо. Иду. Я только…

— Да двигай же! Возьмем кокаина. И еще чего-нибудь веселящего. Готов?

Он открыл дверь спальни Киерана. Киеран надел куртку и осторожно высунул голову в коридор.

— Да нет его тут, трусливая задница! Он же в Японии. К тому времени, как он вернется, ты уже и кайф словишь, и запасец у тебя будет… Да тебе все будет по фигу… — снова начал смеяться Джейк. Киеран нахмурился и толкнул Джейка вперед по лестнице. Он хотел как можно быстрее исчезнуть из дома. Все-таки воровать деньги из кошелька Анджелы — это одно, а чеки из кабинета Макса — совсем другое дело. Они оба побежали к двери, нервно хихикая.

Это оказалось просто. Час спустя они снова сидели в черной машине, мчащейся по направлению к Бетнал-Грин с пятьюстами фунтами налички в хрустящих новеньких двадцатифунтовых банкнотах в кармане джинсов. Они хохотали так, что шофер периодически оборачивался, чтобы узнать, все ли у них в порядке.

— Спасибо, приятель, — сказал Киеран за квартал до нужного адреса и протянул шоферу двадцатифунтовую банкноту. — Оставь себе сдачу.

— Давай, он дома! — Джейк был сильно перевозбужден.

— Откуда ты знаешь?

— Вон его машина. — Джейк указал на серебристый «БМВ» с тонированными стеклами, припаркованный на другой стороне дороги. Среди потрепанных «моррис минорсов» и «минисов» эта машина смотрелась неуместно, думал Киеран, когда они шли ко входу и ждали лифта.

— Принц, это свои. — Джейк прошел вперед. Его слова вдруг зазвучали иначе, чем слова студента-сокурсника, которого Киеран знал еще со школы. Принц был устрашающе высоким и крепко сложенным человеком неопределенного возраста, чьи бицепсы были крупнее бедра Киерана. Киеран сглотнул, когда Принц молча отошел, пропуская их. Гостиная, если ее так можно было назвать, была почти пустой. Только музыкальный центр в углу и огромный телеэкран. Таких Киеран раньше не видел. Он нервно слушал, пока Джейк перечислял, что им нужно, показывая наличность, которую они привезли и собирались потратить. Принц аккуратно взвешивал и раскладывал по пакетикам сырье. Все было закончено менее чем за десять минут. Принц в упор посмотрел на Киерана. Бормоча благодарности, он последовал за Джейком в прихожую, едва веря своей удаче. Они не стали вызывать лифт, а бежали все двенадцать этажей и вопили как школьники.

Здесь оказалось намного труднее поймать такси, идущее в Вест-Энд, и Джейк сказал, что им не стоило отпускать прежнее, шофер мог бы их подождать. Но полчаса ходьбы по Роман-Роуд и пятьсот фунтов было невысокой ценой за первоклассный наркотик, расфасованный по пакетикам и лежавший в карманах их курток. Киеран не мог дождаться, когда он придет домой и будет ловить кайф.

23

Амбер поставила на пол сумку и с интересом осматривала крошечную комнатку. Ну вот. У нее получилось. Университет. Наконец. Она закрыла за собой дверь и разрыдалась. Она не могла поверить в то, что все закончилось. После всех этих споров, доводов, скандалов и совершенно неожиданной помощи в последний момент от почти незнакомого человека она поступила, была зачислена.

Амбер высморкалась и села на край незастеленной кровати. Узкая пустая комната лишь с самым необходимым для студента-первокурсника: кровать, письменный стол, встроенный шкаф и маленькая раковина. Вся комната была не больше туалета в их доме. Она дотронулась до стопки белья, оставленной в изножии кровати. Холодное, жесткое, казенное. Она сглотнула. Что ж, то, что она сейчас чувствовала, испытали и Мадлен и Бекки, строго сказала она себе, ставя перед собой чемодан. Мадлен была теперь студенткой-медиком в Эдинбурге, а для Бекки в последний момент нашли место в художественной школе в Кингстоне. Бекки не смогла набрать нужного количества баллов, и только звонок ее отца коллеге в отдел истории искусства спас ее от судьбы, которую она бы посчитала хуже смерти — учиться у Люси Клайтон, блестящее предложение ее матери. Амбер улыбнулась при воспоминании об этом. Для Мадлен было легко поступить самой с высшими баллами по всем нужным предметам. Она знала, что хочет быть врачом, уже несколько лет. Но выбор Амбер удивил всех, и за ним последовала бурная реакция Макса.

— Что? — Макс поднял голову от утренней газеты и взглянул на Амбер так, словно та сошла с ума.

— Английский. Я хочу на филологическое отделение, — повторила Амбер, скорее уже для себя самой. Она была озадачена. Почему он так странно на нее смотрел?

— Да зачем тебе? — спросил Макс, прежде чем вернуться к газете.

— Что ты имеешь в виду? — Они были вдвоем за завтраком. Киеран еще не спустился.

— Это же трата времени, — уже раздраженно произнес Макс. — Займись чем-то нужным. Научись стенографии, например.

Амбер чуть не выронила свою чашку чая.

— Стенографии? Зачем мне стенография? — спросила она, мгновенно повышая голос.

Макс снова свернул газету и воззрился на дочь.

— А почему бы и нет? Для женщины это полезный навык. Я смогу устроить тебя куда-нибудь на работу.

— Я не хочу учиться стенографии! — взорвалась Амбер. — Я хочу поступить в университет! Я даже не могу поверить в то, что ты такое говоришь! — Она оттолкнула от себя тарелку. Лицо Макса потемнело, но Амбер было уже все равно. Ее глаза наполнились злыми слезами.

— Прекрати орать! — прорычал Макс с досадой. — Я просто не вижу в этом смысла. Ты проведешь три года своей жизни, занимаясь неизвестно чем, забивая свою голову бесполезной информацией… И потом, прежде чем успеешь оглянуться, выскочишь замуж. Так зачем терять время?

— Кто тебе такое сказал? — злобно огрызнулась Амбер. — Ты что, думаешь, все женщины только того и хотят — выйти замуж за первого встречного и…

— Амбер! Следи за тем, что говоришь! Я всего лишь пытаюсь объяснить тебе с практической точки зрения, — закричал на нее Макс. На кухне внезапно послышался шум. Миссис Дьюхерст заглянула в дверь.

— Все в порядке, сэр? — спросила она, озабоченно глядя на раскрасневшееся лицо Амбер.

— Отлично. Оставьте нас в покое, — рявкнул на нее Макс. Миссис Дьюхерст исчезла. Амбер встала из-за стола и швырнула салфетку. Теперь ей было уже действительно все равно, что за этим скандалом последуют злобные взгляды и недельное молчание. И как смеет Макс рассуждать об ее амбициях в такой небрежной манере.

— Мне безразлично, что думаешь ты, — сказала она удивленному Максу. — Я иду в университет, и все тут. И мне не нужна твоя помощь. У меня и так по всем предметам высшие баллы. И если я наберу достаточное количество баллов, то поступлю.

С этими словами она развернулась и не спеша пошла к себе в комнату.

У Макса ушло почти три недели на то, чтобы успокоиться, и еще месяц, чтобы потихоньку убедиться, что университет не был потерей времени и что, если Киеран смог продержаться всего лишь семестр в Ноттингеме, это вовсе не значило, что Амбер поступит так же — просто позволит себя вышвырнуть. Макс просиживал в размышлениях часами после памятного скандала с Амбер, и в конце концов урезонила его именно Франческа, к большому удивлению Амбер. Она потом провела много времени, обсуждая это с Бекки и Мадлен, но так и не смогла понять мотивов Франчески. Никто из них не смог.

Она вздохнула, вытерла слезы и встала. Ну, все это случилось в прошлом учебном году, а теперь она здесь, за день до начала занятий, а уже скучала по дому и была смущена. Было ли это действительно тем, чего она хотела? Она скучала по своей большой, мягкой, удобной двуспальной постели, личному туалету и душевой, знакомым звукам с кухни, где миссис Дьюхерст и Кристина готовили завтрак, ланч или обед… даже по приглушенной музыке, доносившейся из комнаты Киерана, и по этому ужасному сладковато-едкому запаху его травки, наполнявшему коридор всякий раз, когда он открывал дверь своей комнаты. Черт возьми, она даже скучала по подобному привидению присутствию Анджелы на третьем этаже. Амбер начала застилать постель. Было уже почти десять. Из беглого осмотра нового места проживания стало ясно, что душевые были в конце коридора, а кухня где-то внизу. Она закончит застилать постель, примет душ и пойдет на кухню заварить себе ромашкового чая, прежде чем ляжет спать. Впереди предстоял длинный первый день, и ее мутило от страха.

На следующее утро она проснулась рано, разбуженная гудением автобусов и такси, пробивавшихся в поисках свободного места в пробках по Оксфордской улице пятью этажами ниже. Амбер лежала в постели в душной комнате, вслушиваясь в звуки города в час пик, думая о неизменном хаосе предстоящего дня. Надо было явиться на отделение филологического факультета на Говер-стрит к десяти утра на лекции, которые будут продолжаться до полудня. Амбер спустила ноги с кровати, подобрала свой халат и открыла дверь. Коридор был погружен в тишину. Взглянув на часы, она пожала плечами. Было восемь тридцать. Может быть, все уже ушли…? Она устремилась в душ.

Полчаса спустя, когда она шла обратно, признаков жизни все еще не было. Амбер закрылась у себя в комнате и начала одеваться, не переставая думать о том, где все и почему она — единственный бодрствующий в это время суток человек в Иванс-холле. Несколько минут она проверяла свой новый портфель — подарок миссис Дьюхерст, чтобы убедиться, что у нее есть все необходимое для первого дня учебы. Потом взяла пиджак и закрыла за собой дверь. В конце коридора открылась дверь, и девушка в ужасных отрепьях, похожих на старое полотенце, выползла, зевая во весь рот, как раз в тот момент, когда Амбер проходила мимо.

— Привет, — проговорила Амбер. Все-таки это была ее сокурсница.

— Ммррмм, — послышался нечленораздельный ответ на ходу к душевым. Открылась еще одна дверь, потом еще одна. Амбер посмотрела на часы. Девять тридцать. Возможно, тут встают всегда в это время. Она поехала вниз на лифте и через мгновение была уже на Оксфорд-стрит.

Три часа спустя ее голова уже раскалывалась от всего, что надо было упомнить, когда она шумно захлопнула свои записи. Знакомство с факультетом было закончено. На курс поступило около семидесяти студентов. Амбер робко осмотрелась. Зал потихоньку заполнялся: длинноволосые девушки болтали друг с другом; здесь было несколько серьезного вида молодых людей в джемперах и строгих брюках; несколько иностранных студентов; парочка, говорящая по-французски… Она почувствовала себя потерянной. Все, казалось, друг друга знали. Неужели она была единственным здесь человеком, которому даже не с кем поговорить? Она вдруг почувствовала на собственной шкуре, что значило, по словам Мадлен, быть аутсайдером. Паника нарастала. И ради этого стоило скандалить с Максом?

— Привет. — Очень высокий молодой человек стоял прямо перед ней, преграждая дорогу. На мгновение она опешила. Разве они были знакомы? — Привет, — повторил он, протягивая руку. Амбер оторопела. — Не бойся, я не кусаюсь. — Его смеющийся голос был необыкновенно глубоким. Она улыбнулась в ответ.

— Прости… Разве мы раньше встречались?

— Нет, но я знаю, кто ты такая.

— Да?

— Правда. Ты — Амбер Сэлл, так ведь? — Он улыбался ей откуда-то сверху. Амбер оказалась в неестественном положении — ей пришлось отклонить назад голову, чтобы нормально разглядеть его. Он самоуверенно улыбался. Карие глаза, розовые щеки, песочного цвета волосы… Ей нравилось, как его глаза сощуривались в самых уголках, и то, как он смотрел на нее. Действительно смотрел на нее. И она нахмурилась.

— А откуда ты знаешь?

— Видел твою фотографию на стенде. Нас сегодня же фотографировали, помнишь? — Амбер кивнула с облегчением. На мгновение ей показалось…

— Ведь Макс Сэлл — твой отец? — продолжал он, произнося то, чего она как раз-таки не желала слышать. Она замерла, разочарованная.

— Послушай, и с чего это тебе так интересно, кто я такая?

— Мне и неинтересно. Вернее, интересно, но вовсе по другой причине. Это просто… В Холле сегодня одна из девочек читала газету, и там была фотография твоей сестры…

— Моей сводной сестры, — поправила его Амбер, скрипя зубами. Черт подери! Все надежды на то, что ее не затронет скандал, разразившийся в конце лета, который уже должен быть забыт к сему времени, испарились. Она взглянула на молодого человека.

— Ко мне это никак не относится, имей в виду. И я еще до сих пор не знаю, кто ты… Даже твое имя…

— Генри. Генри Флетчер, — выпалил он и открыл перед ней дверь в аудиторию. Амбер еще раз взглянула на него и пошла прочь. — Эй, прости… Я вовсе не хотел распускать сплетни… ну, и все такое. Просто я просидел за твоей спиной целых три часа, пытаясь сообразить, как к тебе подойти. Честно, я не хотел тебя обидеть. — У него был извиняющийся тон. Амбер помолчала, потом снова повернулась к нему.

— Все нормально. Я не обиделась. А теперь ты не мог бы оставить меня в покое?

— Только если ты пообещаешь выпить что-нибудь со мной завтра, после семинара. — Генри снова улыбался ей. Она взглянула на него, потом тоже расслабилась и улыбнулась. В конце концов, он был единственным человеком, который заговорил с ней за целый день. И в нем было что-то дружеское и теплое. Амбер кивнула.

— Хорошо. Но куда ты хочешь пойти? Я здесь ничего не знаю.

— Я тоже, — бодро сказал он. — Но это же университет. Найдем что-нибудь. Я буду ждать тебя после занятий. — Он еще раз улыбнулся ей и направился к лифтам. Амбер проводила его глазами и взглянула на часы. Время ланча. Неудивительно, что желудок бунтовал. Улыбаясь про себя, она отправилась на поиски еды. С ней хоть кто-то да разговаривает. Возможно, все еще не так ужасно.

В Йорке женщина, сидевшая напротив Мадлен, наконец встала, оставив на сиденье журнал, который читала с самой станции Лидз. Мадлен взяла журнал и открыла четырнадцатую страницу. Она подняла брови. Здесь был материал на целом двойном развороте. «Сестры Сэлл. Эксклюзивные фото». Она посмотрела на фотографию Амбер и ее сводной сестры Паолы, по чьей вине арестовали тридцатичетырехлетнего мужчину за подозрение на сексуальные контакты с несовершеннолетней. Мадлен покачала головой, не веря своим глазам. В статье утверждалось, что невозможно найти двух более разных сестер. Блеклая фотография Амбер, выходящей из «Марк и Спенсерз» с опущенной головой и с поднятой рукой, предупреждающей фотографа, а на другой стороне — фотография Паолы, так и рвущейся в объектив, позирующей и улыбающейся своей неотразимой улыбкой. Мадлен припомнила детали этого мерзкого скандала. Амбер рассказала подругам все с мельчайшими подробностями. Был последний день каникул Паолы, когда она исчезла и ее мать была вынуждена обратиться в полицию. В газетах было полно фотографий: полицейские, обыскивающие квартиры над баром; человек в наручниках — Мадлен не запомнила его имени, — утверждающий свою невиновность… он не знал, что ей всего пятнадцать — она солгала, что ей восемнадцать; и самоуверенная Паола, выходящая на станцию со своей матерью, похожая на нее как две капли воды. Скандал обсуждался в течение многих недель. Имя Макса мусолилось в прессе по столь неблаговидному поводу. Боже, как все это было ужасно.

Мадлен отложила журнал и повернулась к окну, глядя на проплывающий мимо ландшафт. Желто-зеленые холмы и покрытые густой травой долины тускнели по мере продвижения на север, к Эдинбургу. Она была на пороге своей новой жизни, более определенной. Она готовилась к ней с тех самых пор, когда пришла в кабинет профориентации в школе Короля Георга и положила на стол заполненную форму.

Доктор Мадлен Сабо. Она повторяла это вслух на английском и венгерском, ей нравилось, как это звучит, ненавязчиво и легко. Повторяла это с шестнадцати лет. Она наблюдала за тем, как Бекки и Амбер мучились в определении профессии и карьеры в течение долгих месяцев, но она не могла себе такого позволить. Решение Мадлен вряд ли можно было назвать выбором. У богатых было право выбора, это она уже давно усвоила. Это то, что давали деньги — свободу выбора. Я стану этим. Или тем. Все равно что примерять платья и вешать их обратно. Или сказать продавцу обуви, померив очередную пару туфель, — нет, пожалуй, я возьму другую пару. Или даже… На секунду она позволила себе задуматься о самом страшном — возможности сохранить ребенка… она сглотнула. Она поклялась себе больше никогда не думать об этом. Это было в прошлом. А теперь у нее было будущее. Она собиралась совершить нечто в своей жизни, стать кем-то. Она представляла, как ее отец скажет их соседям и их венгерским друзьям в коммуне: конечно, вы помните Мадлен… Теперь она врач, да, мы очень гордимся ею… Или ее мать, убирающую дом доктора Иванса, что за углом от дома Амбер. Все проблемы будут решены, боль потерь сглажена ее успехами. И ничто не сравнится с этим. У нее лишь на мгновение возникло сомнение, когда Амбер объявила о своем выборе — изучать язык. Мадлен лишь на секунду позавидовала ей — та смогла выбрать заниматься тем, чем ей действительно хотелось… Английским… Но она откинула эту мысль. У Амбер и Бекки было право выбирать, строго напомнила она себе. А у нее — нет. И все на этом. Она отложила журнал, думая о том, как Амбер и Бекки провели их первый день в университетах, и стала снова смотреть в окно.

24

А чего он ожидал? — спрашивала себя Франческа, гневно дымя сигаретой. Она ждала приближение этого и предвидела случившееся, хотя, напомнила она себе, именно в этом и обвинял ее Макс. Она знала, что это произойдет, и ничего не предприняла. Но что она могла? Ее дочь словно с цепи сорвалась, она просто не могла ее остановить. Девочке необходим был отец. Мария Луиза и Мануэла высказывали ей свои опасения. Поведение Паолы было инициированным, это было даже со стороны заметно. Но Франческа уже давно оставила попытки прибрать к рукам свою ненаглядную дочурку. Она уже не маленькая, напомнила себе Франческа. Она прошла через комнату к окну и отодвинула тяжелую занавеску из дамаста. Она смотрела на крыши и сады виллы Боргезе в конце бульвара. Было сыро и ветрено, осень пришла рано. Она приняла решение забрать Паолу из лицея и отправить ее в небольшую эксклюзивную школу в Лозанне, хотя бы на год. Возможно, Паола успешно завершит там свой бакалавриат, свободная от искушений Рима и ее старых друзей… А там увидим. Она затушила сигарету и отвернулась от окна. Макс был просто взбешен, но что она могла тут сделать? Он редко появлялся здесь теперь, занятый полетами на Дальний восток и в Соединенные Штаты, слишком сосредоточенный в настоящее время на своем бизнесе, чтобы уделить Паоле достаточно внимания. Даже сама Франческа ощущала, что ее немного забросили. В последний уик-энд, когда он был здесь, она поймала себя на том, что вела себя немного… навязчиво. И это она, которая никогда не задавала подобных вопросов, любимых всеми женами, типа: Когда ты вернешься? Во сколько тебя ждать? И когда же мы будем проводить больше времени вместе? Она больше даже пришла от этого в ужас, чем была удивлена. И Макс тоже. Он сузил глаза за завтраком и игнорировал ее.

Она услышала, как неожиданно открылась дверь комнаты Паолы, и изобразила на своем лице разлюбезнейшую улыбку.

— Доченька, — проговорила она, раскидывая руки для объятия. — А почему бы нам не пойти по магазинам. Только мы вдвоем? У меня тут целый список вещей, которые пригодятся тебе для новой школы — посмотри, как интересно… Меха, новые пальто… Вечерние платья, костюм… Давай. Потом перекусим в Венето и проведем остаток дня в городе. — Паола кивнула, хотя немного неблагодарно. Ей вовсе не хотелось отправляться в новую школу. Она просто приходила в ужас от этой мысли. Даже обещание нового зимнего гардероба не могло поднять ей настроение должным образом. Она направилась обратно в свою комнату под озабоченным взглядом Франчески.

В свой первый день в художественной школе Бекки осмотрелась на своем курсе и прокляла Мадлен. Та звонила предыдущим вечером, когда приехала на свое отделение в Эдинбурге, чтобы обменяться впечатлениями и подбодрить друг друга. Последними словами Мадлен было: «Не волнуйся на этот счет. Все нервничают не меньше тебя». Но это было совсем не так. Ни капельки на то не похоже. Двадцать новоиспеченных студентов сидели по кругу и курили… Курили! И слушали лектора лишь вполуха, перешептывались и показывали всем своим видом, как им скучно. Она уставилась на них. Почему казалось, что все они знали друг друга? И когда же они успели познакомиться? И почему она тут никого не знала? Она взглянула вниз на свою простенькую юбочку в клетку, бледно-лимонного цвета свитер и туфли без каблука и ужаснулась. Аккуратный, простой стиль со вкусом — здесь это было совершенно неуместно. Напротив нее сидела высокая стройная девушка-блондинка с сотней косичек, хитро закрученных в колечки, выкрашенных кое-где в разные цвета. На ней был полосатый джемпер, протертый на локтях. Вот такой стиль был здесь очень уместен! Рядом с ней сидели два темноволосых импозантных молодых человека, курившие сигарету за сигаретой, лениво кивавшие, когда лектор говорил. Бекки, похоже, была единственной, кто принес блокнот для записей — всем остальным наверняка все давалось на лету: нет смысла записывать, мы и так все поняли… Она сглотнула и обратила свое внимание на лектора. Маленький, тощий, в потертой одежде, он был больше похож на студента-первокурсника, чем на профессора искусства. И какого черта он рассказывал? Что-то о боли, потере, смерти? Бекки огляделась, озадаченная. Она пришла сюда, чтобы учиться рисовать, а не рассуждать о смерти ее кошки или матери, которых вообще это не должно касаться. Но все вокруг только говорили… говорили и говорили. Она опять взглянула на свою юбку. Может, она случайно попала не в свою группу? Она снова попыталась слушать и вдруг заметила нечто с косичками напротив. Неверно, неверно, неверно, словно говорило осуждающее выражение на лице этой девушки. Неверная одежда, неправильное отношение, не то место… На фоне такого самодовольства Бекки чувствовала себя наивной, неуклюжей и невероятно простоватой. И какого черта Мадлен несла ей всю эту чушь? Никто тут не нервничал. Даже наоборот. Все присутствующие, кроме нее, выглядели так, словно учились здесь всю свою жизнь.

В четырехстах милях севернее Мадлен не чувствовала себя намного лучше, хотя и произносила вчера уверенные слова.

— Посмотрите на человека, стоящего рядом с вами, — проговорил старенький профессор, который должен был произнести вступительное слово. — Внимательно и долго посмотрите на тех, кто стоит справа и слева от вас. — Народ занервничал. — Потому что, — драматично продолжал он, — всего через шесть месяцев один из вас уйдет отсюда. Вас станет меньше на целую треть. Добро пожаловать в Королевскую медицинскую академию, леди и джентльмены. Учение здесь — не для слабонервных. — С этими словами он резко развернулся на каблуках и вышел из лекционного зала. Шестьдесят незнакомых студентов стояли в гробовой тишине, боясь взглянуть друг на друга. Через несколько минут кто-то нервно захихикал, и народ немного расслабился. Мадлен осмотрелась. В группе было очень мало девушек — она насчитала от силы тринадцать. Остальные — довольно скучного вида молодые люди. Одна из девушек была симпатичной и чувствовала себя весьма уверенно. Через несколько минут группа начала собираться вокруг нее. И вдруг все одновременно начали говорить. То тут, то там ребята поворачивались к своим соседям направо и налево. Это быстро превратилось в шутку. «Привет, надеюсь, ты вылетишь в следующем семестре…» Мадлен осталась стоять одна в задней части зала, наблюдая, как ребята отошли от нее, продвигаясь вперед к центру. В университете тоже не будет иначе, подумала она, вешая на плечо сумку и продвигаясь к выходу. Так было всегда. Высокая ростом, с лишним весом, она казалась почти гигантом даже на фоне группы, состоящей большей частью из парней. Женщины смотрят на нее с сожалением, мужчины пятятся… Мадлен не нужно было объяснять, как люди на нее реагируют. Она не слепая. У тебя милое личико, Мадлен, но с фигурой что-то надо делать. Так говорили все — учителя, друзья, родители, даже родители друзей. Мама Бекки взяла ее бережно за руку за месяц до того, как им пора было отправляться в университет, и попыталась дать ей то, что называется материнским дружеским советом. Она даже предложила Мадлен пойти в терапевтическую группу по снижению веса… Мадлен покачала головой. Она не могла объяснить маме Бекки, что просто не может себе этого позволить. И никакие разубеждения Бекки и Амбер не могли изменить то, что она видела собственными глазами. Кого-то, возможно, и могли впечатлить ее большие размеры. Бекки даже говорила, что ее рост мгновенно внушает уважение и доверие тем, кто даже не знаком с ней. Но Мадлен была не из тех, кому можно было вешать лапшу на уши. Даже в девятнадцать она была уже серьезной женщиной. Мадлен воспринимала это иначе. Она считала себя слишком полной. И это был конец всему. Она открыла двери и стала всматриваться в людей в холле, с которыми она теперь была связана. Группа вокруг симпатичной девушки увеличилась. Теперь она стала центром всеобщего внимания и обожания. Мадлен хватило времени лишь заметить, что на ней были джинсы, розовый свитер с треугольным вырезом и нить мерцающего белого жемчуга на шее, прежде чем двери закрылись.

25

Джейк был прав. Это все упрощало. Когда он сделал это во второй раз — подписал на чеке корявым почерком «Макс Р. Сэлл» на нужной строчке, получилось действительно очень похоже. Когда он переводил на свое имя четвертый чек на сумму тысяча фунтов, просто моргал, пока кассир отсчитывал купюры. Одним из преимуществ обслуживания в Куттс, как он понял, была выдача наличных по требованию. Никаких многодневных ожиданий, чтобы обналичить чек. Он опустил конверт с хрустящими новенькими пятидесятифунтовыми банкнотами в карман своей куртки и вышел на Стренд. Кроме того, решил он для себя, садясь в такси, Макс не оставил ему особого выбора. Карманных денег от Макса могло едва хватать на сигареты. И еще вся эта волокита с университетом. Он вообще не хотел идти туда учиться. Это была идея Макса. Киерану хотелось быть дома, рядом с Анджелой. А его пытались этого лишить. И кто знает, что еще могло произойти с ним, останься он в университете. Нет, дома ему было намного лучше. Тем более теперь, когда уехала Амбер. При мысли о ней он нахмурился. Она слишком преуспевала во всем и заставляла его выглядеть на ее фоне настоящим идиотом.

— Куда едем? — поинтересовался водитель.

— Бетнал-Грин, — автоматически произнес Киеран. — И я хочу, чтобы вы там меня немного подождали.

— Хорошо. — И машина устремилась на восток.

— Вот, — просто сказал Принц, — я хочу, чтобы ты это попробовал. Это — вещь.

Киеран нервно сглотнул. Принц протянул ему шприц, наполненный темно-желтой жидкостью, резинку и жестом показал ему закатать рукав. Киеран снова сглотнул. Героин. Он знал, что это было. Молоденькая девушка сидела на другом конце комнаты, ее рука безжизненно свисала со стула, а на лице застыло мечтательное выражение. Вдоль ее обнаженной руки Киеран различил многочисленные уколы и шрамы.

— Позволь, я тебе помогу. — Руки Принца уже приступили к делу, закатывая его рукав, завязывая резинку. Киеран почувствовал себя бессильным. Его тело было слабым, нервозным, ожидающим. Он наблюдал с благоговейным ужасом, как Принц профессионально нашел его вену и начал вводить содержимое. Словно он видел все это в кино. Все произошло в одно мгновение — взрыв сладостных эмоций, более сильных, чем ему когда-либо довелось испытать… Ему показалось, что он взлетает.

— Полегче, приятель, — проговорил Принц, когда Киеран начал раскачиваться. Голос Принца, казалось, доносился откуда-то совсем издалека.

— Я… ш… я… — Неслось в голове, когда волны удовольствия одна за другой накрывали его. Это было невероятно — все вокруг стало вдруг таким ярким, чистым, немыслимо… красивым.

— Спокойнее, приятель… Ложись на ковер, закрывай глаза… Правда, круто?.. — Голос Принца осторожно направлял его. Киеран свернулся в калачик на грязном коричневом ковре, закрыл глаза и отдался своим грезам. Картины роились у него в голове: молочно-белая кожа живота Бекки, розоватые соски, рыжие волосы, спадающие на ее лицо, вид из окна спальни его дома, Анджела… Ее улыбка… рев мотора его мотоцикла, чувство машины под его ногами, легкая вибрация от езды… И потом грезы закончились. Его последней непоследовательной мыслью был Макс — его яростное лицо, так часто являющееся по разным случаям жизни. И тишина. Гробовая тишина.

— Эй, парень! Эй, проснись же… Вставай! — Кто-то тряс его. Он попытался сесть. В голове все роилось.

— Чт… что происходит… Где я? — пробормотал он, пытаясь облизать губы и стряхивая с себя… Что? Чьи-то волосы, которые каким-то образом оказались даже у него во рту? Он яростно отирал рот тыльной стороной ладони.

— Спокойно, парень. Ты немного попутешествовал. Теперь вернулся. Спокойно… Вот так.

Он попытался сфокусировать взгляд. Принц стоял перед ним на корточках, придерживая Киерана, чтобы тот не упал.

— Нормально? — спросил Принц, наклоняясь, чтобы подобрать его куртку. Киеран кивнул, не вполне в этом уверенный.

— Ко… Который час?

— Три. Ты вырубился на полчаса. Все в порядке?

— Да. Я… лучше пойду, — с трудом выговорил Киеран, бросая озабоченный взгляд на все еще спящую в углу комнаты девушку.

— Ни о чем не беспокойся. Это именно то, за чем ты сюда пришел. — Принц протянул ему несколько пакетиков кокаина и колес. — И еще можешь попробовать вот это, — он протянул пакетик с серо-белыми хлопьями. Киеран колебался мгновение, потом медленно кивнул. Принц ухмыльнулся: — Четыреста пятьдесят долларов за пакетик, сэр. Лучшего качества.

Киеран полез в карман куртки и извлек стопку банкнот. Он молча протянул Принцу деньги.

— И вот это прихвати, еще пригодится. — Принц взял деньги, даже не пересчитывая, и протянул Киерану чайную ложку, резинку, шприц и пакетик иголок. — Джейк расскажет тебе, как всем этим пользоваться.

Киеран пошел вниз. Удивительно, но такси еще ждало его.

26

Генри улыбнулся Амбер, передавая ей пинту пива. Это было их третье свидание за две недели — почти рекорд, — но он был влюблен. Безнадежно.

— Твое здоровье! — крикнул он, пытаясь перекричать музыку и болтовню.

Он не видел ее глаз в сумеречном свете, но чувствовал ее широкую благодарную улыбку. Больше всего в Амбер ему нравилась ее улыбка — теплая, быстрая, солнечная. Когда она улыбалась, все ее лицо сияло, как рассвет над водой в Карибах. Он ушел в свои мысли.

— Ты меня не слушаешь? — Амбер толкнула его.

— Просто не расслышал тебя, — запротестовал он. — Что ты сказала?

— Можно, я возьму у тебя сегодняшнюю лекцию? Я с утра на ней почти спала.

— Конечно. В любое время. — Он посмотрел на нее. Надо ли ему сказать что-нибудь? Что-то более важное, чем обыденная болтовня про лекции? Она должна знать теперь… Он уже трижды подряд приглашает ее на свидание, но такова была Амбер — дружелюбная и забавная, открытая миру. Однако он видел несколько раз, как ее раковина захлопывалась, когда она категорически не желала обсуждать определенные вопросы, например свою семью, а в особенности отца. И он не хотел рисковать. Он думал, что не сможет вынести ее холодность. На днях она перебила кого-то на полуслове, некоего Слоана Ренджера, нелестно отзывавшегося о ее сестре… Нет, он определенно не хотел отказываться от той теплоты, которая привлекла его в ту же минуту, как только он увидел ее.

Они, словно по намеку, оба вернулись в группу — какой-то любительский сбор студентов. Генри не переносил воплей, но плакаты были разбросаны по всему первому этажу на факультете, он поднял один, чтобы найти предлог сходить с ней куда-нибудь снова, так и повелось, что они вместе переносили это в молчании. Ну, в молчании — не совсем верно. Сходки проходили невероятно шумно.

— Может быть, уйдем куда-нибудь? — прокричала ему Амбер после четвертого собрания. У нее уже не выдерживали барабанные перепонки. Генри с радостью согласился с ней. Он взял ее пустой стакан и стал проталкиваться сквозь толпу.

— Боже, это было жутко, — сказал он, когда они наконец выбрались на Гоуер-Плэйс.

— Что ж, это была твоя идея, — усмехнулась Амбер, повязывая шарф вокруг шеи.

— Я был в отчаянии, — расплылся в улыбке Генри.

Она с недоумением посмотрела на него.

— От того, что хотел услышать их?

— Нет, от того, что не мог найти предлога встретиться с тобой.

— О! — Наступила минута неловкого молчания. Генри пытался понять ее реакцию на эти слова. Сердце вдруг бешено заколотилось в груди. — Не стоит искать предлога, — начала она медленно. Он вздохнул с облегчением. В ее голосе он услышал тон одобрительной улыбки. — Я…

— Амбер, — вдруг перебил ее Генри. — Ты мне очень нравишься. Я хотел сказать, что я серьезно. Правда. — Он готов был пнуть себя. Они стояли на углу улицы под жутким желтым светом фонарей. Он смотрел на нее сверху вниз, на ее сияющие озорством глаза поверх ее полосатого яркого шарфа. Такая обстановка предполагала только одно — и он нагнулся к ней и поцеловал.

Она определенно светилась от счастья. Той же ночью, когда они лежали в его слишком короткой кровати, Генри стал вспоминать предшествующий ночи вечер, каждую драгоценную минуту. Солнечный свет и тепло. Другие постоянно твердили, что Амбер Сэлл черствая, равнодушная и холодная… Он видел, что все как раз-таки наоборот. По отношению к нему она вела себя совершенно противоречиво. В ней было что-то неординарное, что не поддавалось объяснению. Она не была веселой, краснощекой англичанкой, как большинство девушек, которых он знал и с которыми не раз встречался, и тем не менее она оставалась самой что ни на есть англичанкой. У них обоих было одинаково развитое чувство юмора; им нравились одинаковые музыкальные группы; они любили одни и те же книги. Она прожила в Лондоне всю жизнь, и, несмотря на это, не имела какой-либо особой привязанности к городу. Когда же они размышляли над тем, куда уедут, когда закончат учебу, Амбер говорила, что для нее открыт весь мир, для нее одной. И не потому, что она была богата. Каким-то образом, не подозревая об этом, она затронула его самые сокровенные чувства, которые были так же сильны, как и тогда, когда он приехал в Англию пять лет назад. Пять долгих, холодных, бесполезных лет, лет без тепла. Ему порой казалось, что Англия топит его в своем мрачном и водянисто-сером свете. Вообще, Генри не был румяным, превосходно играющим в регби учеником английской школы, каким должен был бы стать — он вообще не был англичанином. Он был родезийцем, или жителем Зимбабве, как их теперь называли. Его отец, Джордж Флетчер, начал второе поколение поселенцев с африканскими корнями. И Генри рос, полагая себя африканцем. Не считая единственного визита в восьмилетнем возрасте к родственникам в Йоркшире, он никогда не был в Англии, стране, которую его родители требовали называть домом. В пятнадцать лет, когда он был уже почти шести футов ростом и являлся одним из самых популярных учеников Академии принца Эдварда — эксклюзивной школы для мальчиков на окраине Солсбери, его родители стали подумывать над тем, чтобы вернуться домой. В 1979-м, через несколько месяцев после падения режима Иана Смита, они упаковали вещи и отправились в путь, в страну, которую Джордж Флетчер провозгласил страной дождей. Это была его любимая фраза. Братья Генри, Джошуа и Мартин закончили университеты и уехали от дождя и грязи сразу же, как только смогли. Джошуа отправился в Сидней, а Мартин обратно в Африку, в Йоханнесбург. Теперь Генри остался единственным, кто мог возвращаться на выходные в коттедж в Кембриджшире, куда бежали его родители, — там было тихо, хотя Генри не понимал, чем здесь лучше. Они редко вспоминали о своей прежней жизни. Отец стал работать менеджером в банке, и мама тоже быстро пристроилась.

Генри отослали в Кларк-холл, одну из многочисленных общественных школ неподалеку от дома. Меньше чем за месяц он усвоил правильное английское произношение, и мальчика родом из Зимбабве, привезенного пятнадцатилетним в Англию, по языку нельзя было отличить от остальных учеников. С его прирожденным любопытством ко всему неизведанному и выдающимся желанием утвердить себя Генри быстро добился успеха. К тому времени, как он перешел в шестой класс, красивый школьный любимчик был таким же англичанином, как и все вокруг него. Он не понимал, почему ему нравился именно этот стиль жизни.

Их семья, если верить Джорджу, была одной из самых успешных. В прошлые годы, когда в экономике начались трудности, многие белые поселенцы, обосновавшиеся в Зимбабве, возвращались — и лишь беднели. Жизнь становилась более отчаянной и горькой, но не для Флетчеров. В самый последний момент — это была еще одна его любимая фраза — им удавалось устоять. Но Генри так не считал. Ему казалось, будто часть его оторвали, и единственным способом выстоять было забыть это все. Он так и делал до встречи с Амбер Сэлл.

27

Мадлен схватила скальпель и осторожно надрезала тело, лежащее на столе перед ней. Скрипя зубами, она сделала надрез, как учил их профессор, намереваясь довести его широкой дугой до самого пупка. Но ничего не происходило. Она снова прижала лезвие к телу, еще сильнее. Ничего. Она открыла глаза. Гладкая алебастровая кожа под резкими неоновыми лучами казалась ей резиновой, поблескивающей и совершенно неподдающейся ее прикосновениям. Она приступила к третьей попытке. Лезвие вошло гладко, послышался легкий звук выходящего воздуха, словно выдох, и тело под ее рукой шевельнулось из-за высвобожденных из живота газов. Мадлен ужаснулась и резко вскрикнула. Студентка рядом с ней упала в обморок.

Двадцатью минутами позже, когда группа выходила из морга и все только и говорили о произошедшем, Мадлен почувствовала, что кто-то определенно шел за ней. Она развернулась от удивления. Это был Тим, третьекурсник и ассистент, который иногда помогал на лекциях.

— Каждый год случается, — сказал он, улыбаясь. — Не думай, что тебе удастся избежать наказания.

Мадлен покраснела.

— Мне не следовало так взвизгивать, — сказала она, глядя на него сверху вниз. Он был на голову ниже ее, худой и нервозный — на лекциях он вечно что-то вертел в руках: стаканы, ручки и бумаги, чашку с водой. — Доктор Морлэнд, должно быть, думает, что я дура.

— О, я бы не стал об этом волноваться. — Все переживания Мадлен словно рукой сняло. — Это просто газ. Просто желудочные газы… довольно сильные. Мне доводилось видеть, как тела поднимались со стола и ложились обратно. В этом случае не один, а целая рота студентов теряют сознание… — рассмеялся он. Мадлен тоже попыталась улыбнуться. — Что ж, мне пора, — сказал он, посмотрев на часы. — Через пять минут мне лекцию вести. До скорого. Мы идем на Юнион-стрит в «Три креста» пропустить по стаканчику сегодня вечером. Приводи с собой еще кого-нибудь, если хочешь.

С этими словами он удалился, а Мадлен осталась стоять, наблюдая, как он торопится по коридору и его белый халат развевается позади. «Пропустим по стаканчику сегодня вечером». И кто такие «мы»? И почему он пригласил именно ее? Она подняла руку и застенчиво поправила волосы. Тут она очнулась и поняла, что стоит одна в пустом коридоре. Она посмотрела на часы на стене, потом вынула свое потрепанное расписание из кармана. Одиннадцать часов дня… Патология. Аудитория 321. Она заторопилась к лифтам.

Паб был полон людей, и там висел густой дым, когда она вошла. Она узнала парочку своих сокурсников, стоявших в одном из углов комнаты, и как только решила направиться к ним, не зная, будут ли ей там рады, услышала, как кто-то зовет ее с другого конца: «Мадлен… сюда!» Она обернулась. Это был Тим и еще двое студентов, которых она никогда раньше не видела — они, должно быть, были третьекурсниками, подумала она, подходя к ним.

— Здорово, что ты смогла прийти, — сказал Тим, отодвигая для нее стул. — Рад видеть тебя. — Мадлен уселась, его бурное приветствие очень польстило ей. — Что ты будешь? — спросил он, вставая с места.

— Э, полпинты пива, пожалуйста, — сказала Мадлен. Она нервно коснулась горла и улыбнулась двум незнакомцам, не зная, что сказать.

— Поли Митчелл, — сказал Тим, возвращаясь к столику с напитками. — Ребята, это Мадлен. Первокурсница. Новичок — уже набила шишку сегодня утром в патологии, — засмеялся он.

Мадлен тоже улыбнулась немного смущенно. Она никак не могла понять, чем таким она отличилась, что ее пригласили на встречу с ними, однако Пол и Митчелл оказались милыми ребятами и искренне проявляли интерес ко всему, что она рассказывала. Некоторое время спустя Мадлен принялась делать то, что всегда делала, когда неожиданно встречала людей, которых она интересовала, — она начала восполнять упущенное. Она становилась увлекательной, интересной, забавной… Она чувствовала, что перевоплощается в роль, как говорила Амбер, мисс Конгениальность. Спасибо, что проявили интерес ко мне, спасибо за потраченное вами время. Это сводило Амбер с ума. Но Мадлен не могла устоять перед этим. Именно этот драматический характер ей так импонировал. Он был создан для нее.

Бекки всматривалась в картину на стене. Полли, невообразимо высокая длинноногая девушка стояла перед своей работой и пыталась оправдать ее. Бекки в восхищении не могла отвести глаз от водоворотов и узоров аляповатых цветов — розовые, светло-вишневые, сиреневые и насыщенные, почти сверкающие фиолетовые — густой, ощутимо качественной и удивительно абстрактной картины и самонадеянной развязности, с которой Полли растолковала задание. Приглашенные критики сгрудились в плотный круг на стульях, чтобы обсудить работу. Бекки казалось, что нервы у нее вот-вот сдадут. Это была ее первая публичная презентация, и она понятия не имела, чего от нее ждать. Каждому студенту давалось двадцать минут, за которые он должен был обрисовать в общих чертах свою идею и соображения по своей картине, и тогда, казалось, приступали к своей работе критики, разбивая студента в пух и прах, попрекая его слабым и никчемным исполнением. Все вокруг были на нервах, неохотно ожидая своей очереди. Щеки Полли все сильнее краснели, когда она говорила, тем не менее она отважно защищала свой проект и очень даже членораздельно говорила. Слушая ее, Бекки чувствовала, как по телу прошлась леденящая дрожь. Она не спала всю ночь, пытаясь закончить свою работу, — она боялась, что картина получилась до смешного слабой.

— Следующий! — вызвала Беверли, их преподаватель. — Саманта. Готова? Бекки? Закрепи свою работу рядом с работой Саманты. Ты следующая.

Бекки двинулась со своего презентационного места. Она смотрела словно в забытьи, как критики раздирают Саманту в отведенные ей двадцать минут. Когда же подошла ее очередь и первый критик, ужасный на вид человек в зеленой рубашке и ярко-желтом галстуке-бабочке, едва взглянув на ее работу, голосом, так и брызжущим сарказмом, спросил, изображено ли вообще что-либо на этой картине, что могло бы отличить ее от кучи других работ. Послышались изумленные вздохи присутствующих в комнате, хотя Бекки не сразу поняла, о чем у нее спросили… Потом она разрыдалась и убежала.

Слушая их кошмарные истории по телефону, Амбер было неловко говорить о том, как хорошо шли дела у нее. Она даже не хотела упоминать Генри, и все-таки Бекки выудила у нее это. Похоже, все встало на свои места. Ей нравилось учиться, жить в общежитии, у нее даже появилась пара друзей… по сравнению с превратностями судьбы обеих подруг ей было не на что жаловаться, совсем не на что. Хотя… были кое-какие неприятности. Мадлен обязательно узнает об этом. Дело в Киеране. На этой неделе она ездила домой на выходные, надеясь застать Макса, чтобы рассказать, каких успехов она достигла, но, естественно, его дома не оказалось. Она оставила гору стирки Кристине и пошла наверх, посмотреть, дома ли Киеран. Они совсем не разговаривали с тех пор, как начался учебный семестр. Он злился на нее за то, что она стояла у семьи на первом месте, особенно после того, как он добился столь потрясающих успехов на университетском поприще, и Амбер хотела компенсировать эту несправедливость. Кристина сказала, что он дома и не выходил из комнаты весь день. Амбер не понравился ее странный взгляд, но она оставила все сомнения и поднялась наверх.

Она была потрясена и взволнована. Киеран выглядел ужасно. Волосы были длинные и сальные, а кожа безжизненная и бесцветная. Глядя на него, можно было подумать, что он не ел неделями. Она села на краешек его кровати в замешательстве. Киеран лениво отмахнулся от ее замечаний по поводу его состояния.

— У меня все прекрасно. Прекрасно.

— Ты выглядишь ужасно. — Амбер оглядела комнату. Помещение походило на свинарник. — Макс… он видел тебя? — спросила она неуверенно.

— О, к черту Макса.

Киеран зевнул, отвернулся и закрыл глаза. Амбер поднялась и подошла к окну. Она раздвинула занавески, не обращая внимания на протест Киерана. Комнату залило светом. В нем Киеран выглядел еще хуже прежнего. Она закусила губу. Она обязана сказать о нем кому-то, но кому? Разговаривать с Максом бессмысленно, кроме того, Киеран скажет, что она все наврала ему. Анджела? Тоже бессмысленно. Она любит его до безумия. Тем не менее она ничего не сможет для него сделать. Амбер посмотрела на своего спящего брата. Она всегда присматривала за ним, защищала от ужаснейших приступов ярости Макса, несмотря на то что была младше него. Это он должен заботиться о ней. Но все вышло наоборот. Киеран не был таким же выносливым, как она, — он был невероятной плаксой, словно маленький ребенок. Когда Амбер падала с велосипеда или дерева, она спокойно поднималась, отряхивала разбитые колени и шла дальше, но Киеран ныл часами, требуя максимального сочувствия от каждого. И из-за этого он не внушал Максу особой любви, Макс хотел, чтобы его дети были выносливыми и энергичными, а не плаксивыми. И когда Анджела пошла по наклонной, Киеран не мог на это спокойно смотреть. Амбер была еще слишком мала и не запомнила ее в том состоянии, когда та еще не была вечно пьяной и вопящей, поэтому для нее Анджела не стала большой потерей.

— Эй, соня, — позвала она, подходя к кровати. Она поморщила нос. Здесь стоял жуткий запах. — Я пришлю сюда Кристину, хорошо?

Но Киеран не ответил. Похоже, он решил отгородиться от всего света. Она тяжело вздохнула. По крайней мере, она могла организовать уборку его комнаты. Здесь было мерзко. А пока он мог спать в ее старой комнате. Кристина приведет все в порядок. Она тихонько закрыла за собой дверь.

— Это, очевидно, наркотики, — сказала ей Мадлен. Амбер молчала. — Ты не заметила каких-нибудь… иголок, пакетиков, ну чего-нибудь вроде этого?

— О, не думаю, что все настолько серьезно, — отрезала она. — Просто немного перебрал. Должно быть, он много курит. Как бы там ни было, я попросила Кристину привести его в порядок. Он стал довольно бодрым к тому времени, как я уехала.

— Что ж, раз ты так говоришь. Просто у нас в школе была парочка наркоманов, знаешь. Поведение Киерана очень похоже на их.

— Нет, нет… не Киеран. Даже если и так, откуда ему взять деньги? Он всегда жаловался, что Макс не дает ему достаточно денег. А героин дико дорогой, разве не так?

Мадлен не ответила. Если в школе Короля Георга ребята могли утолить свое желание, то о Киеране и говорить не стоит. Она слушала рассказы Амбер о ее институте и о Генри с кривой улыбкой. Был почти конец семестра, а Мадлен почти ни с кем не познакомилась. За исключением Тима, конечно. Он был ассистентом лектора, ему полагалось общаться со студентами младших курсов. Заканчивая телефонный разговор, они договорились созвониться сразу же, как только прибудут домой на рождественские каникулы.

28

Его проводили в маленький личный кабинет, спросили, не желает ли он чего-нибудь выпить, и принесли стопку свежих утренних газет почитать, чтобы занять время ожидания. Это займет десять-пятнадцать минут. Мистер Битон просил принести ему свои извинения… он, скорее всего, не придет во время. Макс кивнул, отдал свой плащ и устроился в просторном кожаном кресле. Он осмотрел комнату, когда ассистент вышел. Недурно, заключил он… Двадцатый этаж Юстон-Тауэр, панели из темного дуба, старинная мебель, несколько подобранных со вкусом картин на стене. Он развернул газету. Лорд Сэйнсбери умер в возрасте восьмидесяти семи лет. Он еще раз перечитал заголовок: «Эндрю Б. Сэйнсбери, барон Сэйнсбери, проживавший по переулку Друри, умер в возрасте восьмидесяти семи лет из-за осложнений после сердечного приступа». Макс отложил газету в сторону, ошеломленный известием. Прошло почти сорок лет с того дня, как они впервые встретились с лордом Сэйнсбери, и, возможно, три, а то и четыре года с тех пор, как их дорожки последний раз пересекались. И, может быть косвенно, но именно благодаря ему Макс сейчас ждал встречи с Джеффом Битоном, управляющим директором Британских железных дорог. Он поморщился. Нет, фактически только благодаря ему.

Ему было семнадцать, когда он начал работать шофером у Сэйнсбери. Он солгал о своем возрасте и о том, что у него есть водительские права. Но к тому времени он больше не мог находиться за прилавком мясника. Менеджер в Кентиш-Таун не спускал с него глаз — парень был отличным работником, шустрым, и у домохозяек он тоже имел успех. Сэйнсбери пришлось немало постараться в послевоенные годы. В 1954 году они открыли самый огромный продовольственный магазин во всей Европе, на Левишем-Хай-стрит. Менеджер замолвил словечко за тогдашнего юнца Макса. Фирма пыталась разработать какие-то новшества, идеи, взятые прямо из Соединенных Штатов: супермаркет на Левишем-Хай-стрит стал полностью магазином самообслуживания. Первым «повышением» Макса из-за прилавка мясника, где он драил полы, пока домохозяйки оставляли свои заказы, была работа в разделочной вместе с самим мясником и его командой в подсобной комнате. Товар потом выкладывали в новенькие, недавно сконструированные холодильные камеры. Он ненавидел эту работу. Во время нее даже не с кем было пофлиртовать. Он потерял две недели, постигая искусство резки мяса, прежде чем стал умолять менеджера магазина поручить ему что-нибудь еще.

— Умеешь водить, парень? — спросил шотландец-менеджер у него.

Макс кивнул:

— Конечно, могу.

— И у тебя есть водительские права?

— Да.

— Тогда ты как раз вовремя. Мистер Эндрю ищет шофера на замену. Прежний парень слег с гриппом. Но учти, только на пару недель.

Макс внимательно слушал. Но одновременно снял свой фартук с белыми и голубыми полосками, бросил его в корзину и стал отмывать руки добела. Все выходные он учился водить соседский старенький автомобиль 1933 года выпуска, пока не был уверен, что хотя бы понял принцип вождения. Но когда настало время в понедельник утром показать на заднем дворе магазина, на что он способен, то, как только он взглянул на сияющий черно-бордовый «бентли» Р-серии с его элегантным продолговатым носом и кожаным салоном, он едва не пошел на попятную. К счастью, менеджер сказал, что во время пробега его лицо выражало совершенное спокойствие, ему не хватало лишь формы, белых перчаток и надо было отбросить всякий страх при вождении этой чертовой машины.

Начало было, прямо сказать, не гладкое. Лорд Сэйнсбери был требователен и нетерпелив и постоянно выкрикивал через разделявшее их стекло, куда Максу нужно ехать. Макс с трудом сдерживал себя, чтобы не попросить лорда закрыть свой рот. И вот однажды все резко изменилось.

Однажды утром он, как и обычно, ждал лорда у его кенсингтонского дома. Он должен был завезти его в главный офис на Блекфриарс, затем в офис главного управляющего на Стритхам, прежде чем поехать в Эссекс, для того чтобы посмотреть новые возможные места торговых точек. Был ветреный весенний день. Он стал заводить мотор, как только заметил выходящего лорда, и выпрыгнул из машины, чтобы открыть ему дверь, как полагалось. Когда тот подошел ближе, Макс заметил, что хозяин был в дурном расположении духа. Оказалось, что они едут не в Стамфорд-хаус, а в Дувр, который находился в сотне миль к востоку: нужно было забрать профессора Соломона Блюменталя, инженера по холодильным камерам. Теренс, старший сын лорда Сэйнсбери, благодаря своей бесконечной мудрости пригласил его работать с их новыми разработками. Но профессор, как выяснилось, ни черта не говорил по-английски. Лорд Сэйнсбери раздраженно повысил голос:

— И что мне делать с этим эмигрантом, который не говорит по-английски, одному Богу известно. Где я сейчас достану того, кто говорит по-немецки, в… — он посмотрел на часы, — восемь часов утра в среду? Я тебя спрашиваю!

— Я мог бы взяться, сэр, — ответил тихо Макс.

— Да?

— Немецкий, сэр. Я говорю на нем довольно бегло.

Он впервые обратился к языку после приезда в Англию. В зеркале заднего вида он увидел отражение скептического взгляда своего хозяина.

— И как же вышло, что ты знаешь немецкий? — Лорд Сэйнсбери, несмотря на раздражение, был заинтригован.

— Я еврей, сэр, а наполовину немец.

— Будь я проклят.

Следующие несколько лет он провел в должности личного помощника лорда Сэйнсбери и его водителя по совместительству. Лорд Сэйнсбери больше не терпел рядом с собой никого, кроме Макса. Именно в те годы он сделал основательный задел на будущее: большие связи. Когда он женился на Анджеле Веймаус, едва ли кто мог догадаться, что этот привлекательный жених, чью семью представляли лорд Сэйнсбери и его сыновья, приехал в Англию более двадцати лет назад, не имея ничего за душой, кроме потрепанного плюшевого медведя и пакетика с тремя бриллиантами — эти вещи до сих пор хранились у него.

И теперь лорд Сэйнсбери мертв. Глаза Макса необычно блестели, когда ассистент мистера Битона, просунув голову в дверной проем, пригласил гостя пройти в кабинет.

29

Паола была настолько взволнована, что не могла делать ничего другого, кроме как с благоговейным трепетом наблюдать за пышной роскошью. «Ля Бум» был самым зажигательным ночным клубом Женевы, и, судя по восхищенным взглядам не только мужчин, но даже женщин, было ясно, что именно она является одним из самых желанных гостей этого клуба. Спустя несколько минут она все-таки рассталась с тремя девочками, с которыми они вместе пришли сюда — всю дорогу от Лозанны они ехали едва ли не друг на друге, после того как сбежали из школы. Слева от нее стояли в ряд огромные, угрожающе выглядевшие охранники, а справа — очередь молодых, красивых и отчаянных, имен которых, к сожалению, не было в списке гостей. И работа людей слева заключалась в том, чтобы не пропустить тех, кто стоял справа. Имя Паолы значилось в драгоценном списке благодаря Софии де Кордонье, довольно неброской дочери французской киноактрисы, имевшей связи со всеми нужными людьми и всегда знавшей, в какой список занести свое имя и имена своих друзей.

Паола сняла свою меховую накидку, оправила облегающее платье и, влившись в поток гостей, пошла в клуб. Она пробралась к бару, заказала «Белого русского» и встала, изящно облокотившись на панель из стали и стекла, потягивая напиток и наблюдая, как группа молодых ребят спорит из-за того, кто первым должен подойти к ней. Вот это было действительно ее, подумала она, когда ей представился сначала один молодой человек, потом второй. К тому времени, как она допила коктейль, рядом выстроились еще трое молодых людей, и теперь Паола вполуха слушала гнусавого американца и наблюдала за движениями другого человека, стоявшего рядом с американцем постарше, посимпатичнее, определенно из той же компании, но тем не менее державшегося в стороне.

— Так откуда вы? — спросил американец, не в состоянии отвести от нее глаз. Он был сыном техасского нефтяного магната, как сообщил ей в первые же пять минут знакомства.

— Рим. Париж. Менорка. Как вам нравится. — Паола устала от него. Она взглянула поверх его плеча, но молодой человек, стоявший рядом с ним, исчез. — Кто это был? — спросила она, мечтая о том, чтобы он заткнулся и испарился немедленно.

— Это принц Георг, — объявил гордо американец. — Он мой хороший друг.

— Правда? — Паола наделила это одно единственное слово всей значимостью, которую только могло передать слово. Парень налился краской.

— Да, мы остановились вместе в отеле «Леконт» в городе. Нас целая компания. Вам стоит зайти к нам. Какие у вас планы на завтра?

— Пока никто не знает, — сказала Паола, одарив его легкой улыбкой. В голове уже бешено метались мысли. Принц? Ее мать не сможет сдержать своего восторга. Однако было одно «но» — они должны вернуться в школу до наступления рассвета. Но она обязательно что-нибудь придумает. Принц Георг. Божественно.

Весь оставшийся вечер она провела на танцполе, с азартом отбиваясь от Дэйва, молодого и скучного американца, но, к своему сожалению, ей так и не удалось оказаться в руках своего принца, как она теперь его называла. Клуб был битком набит красивыми мужчинами и женщинами, танцевавшими до дикого изнеможения, они кричали друг на друга и на барменов, касаясь друг друга загоревшими оголенными плечами, и откидывали назад головы, выставляя на всеобщее обозрение идеальные улыбки и роскошные шевелюры. Софии, Мартин и Вероник не составило труда найти ее, но теперь они стояли и наблюдали, разинув рты, как Паола взобралась на одну из стеклянных панелей столов, скинула туфли и вертела бедрами под крики заведенной толпы у ее ног. Рассвет уже начинал пробиваться, когда они вчетвером, еле держась на ногах, втолкнулись в такси, ждавшее их с самого начала вечера, и рванули обратно вдоль Женевского озера к школе, где, слава богу, никто не заметил их отсутствия.

Весть о подвиге Паолы разлетелась по всей школе, а к обеду она стала одной из полноправных школьных знаменитостей, большинство из которых могли только мечтать о дерзком поступке Паолы Росси. Теперь легко было найти единомышленниц, которые могли прикрывать ее вылазки, и тогда в следующее воскресенье она могла спокойно покинуть Бриллиантмонт в совершенно законной компании Дженны Росней, старшеклассницы школы, под предлогом поездки на выходные к ее тете, герцогине д'Аркорт, в их фамильный замок на окраине Женевы. По какому-то счастливому стечению обстоятельств Дженна оказалась дальней родственницей семьи принца Георга. Ее тетя то и дело хвалилась тем, что они часто проводили вместе лето во Франции, когда Дженна и Георг еще были детьми, хотя Дженна совсем не помнит этого. Все выходные они провели в Женеве, в пентхаусе, в изысканном старинном отеле «Леконт», где, как и сказал американец Дэйв, остановились его такая же скучная сестра Катриона, принц Хольхайна и Тюрингии Георг, тихий француз по имени Филипп, две датские модели и еще двое, скорее всего немцы, Понтер и Юрген. Паола и Дженна провели замечательный вечер с вышеописанной компанией, распивая шампанское и персиковый сок, кокетливо заедая их канапе, подносы с которыми пополнялись каждые десять минут. Паола была на седьмом небе.

— Принц? — Как и предполагала Паола, Франческа была приятно удивлена. — Чей принц? — Итальянцы славились изобилием князей, чьи наследники имели еще некоторые привилегированные титулы, кроме основных.

— Я не знаю… он немец… не припомню название его замка. Он такой старомодный, но такой милый, мама… он живет в отеле Женевы, в котором мы обычно останавливаемся, и он пригласил нас, меня и Дженну, поехать с ним на Рождество в Австрию. Тетя Дженны уже отпустила ее. Пожалуйста, скажи, что и я могу поехать… пожалуйста?

— Что ж, я… я подумаю над этим, дорогая, мне нужно поговорить с Максом…

— Обещай мне, что ты уговоришь его, мама. Я просто умру, если не смогу поехать!

— Да-да… конечно, я поговорю с ним. Не драматизируй. Я перезвоню тебе в понедельник, хорошо? — Франческа положила трубку и вздохнула. Паола явно не была у Макса на хорошем счету. Две недели в компании какого-то неизвестного немецкого принца навряд ли соответствуют представлениям ее отца о праздновании Рождества. И к тому же ей всего лишь шестнадцать.

Паола продумала каждый наряд, распланировала каждый день вдоль и поперек с точностью и целеустремленностью военного. К тому времени как наступило Рождество, она была во всеоружии. Она проверила весь свой гардероб, убедившись, что там есть одежда на все случаи жизни. Утром, перед тем как ехать в Венский аэропорт, откуда их заберет личный самолет принца Георга, она стояла в холле, поправляя край замшевой, обрамленной мехом шляпы, убеждаясь, что она выбрала наилучший наряд для путешествия. На ней была приталенная черная замшевая куртка, черный кашемировый свитер с широким горлом, темно-серые шерстяные брюки и модные кожаные сапоги до колен. Ее шляпа так идеально подходила под подобранную ею коричневую замшевую сумку, что ей казалось, что она само совершенство, истинная наследница. Ее грела мысль о том, что Дженна, хоть и весьма презентабельная особа — даже можно сказать, приятной наружности, — не могла и попытаться сравниться с ее чувственной красотой. Она нанесла помаду, пудру и развернулась к Франческе за окончательным одобрительным словом.

— Превосходно! — воскликнула та, глядя с гордостью на свою девочку, которая выглядела так нарядно и в то же время так утонченно. Она еще раз обняла ее, прежде чем водитель стал переносить в машину чемоданы, две коробки со шляпами и две косметички — все от Луи Вийтона, — в которые она уложила вещи на предстоящие две недели.

Спустя десять минут, устроившись на заднем сиденье серебристого «ягуара», Паола перебирала в уме содержимое своих чемоданов. Одежда для катания на лыжах — четыре различные куртки, шесть пар лыжных брюк, две пары обуви; разнообразные кашемировые свитера и подходящие к ним шарфы; восемь длинных вечерних шелковых и атласных платьев, трикотажные вещи; четыре пары джинсов из темной хлопчатобумажной ткани, сшитые по последнему слову моды; несколько свежих белых рубашек и красиво отделанных поясов; драгоценности, шапки, сапоги и туфли… шелковые и хлопковые пижамы и ее мягкий халат… Косметики, похоже, больше, чем она могла на самом деле использовать за двенадцать дней, и месячный запас тонального крема. Все это было завернуто в листы специальной бумаги и разложено среди ароматных лепестков. Конечно, это было слишком для двухнедельного отдыха, но… она будет находиться в обществе королевской знати — и двух моделей — и она должна будет выглядеть соответствующе.

С Дженной они встретились в аэропорту.

— Черт побери, — воскликнула Дженна, когда увидела багаж Паолы. — Мы едем всего лишь на две недели!

— Я помню, — заявила ей в ответ Паола, — но я не знала, что именно мне взять. Поэтому я взяла все.

Блестящий черный «ренджровер» уже ждал их в маленьком аэропорту в Инсбруке. Через мгновение они уже неслись по дороге среди поразительно красивых альпийских ландшафтов к Арльбергу, где простирались фамильные владения принца Георга, Хохюли. Они читали указатели на Унтергюргль, Обергюргль и Хохгюргль и смеялись над замысловатым австрийским диалектом. Спустя час они въехали в ворота замка, который им обеим показался сказочным со своими башенками, развевающимися на ветру флажками и обитыми железом дверьми. На мгновение Паола потеряла дар речи. Трое лакеев вышли к ним на встречу и мгновенно унесли их багаж. Полная женщина, широко улыбаясь, поприветствовала их от имени его королевского величества и, миновав стены замка, привела их во внутренний двор. Место, окруженное соснами со снежными верхушками, с развевающимися флагами на одной из четырех башен, казалось волшебным.

Паоле и Дженне отвели смежные комнаты в восточном крыле рядом с комнатами двух датских леди, Катрионы и молодого американца, как сказала им женщина, пока они поднимались туда. Она вела их по многочисленным коридорам, увешанным портретами, пока наконец не остановилась перед скоплением дверей. Открыла одну из них, и перед гостями возникли две спальные комнаты, разделенные гостиной и ванной, по размеру ничем не уступающей современной римской квартире. Каждая комната была отделана щедро и со вкусом, включая кровать под балдахином, темные стены, начищенные до блеска шкафы и маленький письменный столик перед окном, из которого открывался самый великолепный вид на Альпы. Паола уселась на широкую кровать с балдахином и стала наблюдать, как вошедшие вслед за ней служанки начали разбирать ее чемоданы, предварительно спросив у нее разрешения. Она безмолвно кивнула, подавив усмешку, когда они с Дженной переглянулись. Служанки почтительно раскрыли чемоданы и стали аккуратно вынимать нижнее белье и другие вещи и бережно развешивать их на отделанные шелком плечики, ровно складывая бумагу, в которую были завернуты вещи, до их отъезда, чтобы снова ее использовать. Когда с вещами было покончено, служанки оповестили двух леди о том, что ужин будет накрыт в восемь часов в столовой в конце южного крыла. Принц и его товарищи отправились кататься на лыжах сегодня утром в Леч и скоро вернутся.

— О, бог ты мой, это просто великолепно! — воскликнула Паола и швырнула свою кашемировую кепку через комнату, лежа на подушке, когда служанки покинули комнату и Дженна ушла к себе. Паола осмотрелась. Замок, несмотря на его громадные размеры, казался удобным и теплым. Ее комната была большой, но не слишком — резные кремовые потолки и сочетающиеся с ними красные стены делали комнату уютной и богатой, но не холодной. Мебель была необычайно элегантной — гардеробы из темного красного дерева с медными ручками, широкая кровать с балдахином, ирландскими льняными простынями и удивительно мягкими пейслийскими шелковыми одеялами; бургундские накидки в тон красным стенам. Повсюду висели портреты членов королевской семьи — как она решила — в рамках едва ли не из черного дерева. На одном из подоконников было устроено уютное сиденье из нескольких подушек. Она встала, подошла к окну и выглянула наружу. Все вокруг было белое. На дальней стороне долины возвышались скалистые горы, их заснеженные вершины живописно вырисовывались на зимнем голубом небе. Она поежилась от удовольствия. Было шесть часов. Она пересекла комнату и открыла дверь в комнату Дженны. До ужина еще два часа. Как раз столько, сколько им было нужно, чтобы решить, что надеть. Время приступать к делу.

Паола была в восторге. Не только от принца Георга, но и ото всей великолепной декадентской компании. Они все ей нравились — модели Кина и Холли, Дженна… Филипп, Гюнтер и Юрген… даже Дэйв и его сестра Катриона были не так уж и плохи. Но больше всех ее внимание привлекал принц Георг. Он был тихим, довольно воспитанным молодым человеком — она выяснила, что ему было двадцать шесть лет, что значило, что он был на десять лет ее старше. На этот раз не было смысла лгать о возрасте — так как все уже были наслышаны о ее деяниях в конце лета, было ясно, что ей недавно исполнилось шестнадцать. И более того, как она заметила, столетие назад в ее возрасте она бы уже была замужем и к шестнадцати годам могла родить двоих детей, «так что довольно меня дразнить!» Все только улыбнулись в ответ. В общем, Паола оказалась самой молодой среди них, но… как сказали между собой молодые люди, она та еще штучка. Хотя бы ее длинные ноги…

Следующие дни она провела на белоснежных склонах гор, слушая, как бушует холодный ветер, преодолевая горные склоны с приятным волнением, а перед ней мчалась темная и стройная фигура принца Георга. Сейчас через минуту она нагонит его и заглянет в его пораженные ее красотой и умением кататься глаза. Дженна и Катриона ни за что не сравняются с ней — они так вскрикнули, когда Паола и принц Георг промчались мимо них в первый день. А модели Холли и Кина были настолько напуганы, что даже не стали рисковать становиться на лыжи. Может быть, им и не хватало смелости для того, чтобы преодолеть пару склонов, но зато они все-таки решились хотя бы попытаться. Паола же, которая видала добрую половину наркотиков, произращенных в Риме и которая имела обыкновение проводить лето на Менорке, была поражена до глубины души тем, что «колеса», гашиш, кокаин, план… они привезли с собой. Каждый вечер после полудюжины выпитых бутылок хорошего вина начиналось настоящее веселье. Холли — это было ее ненастоящее имя, решила Паола — невероятно худая, дерзкая блондинка из какого-то маленького городка неподалеку от Копенгагена, выкладывала вечерний ассортимент. После короткого обсуждения о наиболее приемлемом способе приема внутрь и о том, кто будет первым, наступала пятнадцатиминутная тишина, во время которой каждый выбирал то, что ему хотелось, и тогда вечеринка разгоралась. В первый вечер Паола была не у дел. Конечно, она попробовала что-то, выпила львиную долю алкоголя и даже проглотила какую-то пилюлю, что дали ей в школе, — но ничего не помогало; она лишь была не в себе некоторое время, когда проснулась на следующее утро, почувствовала то еще похмелье… более того, она выкурила еще и приличную долю сигарет и сомнительных крученых самоделок. Посмотрев вокруг себя на компанию, расположившуюся на восточных ковриках в одном из многочисленных залов на первом этаже, она поняла, что находится среди совершенно чужих людей. Поднимаясь выше, — намного выше — она должна была это сделать. Паола протянула руку за маленькой белой таблеткой, которую ей кто-то предложил, сделала глоток шампанского и проглотила ее.

Через полчаса она уже смеялась громче, чем когда-либо. Любое слово смешило ее. Она заливалась смехом, откидывая назад голову, рассыпая вправо и влево свои густые волосы… она каким-то образом съехала со своего места на пол и растянулась там, устроив одну руку на бедре Холли, которая внимательно слушала одну из «увлекательных» историй Дэйва… что-то о медведе, собаке и модели… но было так смешно, что она просто не могла унять смех. Она не совсем ясно понимала, почему Дженна неодобрительно посматривала на нее, но, с другой стороны, это было так забавно… она снова принялась хохотать.

Дни летели. Больше всего ей нравилось, когда они с Дженной сидели по вечерам у зеркала и готовились к ужину; они пробовали разные наряды, накручивали волосы, закалывали их шпильками или распускали, оставляя их ниспадать по спине — они были не такие, как худые блондинки Холли и Кина, а те в свою очередь были такие забавные. Дэйв повернулся к принцу Георгу и Филиппу, словно ожидая слова одобрения от них. Они охотно кивнули.

В предпоследний вечер Паола надела свое длинное черное шелковое платье с широкими рукавами и открытой спиной. Волосы были собраны в легкий широкий пучок на макушке и заколоты черной бархатной розой. Она позаимствовала у Дженны ее замшевые туфли на высоком каблуке и чулки.

— Браво! — воскликнул Дэйв, хлопая в ладоши с другого конца стола, когда вошли Дженна и Паола. В зубах он держал сигарету и продолжал одаривать их комплиментами. Принц Георг протянул ей бокал шампанского и случайно коснулся Паолы, она тут же почувствовала, словно заряд электричества прошел сквозь нее.

— Где Холли и Кина? — спросила Дженна, осматриваясь по сторонам. Ни они, ни Катриона еще не спускались.

— О, они решили пропустить ужин, — быстро ответил принц Георг. — Они так устали.

За столом царила странная атмосфера — Дэйв был уже довольно пьян; Гюнтер и Юрген были неестественно напряжены. Только принц Георг и Филипп оставались прежними: отстраненные и немного грубые, как и всегда. Принц Георг хлопнул в ладоши. Дверь распахнулась, и слуги стали накрывать на стол — тончайшие кусочки телятины, приготовленной в винном соусе; крохотный картофель в масле; свежий горошек и бобы… Еда, как обычно, была превосходной. Ни Паола, ни Дженна не ели много. Они манерно ели то немного телятины, то ложечку гороха, то картофеля. Принц Георг то и дело наполнял их бокалы, широко улыбаясь.

Час спустя Паола поняла, что опьянела сильнее, чем думала. Она с трудом концентрировала внимание на том, что говорил Дэйв, который сидел слева от нее. Филипп, сидевший справа от Дженны, придвинулся к ней ближе и что-то шептал ей. Вдруг свет в комнате померк, потом опять зажегся. Она взволнованно осмотрелась, но, похоже, никто этого не заметил. Паола почувствовала, как рука Дэйва касается ее бедер, скользя вверх по ноге, но она не могла четко понять… Она хотела остановить его, отбросить его руку, но не могла ни открыть глаза, ни пошевелить рукой. Где-то далеко она слышала чей-то крик. Послышался звук отодвигаемых стульев, резкий звук… потом закрылась дверь. Кто-то засмеялся. Паола все еще чувствовала чьи-то руки вокруг себя… Теперь голос принца Георга, он шептал ей на ухо что-то нежное. Она расслабилась. Должно быть это его рука, подумала она, когда свет снова потускнел, — это его рука гладит мои руки, шею, снимает платье. Казалось, воздух ласкает ее кожу… Где же остальные? — подумала она, когда стала впадать в легкий причудливый сон. Они все еще в столовой? Что они все делают? Где Дженна и Филипп, и Дэйв… и Гюн… Гюнт…? Руки по всему телу, слишком много рук… последняя сознательная мысль была о том, что кто-то, закрыв ей ладонью рот, грубо снимал с нее платье. Потом она ничего не помнила. Пустота.

Паола медленно встала, все плыло, она открыла глаза, пытаясь сфокусировать внимание, потом снова упала. Она лежала на кровати, укрытая пуховым одеялом, голова — на перьевой подушке. Попыталась сесть. Но голова казалась тяжелой и непослушной… Ее тошнило. Она легла на подушки, открывая и закрывая глаза, периодически погружаясь в сон. Прошло несколько минут. Дурман в голове, похоже, рассеялся. Она была в состоянии открыть глаза и осмотреться. Занавески раздвинуты; кто-то принес свежие цветы в комнату; одежда аккуратно сложена у окна. Паола посмотрела на себя. На ней была шелковая ночная рубашка — не ее. Она нахмурилась. Должно быть, она выпила за ужином… слишком много вина? Нет, она не помнила, чтобы она пила настолько много. Медленно спустила она ноги на пол, нетвердыми шагами дошла до туалетного столика и с усилием села. Посмотрела на свое отражение. Выглядела она совершенно обычно… Макияж был немного смазан, под глазами красовались синие круги, но в целом с ней все в порядке. Что же это за мерзкое недоброе предчувствие? Она вдруг содрогнулась. Что-то было не так… Паола не могла понять, что именно, но определенно что-то случилось. Она нахмурилась, пытаясь припомнить. Что-то с ней произошло? Чья ночная рубашка была на ней и почему она не помнит, как легла в постель? Она сняла рубашку через голову. И тут она увидела это. Прямо над левой грудью ясно виден на бледно-молочной коже след укуса. Четкие отпечатки зубов.

Кто-то укусил ее… и сильно. Паола потрясенно смотрела на себя, боясь даже прикоснуться к месту укуса. Она вздрогнула. Она понятия не имела, кто это мог быть и когда это могло случиться. Навряд ли это случилось за ужином… конечно, нет, это смешно. Так как же это появилось? Она смирно сидела в сером свете, а в уме бешено метались мысли, она пыталась вспомнить хотя бы что-нибудь. Но напрасно. Все было в ужасном тумане.

Часть третья

30

Нью-Йорк, США 1986

Трое мужчин пожали друг дугу руки. По оконному стеклу неустанно бил дождь. С восемьдесят восьмого этажа казалось, что туман и облака густо заволокли улицы там, внизу. Макс взял свой плащ и портфель и едва улыбнулся двум мужчинам, прежде чем пойти к лифту. Ему нужно еще сделать несколько звонков. Переговоры по поводу этой последней сделки почти подошли к завершающей стадии, и, как и всегда, Макс снова оказался той самой фигурой, которая стала решающей в воссоединении двух сторон. Неожиданный вышел альянс: Уолтер Спраг, агент по продаже недвижимости из Бруклина, и Морган Ковик, специальный уполномоченный городского планирования. Спраг работал над приобретением полузаброшенного здания на пересечении Пятьдесят пятой и Пятой авеню в центре Манхэттена вот уже два года. Это была не простая покупка с многочисленными препятствиями, поджидавшими на каждом шагу, — получить разрешение на планирование оказалось не так-то и просто: земля, на которой стояло здание, не подлежала продаже; срок аренды земли истечет только через тридцать лет, — и это еще далеко не все проблемы. Но Спраг, что бы там ни выяснилось, был не тем человеком, который легко сдавался, и он упрямо пробивал себе дорогу к цели, пока не провел последние переговоры между владельцами здания и владельцами земли — итак, сделка была назначена. Казалось, все могло рухнуть в любую минуту. Спраг вложил почти все свои средства в финансирование проекта: если ему удастся, то он сделает все, чтобы это был самый первоклассный небоскреб в мире. Все было устроено, и обстановка всеобщего желания покончить с этим начинала становиться гнетущей. Спраг был отчаянным человеком до встречи с Максом Сэллом. Все крутилось вокруг продажи земли — и владелец, престарелый нью-йоркский миллионер по имени Фрэнк Керредайн, похоже, не собирался торопиться.

Макс ответил на телефонный звонок в своем кабинете на Менорке, наблюдая за волнующейся поверхностью моря. Он сказал Спрагу, что подумает над тем, что можно сделать, и перезвонит ему через несколько дней. Он положил трубку и нахмурился. Фрэнк Керредайн. Что-то шевельнулось в его голове при мысли об этом имени. Макс знал это имя — он даже представлял себе, как выглядит этот человек, но это еще не все… он снова обратил свой взор к морю, погрузившись глубоко в мысли. Через пятнадцать минут он пришел к решению, поднял трубку и стал набирать номер.

Швейцар в апартаментах Макса в Манхэттене широко улыбался, когда он выходил из машины.

— Добрый день, мистер Сэлл, — сказал он, придерживая зонт у него над головой.

Макс приветливо кивнул ему.

— О, а это совсем недавно пришло на ваш адрес, сэр, — продолжил швейцар, вынимая белый конверт.

Макс взял его и вошел в вестибюль. Он открыл конверт, направляясь к лифту. Два билета в первый ряд на игру Нью-Йорк Джет на Мэдисон-сквэр сегодня вечером. Незамысловатые слова признательности в подписи: «С благодарностью, Уолтер». Макс улыбнулся. Билеты были совсем неплохой задумкой в качестве жеста благодарности. Конечно, Спраг не мог знать, что он ненавидит баскетбол. Тогда ему в голову пришла одна мысль — Амбер и ее друг Генри как раз гостили у него несколько дней… может быть, они захотят пойти? Он сунул билеты во внутренний карман пиджака и открыл входную дверь.

В огромной квартире было пусто. Амбер и ее до смешного высокий и самоуверенный друг Генри приехали через несколько дней после того, как оба окончили университет с ученой степенью. Несмотря на то что он противился этому, Макс гордился дочерью — она была единственной из его троих детей, кто поддерживал марку. Хотя он не был подвержен постоянному самоанализу, его иногда мучил вопрос, было ли его предвзятое отношение к высшему образованию результатом того, что сам Макс его не получил. Он вошел в гостиную, развязывая галстук, и налил себе выпить. Устроившись в одном из кожаных кресел, включил стерео. Для него было необычно проводить вечер дома вот так — он собирался прийти домой, прильнуть к телефону и провести весь вечер, улаживая дела, но сделка, которую он только что провернул, ввела его в какое-то печальное настроение. Он поудобнее уселся в кресле и полностью отдался нахлынувшим на него волнам «Пиано квинтета» Шуберта. Он был доволен утренней встречей. Амбер спросила его не так уж давно, в чем секрет его успеха… он растерянно улыбнулся и пожал плечами. Связи, друзья, знакомства… он промямлил ей в ответ что-то вроде этих слов. Еще глоток виски. Но ведь так оно и было. Берясь за сделку, он просто задавал ей нужное направление. Ввиду этого он и заходил порой в безвыходное положение. Уолтер Спраг, самоучка из Огайо, пытался решить вопрос с Фрэнком Керредайном, тайным нью-йоркским миллионером. Керредайну не нужны были деньги, и его не интересовала продажа земли, и тем более ему даром не нужен был маленький агрессивный путч из Толедо, угрозы Огайо судебными процессами и тому подобными вещами. Но у Макса в памяти возникли некоторые вещи. Фрэнк Керредайн — не было его настоящим именем. Макс знал его еще и под именем Фоси Карради. Иракский еврей из Багдада, который приехал в Лондон в пятидесятых годах без единого пенни в кармане, пытаясь попасть в Нью-Йорк. В те далекие времена Карради был шустрым малым, который занимался всякого рода обменом — старейшим ремеслом из рода торговли. В годы, следовавшие сразу же после войны, многим странам недоставало своей собственной валюты, а некоторые сталкивались с политически мотивированными эмбарго. В любом из этих случаев обмен был единственным способом провезти импортные товары на территорию страны. Древесину можно было обменять на партию сардин, а их, в свою очередь, — на металл.

Карради был прирожденным дельцом по бартеру, но ему не хватало связей для полной уверенности, что его круг продаж не разорвется. Он познакомился с Максом Сэллом совершенно случайно при помощи общих друзей в 1956 году. Макс помог свести нужных людей, которые сделали Карради первые большие деньги — деньги, которые он сам получал только в Бруклине. Партия фисташковых орешков из Ирака была успешно обменяна на партию яичного порошка, привезенного из Шанхая вместе с несколькими сотнями рулонов сырого шелка. Макс помог устроить яичный порошок на пекарню в Мидлэндс, а шелк в Дебенхамс. Карради не много заработал на условиях, предложенных Максом, тем не менее он избавился от лишних неприятностей. Он был благодарен. А Макс никогда не забывал то, что узнал тридцать лет тому назад. Именно в этом, хотел он сказать дочери, и есть секрет его успеха.

31

Прогуливаясь по Пятой авеню с угрюмым Генри, Амбер погрузилась в молчание, ей было неспокойно от мысли, правильно ли она поступила. Они пробыли в Нью-Йорке целых четыре дня — достаточно, чтобы Амбер решила, что хочет остаться здесь, и остаться без него. Она пыталась поговорить с ним за завтраком этим утром… но было уже ясно, что Генри не одобрит ее планов.

— Что? — бессвязно проговорил он, уставившись на нее удивленными глазами. — Здесь? Остаться в Нью-Йорке?

— Да. А почему бы и нет? — ответила Амбер, хотя у самой сердце едва не остановилось.

— Но… ты никогда… почему мне об этом не говорила? Я хотел сказать, что мне тогда делать? Почему бы тебе не устроиться на работу в Лондоне? Ты никогда не изъявляла желания остаться… — Его голос так мерзко затихал. Несколько посетителей маленького кафе покосились на них.

— Эта мысль пришла мне в голову совсем недавно, — сказала она, и ее голос даже ей самой показался неубедительным. Генри отвел глаза в сторону. — В любом случае, ведь это ненадолго. На лето, возможно.

— О, правда? И кто же собирается организовывать это? Папочка?

— Все совсем не так, — бросила она ему в ответ. Она чувствовала, как начинают краснеть ее щеки. Генри знал, как потрепать нервы. Уходя из дома, Амбер и не подозревала, насколько огромна была тень Макса и как сильно она попадала под нее. Первый месяц в университете она провела, пытаясь убедить всех, что она не та высокомерная наследница, за которую ее все принимали. Но у нее ничего не вышло. Неважно, что она упорно старалась добиться этого, влияние Макса с его миллионами не оставляло ее ни на минуту. Никто не верил — и в дальнейшем не поверил, — что она была совершенно обычной студенткой, как и все остальные, зарабатывала себе на жизнь, снимала квартиру, связываясь то с одним, то с другим… Но то, что ее сестра не вынимала свой нос из журнала «Хеллоу» и вечно висела на руке то у одного, то у другого неприлично богатого молодого человека, что отец купил ей квартиру в доме со швейцарами на втором году обучения и что она встречалась с Генри Флетчером, за минутку общения с которым большинство девчонок зуб бы отдали… — словом, все это лишь приукрашивало образ, далекий от правды. Ей хотелось прокричать им: «Я не зазнайка, и родилась я не с серебряной ложкой во рту, и я так же уязвима и одинока порой, как и все вы!» — однако гордость не позволяла ей сделать этого. Знаменитая сдержанность Сэллов. Макс ненавидел слабость, и Амбер, естественно, всегда была сильной.

После тех первых, довольно болезненных месяцев она научилась игнорировать разного рода остроты, когда Макс и Паола появились в СМИ в безупречном виде, и когда те, кто стали верными друзьями по курсу, вне университетского бара в конце года обсуждали план летнего путешествия, поехать в которое ее, конечно, не пригласят. Сначала это огорчало ее — она бы с удовольствием отправилась в туристическую поездку по Таиланду или Южной Америке или в любое другое место, выбранное Софи Эллертон и Мэнди Босворс. Но у нее был Генри. Несколько раз за то время, пока она училась в университете, Амбер задавалась вопросом, что было бы, если бы у нее не было Генри… все было бы иначе? Наверное, ей пришлось бы туго? Мадлен часто говорила ей, насколько важна ее внешность — то, как она держит подбородок, немного выше, чем все остальные; едва заметно сдвинутые брови, и этот леденящий, пронизывающе голубой цвет глаз, — но Амбер всегда отмахивалась от ее слов. Мадлен говорила, что ей пришлось долго собираться с духом, чтобы заговорить с ней об этом, и все же сначала она подошла с этим вопросом к Бекки. «Остыньте, Сэлл», — было ее любимым выражением. Но Амбер просто не замечала этого.

— Итак, скажи мне… как на этот раз твой папочка собрался облегчить тебе жизнь? — снова спросил Генри, вернув ее из воспоминаний к реальности.

— Макс тут ни при чем! — Амбер вдруг прослезилась. — Я в состоянии сама найти работу, и ты знаешь об этом. Я подам заявку на прохождение практики в клинике. Это продлится всего лишь одно лето, и потом снова вернусь в Лондон, и мы сможем… продолжить наши отношения.

— Да, точно. Конечно. Продолжить. И что, черт побери, я буду делать в это время? — Тон Генри был такой удрученный. Он отвернулся от нее. Амбер вздохнула.

Сложно было угодить всем. Она хотела показать Максу, что три последних невероятно сложных года, проведенных в университете, не прошли даром. Конечно, у нее была всего лишь первая степень, но, как заметил Макс, этого и следовало ожидать. Он не сказал открыто, но смысл был ясен и был он таков: наследие умов Сэллов причиной всему, а не заслуги Амбер. Он даже ни разу не поинтересовался ее жизнью в университете, нравится ли ей там или нет и тем, что она планирует делать дальше. Каким-то образом ее достижения были приписаны ему. После того разговора она выскочила из-за обеденного стола вся в слезах.

— Послушай, это всего лишь на лето. — Она попыталась умиротворенно улыбнуться Генри. Но ей это не удалось.

Пару дней спустя они с Генри лежали на полу в гостиной и смотрели телевизор, когда совершенно неожиданно домой пришел Макс. Он присоединился к ним, более того, он обоим налил по стакану бренди, а сам уселся на диван напротив. Он сообщил им, развязывая галстук, что его должны показать по телевизору. Какое-то интервью с журналистами — он сам не знал, почему его все еще волнуют подобные вещи. Амбер поймала восхищенный взгляд Генри. Она знала, что, несмотря на саркастические комментарии, Генри хорошо относился к Максу — Макс был ему вместо отца, которого ему так не хватало. Когда все трое обратили свое внимание к телевизору, Амбер увидела гордость и вожделение в лице Генри. Это должно было бы порадовать ее. Но не порадовало. Как ни странно, но именно Генри восхвалял внешность Макса, расхваливал его галстук, рубашку, то, как он вел себя с журналисткой — хорошенькой девушкой с честным выражением лица. Амбер молча лежала рядом. После той лести, что наговорил здесь Генри, любые ее слова покажутся подлой ложью или, еще хуже, прозвучат глупо. Макс ничего не говорил, просто медленно потягивал свое бренди, сосредоточив внимание на экране. Когда интервью закончилось, получасовой плотный диалог вызвал у Амбер ощущение смущения и неудобства, не из-за Макса, конечно, а из-за бедной девушки — она ждала почти со страхом, что отец скажет, когда отведет глаза от телевизора. Он сам был хозяином интервью, оставляя в стороне вопросы, на которые не хотел отвечать, путая тем самым журналистку, терявшую то и дело нить разговора.

— Девчонка дерьмо, — провозгласил Генри, оперевшись на локоть и глядя на Макса. Амбер кивнула. Но Макс на этот раз удивил ее.

— Нет… Она мне понравилась, — сказал Макс мягко. Амбер и Генри уставились на него. — Она была неплоха. Знала свое дело. Даже очень неплохо. — Генри хотел согласиться с Максом, конечно же, и таким испепеляющим взглядом посмотрел на нее… что она едва не расплакалась. — Нечасто можно встретить такую женщину, — добавил Макс, поднимаясь с дивана.

— Что? — Генри не мог подавить в голосе охватившее его разочарование. Он, естественно, весь вечер обдумывал слова Макса.

— Внешность и мозги. Всегда либо то, либо другое. — С такими словами Макс покинул комнату.

— Он… такой… резкий сегодня, — прошептал Генри, притягивая Амбер ближе к себе. Она ничего не ответила. Она не могла признаться ему в том, что вдруг поняла, каков был смысл слов Макса. Свобода. Ничего особенного — просто случайная фраза… но все сразу стало так очевидно. В этот момент она точно знала, что хотела сделать, кем хотела стать сию же секунду. Диана Мортон, или как там ее звали, вдруг пояснила ей, как это сделать. Она могла легко со всем этим справиться — следить за своей внешностью, фигурой, одеждой, как всякая нормальная девушка на планете Земля, особенно как Паола с картины — и пользоваться своими знаниями, не боясь, что такие мужчины, как Макс и Генри, отвернутся от нее. Этим стоило восхищаться: ум и красота… Макс так сказал. Он восхищался этим. Диана Мортон понравилась ему. Амбер тоже хотелось понравиться отцу.

— Пообещай мне, что это продолжится не дольше лета, — нарушил ход ее мыслей голос Генри. Она резко кивнула, расслабившись, когда он задвигался по комнате. Она не могла придумать еще один более убедительный аргумент в пользу того, чтобы она осталась.

— Обещаю.

— И ты будешь звонить мне каждый день?

Она снова кивнула головой:

— Каждый день.

И это привело ее в ужас.

32

В то время как все праздновали получение своих ученых степеней, третьекурсники в Эдинбурге только начинали проходить практику. В момент спора Генри и Амбер в кафе Манхэттена у Мадлен как раз подходила к концу восемнадцатичасовая смена.

— Вот, — и мистер Сампль, педиатр-консультант, взял из трясущихся рук Мадлен нить. — Позвольте мне. Смотрите внимательно, — сказал он таким голосом, который ясно давал понять его нетерпение и усталость от некомпетентных студентов, которых то и дело посылали к нему на практику. Он взял крохотную ручку ребенка, нащупал мягкое место чуть ниже локтя и, не успела Мадлен глазом моргнуть, ввел тонкую иглу, наложил шов и уже успокаивал визжащего дитя. Доктор снова обратился к ней: — Вот как это делается, мисс Сабо, быстро, молча и без эмоций. Сбережете свои нервы и нервы ребенка, не сомневайтесь.

Его голос раскатился по всему отделению. Несколько медсестер обернулись, подавив смех. Мадлен смотрела на него, раскрасневшись, ведь она пятнадцать минут пыталась убедить себя ввести иглу в руку ребенка, но безуспешно. Правда была в том, что она так устала, что не могла здраво осознавать, что она делает. Она вот уже двадцать четыре часа дежурила в отделении скорой помощи почти без перерыва, не считая получасовой дремы в кабинете младшего врача в три утра. А сейчас уже пять часов дня, и она просто-напросто не могла бороться с закрывающимися глазами. Мистер Сампль посмотрел на нее.

— Поспите немного, мисс Сабо. Пятнадцать минут творят чудеса. Позовите меня, если что-то снова будет не в порядке.

Он коротко кивнул ей и исчез. Мадлен держала ребенка на руках и застенчиво улыбалась медсестрам.

— Вот так, я возьму его, — сказала одна из сестер, протянув руки к ребенку. — А ты иди… там в служебном помещении в конце коридора есть раскладная кровать. Иди. Я разбужу тебя через тридцать минут.

Мадлен одарила ее преисполненным благодарности взглядом. Все тело ныло и ломало, а движения были словно скованы свинцом. Желание поспать было непреодолимым… она медленно поплелась по коридору, сознание отключилось уже до того, как она открыла дверь в комнату.

Мгновение — и она резко проснулась. Перед ней стояла медсестра. Мадлен с усилием встала на ноги.

— Еще одного пациента привезли, — сказала сестра извиняющимся тоном. — Я дала тебе поспать столько, сколько могла. Гастроэнтерит — ему девять лет. Я послала за младшим врачом-стажером.

— Сколько… сколько я проспала? — спросила Мадлен, натягивая халат.

— Около часа, — ответила сестра, следуя за ней, когда они выходили из помещения. — У малыша все в норме. Матрон на дежурстве сейчас, иначе я дала бы тебе поспать еще немного.

— Час? — уставилась на нее Мадлен.

— Пролетел словно секунды, не так ли? — согласилась с ее удивлением медсестра, улыбаясь сочувствующе. — Ты привыкнешь, не переживай.

Мадлен ничего не ответила, когда они вышли в коридор. Привыкнуть? Она сомневалась в этом.

Шесть часов спустя, мертвецки устав и еле держась на ногах, она кое-как взвалила на себя свою сумку и поплелась к лифтам. У нее было двенадцать свободных часов. Она совершенно точно знала, как проведет их. Во сне. Она жадно нажала кнопку первого этажа.

— До свидания, Мадлен, — выкрикнула одна из сестер, когда лифт наконец пришел. — Прямо в кровать. Выспись!

Мадлен изобразила слабую улыбку. У нее даже не было сил поднять руку. Она вошла в лифт и, пока тот опускался на первый этаж, едва не заснула крепким сном.

33

Бекки вот уже третий раз за утро просматривала сегодняшние газеты. Она сидела на полу гостиной в доме своих родителей, совсем упав духом.

— Чаю, дорогая? — крикнула ей мама из столовой. — Может быть, ты хочешь есть?

Бекки покачала головой:

— Нет, все хорошо, спасибо. Просто смотрю, что есть в газетах.

— Ты обязательно вскоре что-то найдешь, милая. — В дверь вошла Сьюзан Олдридж. — А это не терпит спешки, ты же знаешь.

— Я знаю, мама. Но я не собираюсь провести следующие шесть месяцев в своей старой комнате так, словно ничего не изменилось, — резко ответила Бекки.

Она была дома вот уже целый месяц, и ее все устраивало, хотя после трех лет вдалеке было немного сложно привести все в порядок.

— Конечно нет, дорогая, — тут же механически ответила ее мать. — Я только хотела сказать… что ты можешь оставаться здесь столько, сколько пожелаешь. Мы все очень рады видеть тебя снова дома.

Бекки ничего не ответила.

— Что бы ты хотела на ужин? — продолжила ее мама, не обращая внимания на молчание Бекки.

— Я не знаю… не могу думать об ужине сейчас. Только одиннадцать часов утра!

— Хорошо, тогда я пошла за покупками, если тебе что-то надо…

— Мама! Пожалуйста! Я пытаюсь найти работу. Мне совершенно все равно, что у нас будет на ужин, — процедила дочь сквозь сжатые зубы.

— Хорошо-хорошо. Что ж, тогда я ушла, дорогая. Увидимся позже.

Бекки кивнула, снова вернувшись к своим газетам. Ну и ну. Целый час или, может быть, даже два она побудет в одиночестве. Блаженство. Она взялась за ручку.

Через полчаса она признала свое поражение. Отбросила газету в сторону и встала. Просто-напросто в газете еще не опубликовали все объявления по приему на работу последних выпускников со степенью в искусстве — с третьей степенью, если быть точным. Писать бесполезно. После трех лет, проведенных в одном из местных начальных колледжей искусства, она поняла, что талантом не обладает и умна не настолько, чтобы появиться перед всеми. Бекки однажды подслушала, как кто-то без капли жалости сказал, что она была компетентным иллюстративным художником, одной из тех, кого приводило в восторг изготовление поздравительных открыток. Тогда ей казалось, она никогда не сможет преодолеть это потрясение, но потом ей стало все равно. Если пошло на то, что все искусство помешалось на потрясении людей отталкивающими изображениями мертвых тел и искалеченных останков птиц — что и сотворил третьекурсник, выиграв впоследствии желанный приз Гордона Маннинга в прошлом году, — что ж, удачи им. Быть художником, как Бекки вскоре поняла, не значит просто уметь рисовать, как она предполагала. Это значило уметь думать — иначе нечего делать с талантом или техникой. Если она хочет научиться думать, объясняла она однажды раздраженно Амбер, ей придется поступить на философское отделение. Она хотела рисовать, она хотела быть художником… но, похоже, больше никто не разделял ее мнения. Да кому это было нужно? Она в замешательстве приостановила ход своих мыслей. Кого она обманывает? Ей всегда было важно, что думают другие.

Бекки посмотрела на часы. Был почти вечер. Она устала. Рядом даже не было Амбер, которая отвлекла бы ее. Она вообще редко видела Амбер в течение последнего года — та постоянно куда-то уезжала с Генри, занимаясь чем-то интересным и веселым. Например, сейчас они были в Нью-Йорке. Она перевернулась на спину, уставившись в потолок. Забавно. Сначала, когда Мадлен присоединилась к ним, все было хорошо. Мадлен была такой же умной, как и Амбер… инициативная, трудолюбивая и с головой на плечах. Бекки была не такой, но тогда, казалось, это не имело значения. У нее было искусство. У нее от рождения был талант, с которым не могло сравниться никакое трудолюбие, и этого вполне достаточно. Она была той, кому они обе завидовали. Но потом, перед тем как получать уровень А, все пошло наперекосяк. Бекки не любила учиться, как Амбер и Мадлен, экзамены пугали ее. Она едва не провалила поступление в университет из-за того, что боялась их. И тогда она, та, что вечно смеялась над тем, что Макс всегда был у Амбер на подхвате — хотя это оказалось не так, — сама попросила своего папочку помочь ей. Без него она бы не попала на первое место в школе искусств. Что бы она без него делала.

Господи. Она села. Может быть, сходить к Дэну? Это немного тяготило ее, пройти Холланд-парк к парку Финсбэри, где он жил в каком-то заброшенном месте с тремя другими студентами… хотя уже нет, поправила она сама себя. Все они теперь выпускники.

Но ее мама была так обеспокоена видом татуированного и проколотого пирсингом Дэна в тот раз, когда Бекки впервые привела его домой, что она больше не решалась проходить через это. Однако язык-то колоть зачем, дорогая? Но ведь Бекки не могла сказать ей, что именно проколотый язык добавлял изюминку в сексе. А ее мать думала, что она, возможно, все еще… девственница.

Вечером, сидя верхом на Дэне и глядя на его лицо, которое, как обычно, изображало маску удовольствия и боли, Бекки вдруг вспомнила Амбер. Она решила, что это, должно быть, из-за того, что она снова дома. Все три года в университете они с Амбер медленно отдалялись друг от друга. Если быть совсем честной — и, соскальзывая по полному телу Дэна в ворох простыней рядом, она сказала себе, что обязательно должна быть честной, — в их первый год она довольно сильно завидовала Амбер и Мадлен. Похоже, они обе легко нашли свое место в жизни.

Амбер стала встречаться с Генри почти сразу же, как познакомилась, а Мадлен так увлеклась своими курсами, что едва проявляла признаки существования. В то первое Рождество, когда они снова все собрались дома, они чувствовали себя чужими друг другу. Генри, которого Бекки лично считала немного пугающим, а Мадлен скучным, господствовал надо всем — над Амбер, рождественским вечером, в разговоре… он ни на минуту не оставлял Амбер, даже ни на секунду. Он настоял на том, чтобы пойти по магазинам вместе с ними, по распродажам! Бекки посчитала мудрым, что хотя бы не пригласила Клиффорда, человека, которого она приняла за преподавателя и переспала с ним в первую же неделю семестра, и это привело к тому, что она выяснила, кем он на самом деле был: невостребованным выпускником, который крутился вокруг первокурсников, выдавая себя за одного из них. Ему действительно нравилась Бекки, как он не раз говорил ей во время первого семестра. Позже она выяснила: ему «действительно нравились» многие первокурсницы, но так вышло, что она была менее самонадеянной, поэтому именно ей он уделял больше внимания. Тем не менее праздники, несмотря на всеобщие благие намерения, не прошли так непринужденно, как все ожидали.

Именно это и было началом охлаждения. И все же она до сих пор считала их своими лучшими друзьями — друзья из ее школы искусств каждый раз жаловались по этому поводу, — но глубоко в душе она понимала, что на самом деле все гораздо сложнее. Этим летом, когда они с Амбер могли снова наладить дружеские отношения, и особенно с Мадлен, которая находилась неподалеку, в Эдинбурге, Амбер вдруг заявила, что уезжает в Штаты с Генри. Ничего не поделаешь. Бекки должна жить дальше.

34

Генри шел вниз по Мэдисон-авеню, не обращая ни малейшего внимания на броские витрины магазинов. Он вообще ничего не видел вокруг себя. Он даже ни о чем не думал. В голове всплывали моменты разговоров с Амбер за последние несколько дней, всплывали и снова исчезали из поля зрения. «Это всего лишь на несколько недель… тебе будет чем заняться в Лондоне… это пойдет на пользу тебе, мне, нам…» Фразы все выскакивали и выскакивали сами собой. Он не понимал, что думать, делать, чувствовать. Он пытался скрыть это как можно тщательнее, но чувство паники охватило его сразу же, как только она объявила, что хочет остаться без него. «Как ты смеешь? — хотелось ему прокричать. — Ты не можешь оставить меня». Но они в тот момент были в ресторане, наверное, она спланировала это заранее, поэтому он не мог принять решительных мер, он ничего не мог поделать. После этого они прогуливались по Пятой авеню, но он был так подавлен, что не смог сказать что-то большее, чем в ресторане. В этом была вся Амбер — если она решила осуществить что-то, ничто не сможет встать у нее на пути. Она была самым решительным человеком, которого он когда-либо знал. Именно за это он любил ее. Она была сильной и ему тоже придавала сил.

Он остановился перед витриной ювелирного магазина. Его переполняли эмоции, он осознавал это, но не мог ничего поделать… что-то блеснуло и тем самым привлекло его внимание. Прямо перед ним на великолепной черной бархатной подушечке сверкал эффектный бриллиант — один огненно-красный камень на платиновом кольце. Он смотрел на него не отрывая глаз, в голове бешено роились мысли. Она будет смеяться над ним, над этим… это просто смешно… он толкнул дверь и вошел. Мгновенно перед ним возникла прелестная, хорошо одетая девушка. О да… кольцо для помолвки на витрине. Потрясающая вещь. Бриллиант от Де Кунинген. Она вскользь упомянула цену. Генри едва удержался на ногах. Двадцать две тысячи долларов. Он поблагодарил ее и поспешил к выходу. Но мысль о предложении не оставляла его. Это даст понять Амбер, насколько серьезны его намерения. Что он не шутит. Генри знал это после трех лет отношений. Он наскоро пролистал свой путеводитель. Нужно было найти что-то более приемлемое по цене. Он направился в нижний город.

Почти два часа спустя он нашел именно то, что искал. Маленькое элегантное кольцо из белого золота с одним небольшим квадратным бриллиантом. Он воспользовался своей карточкой и постарался не думать о том, что ему придется залезть в очень большой долг, когда продавец огласил цену в восемьсот семьдесят пять долларов девяносто девять центов и стал заворачивать покупку в подарочную упаковку. Десять минут спустя, крепко держа коробку с кольцом в руках, он направился на восток Верхнего города в квартиру Макса, где, он надеялся, его ждала Амбер. В Лондон он должен будет улететь только через два дня. А сегодня вечером он пригласит Амбер на ужин и сделает ей сюрприз. И тогда он сможет спокойно лететь в Лондон один, зная, что она всецело принадлежит ему, какие бы там планы на лето она ни строила.

Амбер знала; что это скоро случится. Она поняла это сразу же после того, как Генри привел ее в ресторан — на выборе которого настоял лично, — и сказал, что у него есть кое-что важное для нее. Она почувствовала, как заметалось в груди ее сердце. Он пихнул ей через стол маленькую коробочку, нервно улыбаясь. Она секунду смотрела на нее, потом принялась осторожно разворачивать бумагу, развязывая ленты, словно знала заранее, что коробочка будет так тщательно упакована. Она приподняла и открыла крышку.

— О! О Генри… не стоило.

— Тебе не нравится?

У Амбер перехватило дыхание.

— Оно прекрасно, Генри. Оно… такое милое. И все же ты не должен был…

— Я хотел. Я подумал… Подумал, тебе понравится.

Голос Генри звучал чуть ли не умоляюще.

— Мне нравится. Оно очень красивое. Но мне не нужно…

— Неважно, нужно оно тебе или нет, — выпалил, разозлившись, Генри. — Я люблю тебя. Я хочу, чтобы мы поженились.

— Я… о черт, Генри. — Амбер оглянулась. Она вдруг почувствовала, что она в ловушке и ей некуда деваться. Напротив нее сидел Генри… тот самый Генри, которого она знает с первых ее дней в университете. Генри, который стал частью ее жизни за эти три года так, что было просто невозможно представить жизнь без него. — Оно милое, Генри, — сказала она немного дрожащим голосом. — Но я не могу. Мы не можем. Мы еще слишком молоды. У нас еще целая жизнь впереди…

— И я хочу провести свою жизнь рядом с тобой, — упирался Генри. Он покраснел. Теперь он молил ее согласиться.

— Не говори так. Это ответственное решение… нам нужно еще время.

— Возможно, тебе нужно. Мне — нет.

Она взглянула на его лицо. Оно снова походило на закрытую, отстраненную от реальности в своей обыденной, непробиваемой скорлупе ракушку. Амбер отбросила этот образ в сторону. Это может плохо кончиться.

— Мне нужно еще время. Мне очень жаль, Генри. Я не могу. Не могу и все.

Наступило жуткое молчание. Ни она, ни он не закончили есть заказанное. И тут Генри отодвинул свой стул, открыл рот, явно намереваясь сказать ей что-то, но потом развернулся и ушел. Он не забрал кольцо. Все вокруг внимательно смотрели на Амбер, пытаясь скрыть свое любопытство, и в то же время задумывались над тем, что же послужило причиной ссоры, глядя на маленькую коробочку рядом с ее тарелкой.

— Все в порядке, мадам? — спросил пробегающий мимо официант.

Амбер кивнула. Потом она попросила счет. Не было смысла сидеть здесь одной. Она заплатила и ушла, стараясь не обращать внимания на взгляды, полные сочувствия, которые провожали ее до самого выхода на теплый вечерний воздух.

Генри не вернулся в квартиру тем вечером. Амбер не спала почти до самого восхода, снова и снова возвращаясь к их последнему разговору, спрашивая себя, правильно ли она поступила… не совершила ли она вчера величайшей ошибки своей жизни. «Нет», — шептала она себе в подушку. Она долго размышляла и все-таки пришла к выводу, что Генри определенно не тот человек, с которым она хотела бы связать свою жизнь. Ей надоело постоянно быть с ним рядом — ей хотелось смены обстановки, побыть с кем-то еще. Она устала постоянно быть сильной, практичной и способной во всем; ей нужно было, чтобы он взял на себя все ее заботы. Но он не мог и никогда не сможет. Их отношения постоянно касались ее семьи — ты ведь дочь Макса Сэлла, не так ли? — и такими они и остались, — и что на этот раз твой папочка сделает для тебя? Три года она ждала, пока Генри полюбит ее отца; ее дом; ее эффектные — по крайней мере, он так выражался — праздники… Она была благодарна ему за его дружбу, товарищеские отношения в университете, но за этим всем она так и не смогла увидеть их настоящие отношения. Генри хотел быть для нее кем-то большим… и он был уверен, что если он ни на минуту не будет оставлять ее, то действительно станет таковым. Что ж, он ошибался. Быть дочерью Макса Сэлла оказалось не так уж и легко. Для Амбер это значило никогда не достичь успехов в чем бы то ни было. Она не была красавицей, как Паола, не была юношей, как Киеран, а уж браться сравнивать ее умственные способности со способностями Макса совсем не стоило. Что бы она ни делала, это не устраивало Макса. Парадокс в том, что все эти три года она встречалась с человеком, совершенно противоположным ему, — которому легко было угодить. Все, что Амбер ни совершала, устраивало Генри, до тех пор пока эти ее проделки и ее жизнь включали самого Генри.

Она не могла уснуть, то и дело переворачивалась с боку на бок. Ей чего-то не хватало. Вызова, испытания — не меньше. Остаться с Генри значило… — она пыталась вообразить себе это —…обречь себя на медленный удушающий сон. Не смертоносный, ничего драматичного. Просто длинный спокойный сон, нарушаемый лишь летом, когда они отправятся в «Каса Белла», куда Генри обожал ездить.

Амбер выглянула в окно на небо Манхэттена, небоскребы светились изнутри так, что все здание было четко видно, несмотря на кромешную тьму. Миля за милей город загорался желтыми и белыми огнями, набирая силу, словно в нем появлялся какой-то невидимый внутренний пульс. Она вдруг подумала, где сейчас может быть Генри. Мысль не дала никаких плодов — ни ревности, ни беспокойства… ничего. Она сказала, что они расстанутся всего лишь на лето. Когда сквозь небо стал пробиваться рассвет, она уже точно знала, что солгала. Амбер хотела, чтобы они расстались на более длительный срок, значительно. Навсегда, в общем-то.

Через два дня она стояла у международного терминала в Джей Эф Кей, мысли в голове сменялись с бешеной скоростью, она высматривала Генри, прокладывавшего через толпу путь к эскалатору. Она настояла на том, чтобы проводить его в аэропорту, хотя теперь ей казалось, что не стоило беспокоиться об этом. Он заговорил с ней только через два дня. Странно, но как мало они могли сказать друг Другу после трех лет знакомства, подумала она, пока ждала водителя Макса, который должен был отвезти ее домой. Амбер оставила кольцо на кухонном столе тем вечером, когда вернулась одна, не имея ни малейшего понятия, что с ним делать. Она не могла хранить его у себя. На следующее утро оно исчезло. В аэропорту кроме положенного приветствия Генри не вымолвил ни слова. Он ушел и не обернулся.

Водитель открыл перед ней дверь. Амбер еще раз взглянула назад — Генри уже не было видно — и села в машину. Она пристально посмотрела на свои руки на коленях. И подняла голову. Ей двадцать один год. Она была на Манхэттене. Одна. Но ведь именно этого она и хотела, разве не так?

35

Неделю спустя в понедельник утром ровно в девять тридцать она была в приемной секретаря газеты «Нью-Йорк кроникл». Макс уехал на встречу в Москву или Варшаву, она точно не помнила. Но прежде, чем уехать, он сдержал свое обещание и устроил ей собеседование — не готовое рабочее место, как он предупредил ее, — с его старым другом в «Нью-Йорк кроникл». Донован Мак-Коркуодэйл согласился принять ее, все остальное зависело от нее.

Она оправила юбку, перед тем как зайти в лифт и подняться на семьдесят пятый этаж. К нему в кабинет ее провели в необычайной тишине.

— Здесь все серьезно, — сказал он после того, как представился, улыбаясь и кивая ей одновременно. Амбер покачала головой.

— О, я понимаю, — ответила она прилежно. — Мне неважно, чем именно я буду заниматься, лишь бы работать. На самом деле я не хотела просить Макса, но он сам вызвался позвонить вам и…

— Хорошо, хорошо… — торопливо перебил ее мистер Мак-Коркуодэйл. — Что ж, мы сделаем вас помощником младшего редактора. Ее зовут Сэнди Джексон. Вы у нее будете кем-то вроде органайзера… знаете, проверять даты, записывать имена, приносить кофе и все в этом духе. Надолго вы здесь?

— Только на лето.

— Прекрасно. Может быть, позже у нас найдется для вас более интересное занятие. Я поговорю с Максом, посмотрим, что можно будет сделать.

Донован от души рассмеялся над своими же собственными словами. Он снова занялся бумагами, выпроводив ее и пообещав справляться иногда о ее успехах. Секретарь вывел ее из кабинета к лифтам. Через несколько секунд она уже стояла на первом этаже, ей сказали, что она может приступить к работе завтра же.

Кабинет Сэнди Джексон состоял всего-навсего из одного рабочего стола посреди комнаты, наглухо забитой подобными столами — должно быть, здесь одновременно работали пятьдесят человек. Амбер осмотрелась, растерявшись, когда Джо Таси, редактор, ринулся к ней по проходу между столами с дальнего конца комнаты.

— Сэнди? Сэнди! — взвизгнул он.

Молодая девушка покосилась в их направлении из-за своей рабочей перегородки.

— Сюда! Я передвинула стол! — воскликнула она. Джо махнул Амбер, чтобы она шла к ней. — Привет, — сказала Сэнди, протянув ей руку, когда Джо стал их знакомить. — Добро пожаловать.

— Отец Амбер лично знаком с Мак-Коркуодэйлом, — заговорил Джо к ужасу Амбер.

— Нет-нет… не совсем так… — перебила она его в сковывающей ее панике.

— О, не волнуйся. Если у тебя есть связи, пользуйся ими! — рассмеялась Сэнди, показав ряд идеально ровных белых зубов. — Так что ты здесь делаешь?

— Она будет твоим помощником, — сказал Джо, многозначительно приподняв брови.

— Прекрасно. — Сэнди все еще широко улыбалась.

— Да, она здесь только на лето. Потом она снова уедет в Англию, — сказал Джо, довольный тем, что именно он знал столь важную информацию.

— Прекрасно. — Казалось, это было все, что она могла произносить. Амбер еще раз посмотрела сначала на одного, потом на другого. Она надеялась, что работа, какой бы она ни оказалась, будет более активной, чем ее новые коллеги.

Но этого не случилось. Поработав неделю, она поняла, насколько в этой компании все было завязано на мелких нюансах — между ассистентами; между помощниками и младшими редакторами; между младшими представителями и менеджерами; между менеджерами, их сотрудниками и своими же помощниками, — это было просто смешно. Ее же работа, похоже, состояла из того, что она выбегала на улицы Манхэттена в восемь утра, закупала кофе, не только для Сэнди, но и для других шести-семи младших редакторов и их заместителей, что работали в радиусе пяти столов от нее; еще отвечала на постоянные телефонные звонки и выгораживала Сэнди, когда та не хотела с кем-то говорить; копировала документы и только иногда пересматривала уже откорректированные Сэнди работы на предмет ошибок, которые она ненароком пропустила… невероятно скучно. И даже если работа не давала повода писать домой, то жизнь в Нью-Йорке радовала неописуемо. Амбер полюбила город с того момента, как только приехала в него. Когда она каждое утро ехала в метро среди четырех миллионов других ньюйоркцев, снующих из кафе в офис с кофе и горячими кренделями в руках, и слышала симфонию машинных гудков с девяти утра… ей казалось, что это и есть будоражащая, берущая за живое жизнь.

Она подняла руку и потерла шею. Ах да, ведь она остригла волосы. Позавчера по пути домой из офиса «Кроникл» она увидела маленькую парикмахерскую на Мэдисон, перед поворотом на Америказ-авеню. Она задумалась на мгновение, взбив свои пышные кудри… но потом смело толкнула дверь и вошла.

— Все? — спросила стилист возбужденную Амбер.

— Все, — ответила она твердо и посмотрела на свое отражение в зеркале — темно-русые кудри доставали ей почти до середины спины, ниспадая на лицо и почти скрывая ее глаза. Сколько она себя помнит, у нее всегда были эти длинные кудрявые волосы. Вообще, ее волосы были ее визитной карточкой, определительным знаком. «Амбер, знаешь… девушка с вьющимися волосами». Она закрыла глаза, когда стилист начала работать.

Через час она смотрела в зеркало, не веря своим глазам. Ее коричневые волосы стали еще темнее теперь, когда она стала почти лысой. Ее лицо больше не обрамляла копна кудрей, и это ясное выражение казалось ей чужим — темные густые брови, ярко-голубые глаза… скулы, подбородок… она медленно наклонила голову под пристальным пораженным взглядом стилиста.

— Довольно… неплохо, — сказала она наконец, застенчиво довольствуясь результатом.

— Неплохо? — повторила парикмахер презрительно. — Дорогая, да это просто великолепно! Умереть, не встать! — рассмеялась она, снимая с плеч Амбер накидку. Амбер улыбнулась. Американцы такие эмоциональные, у них все чувства на поверхности, англичане намного спокойнее. Умереть, не встать! Она снова посмотрела на свое отражение в зеркале. Она выглядела точно так, как чувствовала себя: молодая, активная, дерзкая. Дерзкое начало.

Однажды через месяц она заходила в лифт с бумажным подносом с шестью чашками кофе на нем в одной руке и пакетом рогаликов в другой. Рогалики и кофе. Неотъемлемая часть повседневной рутины, часть работы. Она нажала кнопку вызова локтем и повернулась лицом к дверям лифта. Был конец августа, и в городе по-прежнему было душно. Она чувствовала, как капельки пота скатываются по ее спине. Слава богу, она додумалась подстричься, сказала Амбер себе, пока открывались двери. Бегать по такой жаре с копной кудрявых волос было бы невыносимо. Она с облегчением шагнула в прохладный от кондиционера офис. Она раздала кофе, разделила рогалики и уселась перед своим компьютером в ожидании Сэнди, чтобы отдать ей проекты для правки и начать работать.

— Эй, Амбер, — позвала ее Сэнди. Ее лицо внезапно показалось поверх перегородки, и выражение на нем было испуганное. — Мне очень нужна твоя помощь. — Амбер кивнула, приготовившись слушать, что стряслось. — Я занималась подработкой на стороне, — начала она, понизив голос, — и у меня все пошло насмарку. Я должна была сделать небольшую статью в Харлеме для «Вилла Войс», и это совершенно вылетело у меня из головы. Ты бы меня так выручила, если бы собрала некоторые заметки по этому поводу. Сегодня.

Амбер замерла. Ведь это шанс выбраться из офиса!

— Конечно, — сказала она, надеясь, что ее слова прозвучали не чересчур восторженно. — Что именно тебе нужно?

— О, я не знаю… редактору нужны интересные человеческие истории, понимаешь… как живут люди в городе, в этом духе. На прошлой неделе вышла статья о каком-то гаитянине в городских джунглях, так вот они хотят что-то вроде этого. Это должно было быть готово на выходных, но я напрочь забыла. — Сэнди улыбнулась самой ангельской улыбкой. Амбер не могла понять, почему она так усердно оправдывалась — она готова зуб отдать за то, чтобы выбраться в город и посмотреть на Нью-Йорк как следует. Ведь на данный момент она всего лишь обошла Нижний Манхэттен, но она знала, что помимо чарующих восходов и небоскребов, терявшихся в небе, есть другой город.

— Конечно, — повторила Амбер. — Когда статью нужно закончить?

— Знаешь, лучше сегодня вечером, — сказала Сэнди, закатив глаза в отчаянии.

— Тогда мне лучше начать прямо сейчас, — сказала Амбер, улыбнувшись. — Я должна кого-то предупредить о том, что ухожу?

— Нет, иди. Я скажу, что ты ушла по поручению или что-нибудь такое. Отчасти так оно и есть.

Амбер не стала терять времени. Ровно через пять минут она собрала в сумку блокнот, маленькую камеру и получила смутное представление, о чем надо писать. Сэнди наскоро так описала ей критерии необходимого материала: заметки и наблюдения, из которых она сможет составить короткую историю — от полутора до двух тысяч слов, — и несколько иллюстраций. В офис вернуться она должна после обеда, чтобы вечером Сэнди успела написать статью.

Амбер вышла из здания с офисами и на метро добралась до Сто двадцать пятой улицы, попав в совершенно другой мир, далеко не такой, как тот, что она покинула, словно в другую страну. Она поднялась в город и остановилась на тротуаре, зевая. Вокруг она не увидела ни идеально ровных тротуаров, ни крылечек под балдахинами; исчезли дизайнерские торговые центры, пестрая толпа; казалось, вымерло все космополитическое разнообразие населения нижнего города. Здесь почти каждый, за редким исключением, был темнокожим. Она чувствовала, как то, что она бледнокожая, буквально лишает ее самообладания. Люди оборачивались на нее, когда проходили мимо, шептались у нее за спиной. Она двинулась от станции вниз по широкому бульвару к группе многоэтажных зданий. Она понятия не имела, куда ей идти. Но, насколько она знала, Манхэттен не был слишком длинным… и рано или поздно она дойдет до реки. Дискриминация вокруг была очевидной и окончательной. На дворе 1986 год, повторяла она себе, а не 1834-й. Она находилась в Нью-Йорке, а не в Йоханнесбурге. Так в чем же дело? Здесь не было ни малейших признаков коммерческой жизни, за исключением ликерных магазинчиков. Вокруг них кучками толпились мужчины, курили и как можно незаметнее пили из коричневых бумажных пакетов. Пару раз она слышала сирену полицейской машины, когда она проносилась неподалеку на предельной скорости. Амбер не останавливалась. Зато, похоже, проблем с жилой площадью здесь не было — изящное здание из коричневого камня стояло наполовину пустое, на подоконниках второго и третьего этажей росли сорняки. Но некоторые дома были забиты до отказа, она сделала заметку в блокноте. А где же женщины? За час, а может быть больше, она не видела ни одной женщины, идущей по улице, не считая одной — двух женщин, забирающихся в автобус и тут же исчезающих из виду.

Амбер остановилась перед универмагом. Над входной дверью красовалась вывеска Королевских Бургеров. Она была такой голодной, и ей хотелось пить, а вокруг нет ни одного приличного заведения, ни ресторана, ни бистро. Выбора нет, решила она, подходя к прилавку. Осмотрелась. Было довольно необычно — ресторан, если это место можно было так назвать, был не намного шире прилавка и включал в себя несколько столиков неподалеку от магазина. Она поежилась, занимая место в очереди. Заказав бургер и колу, она взяла поднос и пошла искать свободное место, стараясь не обращать внимания на вызывающие взгляды сидящих вокруг. Рядом с ней сел молодой человек с презрительным взглядом и нескрываемым упреком. Напротив него пыталась усесться пожилая женщина со своим подносом. Краем глаза Амбер стала наблюдать, как молодой человек с повязанной на голове банданой и болтающимися на шее золотыми цепями стал медленно и тщательно разламывать свой бургер на мелкие кусочки. Но когда он принялся кормить пожилую женщину этими кусочками, с непомерной заботой и нежностью, Амбер не могла сдержать своего изумления. Она едва не прослезилась, когда услышала, что он обращается к женщине не иначе, как «бабушка», и увидела, как аккуратно он утирает ей рот, убедившись, что та наелась. Амбер резко отодвинула свою тарелку, чтобы не расплакаться. До чего нелепая и в то же время ужасно трогательная картина разыгралась перед ней. Неожиданно молодой человек поймал ее взгляд. Амбер опустила глаза. Его агрессивный настрой по отношению к ней был неоспорим и пугал ее. Она являлась не просто посторонним человеком в этом обществе, в которое она вторглась незаметно для себя. Она была врагом. Она встала и ушла.

Вечером, после того как она передала Сэнди полных пять страниц рукописных заметок, Амбер дома лежала на кушетке, телевизор работал, но без звука, она минута за минутой перебирала в уме пережитое днем. Она подскочила и собрала в охапку все свои заметки. Никогда прежде она не чувствовала такой потребности писать что-то, выражать мысли, преобразуя наблюдения в слова. И она стала писать. Она писала почти три часа без остановки. Когда она закончила, то отложила ручку, подошла к окну и стала наблюдать за городом. В Лондоне не было такой суеты, подумала она. Конечно, различия между городами большие — живя в Клеркенвилле, нельзя было не заметить напряженных отношений между рабочим классом, который жил здесь десятилетиями, и новыми, внезапно хлынувшими потоком яппи, прибывающими с пугающей быстротой. Но это… она никогда не видела такого контраста. Все ее представление о Нью-Йорке кардинально перевернулось буквально за какой-то день. Она должна написать об этом.

На следующее утро Амбер застенчиво протянула Сэнди три печатные страницы эссе.

— Тут ничего особенного, — сказала она, пытаясь придать своему голосу непринужденный тон. — Я просто подумала… если у тебя как-нибудь найдется время… может быть, ты глянешь на это и, знаешь, просто скажешь мне свое мнение.

— Конечно, — сказала Сэнди, широко улыбаясь. — Кстати, вчерашние заметки просто замечательные. Мне понравилась эта сцена с бабушкой. Спасибо. — Она взяла у Амбер листы, даже не посмотрев на них. — На этой неделе я правда очень занята, дорогая, и на следующей тоже, — кинула она ей вслед, — но обещаю: как только у меня появится время, я обязательно просмотрю твой материал. А теперь у нас есть полный комплект корректур, с которыми мы сможем попасть в завтрашнюю колонку «Происшествия и слухи». Ты не могла бы пока с этим разобраться? — И она вручила ей кипу неправленых бумаг. Такова реальность, подумала Амбер.

Хотя не все оказалось так просто. Три дня спустя она наткнулась на «Вилла Войс» и решила прочитать колонку «Сити Скейп», ей не терпелось увидеть, во что Сэнди превратила ее заметки. Но за считаные секунды до нее дошло, что изданный вариант не был создан Сэнди из ее заметок — это была статья Амбер, то самое эссе, что она дала на оценку Сэнди… В своем первоначальном виде, слово в слово. Сэнди просто-напросто выложила написанную Амбер работу. Она судорожно пробежала колонку глазами. «Другой мир». Автор Сэнди Джексон. И ни единого упоминания ни об Амбер Сэлл, ни о той работе, что она проделала. Ни единого слова. Она все еще не могла в это поверить.

Как Сэнди могла сделать такое? Она же украла ее работу. Похоже, она прочитала статью в тот же день, когда Амбер отдала ей, и на следующее утро первым делом отправила ее в «Войс». Это же воровство! Она яростно смяла бумагу в кулаке. Вот и первый профессиональный урок. Никогда, ни при каких обстоятельствах ничего никому не отдавать, даже свои заметки. Она со злостью швырнула комок газеты в мусорную корзину.

36

Частный самолет, который должен был доставить Макса и еще двоих бизнесменов в аэропорт Восточного Берлина, стоял в ожидании на взлетной полосе аэропорта Хитроу с двигателями наготове. Прошло пять минут, потом еще пять. Макс выглянул в окно на темную взлетную полосу, но ничего необычного там не увидел. Со своего места он хорошо видел двух пилотов, говорящих о чем-то по рации. Прошло еще пятнадцать минут. Его терпению приходил конец. Из кабины вышла стюардесса и улыбнулась трем бизнесменам.

— Приносим свои извинения за то, что заставили ждать вас, джентльмены. Буквально перед отправкой мы получили заказ еще на одного пассажира. Он будет на борту с минуты на минуту. Еще раз извините за задержку.

Макс хмыкнул. Та цена, что он заплатил, чтобы добраться до Восточного Берлина, должна была предотвратить все возможные задержки, вне зависимости от того, кто был их виновником. Он издал какой-то непонятный звук в знак своего недовольства и снова принялся читать газету. Через несколько минут дверь самолета открылась, и в салон вошел пассажир, которого они все ждали. Он слышал, как стюардесса провожает его к единственному свободному месту — напротив Макса, естественно. Он вздохнул, убрал ноги с прохода, взглянул вверх и удивленно замер. Перед ним стоял молодой темнокожий человек в длинном темном плаще с портфелем в руках. Макс опустил глаза обратно в газету, как только понял, что на него тоже смотрят. Частные перелеты в Восточную Европу обычно не включали молодых людей — тем более молодых негров. Кто же это мог быть, задумался Макс. Теперь все взгляды были устремлены на вновь прибывшего пассажира. Но он оставался невозмутимым, выглядел исключительно хорошо, кивком поприветствовал Макса, но не проронил ни слова. Наверное, привык к такому излишнему вниманию, подумал Макс.

Самолет вышел на взлетную полосу. Молодой человек напротив Макса поудобнее уселся в кресле, отложил в сторону сложенный предварительно плащ и достал из портфеля стопку бумаг. Макс взглянул на бумаги — буквы кириллические. Он читал на русском. Вот теперь Макс был по-настоящему заинтригован. Когда самолет стал набирать высоту, Макс поймал себя на мысли, что ему безумно интересно знать, кто же такой этот пассажир. Он задумчиво поковырял ручкой в зубах. Полет продлится два с половиной часа. Возможно, он сможет разговорить его, раз уж им довелось вместе лететь, и выяснит все. Макс был большим любителем загадок.

— Русский, а? — обратился к нему Макс, когда улыбчивая стюардесса поставила перед ними бокалы с шампанским. Сосед отказался от своего бокала.

— Кофе, черный… спасибо, — попросил он. Затем перевел свое внимание на Макса. — Да. Вы говорите по-русски?

— Немного, — ответил Макс в ожидании кофе для соседа, чтобы поднять свой бокал. — Макс Сэлл. — И Макс протянул ему свою руку.

— Танде Ндяи.

— Черт побери. Откуда это?

— Я? Или имя? — Его английский был безупречным. Намного лучше, чем английский Макса. Определенная загадка.

— И то и другое. — Макс откинулся на спинку своего кресла, пораженный уверенным тоном молодого человека.

— Мали.

— Западная Африка? Это бывшая французская колония? — Макс совсем немного знал о большой, но перенаселенной стране.

— Есть такое пятно.

— И, если вы, конечно, не против такого вопроса, что вы делаете на этом рейсе?

— А что вы здесь делаете?

— Дела.

— Я здесь для того же.

Он не говорил ничего лишнего. Макс ухмыльнулся. Два бизнесмена позади них пытались сделать вид, однако не слишком искусно, что им все равно, о чем они там говорят. Макс видел, что все эти люди в руках молодого человека. Пока они говорили, ему пришла в голову мысль, что Танде Ндяи нравится их неприкрытое любопытство к нему. И в то же время Макс видел, что он поражен настойчивыми попытками узнать причину его присутствия среди них — кто вы, откуда вы, куда вы направляетесь и что вы здесь делаете — казалось, он слышит разнообразные варианты этих вопросов от сотни других источников. Макс смотрел с восхищением, как молодой человек возвращается к своим бумагам.

Максу тоже нужно было кое-что почитать. Два с половиной часа пролетели как-то незаметно. Когда их попросили пристегнуть ремни и самолет пошел на посадку в Восточном Берлине, Макс вдруг сунул руку в нагрудный карман и вынул визитную карточку.

— Послушайте, если вам когда-нибудь придется побывать в Лондоне или Нью-Йорке, дайте мне знать. С вами было очень интересно общаться.

— Спасибо. Что ж, если вы когда-нибудь будете в Бамако, — сказал Танде, улыбнувшись малой вероятности такой возможности. Он вручил ему свою карточку. Макс бросил взгляд на нее: Доктор Танде Тумани Ндяи. Представитель Министерства по защите окружающей среды. Правительство Республики Мали. На лице Макса изобразилось соответствующее выражение — удивление. Он знал, что молодой человек смотрит на него. На выходе из самолета они пожали друг другу руки. Как и было договорено, Макса ждала машина у трапа.

— Могу я подвезти вас куда-то? — спросил он, когда они, пригнув головы, вышли из салона на ступеньки.

— Спасибо, но не нужно. Меня тоже уже ждут. — Танде указал на машину, подъезжающую к самолету, она остановилась, фары погасли. Макс кивнул. Возможно, он никогда больше не увидит его. Как стыдно: Макса что-то привлекало в нем. Невероятно.

37

Анджела нахмурилась, поднимаясь на ноги. Она прижала плотнее трубку телефона, пытаясь понять, что ей говорят. Киеран — арестован? Она просто не в силах понять, как это могло случиться, и смотрела в зеркало на стене, пока бесстрастный голос на другом конце линии объяснял ей последовательность процедур, ни одну из которых она так и не поняла. Этим утром она одевалась как никогда тщательно, хотя и не могла точно припомнить зачем. Она выглядела довольно хорошо — можно сказать, даже очень хорошо. Длинная льняная белая юбка, шелковый топ; волосы она помыла, а Карина, новая служанка, собрала их в прическу… она еще не обулась, но в шкафу было навалом обуви. Она снова вернулась к телефонному голосу.

— Что? — снова спросила она.

— Миссис Сэлл. Думаю, вам лучше самой приехать в участок. Хорошо бы успеть прежде… чем представители прессы проберутся сюда, понимаете? А ваш сын — далеко не в лучшем состоянии.

Анджела вздрогнула.

— Да-да… э, можете… могу ли я с ним поговорить?

— Боюсь, это невозможно, миссис Сэлл. У вас есть адвокат?

— Адвокат? Но зачем? — вдруг встревожилась Анджела.

— Миссис Сэлл. Вашего сына арестовали. Послушайте, может быть, ваш муж сможет заняться этим?

— О боже. Нет… нет, его сейчас… нет на месте. Думаю, мне лучше приехать самой. Где это находится, вы сказали?

Через час в сопровождении Карины и миссис Дьюхерст Анджела вошла в полицейский участок в Вондворте, бешено оглядываясь по сторонам. Вопреки всеобщим усилиям она ухитрилась выпить едва ли не полбутылки бренди, прежде чем выйти из дома.

— Киеран? — позвала она, бросившись к столу. Молодая дежурившая женщина в форме схватила ее, прежде чем Анджела успела прорваться к дверям. Пришедший позже сержант объяснил ей, что она может войти и повидаться с сыном, но только при условии, что будет вести себя хорошо.

Карина и миссис Дьюхерст видели, как дежурные офицеры переглянулись и впустили ее.

— Киеран? О боже мой… Киеран? Что они с тобой сделали? — запричитала Анджела, как только вошла в комнату. Киеран поднял глаза.

— Миссис Сэлл. — Инспектор по делу Киерана встал с места, чтобы помешать Анджеле броситься к сыну. — Миссис Сэлл… Прошу вас. Сядьте. Пожалуйста. — Анджела заплакала. Киеран снова опустил взгляд на пол.

— Что вы с ним сделали? — спросила она сквозь слезы, когда ее усадили напротив него.

— Вообще-то, мы надеялись, что вы поможете нам установить, что он сделал с собой, — сказал инспектор Фрейзер, глядя на всхлипывающую Анджелу с тревогой. Она выглядела почти такой же невменяемой, как и ее сын.

— Что вы хотите сказать? — прошептала Анджела. Она посмотрела на Киерана. Она с трудом распознавала в нем своего сына. Почему он не смотрел на нее, почему молчал? Его лицо являло то скрытное мальчишеское выражение, что было ей так знакомо. Волосы были в ужасном беспорядке, словно их не мыли неделю — нет, месяц, а одет он был еще хуже. Брюки были разорваны, на рубашке недоставало нескольких пуговиц… она снова заплакала. Кто мог такое сотворить с ее дорогим сыночком?

— Мы нашли у вашего сына довольно большой запас марихуаны, миссис Сэлл, а еще крупную сумму денег в придачу — именно поэтому мы вызвали вас лично, — к тому же у него обнаружили кое-какие драгоценности, чеки, выписанные на имя вашего мужа и переведенные на сына, и еще… э, некоторые произведения искусства, как я понимаю… — Он перевел взгляд на две большие вазы. Она смутно припомнила их, кажется, они стояли в столовой дома столько, сколько она помнила себя. Анджела обернулась, чтобы посмотреть на Киерана.

— Ничего не понимаю, — сказала она дрожащим голосом. — Я… сама дала их Киерану. Я попросила его… э, продать их для меня. Разве не так, милый? — обратилась она к Киерану. Он не реагировал.

— Миссис Сэлл, — сказал мягко инспектор. — Понимаю, через что вам, должно быть, приходится проходить. Но мы здесь не для того, чтобы все еще сильнее усложнять. Мы просто хотели определить владельца всех тех вещей, что изъяли у вашего сына, вот и все. А что он намеревался с ними сделать, нам и так понятно. Боюсь, на данный момент, вы ничего не сможете для него сделать, кроме как нанять хорошего адвоката. Вы сами займетесь этим делом?

Анджела безмолвно смотрела на него. Она вдруг все резко осознала. Макс. Она должна сказать Максу. И Макс убьет его. Все, что ее волновало сейчас, — только то, что Макс на это скажет. Она послушно последовала за полицейским на выход. Киеран не посмотрел ей вслед, даже когда она обернулась к нему с таким ужасающим отчаянием, что сам инспектор Фрейзер невольно отвернулся.

38

Паола лежала на спине с закрытыми глазами под слепящими солнечными лучами и пыталась заснуть. Красные и розовые пятна плясали у нее под веками, по мере того как жара становилась все сильнее. Был почти полдень, и ее мама категорически запрещала ей лежать на солнце в это время. Сама Франческа где-то в доме занималась последними приготовлениями к празднику, который состоится этим вечером в честь пятидесятишестилетия Макса. Вечер планировался почти целый год и обещал быть самым пышным официальным событием в жизни Менорки. Они с Франческой прибыли на остров в начале лета, так что Франческа могла организовать все в точности, как ей того хотелось. Паола видела, насколько этот вечер был важен для матери, — это будет один из немногих случаев, когда она будет править торжеством и публикой тоже. Это будет ее вечер, публичный подарок ему от нее. Был приглашен каждый, кто гостил на острове, кроме того, соберутся люди со всех концов земли. Поставщики провизии ездили на виллу почти три дня подряд, маленькая армия рабочих была прислана, чтобы вычистить и отполировать виллу до блеска. Паола же была сыта по горло постоянным шумом и гудением; ей уже хотелось, чтобы все поскорее началось и побыстрее закончилось. И на это у нее были свои причины — конечно, ведь Амбер и Киеран должны приехать сегодня ближе к вечеру. Хотя она уже была в курсе самых последних грандиозных слухов о Киеране… дело было, кажется, в наркотиках, полиции… наверное, он не сможет приехать после всего этого. Она слышала, как Франческа убеждала Макса: он молодой, это была ошибка, все образуется… но Макс, похоже, не желал слушать. По крайней мере, Анджела не приедет. Ее поместили в очередную клинику. Судя по всему, Киерану тоже не помешало бы присоединиться к ней.

Как бы там ни было, думала Паола, переворачиваясь на живот, даже если Киеран не приедет, то будет не так скучно, если хотя бы Амбер появится. Фу. Просто ужасно. Ко всему прочему, Макс последнее время только и говорит об успехах Амбер. Она получила степень, должность в какой-то нью-йоркской газете и скоро будет работать на какой-то финансовый журнал в Лондоне… ну и что? Возможно, Макс устроил это все для нее. Она вдруг рассталась со своим парнем, как сказала Франческа. Как же она так, ведь она всегда была мисс Совершенство. Паола надеялась, что на Менорку она приедет не для того, чтобы искать себе здесь другого. Что ж, если и так, то у Паолы было свое оружие, включая платье, которое она недавно купила для вечера. Когда она думала о нем, на душе становилось теплее. Оно было черное, с черными завязками и облегающими кожаными вставками. Совсем недорогое, но как только она увидела его в витрине Феррегамо, то точно знала, что хочет надеть именно его. Они с Франческой позволили себе провести выходные в парижских магазинах по пути на Менорку. Паола подумала, что сногсшибательное черно-белое платье, что купила себе ее мама, было столь же великолепно, как и ее. Они вместе будут потрясающе смотреться… самый что ни на есть подарок Максу на день рождения. Ему будут завидовать все мужчины, что соберутся на вилле.

Она открыла глаза. Перед глазами была белая вспышка. Но это скоро пройдет. Нужно быть как можно осторожнее — она хотела сделать тон своей кожи немного богаче, но не загореть. Что может быть привлекательнее приятно загоревшего лица и скромной улыбки. Кожа стала идеально золотистой. Пару минут в бассейне — и получится красивый насыщенный оттенок, с которым она хотела быть на празднике.

Франческа осматривала расставленные перед домом цветы. Огромные композиции тропических цветов были специально привезены на виллу в фургоне. Их разложили по всем свободным ваннам и раковинам в доме до тех пор, пока не придет время украшать ими праздник. Несколько довольно красивых юношей ходили взад-вперед, перенося кипы цветов и одобрительно улыбаясь Франческе и ее красавице дочке. Огромную гостиную почти полностью освободили от мебели и открыли уличные двери на террасу, на которой стоял сверкающий мангал для барбекю и бамбуковый бар в стороне, рядом с мерцающим голубизной бассейном. По всему периметру сада были расставлены факелы; к семи часам они будут смотреться зрелищно на фоне бирюзовой воды и вздымающихся занавесок.

— Дорогая, — позвала Франческа, заметив Паолу. — Как ты думаешь? Сюда или туда? — Рядом терпеливо стоял молодой человек, пока Франческа выбирала наиболее подходящее место для огромного букета из лилий, пышных, огненно-рыжих азалий и веток пальм.

— Мама, — закатила глаза Паола. — Я понятия не имею. — Она не хотела принимать участие в этом цирке. Она проигнорировала косой взгляд Франчески и пошла в свою спальню.

К пяти часам на территории виллы воцарился покой. Амбер и вправду приехала одна в три часа; Паола слышала, как ее проводили по коридору в отведенную ей комнату. Она даже не стала утруждать себя тем, чтобы постучать Паоле в дверь и поздороваться, что ж, Паола тоже не стала волноваться. Она была определенно одна, Паола слышала это, значит, противный Киеран все-таки не приедет. Макс приехал почти следом за Амбер. Паола слышала, как он проходил мимо, выкрикивая, какие вещи ему нужно принести… его костюм, галстук, туфли… но Паола не хотела неожиданно наткнуться на Амбер, поэтому предпочла остаться в комнате. Конечно, теперешняя тишина была просто-напросто затишьем перед бурей. Никто из гостей не останется в доме, предупредила Франческа, кроме Амбер, естественно, и какого-то африканца, которого Макс встретил во время последней поездки. Вечер должен был начаться в семь часов, поэтому в половине шестого Паола начала свои приготовления.

Сначала она долго стояла под горячим ароматическим душем, после которого быстро облилась холодной водой. Волосы ей помыл и накрутил на большие бигуди парикмахер Франчески еще утром, он будет под рукой на протяжении всего праздника в случае непредвиденных ситуаций. Она завернулась в огромное полотенце и пошла в гардеробную. Паола уселась перед зеркалом и стала рассматривать свое лицо на предмет каких-либо недостатков. Розоватый, золотистый оттенок, которого она так старательно добивалась все утро, теперь был виден — ей понадобится совсем немного косметики, чтобы подправить его. Как и всегда, она начала с глаз. Она точно знала, что ей подойдет: мерцающая темно-коричневая пудра на веки, мягкий серый карандаш для подводки. Пара слоев туши, чтобы сделать пышными длинные от природы ресницы, немного обработать брови, и немного геля, чтобы привести их в порядок. Паола посмотрела на полученный результат в зеркале. На щеках красовалась едва заметная золотистая пудра; контуры губ аккуратно очерчены сливовым карандашом, который ей всегда нравился… на губы она нанесла два слоя помады, слегка промокнув ее. Идеально. Скинув полотенце, она прыснула на себя духами и мерцающей дымкой для тела, чтобы придать коже золотистое сияние. Искрясь и пылая, подбежала к шкафу, где висело ее платье. То самое платье.

Ей понадобилось целых десять минут, чтобы надеть его и застегнуть все пуговицы и молнии, завязать ленточки. Когда с этим было покончено, Паола развернулась к зеркалу. Она никогда не выглядела лучше. На какое-то мгновение ей захотелось, чтобы принц Георг и вся толпа, с которой ей пришлось расстаться, видели бы ее сейчас. Она на миг задумалась, вернувшись к воспоминаниям о том ужасающем конце праздника, который обещал вылиться в роман десятилетия. Виноват был этот невыносимый Дэйв.

Прошло несколько дней, прежде чем раздражающее чувство беспокойства покинуло ее. Она не могла понять этого чувства, просто жуткое ощущение, что с ней произошло что-то, но она не могла вспомнить, что именно. Следы укуса постепенно зажили, оставив ее кожу без единой царапинки. И все были особенно дружелюбны с ней, даже обычно замкнутый принц. Иногда она ловила пристальные взгляды Дженны на себе, но потом та резко сводила с нее взгляд, а у Паолы не хватало духу спросить, что же все-таки произошло. В конце концов воспоминания ослабевали, нет, они не исчезли совсем… а превратились в мягкую, не совсем приятную область в голове, прикосновение к которой причиняло боль. Она отодвинула эти воспоминания на задний план и приняла твердое решение забыть об этом. Рождественские праздники прошли замечательно; принцу, похоже, она действительно очень нравилась… Холли и Кина пообещали ей, что представят ее их агенту в Париже, когда вернутся… казалось, все так хорошо.

Они разъехались по домам, дав друг другу обещание встретиться на Багамах весной. Принц Георг поцеловал руку Паолы довольно формально, когда они прощались со всеми в Инсбруке. Они с Дженной сели в самолет до Вены. Впереди еще продолжение Рождественских каникул — в начале четверти они снова встретятся в Лозанне. И все будет, как прежде, думала Паола. Однако этого не случилось.

Когда она вернулась обратно в школу в январе, то заметила, что Дженна не столь приветлива с ней, как это было раньше. Все попытки заговорить о маленьких каникулах, проведенных в Хохюли, были встречены холодным молчанием. Она перестала приглашать Паолу поехать с собой в город или к ее тете, или прогулять уроки и съездить в Женеву. К концу второй недели семестра было определенно ясно, что круг друзей Дженны Росней больше не включал в себя Паолу Росси, и Паола не могла понять почему. Для нее это было большой неожиданностью. Дженна была лишь на год ее старше, но сначала этот факт не имел значения — Дженна ни в какое сравнение не шла с красотой, популярностью или дерзостью Паолы Росси, и поначалу считалось большим плюсом появляться на публике с хорошенькой, популярной младшеклассницей. Но не теперь. Хуже того, Паола не могла связаться ни с кем из компании Хохюли. Принц Георг просто не отвечал на ее звонки; номера, которые ей дали Холли и Кина, вообще не работали, а Дэйва, того ужасного американца, постоянно не было дома. Она никак не могла понять, в чем дело.

В конце концов ей все рассказала Вероник. Слухи переполняли школу уже давно, с тех самых пор, как Паола и Дженна вернулись. А заключались они в том, что Паола Росси переспала с четырьмя мужчинами — четырьмя! — и даже не стала сопротивляться, когда те стали фотографировать ее для их знаменитой «черной тетради» — дневник с фотографиями, если так можно выразиться, знаменитых девушек, с которыми им удалось переспать. Этот дневник, сказала она шепотом, Дэйв Хан, американец, продаст прессе. Паола с ужасом слушала рассказ Вероник.

— Но… почему я? Почему они не выбрали Дженну? — запнулась Паола. Тишина затянулась.

— Ну, они выбирают кого-то… ну, понимаешь, кто не совсем их… уровня, — Вероник старалась подобрать как можно более мягкие слова.

Паола пристально смотрела на нее с непониманием.

— Да что ты такое говоришь? Я богата. Мой отец деловой человек.

— Да, но ты… Понимаешь, ведь твоя мама официально не его жена, разве не так? В смысле, она всего лишь его подруга. — Слушая заносчивый голос Вероник, она вдруг стала понимать, почему именно Паолу Росси, а не Дженну Росней выбрали в качестве жертвы. Все ее надежды горели ярким пламенем к тому времени, как Вероник фон Ридезаль, дочь немецкого графа, закончила свой рассказ.

Потом она позвонила Франческе и потребовала забрать ее из этой школы. Немедленно. Это было первое знакомство Паолы с маленьким, но могущественным и замкнутым миром европейской знати. Пусть у нее будет хоть неслыханное состояние, пусть она ведет самую шикарную жизнь, но, как ей грубо напомнили, у нее не было статуса.

Что ж, все это в прошлом, напомнила она себе, еще раз покружившись перед зеркалом. Ее больше никогда так не унизят. Никогда. Конечно же, ей пришлось рассказать обо всем Франческе — Франческа была потрясена. И все же правда есть правда: неважно, что говорила Франческа, как ни сочувствовала ее «ужасному испытанию», было ясно, что, в общем, Вероник была права. Паола действительно была ниже Дженны Росней, и пока Макс не предпримет какие-либо меры, она всегда будет на этом уровне. К сожалению, Макс не торопился поправлять положение Паолы на социальной лестнице. Хотя ему и предлагали. Дикие лошади не станут больше оскорблять ни Франческу, ни Паолу. Они с матерью пытались замять эту историю, но оставался один неприятный вопрос… что же все-таки случилось с фотографиями?

Когда прошли месяцы, и казалось, дальше ничего не случится, Франческа позволила себе расслабиться немного. К тому же, у нее были на то причины, ее дочь уже пережила скандал с тем ужасным юношей Дидье Жюно. Если где-то и ходили фотографии, на которых Паола занималась сексом с принцем Георгом… ну и что? Она слышала, что аристократы проделывают такое почти с каждой свободной наследницей на континенте. Чем Паола Росси была хуже? Паола ничего не ответила на подобные рассуждения Франчески. Она действительно не помнила детали той злополучной ночи, но в оргии участвовал более чем один мужчина, и она была не совсем уверена, что они занимались с ней именно сексом.

— Паола!

Франческа шла по коридору. Паола вздрогнула. Она снова задумалась. Она быстро застегнула последнюю молнию и принялась аккуратно снимать бигуди. Ее туфли от Маноло Бланик — красивые высокие каблуки и тонкие кожаные узелки впереди — стояли в углу комнаты, ожидая своей очереди. Франческа повернула ручку. Дверь распахнулась, и она нежно оглядела свою дочь.

— Великолепно, — прошептала она, одобрительно кивая.

Паола улыбнулась. Она знала, что выглядела сногсшибательно.

Из ванны струился пар от горячей воды. Амбер сняла платье и ступила босой ногой на холодный мраморный пол. После влажного климата Нью-Йорка сухие теплые дни и прохладные ночи Менорки казались ей облегчением. Как и то, что ее приезду никто не уделял особого внимания. Она не хотела приезжать после безумного телефонного звонка Анджелы, но она обещала Максу, что приедет, и потом, за Киерана заплатили залог, поэтому он мог подождать. Она вздохнула. Иногда ей так хотелось принадлежать нормальной семье, как у Бекки, семье, в которой никогда ничего тревожного не происходит. При мысли о Бекки она содрогнулась. Она обещала приехать к ней, как только вернется в Лондон, но потом эта шумиха с Киераном, теперь праздник Макса… А она обмолвилась, что заедет сразу же, как вернется. Бекки что-то сказала ей о том, что столкнулась где-то с Генри — еще одна причина, по которой Амбер не хотела возвращаться. Ей было безразлично, чем там занимается Генри.

Она натянула через голову платье, что нашла у Анджелы в гардеробе, и посмотрела на себя в зеркало. Выглядела неплохо… немного плоской, возможно. Платье было с цветочным орнаментом, чуть-чуть девчачьим, с рукавами-фонариками и странным аляповатым воротником. Амбер прикусила губу — оно как-то по-детски смотрится на ней. Она никогда не могла найти свой стиль: ее наряды были всегда либо чересчур яркими, либо удручающе скромными, и у нее просто-напросто не было такого же гибкого загорелого тела, как у ее сестры, которое делало бы идеальным все, что она ни надевала. Генри всегда любил говорить: «Твоя сестра всегда выглядит так, словно только что встала с постели. Именно там я, да и любой мужчина на планете хотел бы видеть ее». Амбер старалась не обращать внимания на это замечание. Взяла расческу и попыталась привести волосы в порядок. Они снова были на такой неуклюжей стадии своего роста, когда они были не короткие, но и не длинные. По возвращении в офис она поняла, что ее стрижка понравилась не всем так же сильно, как парикмахеру, которая стригла ее. Киеран принялся смеяться, как только увидел ее, и сказал, что она выглядит, как грязный ягненок после стрижки. Амбер разозлилась.

Она посмотрела на часы. Было полседьмого. Пора перестать волноваться по поводу чертова платья и найти Макса, чтобы вручить ему подарок. Случайно в Нижнем Манхэттене она нашла боксерские перчатки, которые носил и подписал его любимый боксер, Мухаммед Али. Они были дорогие, но должны были понравиться Максу. Она почистила их и сложила в красивую коробку из красного клена и стекла. Очень тяжелая вещь для перевозки, и все же она стоила улыбки на лице отца, подумала Амбер. Она аккуратно нанесла немного губной помады, выключила свет и закрыла дверь. Она уже слышала, как разыгрываются музыканты на заднем дворике; слуги сновали взад и вперед, пока она шла по коридору. Несмотря на то что она находилась в одном доме вместе с Франческой и Паолой, она немного волновалась. Ее попросили написать небольшую статью о празднике для лондонского журнала. Это было ее первое настоящее задание, и она нервничала. «Побольше шика, — попросил издатель. — Во что люди были одеты, кто с кем пришел… в этом духе». Это была не совсем та настоящая дебютная проба пера, как она надеялась, однако хороший журналист должен уметь писать все, что ему скажут, решила она для себя твердо.

Захваченная своими мыслями, она повернула за угол и нос к носу столкнулась с Паолой. Сердце упало. Если до этого она просто переживала по поводу своего наряда, то теперь впала в безумство. По сравнению с Паолой в утонченном, изящном платье, Амбер выглядела десятилетней девочкой. Какое-то мгновение две сестры взволнованно смотрели друг на друга в тишине, потом голос Макса нарушил ее, он подошел к ним, одарив их своей улыбкой. Очевидно, он был в исключительно хорошем настроении.

39

Танде Ндяи вел маленькую спортивную машину по узким изгибам дороги, наслаждаясь ревом мотора под его рукой и легким ветерком, ласкающим его лицо. Для него это было совершенно внепланово — два дня на Менорке по приглашению Макса Сэлла, которого он встретил во время одной из своих поездок в Восточный Берлин, — но он был рад этой возможности. Он не часто позволял себе такое. Его жизнь была сплошной работой и не включала никакого развлечения, но приглашение последовало за телефонным звонком, Макс предложил поговорить о чем-то важном. Танде позвонил своему отцу в Бамако и предупредил, что задержится.

На мгновение он отвел взгляд от дороги. Было начало седьмого вечера, и деревья отбрасывали длинные тени на дорогу. Вид был потрясающе красивым. Воздух переполнял аромат лаванды, сосен и чего-то еще, неведомого ему. Море появлялось и исчезало, пока он преодолевал изгибы; высокие, перпендикулярно ровные линии твердого черного кипариса каждый раз обрамляли сверкающую голубую поверхность. Средиземноморское солнце так отличалось от солнца у него дома. В Мали солнце светило яростно, изнуряло светом, особенно между полуднем и двумя часами дня, когда оно ослепляло все, и люди скрывались в домах от него. На Менорке дома поднимались и снова скрывались из виду; у гавани красовались белые многоэтажные дома. Когда он стал подниматься на холм, то заметил элегантные виллы из красного кирпича. Здесь чувствовалось богатство и вкус владельцев. Через чугунные ворота он рассматривал шикарные машины, яхты, привязанные к маленьким грузовичкам. В зеркале заднего вида, поднимаясь выше, он видел спящие, будто стеклянные, глади бассейнов, лишь иногда колеблемые одинокой человеческой головой или группой плескающихся в воде детей, и стройные ряды белых современных домов.

Вилла Макса, «Каса Белла», находилась на вершине горного хребта, как ему сказали. Он быстро вынул карту и сверился по ней. Слева от него по склону поднималась крутая дорожка. В стене была расположена резная, необычайно широкая деревянная дверь; над ним на ветру колыхался желтый полосатый навес. Дом, который органично вырастал прямо из стены склона, пребывал в каком-то сонном состоянии, словно уже немолодая, но красивая женщина пряталась за солнечными очками; ставни были закрыты. Маленькие декорированные балконы выступали, будто крохотные полки; огромнейшие горшки с геранью — кроваво-красной, розовой, бархатно-фиолетовой — украшали фасады. Он улыбнулся сам себе. Должно быть, жить здесь одно удовольствие. Он снова обратился к дороге и поехал дальше.

«Каса Белла». Танде повернул на подъездную лужайку и выключил двигатель. Было еще рано; поездка заняла меньше времени, чем он думал. Он улыбнулся, высвободив свое тело из неудобного пространства маленькой машины. Может быть, «альфа ромео спайдер» сделали меньше, чем должны были. Он достал из машины сумку и пошел по лужайке. Милая улыбчивая служанка встретила его и повела в дом. Она показала комнату, где он будет ночевать, на ломаном английском объяснила, что праздничный вечер начнется в семь часов в патио, и спросила, нужно ли ему что-то еще. Танде покачал головой. Когда за ней закрылась дверь, он с восхищением осмотрел комнату. Огромная, просторная, светлая… с отдельной душевой и террасой с замечательным видом на холмы. Он посмотрел на часы. Четверть седьмого. Достаточно времени для того, чтобы побриться и принять горячий душ. Танде быстро распаковал вещи, достал свою белоснежную бубу, длинную, изящно расшитую тунику, белые узкие брюки, которые мужчины носят в его стране, еще завернутые в упаковку, и положил все на кровать. Он разделся, обернул одно из полотенец, оставленных служанкой, вокруг пояса и пошел в душевую. В наличии были все необходимые вещи, дабы не доставлять гостям неудобства, заметил он. Туалетные принадлежности, полотенца, фен, зубные щетки, бритвы… все было продумано. Он мало что знал о домашней жизни Макса Сэлла. Как и многие другие, он знал, что Макс живет на две семьи, однако он не знал, в чьем именно доме он находится — жены или любовницы. Что ж, он это скоро выяснит. Он включил воду, встал под горячий напор воды, довольный, что все-таки смог попасть на событие, которое обещало быть чертовски грандиозным.

Холл и огромный зал начинали заполняться гостями к семи часам. Танде стоял в конце коридора, поражаясь количеству людей, успевших приехать за каких-то сорок минут, которые он провел в приготовлениях. Судя по парам, поднимавшимся по парадной дорожке в дом, это событие по-настоящему великое в жизни Менорки. Полных мужчин в льняных костюмах сопровождали худые блондинки, на каждой было еще больше золота и драгоценностей, чем на предыдущей. Он приподнял бровь. Навряд ли хоть одна из них была чьей-то женой. Среди мужчин некоторые были ему знакомы. Лорд Монтегю, английский табачный король; Вольфганг Гмайнер, немецкий промышленник; два-три политика; кинозвезда… весьма отборное общество. Он вышел в холл.

— Танде! — зазвенел голос Макса через все патио.

Амбер обернулась. Она увидела, как высокая, хорошо сложенная фигура приближается к ним. Ее глаза расширились от удивления — кто это мог быть?

— Фантастика! Я так рад, что ты смог приехать! — Макс подошел к нему и от души пожал руку человеку, который был одет в совершенно необычный красивый костюм: длинную белую рубашку, похожую на платье, до самых щиколоток и виднеющиеся из-под нее брюки из того же белоснежного хлопка. На голове у него была маленькая тюбетейка из той же ткани, только обрамленная тесьмой. Он был черный — глубокая, темная, фиолетовая чернота; на фоне белого хлопка одежды его кожа сияла. У Амбер было достаточно времени, чтобы рассмотреть его детально — темные глаза за густыми прямыми бровями; высокие резкие скулы и полные темные губы. Она знала, что бесцеремонно рассматривает его, но ничего с этим не могла поделать. Она повернулась к Максу.

— Амбер, познакомься, Танде, доктор Ндяи… тот самый человек, о котором я рассказывал. Мы встретились пару месяцев назад в Берлине.

Амбер слегка кивнула. Она понятия не имела, о ком он сейчас говорит. Она протянула свою руку. Его рукопожатие оказалось довольно крепким.

— Рада встречи, — пробормотала она, пытаясь скрыть свое удивление.

— Взаимно. — Он улыбнулся. Дежурная улыбка.

— Пойдем, Танде, я хочу представить тебя. Ты должен познакомиться кое с кем. — Макс сразу потянул его за собой. Он развернулся прежде, чем она успела что-то проронить, и исчез в толпе. Амбер осталась стоять на том же месте. На нее вдруг нахлынуло какое-то напряженное чувство в то время, как она наблюдала за Максом и высоким незнакомцем, пока они не исчезли в освещенном ночном пространстве.

Слышались самые разнообразные отрывки разговоров. «Вы просто обязаны приехать, когда станет немного холоднее, мы с удовольствием примем вас… — Да, именно это я и хотел сказать. — Я говорил ему, таков пункт договора, ты не должен ждать… — Неужели она так и сделала?» Амбер ходила среди них. Она поймала его взгляд раз или два. Она попробовала улыбнуться, когда думала, что он смотрит на нее; но нет… никакой реакции на его правильном лице. Даже не подворачивался случай в толпе столкнуться. Она сама себе удивлялась. Она встретила его всего на какое-то мгновение… смешно чего-то ждать весь вечер в этом дурацком напряжении в надежде наткнуться на него. Она принялась делать заметки для своей статьи, заговорив с парой друзей Макса, которых она знала по многочисленным встречам в течение года. Время от времени поглядывала на свое платье, подумывая о том, чтобы незаметно пройти в коридор и переодеться, но во что? В этом платье с рукавами-фонариками и цветочным рисунком она выглядела словно ребенок! Неудивительно, что Танде, или как там его, не реагировал на нее. Он еще не видел Паолу. Амбер с волнением ожидала ее прихода. Паола любила эффектно появляться на публике.

Она снова стала искать Танде и увидела его у бассейна, увлеченно беседовавшего с кем-то. Некоторое время она с восхищением смотрела, как на его лице и одежде переливается отблеск воды. Даже с такого далекого расстояния она видела, как напряжено его лицо. Его жесты были оживленными, эмоциональными. С кем бы он ни говорил — сейчас с одним из друзей Макса, низеньким седовласым человеком в смешном светлом костюме, — он смотрел на своего собеседника с чем-то вроде благоговения. Амбер обошла танцующих как можно естественнее, стараясь оказаться ближе к нему, чтобы слышать его голос и узнать, что же он такое говорит, что собеседник безмолвно, словно заколдованный, слушает его. «Да, конечно, французы заинтересованы в этом… разве можно допустить, что это не так? Вопрос только в том, как мы разделим предоставленные государственные должности, а не когда». Амбер подобралась ближе. Отрывки их разговора пролетали мимо нее. «От русских мы тоже не отвернемся — мы не настолько привередливые. Посмотрим, кто из них продержится дольше». Она тихо стояла спиной к нему, в двух шагах позади, потягивая свой напиток и слушая низкий призрачный голос, который заставлял ее трепетать.

Она увидела, что к ним приближается Макс с бутылкой шампанского в руке и улыбкой до ушей. Амбер редко видела его таким оживленным, счастливым. Он обхватил Танде за плечи и, завидев дочь, вместе с ним развернулся в ее направлении. Сердце у нее подступило к горлу. Она видела, как его лицо медленно приближается, какой же он красивый. Не прилизанный идеал мужской красоты, которую обычно показывают в фильмах или печатают в журналах; лицо Танде было слишком живым, слишком подвижным, чтобы считаться классически красивым. Нет, его привлекательность заключалась в другом. Под гладкой черной наружностью скрывалось едва уловимое напряжение; тонкие складки, наложенные борьбой, которую он вел в одиночку, обрамляли уголки губ; мелкие морщинки виднелись вокруг глаз, когда они сужались, оценивая обстановку. Он был внимателен, взволнован. Когда Макс снова свел их, Амбер почувствовала острое желание — больше всего на свете она хотела поговорить с этим человеком, который появился из ниоткуда, который волновал ее так, как еще ни один мужчина не волновал. Она словно завороженная смотрела, как они двое приближаются к ней. Макс улыбнулся и помахал рукой. Она двинулась им навстречу.

— Развлекаешься? — спросил Макс. Амбер кивнула, настолько счастливая, что была не в состоянии говорить. Оба улыбнулись ей. Сердце едва ли не выпрыгивало наружу.

— А вы… вы встретились… как вы узнали…? — спросила она Танде, неуклюже запинаясь в словах.

— Вашего отца? Как мы встретились? — закончил он за нее с легкой улыбкой. Амбер закивала и сделала глоток шампанского, чтобы спрятать смущение. — Мы встретились в самолете на Восточный Берлин несколько месяцев назад. Он пригласил меня на этот праздник. Вообще, я ехал домой…

— И где же вы живете? — спросила Амбер, заметив, что сердце стало биться чаще. Ей вдруг захотелось узнать об этом человеке все, что только можно.

— О, Бамако. Мали.

— Западная Африка?

— Да.

— Чем вы занимаетесь? В смысле, от Бамако до Берлина далеко. — Как только она произнесла это, она поняла, как глупо прозвучали ее слова. — Я не то хотела сказать. Просто хотела поинтересоваться… Макс сказал, вы доктор…?

— Я работаю на правительство. Я не медик. — Голос Танде заставил ее замолчать. Она быстро взглянула на него. Его лицо не выражало совершенно никаких эмоций. — А вы? — спросил он из вежливости, как ей показалось.

— О, я? Я хочу заняться… быть журналистом. — Амбер была на грани. И это она, человек, которого не мог смутить никто и никогда. Он ничего не сказал в ответ. — Не хотите еще что-нибудь выпить? — спросила она через несколько мгновений. Ей нужно было что-то выпить; было что-то непонятное и в желании угодить ему, чтобы заработать его одобрение, внимание, и в нем самом. Танде покачал головой. Он медленно осматривался, будто видел все вокруг, явное и скрытое. Амбер залпом осушила свой бокал. Не только шампанское ударило ей в голову. Она посмотрела, нет ли поблизости человека с подносом, ей была просто необходима еще одна порция, нужно было занять чем-то руки, пока она думала над тем, что сказать и как удержать его в разговоре. Она посмотрела в сторону бассейна — черт! Нигде не было видно ни единого официанта.

— Я только возьму… налью себе еще, — бросила она ему, взяв свой бокал и спрашивая себя, как дать ему понять, что она скоро вернется, что она не хочет заканчивать беседу. Он кивнул, похоже, совершенно безразлично.

Амбер поторопилась к бару. Сердце скакало. Интересно, сколько ему лет — наверное, все-таки ближе к ее возрасту, чем к возрасту Макса. Она никогда не встречала прежде людей настолько… уравновешенных, интеллектуально развитых, сдержанных. Он был спокойным и обходительным; она определенно не встречала таких людей. Его голос и манеры, похоже, достались ему посредством опыта жизни в том мире, который привлекал и ее тоже.

Бармен освежил ее бокал. Она снова побрела по саду в надежде добраться до Танде прежде, чем Макс или еще кто-нибудь из его друзей привлечет его внимание. Она видела его, он стоял один там, где она оставила его, безмятежно наслаждаясь видом и звуками вокруг. И вдруг все резко повернулось против нее. Появилась Паола, сражавшая мужчин наповал. Ее было невозможно узнать в облегающем платье с разрезами и ремнями по всему телу и в самых комичных туфлях на высоких каблуках. Она выглядела потрясающе. Танде просто будет не в состоянии сопротивляться. Амбер смотрела, как люди, словно завороженные, оборачиваются, чтобы посмотреть, как ее сестра порхает к самому интересному человеку на этом сборище. Амбер выпила свой бокал шампанского и отвернулась, не в силах вынести это зрелище. Остаток вечера она провела в тени разочарования. Она ловила взгляды Паолы и Танде несколько раз, он склонил к ней голову, а она взяла его под руку… Амбер была поражена тем, сколько ненависти таилось у нее внутри. Паола могла подцепить кого угодно; почему она подцепила именно его?

Было почти два часа ночи, когда она решила покончить с этим. Три часа она ловила их взгляды, наблюдала, как они танцуют, смеются, а в конце концов случилось худшее… они оба исчезли. Она выпила слишком много — сад и мерцающая гладь бассейна начинали сливаться в одно целое. Она поставила свой полупустой бокал на стол в гостиной и неуверенно двинулась по внутреннему дворику. Она хотела скинуть с себя одежду, встать под напор воды в душе на пять минут и забраться в постель. Праздник вокруг был в самом разгаре. Она осмотрелась раз, второй раз — нет, его не было видно — и пошла по коридору в свою комнату.

Когда она проходила мимо комнаты Паолы, дверь вдруг распахнулась, и Паола вышла в коридор, спешно закрывая за собой двери. В полутьме сестры всматривались в лица друг друга. Амбер почувствовала, как в ней просыпается недавнее чувство ярости.

— Уже идешь спать? — спросила Паола, уголок ее губ колебался в усмешке. Даже в тусклом свете Амбер видела следы поцелуев — ее помада была довольно заметно смазана. Чтобы подчеркнуть это, Паола подняла руку и многозначительно коснулась губ. Амбер вдруг дико захотелось ударить ее. Она коротко кивнула. — А я — нет. Я танцевала с новым другом Макса. О, кажется, ты уже говорила с ним. Милый, правда? — Она взглянула на Амбер. У Амбер чесались кулаки. — Кажется, он в моем вкусе. Он слишком… не знаю… опытный для тебя, ты так не думаешь? В смысле, по сравнению с Генри… — она многозначительно понизила голос.

— Не знала, что у тебя есть вкус, Паола, — тихо сказала Амбер, тщательно подбирая слова. — Думаю, ты с любым пошла бы, разве нет? — Она с удовлетворением смотрела, как щеки Паолы наливаются краской. И прежде, чем Паола сумела сказать ей что-то в ответ, Амбер отвернулась и пошла дальше. Она захлопнула за собой дверь, на глаза накатили слезы злости и разочарования и залили все лицо. Значит, Паола все-таки подцепила его… что ж, чего Амбер точно не станет делать, так это бороться с Паолой из-за мужчины. Не из-за того, что Паола была уверена в своей победе. При единственной мысли о том, что могла Паола сделать, она испытывала отвращение. Как и от самой Паолы. Она сорвала с себя украшения и бросила их на пол. А доктор Танде «как там его зовут» оказался не таким умным. Он должен был сразу же увидеть Паолу насквозь, какая она дешевая маленькая потаскушка на самом деле. О, что ж… его ошибка. Паоле он скоро надоест.

Амбер включила душ и встала под него. Но не переставала думать, даже когда напор воды бил по лицу: она не представляла, как Танде может наскучить… А правда была такой простой: мысли о Паоле и Танде причиняли ей боль. Почему Паола всегда все портит? Похоже, ей придется всю свою оставшуюся чертову жизнь конкурировать со сводной сестрой.

Часть четвертая

40

Лондон, Англия, 1990

Мадлен прокляла все на свете, пока пробиралась по Тоттенхэм-Корт-Роуд. Дул холодный ветер и шел дождь — жуткая, удручающая смесь, — и, как всегда, она забыла взять зонт. Она силилась добраться до госпиталя, нагруженная книгами, двумя пакетами с заметками по болезням пациентов, которые она давным-давно должна была закончить читать, и бумажной сумкой, в которую она аккуратно сложила десяток яиц и упаковку молока — основа недельного запаса продуктов. Меньше, чем через час ей предстоит провести первую хирургическую операцию, и она не хотела опаздывать. Она повернула на Миддлборо-стрит, подгоняемая дождем. Мгновение спустя порыв ветра едва не сбил ее с ног; она споткнулась обо что-то и вдруг почувствовала, как какая-то жидкость потекла по ее рукам… и тут, как того и следовало ожидать, сумки рухнули на землю, и упаковка с молоком упала и лопнула — и все это на пару чьих-то черных вычищенных башмаков и темные твидовые брюки. Лепеча извинения вперемешку с мольбами, она, согнувшись, пыталась собрать остатки яиц под дождем, пустую коробку из-под молока и вымокшие сигареты.

— Мне так неудобно, — пробормотала Мадлен, выпрямившись.

К счастью, яйца разбились в пластиковой коробке и не испачкали джентльмена.

— Не стоит беспокоиться, — донеслись до нее его сухие слова, когда он стряхивал со своих брюк на тротуар капельки молока. — Все в порядке.

— Мне действительно очень жаль, — повторила Мадлен, подняв на него глаза. Она заметила, что он был немного выше, чем она, — средних лет, с короткими седыми волосами и довольно холодными серыми глазами, спрятанными за очками. Он снова тряхнул ногой, коротко кивнул ей и двинулся дальше, оставив ее подбирать с тротуара остатки своих продуктов.

Часом позже она уже надевала свой халат и маску в ожидании операции, когда дверь в комнату распахнулась, и в нее шагнул консультант. Она подняла глаза. Это оказалась далеко не та знакомая фигура мистера Харригана, которую Мадлен ожидала увидеть. Она внимательно посмотрела на него поверх своей хирургической маски. О нет, не может быть… да, может… это был тот самый человек, с которым она столкнулась на улице буквально час назад. Она заморгала от смущения. Неужели он был доктором? Она никогда не видела его прежде. Возможно, его прислали из департамента? Она надеялась, что он не узнает ее. Глупая неуклюжая ординатор была бы последним, кого он хотел видеть ассистентом во время операции. Мадлен затянула халат слегка трясущимися пальцами и проследовала за ним в операционную.

Операция была одной из самых сложных и длительных: двадцатидвухлетний мужчина с раком толстой кишки третьей степени — довольно редкое явление у столь молодых людей. Почти шесть часов подряд Мадлен работала с хирургом-консультантом и старшим ординатором, вместе они вырезали опухоль из толстой кишки и стенок желудка, к которым опухоль успела прирасти, пока не убедились, что очистили все вокруг пораженного участка, включая лимфатические наросты в области паха. Из своих записей Мадлен знала, что опухоль в данном случае стала для всех большой неожиданностью — молодой человек, лежавший перед ними на столе, выглядел довольно здоровым, несмотря на рак, как сказали два старших доктора. Он явно страдал от болей и спазмов в животе некоторое время, и хотя он несколько раз обращался к врачу, его возраст полностью исключал возможность появления опухоли, и никто даже не подумал проверить его на рак. Знакомая девушка привезла его прошлой ночью, когда боли в животе усилились, и их обоих это очень насторожило. Сканирование тут же обнаружило, что именно было не в порядке.

Мадлен в благоговейной тишине наблюдала за тем, как хирург закрывает отверстие в животе и бережно сшивает, накладывает шов. Если парню повезет, то все, что у него останется от рака, так это шрам через весь живот. Двое старших ординаторов считали, что у него есть все шансы выкарабкаться — с химиотерапией и правильным уходом, но все зависит от него. Она помогла медсестрам убрать операционную и приготовить стол для следующего пациента. Уже было темно, когда она наконец сняла маску и перчатки и бросила их в корзину для дезинфекции. Мадлен взглянула на часы — она пробыла в операционной семь часов подряд.

— Доктор Сабо? — ворвался в ее сознание голос.

Она сидела в больничной столовой с чашкой чая, снова и снова прокручивая в голове операцию, которую они только что провели, когда вдруг кто-то сбил ее с мысли. Она подняла глаза. Это был хирург, тот самый человек, на которого она пролила молоко. Она с трудом проглотила большую порцию обжигающего чая. Если он и узнал ее, как виновницу утреннего происшествия, то не подавал виду. Он смотрел на нее сверху вниз, не выражая никаких эмоций.

— Думаю, женщина, сидящая вон там у окна, девушка молодого человека, которого мы только что оперировали, — произнес он сухо в шотландской манере. — Будьте добры, сообщите ей, что операция прошла успешно.

Мадлен кивнула.

— Конечно, — сказала она, быстро поднимаясь с места. — Мне… что мне сказать ей… о последствиях? — замялась она.

— Доктор Сабо, — начал он тоном, который уже говорил о его отношении к ней. — Вы ведь ассистировали во время операции, разве нет?

Мадлен с опаской посмотрела на него, желая знать, что же он сейчас скажет.

— Кроме того, вы читали заметки по истории болезни пациента, так? — Она снова кивнула. — Тогда сделайте выводы из того, что вы видели и читали и сообщите бедной женщине хоть какие-то новости. Она наверняка места себе не находит от неизвестности.

С этими словами он развернулся и ушел, оставив раскрасневшуюся и злую Мадлен наедине с поручением.

Прошла почти неделя, прежде чем она снова увидела его. Совершая утренний обход пациентов, она направлялась в палату проверить, как дела у молодого парня, когда заметила, что тот доктор большими шагами направлялся к ней, да так, что халат развевался позади него, а выражение лица не предвещало ничего хорошего. Она отошла в сторону, когда он пролетел мимо нее, и проводила его изумленным взглядом, а за ним спешила кучка взволнованных врачей-стажеров и ординаторов с не менее озабоченными лицами.

— Что происходит? — спросила Мадлен медсестру десятью минутами позже, когда проходила мимо их отделения.

— Это все та девушка Браун. Та, которую он оперировал на прошлой неделе. Она впала в кому сегодня утром, а результаты анализа тканей, которые он послал в лабораторию для биопсии, еще не вернулись. Похоже, он не в ладах с патологами. Бедные ребята. Не хотелось бы мне оказаться на их месте сегодня утром. — У Пэт Миллер, довольно жизнерадостной медсестры, теперь был мрачный взгляд. — Он все утро здесь расстраивал мне рабочий персонал.

— Кто он? — спросила Мадлен, снимая с полки заметки по делам своих пациентов. — Я до этого с ним ни разу не сталкивалась.

— Аласдэр Лэингг, главный хирург. Он великолепный врач, ты не думай… но такой геморрой работать с ним. Он побывал в Штатах по какой-то программе обмена в медицинских школах в Бостоне. Жаль, что они не оставили его у себя… — Пэт вдруг осеклась.

Мадлен подняла глаза и сощурилась. Потом она на мгновение закрыла глаза, мечтая сейчас о том, чтобы земля немедленно разверзлась, и они обе провалились сквозь нее. Перед ними на другом конце стойки стоял Аласдэр Лэингг с выражением увядающего презрения на лице.

— Доктор Сабо… когда вы будете свободны, — сказал он, и дрожь отчаяния пробрала Мадлен в эту минуту, — не проследите ли вы за тем, чтобы Чарльза Мортимера перевели на новый режим? Все необходимые указания вы найдете в его медицинской карте.

Он повернулся на каблуках и вышел из отделения.

— О, прекрасно, — сказала Пэт Миллер, сжала губы и пожала плечами. — Ну, меня, по крайней мере, он никогда не любил.

Мадлен чуть заметно улыбнулась. Куда уже хуже?

Однако хуже быть могло. В восемь часов того же вечера зазвонил ее пейджер, так грубо оборвав дрему, которая считалась редкой роскошью. Она взглянула на сообщение. «Немедленно отчитаться в ординаторской». Она вскочила с места, пригладила волосы и надела туфли. Что могло случиться? Она бежала по коридору, а сердце бешено колотилось внутри. Как только она открыла двери в отдел, то поняла, что она сделала. Или, скорее, не сделала. Мистер Лэингг стоял у кровати Чарльза Мортимера с выражением негодования на лице. Мадлен едва не лишилась чувств. «Как я могла забыть?» — спрашивала она саму себя, просматривая вновь и вновь историю болезни, после того как немедленно приняла меры и из аптеки уже были доставлены нужные лекарства. Почему она не сделала этого сразу же, как только получила поручение утром? С горящими щеками она передавала мистеру Лэинггу карту, избегая его испытующего взгляда и пытаясь сохранять профессиональное спокойствие. Она чувствовала, что вот-вот расплачется. Ее шансы быть на хорошем счету в хирургической команде таяли на глазах. Скоро младшим консультантам станет известно, что Мадлен Сабо — рассеянная и неуклюжая, и даже стажеры не станут с ней работать. Команды сильно конкурировали между собой — попасть в лучшую было очень сложно. Да что, черт подери, с ней происходит? Она, смущенная, молча наблюдала, как мистер Лэингг обсуждает новый режим больного с персоналом медсестер. И при этом он ни разу не взглянул в ее сторону.

41

Бекки увидела их сразу же, как только вошла в дверь. Они беспорядочно стояли, прислоненные к стене на лестничной площадке. Она остановилась на пути к лестнице, подняла верхний холст и стала рассматривать каждую деталь.

— Чарли, подожди, — крикнула она наверх, — минутку.

Она отошла назад, смерив их оценивающим взглядом. Шесть работ в общей сложности — холсты, один больше другого, стояли один на другом. Интересно, подумала она, кто же художник.

Бекки посмотрела на картину. На ней было несколько планов. Закат, едва не фотографической точности и яркости… жемчужный и красный сияли в густых роскошных горизонтальных линиях поперек широких полотен. От кроваво-красного до самого бледного, нежного розового, почти прозрачного. Поверх всего были самые необычайные штрихи — картографические заметки… направление ветра, сила ветра, изобары, показатели барометра… она случайно знала о них из прогнозов погоды по телевизору. Очертания линий бурь, области высокого и низкого давления и построение электрических волн. Бекки стала внимательно всматриваться в рисунки, пытаясь прочитать их… может быть, это своего рода карта? Там были диалоги… написанные крохотными буквами названия… Роттердам, Ле Гавр, Кале, Лонг Бич, Монровия, Мыс Доброй Надежды, смесь заливов и портов со всего света. И вот, наконец, внизу работы… маркировка… которая походила на тысячи миниатюрных трафаретных меток… маленькие, странной формы овалы и продолговатые фигуры, которые покрывали всю поверхность заката и карты, где-то гуще, где-то реже. Невероятно, думала про себя Бекки, поднимаясь. Должно быть, понадобится вся жизнь, чтобы выполнить на холсте такое. Она посмотрела на другие полотна, там были похожие темы: из крупной чешуи перегруженное цветом яркое изображение фона, что-то вроде изложенной в письменном виде информации в среднем плане и штрихи, заполонившие все пространство на переднем плане. Рисунки были такие необыкновенные, что-то среднее между картографией, поэзией и живописью.

— Бекки! — позвал ее сверху Чарли. — Что, черт побери, ты там внизу делаешь? — крикнул он вниз.

— Иду, — машинально крикнула Бекки в ответ. Она быстренько взглянула на подпись художника — Саба Меретю. Необычно. Она поторопилась вверх по ступеням.

В понедельник утром она бодро шагала на работу. Мораг, владелица галереи, подняла глаза, когда Бекки вошла в дверь.

— Как прошли выходные? — спросила она, улыбаясь.

— Замечательно. Мораг, послушай. Я тут недавно кое-что увидела… у тебя не найдется минутки?

Тем же вечером спешившая на автобус Бекки находилась в приподнятом настроении. Она сделала это! Она смогла убедить Мораг не только взглянуть на картины, но еще и… если они ей понравятся, сделать выставку. Это было значимое событие, которого она давно ждала. Она работала помощником-куратором в маленькой галерее в Ист-Энде почти год. Это была потрясающая работа — она обожала ее. Она иногда не могла поверить, что ей приходится ждать так долго прежде, чем сделать что-то в конце концов с ее квалификацией искусствоведа и перестать притворяться, что однажды она станет художницей. Это как раз и произошло во время их встречи с Амбер и Мадлен в Лондоне два года назад. Теперь Амбер была добросовестным журналистом в престижном лондонском «Файненшл дайджест», а Мадлен оказалась доктором Мадлен Сабо и планировала стать первоклассным хирургом. А Бекки… что ж, она временно работала секретарем, когда они все вместе встретились за ужином. Тогда был странный вечер — все трое снова собрались спустя почти два года. После того как Бекки последний раз видела ее, Амбер вдруг решила вернуться в Нью-Йорк. Она провела два года в какой-то местной газете, набираясь опыта, как она им объяснила. Она хотела быть абсолютно уверенной, что никто и никогда не сможет обвинить ее в том, что она извлекает выгоду из своего имени или контактов Макса. Материал был низкосортный — местные новости; маленькие происшествия; появление нового члена женской сборной по американскому футболу — тем не менее у нее была своя колонка, и она могла гордо об этом говорить. Бекки запомнила, как она сидела напротив нее за столом, замерев от восхищения. Мадлен закончила обучение в ординатуре и, конечно же, получила место, где она могла спокойно готовиться к следующему этапу своей карьеры в Лондоне. Когда же Бекки стала рассказывать про свои дела — что ж, ей было почти нечего сказать. Она выпила за их успех и, утирая слезы, поклялась, что, когда они в следующий раз встретятся, она тоже сможет похвастаться своими достижениями.

Что было примечательно, так это как молниеносно все встало на свои места, едва она успела задуматься над этим. Она увидела рекламу в газете в понедельник после ужина.

«Требуется помощник-куратор. Новая альтернативная галерея. Живопись, включая фотографию, скульптуру, помощь в организации. Опыт предпочтителен, но не обязателен». Бекки даже толком не знала, что означает слово «альтернативная». Она сложила заметку, начиркала резюме и вложила его в конверт, надеясь, что из этого что-нибудь выйдет. На следующий день она прошла собеседование, а еще через день уже работала. Мораг, владелица галереи, в свои тридцать с лишним лет была жизнерадостной женщиной, которая приехала из Глазго и получила работу точно так же, как это сейчас сделала Бекки, — получила степень искусствоведа в Школе искусств Макинтоша… и просидела четыре года, бездействуя, удивляясь, почему никто не предлагает ей работать. Тогда она жила с шотландскими художниками, официантами и секретарями в маленьком чердачном помещении на Шарлотт-стрит в Ист-Энде, и именно тогда ей пришла мысль, что пришедшие в упадок здания этого района — подходящие места для выставок — точнее, выставок картин, которые не выставляли галереи Вест-Энда. Сначала их было несколько: ее галерея, основателем которой она являлась; выставочные помещения, которые располагались вниз по дороге на Шоредитч-Хай-стрит; Кавальер на Бинхэм-стрит и недавно открывшийся в музее «Виктории и Альберта» Институт искусств на Ривингтон-стрит. На улицах восточнее Ливерпуль-стрит было множество начинающих художников, живущих на чердаках над заброшенными магазинами, и Мораг знала их почти всех. Медленно росла ее репутация в умении распознать хорошие вещи приходящих и уходящих художников или определить шедевр. Она провернула два больших успешных дела за те три года, как открыла галерею. Это значило, что у нее в банке лежала некоторая сумма, и это давало ей возможность рискнуть пару раз.

Поэтому, когда Бекки ворвалась в понедельник утром и объявила, что она только что держала в руках самые потрясающие холсты — ты только посмотри на них, Мораг… эта женщина просто гений, я говорю тебе! — та согласилась довольно охотно. Они с Бекки надели пальто и пошли к тому дому, где Бекки увидела картины. В тот вечер была вечеринка по поводу дня рождения какого-то друга возлюбленного Бекки, Чарли. Бекки тут же принялась искать художницу, но оказалось, что та ушла с этого праздника на другой. Так Бекки весь вечер пробегала по Шоредитч-Хай-стрит от одной вечеринки к другой в поисках женщины по имени Саба Меретю. Когда же она наконец нашла ее, то поняла, что молодая женщина была не только невероятно талантливой, но еще и перспективной звездой. Ей было двадцать с лишним лет, наполовину шведка, наполовину эфиопка; выросла она в Детройте, штат Мичиган, и совсем недавно переехала в Лондон. Она и сама была очень яркой. Тогда Бекки не волновало, была ли она милой — она была молодой, экзотичной и талантливой. Большего не требовалось. Она протянула Сабе свою визитку, взяла ее номер и пообещала связаться с ней вскоре.

— Итак, что ты думаешь? — спросила Бекки уже не в силах сдерживать волнение в голосе. Мораг молчала некоторое время, оценивая работы.

— Думаю… думаю, они очень красивые. У нее есть выставки? Она вообще где-нибудь выставлялась?

— Не думаю. Я… вообще-то, я забыла спросить.

— Что ж, выясни. Уверена, у нас определенно должно получиться что-то интересное с ней. Работы великолепны.

Бекки едва удержалась, чтобы не заключить ее в объятия. Они пошли обратно в галерею, оживленно разговаривая. К тому времени, как они подошли к галерее, они уже придумали название для выставки — «Разметка», — которое нравилось им обеим, и определили даты. Следующим шагом, который Бекки должна сделать сама, это привести Сабу в галерею для серьезного разговора и составления договоров.

Саба никогда не выставлялась в Лондоне, но оказалась проницательным дельцом. Она вошла в галерею в ярко разукрашенных джинсах и в розово-белом пиджаке, ее образ завершали жемчужные пуговицы и беспорядочные бусы. Она была маленькой, с рыжевато-коричневой карамельной кожей и большими серо-зелеными глазами; ее волосы представляли собой облако темных завитков, серебряные браслеты звенели на ее запястье каждый раз, когда она говорила. Бекки только увлеченно смотрела на нее. А в уме уже рождались варианты рекламы и раскрутки ее шоу. Огромный черно-белый рекламный щит с фотографией; маленькие изысканные изображения некоторых работ… отрывки из ее стихотворений, небольшие копии набросков новых работ. Если все пойдет как надо, их галерея станет такой же знаменитой, как Саба Меретю. Бекки была в этом уверена. И это она раскрыла ее.

Мораг внимательно слушала план Бекки по поводу рекламной кампании выставки. По выражению ее лица было ясно, что она была воодушевлена тем, что грядет. Впервые за время работы в галерее Бекки могла назвать дело своим собственным, и Мораг понимала волнение, возникавшее при наблюдении за своей растущей помощницей.

После того как контракты между галереей и Сабой были подписаны и согласованы все пункты, удовлетворявшие и Мораг, и Сабу, началась работа по организации самой выставки. Бекки пришлось переносить шесть огромных картин из холла в кладовую галереи. В студии Сабы были еще восемь более мелких работ, дюжина набросков на альбомных листах и рисунки в ее портфолио. Вместе они провели замечательное утро, рассматривая работы для выставки. Они отобрали двадцать рисунков, выполненных чернилами с фотографической точностью, чертежи, маленькую стопку произвольных композиций в цвете. Бекки предложила плоские легкие бамбуковые рамы и потертые белые паспарту в качестве фона для выставки картин, Саба согласилась. Они договорились со знакомым фотографом Сабы, чтобы тот сделал черно-белые фотографии для Бекки; все складывалось удачно. Оставалось почти три месяца в запасе до выставки; Саба пообещала закончить девять небольших работ к тому времени и доверила Бекки вести ее дела по финансовой и организационной части выставки.

Было почти восемь часов, когда Бекки вернулась домой в тот вечер. Мораг буквально выставила ее из офиса, посмеиваясь: «Иди домой! Отдохни!» Она взяла свой плащ и неохотно вышла.

Она открыла дверь, пытаясь понять, вернулся ли Чарли. Дом был пуст и безмолвен. Она прошла на кухню. Там было чисто и спокойно, верный признак того, что Чарли еще не вернулся. Бекки улыбнулась сама себе и поднялась наверх. В большой спальне, которая стала их гнездышком, как только они въехали, она сняла рабочую одежду и оглянулась по сторонам в поисках чего-то более удобного на смену. Через несколько минут в теплых брюках и шерстяном джемпере она спустилась вниз к холодильнику. Должно быть, Чарли на одном из очередных деловых ужинов — она не утруждала себя слежкой за тем, где он и с кем в тот или иной вечер. Чарли был одним из тех бизнесменов, которые с трудом могли объяснить, чем они занимаются, кроме посещения многочисленных ужинов. Он был очень привлекательный, невероятно востребованный, из хорошей семьи, которая имела немало связей; он побывал во всех возможных школах, и, хотя его исключили из университета сразу же после первого семестра, опыта ему было не занимать. Бекки со смехом вспоминала рассказы о том, как его принимали в компанию, где он работает вот уже десять лет, и в которой, как ни в какой другой, его обязанности подходят его чарующей и довольно ленивой натуре.

После окончательного исключения из Дарема он отправился путешествовать: поехал в Непал, вдоволь надышался опиумом, провел год на ферме и вернулся в Лондон, созрев для серьезной жизни. Так он рассказывал. Друг предложил ему «подыскать что-нибудь в Сити», и Чарли составил список фирм, которые нанимают выпускников университета, забыв на некоторое время, что сам таковым не является. Потом он отобрал две фирмы с наиболее приятными на слух названиями. На следующей неделе он прошел два собеседования довольно удачно, и одно даже увенчалось приглашением на ланч. Он опоздал на первое собеседование, заблудившись в множестве узких улочек вокруг банка, но добравшись, узнал, что тот, кто должен был проводить с ним собеседование, совершенно случайно оказался «за пределами офиса», его усадили на очень удобную софу и вручили стопку журналов, чтобы не скучать до приезда мистера Шерберн-Барриджа. Он замечательно провел время, читая «Татлер» и «Вог», игнорируя большинство финансовых журналов. В конце концов, после трех часов ожидания невысокий полный человек почтил его своим присутствием, похоже, невероятно довольный съеденным ланчем. Чарли проводили в кабинет этого самого человека, задали несколько вопросов о школе (Харроу); об университете (Дарем, обучение в котором, к сожалению, не продлилось долго); о связях в Сити (никаких) и предпочитаемых видах спорта (множество). Он вел себя немного настороженно — ведь не могло же быть все настолько просто. И все же так оно и было.

Неделю спустя он приступил к работе в качестве практиканта — аналитика инвестиций. Его смущало то обстоятельство, что он не знал, что это такое. Но за прошедшие десять лет он успешно справлялся со своей должностью и даже превзошел самого мистера Шерберн-Барриджа, занял свою нынешнюю должность посредника в банковских и торговых операциях, которую Бекки никогда не могла произнести, а уж тем более запомнить.

Чем бы он там ни занимался, это хорошо оплачивалось. Ко всему прочему, у него было неплохое наследство. Чарли был единственным ребенком. Его мать умерла, когда он был подростком, а отец отошел в мир иной, когда ему было двадцать три. Так, к двадцати четырем годам он остался с двумя домами — его навороченной холостяцкой квартирой в Ислингтоне и огромным загородным фамильным домом в Далвиче, где кругом был лес. Встреча с Бекки показала, насколько он одинок в этом мире. Он сказал, что она напоминает ему его мать, рыжеволосую женщину, довольно красивую и обаятельную. Бекки, слишком наивная, чтобы понять всю значимость его слов, решила, что это — лесть. Ему понадобилось три месяца, чтобы уговорить ее переехать в дом в Далвиче — это произошло год назад.

Она закрыла ногой дверцу холодильника и пошла к дубовому столу, на который они с Чарли наткнулись, когда ездили отдыхать в Испанию. Им пришлось переправлять его в Лондон на корабле, заплатив за перевозку в четыре раза больше стоимости самого стола. Его массивность и старина смягчали общий стальной интерьер кухни, на создании которого настоял Чарли. Она осмотрелась, ощущая пребывание в спокойной, умеренной роскоши. «Послушай, — невольно произнесла она про себя, — ведь я ни в чем не нуждаюсь». Плита «Ага», посудомоечная машина «Занусси», хлебница «Брабантия» и тостер «Долит». Чарли даже позволил ей сделать несколько художественных штрихов — жалюзи вместо занавесок и яркий персидский коврик в холле — цвет ржавчины, оливково-зеленый и бордовый — далеко не те мягкие свежие чистые голубые и белые цвета, что любил Чарли. Маленькие штрихи заставляли ее и людей, которым она показывала свое жилье, возвращаться сюда снова и снова. Ей нравилось принимать здесь гостей, даже толпу художников, которых Чарли, сам того не понимая, полюбил. Именно на вечере в честь директора издательства, которого Чарли знал, Бекки и увидела работы Сабы. Давид Маллам унаследовал маленькую, но престижную издательскую фирму от своих родителей, которая специализировалась на современном искусстве, и здесь Саба познакомилась с его обаятельной женой, которую звали Дот. Саба жаловалась на то, что резко почувствовала недостаток пространства, как только приехала в Лондон, и Дот благородно предложила ей складывать свои картины на чердаке в доме на Фурньер-стрит, где они жили с Давидом. Странное место проживания для директора издательства, заметила Бекки Чарли, но Чарли только потер кончик носа и сказал, что не одни художники могут судить, хорошее это место или нет, когда видят его. Он сам даже подумывал вложить немного денег в недвижимость в том же районе. Бекки улыбнулась и покачала головой. Чарли!

Бекки выдвинула стул и уселась, поставив на стол тарелку с нарезанным яблоком, салатом из капусты, моркови, лука и уилтширской ветчиной, наполнила большой бокал красным вином и развернула газету, что оставил для нее Чарли сегодня утром. Она пробежала глазами по заголовкам, нашла телепрограмму и быстро просмотрела ее. Ничего хорошего. Вернувшись мысленно к подготовке приближающейся выставки, она молча съела салат и ветчину.

Бекки уже почти спала, когда вернулся Чарли. Было слышно, как он спотыкался внизу, похоже, немного потрепанный. Ну и, конечно, — глухой удар и череда ругательств. Она перевернулась в ожидании дальнейших действий. Через несколько секунд дверь тихонько открылась, и показалась голова Чарли.

— Ты спишь? — прошептал он.

— Уже нет, — прошептала она в ответ.

— О, прости. Боюсь, я немного перебрал лишнего. — Он довольно неуверенными шагами подошел к кровати.

— Вижу, — поморщив нос, ответила Бекки. Запах сигар и портвейна. Чарли было тридцать четыре, а вкусы и манеры были, как у пятидесятилетнего.

— Правда? Как ужасно с моей стороны. — Он присел рядом с ней, улыбаясь. Рука юркнула под шелковое одеяло в поисках ее обнаженного живота.

— Ты в ночной рубашке, — сказал он, тяжело вздохнув.

Бекки рассмеялась.

— Ну и что?

— Как ну и что? Ты обещала не надевать ее.

— Когда? — спросила она, искренне удивившись.

— Сегодня утром. Помнишь? Я говорил тебе, что ухожу на ужин с Глисменом сегодня вечером, а ты спросила, поздно ли я вернусь, я ответил, что поздно и попросил тебя подождать меня и ничего не надевать, кроме этого. — Он покрутил цепочку у нее на шее другой рукой.

— Я ни слова не помню из подобного разговора, — сказала она, убирая его холодную руку.

— О нет, помнишь. — И нагнулся к ней. Его губы были такими же холодными, как и руки. Хотя язык был теплым и быстро нашел путь к ее губам, одарив их сладостью портвейна и легким привкусом шоколада. — Сними ее, — пробормотал он, стягивая с нее ночную рубашку. Повинуясь ему, она села и сняла ее через голову. Чарли остановился на минуту и включил маленький ночник у кровати. Ему нравилось смотреть на нее, он часто говорил ей об этом. Смотреть на бледную упругую грудь, молочно-белую кожу и маленький завиток пупка, что похож, как он говорил, на апельсин. Он снял с себя одежду и лег в кровать рядом с ней. Он уже был на пике возбуждения. А Бекки еще хотелось поиграть и подразнить — то, что она любила больше всего, — но, когда с его помощью она взобралась на него, Бекки спрашивала себя, что может быть лучше, чем иметь такого возлюбленного, как Чарли, который приходит в такой дом, как их, и который вошел в такую жизнь, как ее.

Ей было двадцать пять. Когда она думала об этом, что старалась делать пореже, — то не представляла себе, что это будет так легко. У нее есть всё и все, кого она только могла пожелать видеть. Год назад она и представить себе не могла, что все так резко и кардинально пойдет хорошо. Их свадьба была намечена на следующую осень, Амбер и Мадлен должны будут быть свидетельницами. Ни у одной из них не было парней. В те далекие прошлые времена, когда, казалось, у них было все, а у нее ничего, у нее было крохотное чувство, что она все-таки превосходит их в этом отношении. Бекки Олдридж ни дня не провела в одиночестве, с тех пор как полуобнаженная побывала в постели у Киерана Сэлла и открыла для себя все чудеса, что творит с большинством мужчин сочетание маленькой груди с розовыми сосками, гладкой кожи и хорошеньких ножек.

42

Амбер слышала о маленьком трюке: нужно сфокусироваться на чем-то постороннем, чтобы время пошло быстрее. Она пыталась отвлечься — хоть на чем-то, — но у нее не получалось. Она чувствовала, как в ногах болезненно сокращаются мышцы, и посмотрела на шагомер. Четыре мили — всего-то? — значит, ей нужно пробежать еще две. Шесть миль в день. Такова была заданная ею цель, и она достигнет ее, пусть даже ноги откажут, прежде чем она добежит до конца. Она продолжала бежать. С обеих сторон от нее мужчины и женщины были заняты тем же. Казалось, стадо диких животных в панике спасалось от чего-то бегством — двадцать пар ног ударяли о резиновые дорожки одновременно. Она продолжала бежать.

Пятнадцать минут спустя все было кончено. Она выполнила необходимые после бега упражнения, утерла пот со лба и направилась к душевым — самая приятная часть любых тренировок. Она включила бег в свое ежедневное расписание: три раза в неделю после работы. Каждодневное сидение перед компьютером, жаловалась она Бекки, все равно отбрасывало все ее усилия на прежние позиции. Она приняла душ, быстро переоделась, вышла из спортзала и села на автобус, где были свободные места. Роскошь. Она была дома, когда начались восьмичасовые новости.

Когда она вошла в дом, то услышала, что на автоответчике работает сигнал. Кто-то недавно звонил. Она включила свет, бросила плащ на стул и подошла к автоответчику. Шесть сообщений — маленькая красная лампочка яростно извещала ее об этом. Она включила его и отошла к холодильнику. Все от Макса, к счастью. Хотя прошел уже почти год молчания, она все же до сих пор каждый раз с тяжелым сердцем поднимала трубку: Генри, наверняка он. Она выслушала Макса, его глубокий голос наполнял всю квартиру. Она должна перезвонить ему на Менорку сразу же, как только получит сообщение. Новости уже начались, думала она, придвигая к себе телефон. Она посмотрит их еще раз в десять. Она набрала его личный номер.

— Привет, — сказала она, устроившись на софе с бокалом вина в руке. — Я только что получила твои сообщения. В чем дело?

— Где тебя носило? — раздраженно ответил Макс. — Я весь день пытался до тебя дозвониться.

— Меня сегодня целый день не было в офисе, я проводила интервью кое с кем. А потом была в спортзале.

— А. Хорошо. Послушай, сделай мне одно одолжение.

Амбер приподняла брови. Одолжение? Макс просит ее об одолжении?

— Какое именно одолжение? — спросила она осторожно.

— Мне нужно кое-что написать. Статью… журналистскую статью. О проекте, который мы запускаем. Мне нужно, чтобы ты поехала в Бамако…

— Куда? — Амбер вдруг привстала.

— В Бамако. Мали. Мне нужно, чтобы ты съездила туда в следующем месяце. Это необходимо сделать, прежде чем…

— Макс. Я зарабатываю себе на жизнь! Я не могу вот так просто встать и поехать куда-то по первому зову. Кроме того, о каком проекте ты говоришь?

— Это не просто первый зов — у тебя же есть отпуск? Это очень важно, Амбер. Мне нужны комментарии по этому делу… послушай, почему бы нам не встретиться на этих выходных. Я приеду в Лондон, если хочешь. Мы пойдем поужинаем, и я объясню тебе все как есть.

— Но ты не можешь… я хотела сказать, у тебя, должно быть, сотни других журналистов, которых ты можешь попросить об этом. Почему именно я? Как бы там ни было, ведь это будет странно выглядеть… что именно я пишу о твоем проекте статью.

— В том-то все и дело. Я не хочу, чтобы кто-то знал о моем участии в проекте. Послушай, я позвоню тебе в воскресенье, хорошо? Мы поужинаем в моем клубе.

И с этими словами Макс повесил трубку, а Амбер неподвижно сидела на софе, уставившись бесцельно в телевизор, разозленная и заинтригованная. Она сделала глоток вина. Нет, здесь было что-то другое. Танде Ндяи. Это должно было быть как-то связано с ним. Амбер видела его еще однажды после того праздника четыре года назад. Они с Максом стали невероятно близкими друзьями, несмотря на большую разницу в возрасте. Ее раздражало то, что ее чувства к Танде ни капли не изменились с той вечеринки. Слегка перехватывало дыхание, незаметно убыстрялся пульс. Он пробуждал в ней интерес, вот и все — или, по крайней мере, она внушала себе эту мысль. Она не была настолько дерзкой, чтобы рискнуть подумать о том, что могло произойти тогда между ним и Паолой. Второй раз она видела его, когда они с Максом по пути на Дальний Восток останавливались в Лондоне на день в Холланд-парке. Она была дома, они обменялись самыми банальными фразами, и, похоже, этого оказалось недостаточно, чтобы поднять интересующий ее вопрос: «Кстати, вы не спали с моей сестрой? Или она с вами?» Он раза два обмолвился о ней, когда они приехали, но когда Амбер стала придумывать, как развить этот разговор, в кухню вошел Макс, и оба вскоре после обеда уехали. Естественно, этот короткий визит снова напомнил ей о нем, и чтобы еще раз забыть его, ей понадобилось несколько недель. Необычный и красивый мужчина. Некоторое время она развлекала себя, придумывая прилагательные, описывающие его: неотразимый; сдержанный; сложный. Она остановилась. Не стоит позволять своему воображению такие вольности.

А теперь по вине Макса мысли о нем снова заполонили разум. Черт. Ей не терпелось узнать, в чем же состоял проект. Макс стал таким рассеянным за последние месяцы. Он все время пропадал на Дальнем Востоке; в Австралии; Нью-Мехико… он все время откладывал разговор о том, где он находится и чем именно занимается. Когда она последний раз была дома, холл был завален доставленными для него книгами. Амбер попыталась быстренько взглянуть, о чем были эти книги, но коробки были настолько плотно закрыты, что ей не удалось этого сделать. И после всех проблем с Киераном его кабинет и спальня были заперты, когда Макса не оказывалось в Лондоне, поэтому у нее не оставалось ни единого шанса выяснить что-либо. Что ж, что бы там ни было, она скоро все выяснит. Амбер снова подняла трубку телефона. Мадлен оставляла сообщение позапрошлой ночью.

Макс пришел в столовую клуба в исключительно хорошем настроении, широко улыбаясь. Загоревший, подтянутый, сияющий. О чем бы он ни принялся сейчас ее просить, это что-то далеко не пустяковое дело. Макс в жизни не просил ее об одолжении. Она даже сомневалась в том, просил ли он вообще когда-нибудь чьей-либо помощи.

— Дорогая, — Макс подошел к столику. Сердце у Амбер так и упало. Скорее небо упадет на землю, чем Макс назовет ее дорогой.

Он подождал с разговором, пока они ели и им принесли по чашечке эспрессо. Он аккуратно промокнул салфеткой уголки губ и облокотился на спинку стула.

— Мне нужно, чтобы ты написала кое-что для меня, — сказал он, перейдя прямо к делу. — Комментарий. Я объясню тебе, что именно мне нужно, а ты решишь, как лучше это сделать.

Амбер недоверчиво кивнула. Конечно же, Макс уже заранее знал, что она выполнит его просьбу. Она поставила свою чашку на стол и принялась слушать. Рассказ о предстоящем деле, едва успев начаться, показался ей довольно заманчивой перспективой.

Вот уже несколько лет, начал Макс, он не мог жить спокойно. Ничего особенного, просто какое-то ощущение, что былой азарт исчез из его игры; под игрой он подразумевал его удачные сделки. Он достиг пика своих возможностей — у него было достаточно денег, чтобы даже его внукам не пришлось никогда работать, если они того пожелают. Его уважали, боялись и презирали в одинаковой степени. Редкие сделки обходили Макса стороной, его влияние предопределяло исход сделки задолго до того, как он лично вмешивался в ее ход. В профессиональном плане он тоже был на высоте. И стремиться ему было некуда, если только не обратно по убывающей, а это, естественно, определенно исключено.

Когда он познакомился с Танде Ндяи на борту самолета до Восточного Берлина в 1986 году, в нем уже проснулся интерес. Молодой многоязычный младший государственный министр с завидным набором языков, культур, он был в курсе всех политико-социальных нюансов и мировых событий… К тому же умел держать себя в руках при излишней концентрации внимания на нем окружающих людей.

Макс вернулся в Лондон, после того как разобрался с делами в Восточном Берлине, и, когда у него оказалось свободное время, решил изучить местоположение Мали в одной из роскошных энциклопедий, которыми были заставлены стены. Там было мало данных о Мали. И он заказал несколько французских книг об этой стране — похоже, на французском было доступно больше сведений — после этого, совершенно случайно, Макс ждал своего старого друга, и пока он ждал его, ему дали почитать журнал «Нешнл джиогрэфик». Главной темой оказалась «Мали: королевство соли», и статья настолько захватила Макса, что он прочитал ее за пять минут, извинился за то, что не может дольше ждать, и бросился вниз по лестнице, к огромному удивлению секретаря в приемной. Не теряя времени, он сел в первое же попавшееся такси и направился в Британскую библиотеку, где попросил собрать для него все книги, журналы и статьи, которые только были связаны с двумя темами: соль и Мали. Неделю спустя его секретарь доставил книги, которые он заказывал, и Макс принялся читать. Это заняло добрых две недели, но зато, закончив читать, Макс уже имел четкую идею. Безумную, сумасшедшую, даже смешную идею… но она захватила его так, как не захватывало ничто за последние годы.

Мали, объяснял он Амбер, сидящей перед ним с широко открытыми глазами от удивления, когда-то была огромной и богатой империей и была основной в общей торговой сети в Сахаре. Такие города, как Тимбукту, Диене, стали едва ли не легендарными центрами торговли, образования и культуры для сотни поколений европейцев. Соль была настолько ценной для людей южной Сахары, что в местах типа Тимбукту она была на вес золота. Однако к девятнадцатому веку были проложены другие торговые пути, новые династии стали главенствующими, а власть и влияние империи Мали ослабли. Франция колонизировала почти всю среднюю полосу Западной Африки, назвав ее Западным Франкским Суданом, так за несколько десятилетий империя окончательно распалась. «Почему нельзя было проводить мои уроки истории с таким же интересом и азартом?» — хотела спросить его Амбер. Она никогда не видела Макса таким оживленным.

Статья, которую Макс вычитал в журнале «Нешнл джиогрэфик» была в основном по историческим фактам — десятки живописных снимков местности, потрясающие руины в Диене и Тимбукту, мечети, сделанные в большинстве своем из глины и грязи, и тому подобное. Но что действительно привлекло внимание Макса, так это изображения и короткие описания соляных копей, расположенных на дальнем севере страны в Таоуденни и в Тегазе. В одной из заметок о копях — Макс не помнил ее дословно — рассказывалось о слепом человеке, который провел всю свою жизнь, занимаясь только тем, что водил караваны верблюдов, нагруженные солью, по пустыне в Тимбукту. По мере того как гид старел, он стал терять зрение, но не соглашался оставлять работу. Некоторые провожатые, что были помоложе, частенько подшучивали над ним, проверяя, знает ли он, где они находятся. Слепой старик останавливался, брал пригоршню песка и рассеивал ее по воздуху. Он всегда точно знал, где они находятся, по запаху песка.

— Неужели это правда? — спросила его Амбер, улыбаясь. Воодушевление Макса оказалось заразительным.

Он пожал плечами.

— Кто знает? Какое это имеет значение? — Взмахом руки он попросил принести ему еще чашку кофе и продолжил.

Статья ссылалась на тот факт, что под поверхностью пустыни Сахары лежит достаточный запас соли, чтобы удовлетворить растущие потребности в соли в развитых странах. Проблема была даже не в качестве соли: а в том, чтобы извлечь ее из недр пустыни. Макс целый месяц листал и читал технические и научные журналы, знакомясь со всем, что хоть как-то касалось чертового вещества — и тогда решился на звонок. Он пригласил Танде Ндяи на свой праздничный вечер на Менорке. И именно тогда ознакомил его со своим планом. Идея в том, чтобы построить соляные копи мирового масштаба на месте старой шахты.

К счастью, эта идея тоже сразу же захватила Танде. Как заместитель министра по окружающей среде, он возьмется за получение разрешения на запуск проекта. Без лишнего шума он с ученым, который оказался его старым школьным другом, провел серию исследований. Они изучили методы, которыми пользуются шахтеры, — старательно рыли копи вручную и достигли лишь первого слоя соли, располагавшегося примерно на глубине одного метра под уровнем поверхности земли. Этот первый слой соли был довольно низкого качества, в ней много посторонних примесей, камней и песка. Слой соли среднего качества находится на втором уровне, на глубине метров двух. А соль наивысшего качества добывали из слоев, находящихся на глубине более десяти метров — чистая, белая, словно снежные хлопья. Лучшая из лучших. Искатели соли сначала опробуют слои, потом наймут людей, чтобы те через первый и второй слои добрались до третьего и разбили пласты на плиты такого размера, который подходил бы для транспортировки на верблюдах. Пластины соли грузили на верблюдов, но прежде добытчики их обязательно помечали своим символом. Социальные структуры вокруг добычи соли постепенно переросли в торговые.

— Но разве появление модернизированных заводов не разрушит традиционный образ жизни местных народов? — спросила Амбер.

Макс нахмурился.

— Что ж, это как раз-таки то, о чем ты должна будешь написать. В этой статье ты должна отразить все выгоды, которые они смогут получить благодаря модернизации. Боже мой, да ведь эти люди живут еще в Средневековье. Подумай, какие возможности у них появятся после этого!

Амбер так и подмывало напомнить Максу о том, какой у него был настрой, когда она собиралась поступать в университет, но она сдержалась.

— Что об этом думает Танде Ндяи? — спросила она спокойно.

— Он стоит перед большим выбором, — Макс пожал плечами. — Он в растерянности. Если он дает добро на этот проект — кстати, я не говорил тебе, что он скоро станет министром, — тогда ему придется сражаться с традиционалистами. Если откажется, то ему придется отвечать перед премьер-министром. Дело в том, что стране нужна модернизация. Он знает это, я знаю это… но все не так просто. И если мнение большинства общественности будет за проект, тогда у нас будут все шансы на успех.

— И ты считаешь, что маленькая статья сможет справиться с этим.

— Нет, но она положит этому начало. Нам нужны сторонники, конечно же… а такая статья, как эта, будет прочитана тысячами людей, правильными людьми. Когда они заинтересуются, заинтересуются и другие журналисты, и тогда снежный ком начнет постепенно нарастать. Я знаю, так обычно и происходит.

— А когда, эта… статья… должна быть готова?

— Чем раньше, тем лучше. Теперь послушай, как я все организовал.

Амбер откинулась назад и в изумлении слушала, как Макс обрисовывал план ее поездки, даты и встречу с Танде Ндяи у него дома в Бамако.

— Ты сам это все продумал? — было все, что она могла вымолвить, когда он наконец закончил. Макс в свою очередь выглядел очень довольным.

— Вообще-то, мы вдвоем занимались этим. Дело в том, что мы должны действовать как можно быстрее. Среди прочих дел в Восточном Берлине Танде говорил с немцами о ведущих промышленных отраслях и их развитии. Они не заостряли внимание на соляной промышленности, но мы дали им время — они обязательно заговорят об этом. Это победа, Амбер. Мы не можем ошибиться. — Амбер взглянула на него. Может быть, она впервые слышала страсть в голосе отца. Макс хотел во что бы то ни стало заставить этот проект работать. — Я знаю, о чем ты думаешь, — вдруг заговорил Макс. — Нет, я так не поступаю. Я воссоединяю людей; я не делец. Но я устал от этого. Устал от того, что все время играю роль посредника. Я хочу побыть хоть раз на передовых позициях, стать лидером. Хочу сделать что-нибудь реальное, значимое, что я смогу ощутить.

— Но ведь ты не тратишь время впустую… ты делаешь деньги.

— Деньги. Да, я делаю деньги. Это говорит во мне мое еврейское начало. — Амбер значительно посмотрела на него. — Нет, я не это имел в виду, я хотел сказать… мы… евреи… мы всегда плывем по течению, мы лишь устраиваем дела, мы средние люди. Мы вкладываем деньги в наши головы, образование, бизнес… в вещи, которые у нас никто не сможет отнять. Так говорил мой отец.

— Ты… ты никогда прежде не говорил о нем. Я ничего не знаю о дедушке, — замешкалась Амбер.

— Я и не предполагал, что ты знаешь о нем что-то, — тихо проговорил Макс, глядя на свои руки. У Амбер перехватило дыхание. — Как бы там ни было, теперь это все в прошлом. — Он поднял решительно и гордо голову и посмотрел на нее. — Поэтому… куда мне следует выслать билеты? Тебе домой?

— Куда ты собралась? — Похоже, Бекки никогда не слышала о Мали.

— В Мали, это в Африке.

— Зачем тебе это понадобилось?

— У меня там работа, нужно написать статью о пустыне. Ничего интересного. Как Чарли?

— О, прекрасно. Он сегодня в отъезде. Не помню, где именно. Париж, Милан… где-то в тех краях.

— Прекрасно! Я хотела сказать, может быть, раз уж так получилось, пойдем поужинаем, ты, я, Мадлен. Я выясню, когда она будет свободна от дежурства. — Амбер вовремя исправилась. Не то чтобы она не любила Чарли, просто он раздражал ее. Он был не тем мужчиной, который относился к своим привилегиям должным образом.

Они попрощались, и Амбер снова вернулась к кипе журналов, что так тщательно подбирал для нее Макс. Соль. Конечно же, провести выходные она планировала не над кучей журналов, но… Макс попросил ее, а он так редко просил ее о чем-то. Она чувствовала, что обязана помочь ему. Честно говоря, ей даже польстила эта просьба.

43

— Доктор Сабо. — Он наклонил голову. Мадлен медленно стала наливаться краской, пока брала чашку и несла ее к единственному свободному месту в маленьком кафе — напротив него. Ей удалось улучить момент и уйти из госпиталя попить кофе, потому что от пресной воды, что давали в здешней столовой, ее уже мутило. И тут она встречает его! Наступило молчание. Она не захватила с собой ни книги, ни газеты, ни даже заметок с историями болезней, которыми она могла бы заняться сейчас. Смотреть было некуда, кроме как на свою чашку. Она глотала обжигающий напиток, надеясь, что он не заметит ее отчаянного желания поскорее уйти отсюда. Ее не привлекала мысль о том, что ей придется провести еще пятнадцать минут в тишине напротив того единственного человека в мире, которому ей абсолютно нечего сказать. Минуты проходили. Мистер Лэингг пил свой кофе — черный, фильтрованный, заметила Мадлен совершенно случайно, — спокойно читая «Ланцет».

— Мортимер выживет, — произнес он вдруг, взглянув на нее. Мадлен наскоро проглотила последнюю порцию кофе и обожгла язык.

— Что? Ах, да… да, ему лучше. Думаю, его завтра переведут в другую палату.

— Да. Сложный случай был. И все же операция пошла ему на пользу. Вынули из него всю гадость, — кивнул он сам себе. Мадлен замешкалась.

— Мистер Паркер считает, что ему следует… пройти курс химиотерапии, который они порекомендовали, — выпалила она и только потом подумала, что сказала лишнее. Между специалистами-онкологами и хирургами всегда был извечный спор.

Мистер Лэингг пожал плечами.

— Ну что ж, наверное, это не повредит, — сказал он. Судебные процессы относительно рака кишечника не имели конца, это Мадлен вычитала из предыдущего номера «Ланцета». Они решали проблему химиотерапии как курса лечения: приносит она вред или пользу. Мадлен была на стороне мистера Паркера и старшего ординатора, когда они говорили обеспокоенному Чарльзу Мортимеру, что ему придется выбирать, проходить курс лечения или нет — тогда еще было слишком рано говорить, поможет ли это. Паркер был взбешен, услышав, что Лэингг настаивает обойтись одной лишь операцией. «Пресловутый чертов хирург, — как-то раз слышала она, как Паркер жаловался своему коллеге, когда они выходили из палат интенсивной терапии. — Все, закрыли тему. Хватит об этом». Но, судя по его тону, Мадлен поняла, что, похоже, это далеко не конец.

— Он так молод, — добавила Мадлен после некоторого молчания. — Трудно поверить, что подобное может случиться в его возрасте.

— Да, довольно интересный случай обнаружения рака. Судя по медицинским документам, его дед и отец тоже пережили это заболевание, никто из них не умер. Такое иногда случается в семьях… болезнь проявляется в каждом последующем поколении у кого-то из членов семьи. Деда она настигла, когда ему было шестьдесят, отца в сорок, а этого парня в двадцать. Похоже, дефектный ген естественным путем должен будет исчезнуть. В конце концов, он отразится на каком-то еще более молодом члене семьи, где он не сможет развиться, и тогда погибнет.

Мадлен не сводила с него удивленного взгляда. Наверное, он впервые произнес такую длинную речь в ее присутствии, и, ко всему прочему, интересную. Она кивнула. В этом был смысл.

— Итак, его шансы выжить уменьшаются?

— Нет, необязательно. Мы сделали все возможное — лабораторные результаты показали, что метастаз больше нигде нет, тонкая кишка чиста, а на печень рак даже не успел распространиться. Счастливчик. Почитайте, когда будет время. — Лэингг поставил свою чашку на стол. — Похожий случай. В «Медицинском журнале Новой Англии». Июль восемьдесят восьмого, кажется. Молодой человек из Калифорнии. Просмотрите.

Он встал, отодвинул стул. Потом снова наклонился, взял свой плащ и вышел, прежде чем она успела поблагодарить его.

44

Во время короткой церемонии во Дворце правосудия Бамако, которая длилась не более двадцати минут, Танде Тумани Ндяи стал министром добычи полезных ископаемых, энергетики и окружающей среды. Он пожал руку президенту, поразившись, как обычно, его крепкой эмоциональной хватке; потом то же самое он проделал с премьер-министром, спикером парламента и, наконец, со своим отцом, министром юстиции. Ибрагим Умар Ндяи не показал ни единым жестом, что Танде его сын — молодой человек перед ним был просто еще одним государственным служащим, проходящим такой же ритуал принятия должности, как проходил сам он каких-то тридцать лет назад. Если только, конечно, не считать чуть более страстного пожатия его руки, чем нужно было… хотя это тоже в порядке вещей. В тридцать два года его сын достиг небывалых высот.

Раздался шквал аплодисментов, отцу и сыну все улыбались; на этом все закончилось. Дежурные офицеры сновали взад и вперед, следя за тем, чтобы нового министра как можно меньше беспокоили фотографы и журналисты, чтобы его рабочий день претерпел как можно меньше изменений. Президент, окруженный, как всегда, депутатами и парой телохранителей, покинул скромное празднество первым. Когда он ушел, оставшиеся министры заметно расслабились, некоторые из них подошли к Танде и поздравили его от всего сердца, довольно дружелюбно. Потом все они покинули территорию официальной церемонии и направились в «Манде», один из новейших отелей Ниареля, эксклюзивного района в центре города, где их ждала мать Танде и еще несколько бизнесменов и политиков.

Официанты суетились с последними приготовлениями, пока гости рассаживались. Трудно было не заметить поседевшие головы министра юстиции и его жены, певицы. Мандиа Диабате была уже знаменита, когда вышла замуж за Ибрагима Ндяи. Танде рос среди фотографий, с которых улыбались такие государственные служащие, как Нкрума, Найерер, Мугэйб, обнимающие его родителей. В холле семейного поместья в Париже, где Танде проводил большинство своих летних школьных каникул, висела фотография с изображением Ибрагима, первого социалистического президента Моссы Траоре и Юрия Андропова, бывшего лидера Советского Союза. Они стояли перед Кремлем, а на заднем фоне виднелись спины телохранителей. Это служило примером того, насколько сложными могут быть отношения между представителями общественности и отдельными людьми, Востоком и Западом, Европой и Африкой; и свидетельством того, как успешно с этими разногласиями справлялась семья Ндяи.

Пока гости вокруг ели, пили, параллельно осыпая его самого и его родителей поздравлениями, смеялись над любой сказанной шуткой, Танде мысленно был далеко. Порт-фолио, документы на копи и на дела по окружающей среде были единственным, что его волновало больше всего остального с того момента, как только он приступил к исполнению должности министра. Это было главнее многих других проблем в стране на данный момент. Он был экономистом, и как любой специалист был верен одному принципу: единственный путь к достижению прогресса в развивающихся странах лежит через экономику. Лишь с помощью удачных и продуманных экономических ходов страна может добиться успеха. То, как другие страны добивались порядка, было известно всем — капитализм, социализм, коммунизм… — даже подростком Танде понимал это. Те исследования, что он провел по окончании обучения в специальном лицее Бамако, которому предшествовало получение степени бакалавра в Лионе, только упрочили его мнение, и даже более того. Дома в Мали он уже был знаком с доктриной капитализма, это осталось после учебы во Франции вопреки зарождавшемуся здесь марксизму. Обучение в Лионе дало ему неплохое представление о нюансах европейской доктрины этого типа. Доберись до самого сердца твари, говорил ему отец, шутя. «Пойми их, и ты поймешь нас». И он понял.

Позднее, когда отец решил отослать его для обучения в Москву, он знал для чего. В то время было сложно принять такое решение. Другая погода, язык, люди… — это был самый незабываемый опыт, который он получил в жизни. Он провел год в частном институте, изучая русский где-то за городом, потом проучился два года в престижном Московском Государственном университете. Когда настала пора возвращаться, он почувствовал, что только сейчас стал привыкать к стране, пробил ледяной занавес. В свою очередь Советский Союз претерпевал серию крупных кризисов. Танде это время показалось очень интересным, и он приехал оттуда другим человеком.

Из СССР он направился в совершенно другом направлении. Колумбийский университет в ранние восьмидесятые был основным местом скопления молодежи. Танде наслаждался каждым драгоценным моментом пребывания там. Он брал уроки у своего героя и наставника Эдварда Сэда; слушал лекции блистательного философа Жака Деррида; ездил в Принстон, чтобы послушать выступления Веста, Гейтса, Моррисона, элитных афро-американских академиков; читал Маркса и Фэнона, Сенгора; становился членом студенческих клубов, где активно выступал как на публике, так и в частных беседах; он исследовал каждый дюйм Нью-Йорка, он заходил в те закоулки, куда даже сами американцы редко захаживали — он знал Бронкс не хуже, чем пригород и мириады районов и коммун вокруг.

И когда Танде проникся сутью своей доктрины, он поехал домой. Он год проработал в Министерстве финансов; затем год в частном секторе с шестимесячной командировкой в Париж, а потом формально вступил в ряды госслужащих. За какие-то три года он поднялся от ассистента до младшего министра, затем до специального советника и, наконец, до заместителя министра. По всем расчетам, такой подъем был потрясающим достижением, особенно в столь юные годы. Однако для тех, кто знал Танде, это было просто-напросто частью одного плана. И за тридцать два года он ни разу не отклонился от него. Иногда, глядя на его красивое замкнутое лицо, его мать удивлялась. Он был таким решительным, таким уверенным. Никто, она твердо знала, не был настолько уверенным в себе — это было невозможно. Но какими бы ни были волнения матери, Танде, похоже, шел по своему пути не отклоняясь. В отличие от ее сестер, ей и ее мужу никогда не приходилось беспокоиться о младшем сыне. И вот она смотрит на него через длинный стол. Он облокотился на спинку стула, наблюдая, как гости празднуют его успех. Она подняла свой бокал охлажденного белого вина. Танде поймал ее взгляд и поднял свой. Поздравления. Оба они улыбались.

45

Они вместе вышли из лифта. Мистер Лэингг коротким кивком поприветствовал Мадлен и вышел через парадный вход госпиталя. Она последовала за ним, на ходу повязывая на шее шарф. Среди высоких зданий гулял холодный ветер. Они шли к маленькому кафе. На минуту он остановился, а она поторопилась догнать его.

— Прохладное утро, — заметил он.

— Да. Похоже, весна не скоро наступит, — сказала Мадлен, нахмурившись.

— Почему же, вот, например, там, откуда я родом, такую погоду сочли бы за самое что ни на есть лето.

Мадлен подняла глаза.

— Вы шотландец, не так ли?

— Вы правы. Из Абердина.

— Мне никогда не приходилось бывать так далеко на севере — я училась в Эдинбурге…

— Я знаю.

— О, — Мадлен не нашла, что можно на это ответить. К счастью, они как раз дошли до кафе. Он придержал двери. Они вошли друг за другом, но идти вперед одной в поисках свободного места могло показаться невежливым.

— Что вы будете? — заговорил он, разрешив вставшую перед ней проблему.

— Кофе, пожалуйста. Со сливками. Спасибо.

— Не стоит. — Он улыбнулся и направился к прилавку. На самом деле он нервировал ее ужасно, но сейчас Мадлен неожиданно почувствовала какое-то тепло, исходящее от него. Она поняла, что он впервые улыбнулся ей с тех пор, как они познакомились.

— Пойдемте.

Он поставил кружки на стол и сел напротив. Кафе было почти пустым. Она обхватила горячую кружку руками, с радостью приняв ее тепло. Разговор шел о предстоящих операциях — сегодня в четыре дня Мадлен по расписанию должна ассистировать в удалении аппендицита; в полдень следующего дня она должна делать промывание желудка, которое уже не терпело отлагательств, и, наконец, операция на грудной клетке в пятницу. Так, ассистируя то в одной операции, то в другой, она переходила из бригады в бригаду. Через неделю, может больше, Мадлен подаст заявление и обязательно получит место в определенной хирургической бригаде, желательно в той, которую выберет сама. Несмотря на тяжелую работу и страх, который мистер Лэингг внушал своим работникам, его команда относилась довольно требовательно к выбору младших врачей. В отличие от мягкого и добродушного Харригана, к примеру, работать с Лэинггом было очень тяжело, все равно что подвиг совершить. Его руки работали с невероятной точностью, инструкции были четкими и ясными. В его присутствии, думала Мадлен, возможность ошибки просто ничтожна. Может быть, такой поступок чересчур дерзкий… если она рискнет… справится ли?

— Я хотела узнать, — начала она и почувствовала, как упало ее сердце. — О бригадах хирургов… и хотела спросить, не осталось ли в вашей бригаде места?

— Подайте заявление, как и все, доктор Сабо. У главного менеджера вы сможете получить все необходимые формы для заполнения.

Мадлен тут же налилась краской. Этого она и ожидала; у нее и в мыслях не было просить об одолжении. Теперь ей хотелось провалиться сквозь землю.

— Конечно… я не это имела в виду… я просто… — стала запинаться она и сама же заставила себя замолчать.

— Сабо. Вы венгерка? — прозвучал неожиданный вопрос.

— Да. Да, мои родители венгры. Я тоже венгерка.

— Замечательная страна.

— Вы там когда-нибудь бывали? — спросила Мадлен, не веря своим ушам.

— Однажды. Я ездил на конференцию в Будапешт несколько лет назад. Должен сказать, страна воспитывает довольно профессиональных медиков.

Мадлен уже приготовилась выслушать его следующую фразу: «А вы, похоже, еще не состоялись как медик». Но она не последовала. Зато они провели двадцать довольно приятных минут, разговаривая о Будапеште — о бульварах, площадях и церквях, игравших немаловажную роль в детстве Мадлен. Она даже рискнула подразнить его из-за произношения. «Szent István körút»… а не проспект Святого Стефена. Он не стал спорить, рассмеявшись. Когда они надели пальто и пошли обратно в больницу, она не могла поверить, что это был тот же человек, с которым она заходила в кафе. Его улыбка доставляла ей огромное удовольствие. Она поняла, что хочет заставлять его смеяться снова и снова.

Они еще не раз совершенно случайно встречались в столовой и в кафе. Казалось, ледяной барьер был сломан. Он принес ей статью о детской хирургии на венгерском — один его коллега дал, как сказал он Мадлен, протягивая толстую стопку бумаг. Сердце вдруг бешено забилось. Она говорила на венгерском только в детстве, и таким ее словарный запас и остался, на уровне десятилетнего ребенка… но, похоже, то, что он нашел эту статью для нее, доставило ему немало радости, и она взяла стопку, благодарно улыбаясь ему. Потом они встретились, когда шли домой. Он спросил ее мнение о статье, и она объяснила, все дело в том, что ей немного недостает медицинского словарного запаса, и они вместе от души посмеялись. Тогда он пригласил ее как-нибудь пообедать с ним в маленьком венгерском ресторанчике на Марилебон-Хай-стрит, совсем недалеко. Она согласилась без всяких колебаний, тронутая его добротой. Это произошло так естественно, рассказывала она Амбер по телефону. Он говорил ей, что пробовал какой-то гуляш… «Сочный гуляш» — исправила она его. Суп, а не тушеное мясо. Она спросила, пробовал ли он когда-нибудь «начиненного цыпленка» или «свежие весенние овощи». Он покачал головой: отель, в котором он сейчас жил, не включал в меню своего ресторана такие экзотические блюда. Она рассмеялась.

Поедая заказанного ею «начиненного цыпленка» и уху, Мадлен узнала, что ему пятьдесят один год, приехал он из маленького городка — пригорода Абердина, что его отец и дед были фермерами. Аласдэр стал первым в семье, кто решился покинуть родную землю и дом и взяться за ручку и книги, а впоследствии, чего он никогда не ожидал, и за скальпель. Практику он проходил в Шотландии, в королевском лазарете в Данди и Эдинбурге, потом перебрался в Лондон в учебный госпиталь. Он быстро поднялся по лестнице академических званий; поездка в Америку по обмену знаниями вскоре подтвердила его ведущие позиции в экспериментальной хирургии; с тех пор он провел в научном кругу несколько лет, пока снова не решил вернуться в Лондон на прежнее место главного врача хирургического отделения.

— А ваша семья? — спросила Мадлен, заметив кольцо на безымянном пальце. Наступила минута молчания.

— Моя жена живет в Эдинбурге, — произнес он. — С ней… не все в порядке. У нас есть десятилетний сын.

— О, простите меня.

— Не стоит, — бросил он в ответ. — Теперь поздно сокрушаться.

Мадлен погрузилась в чтение меню. Она уже была сыта, но… что, если съесть еще бисквитное пирожное или любимый пирог ее мамы с грецкими орехами и маком? Она не смогла устоять. Она смотрела, улыбаясь, как он заказывает для нее эти оба блюда. «Мы ведь сможем съесть их напополам»? — сказала она и рассмеялась, увидев, как он зажмурил глаза от удовольствия, взяв в рот первый же кусочек легкого влажного бисквита.

— У нее рассеянный склероз, — сказала Мадлен Амбер неделю спустя. Она узнала это от одной из медсестер.

— Это не лишает ее права быть его женой, — ответила сухо Амбер.

— Я знаю.

— Мадлен, ему пятьдесят один год. Он твой учитель. И годится тебе в отцы. Конечно, я его не знаю и все же уверена, что это идея не из лучших.

— Но ведь ничего не произошло. В смысле, пара ужинов и несколько чашек кофе за одним столом… едва ли… что-то значат, не так ли?

— Именно так все и начинается, — вынесла свой приговор Амбер.

Сначала Мадлен не хотела мириться с ее словами. И все же Амбер была абсолютно права. Он был намного старше нее — и к тому же как-никак женат. Более того, ведь ничего большего, чем чашка кофе во время перерыва, не происходило, как она уверяла себя. Все было действительно так, как она описала Амбер: они два раза ужинали вдвоем и несколько раз пили кофе. То, что последний ужин длился три часа, не имеет никакого значения. Она находила его невероятно увлекательным собеседником. Как можно было сравнивать интересного и заинтересованного человека, сидящего перед ней, так внимательно слушавшего ее рассказы о себе, с тем суровым и резким врачом-консультантом, который так грубо обходился с ней во время их первых встреч. Казалось, Мадлен вдруг открыла в нем какую-то тайную дверь, ту, что вела к совершенно иному человеку, любившему смеяться, обладавшему чувством юмора и благородством, о котором она и не подозревала. Он был невероятно привлекательным мужчиной — серебристо-седые волосы, светлые серо-зеленые глаза под густыми ресницами, красивый квадратный подбородок с ямочками, которые становились еще более выраженными, когда он улыбался. Ей нравилось его телосложение — высокий, стройный человек, перед которым невозможно устоять, особенно в ситуации Мадлен. Ей было одиноко в ее большой квартире над станцией метро «Уоррен-стрит», где каждые десять минут она чувствовала, как в тридцати метрах ниже мчится поезд. Она включила в розетку электрический чайник и попыталась не думать об Аласдэре. Но у нее не получалось. Отношения Мадлен с противоположным полом были… скажем так, в довольно убогом состоянии. Не считая того яркого эпизода с самыми ужасными в ее жизни последствиями, связанного с Марком Дорманом, о котором она никогда ни с кем не говорила, и нескольких довольно неприглядных случайных встреч за последние десять лет. Если она когда-нибудь и задумывалась об этом, что старалась делать пореже, то самая длительная связь у нее была с Марком Дорманом, а ее вообще нельзя было принять за то, что у людей называлось отношениями. На втором году обучения у Мадлен случилась недельная связь с Барнаби Джонсом, но она оказалась умнее его и ростом выше на голову, поэтому чувствовала, что они вдвоем смотрятся просто смешно. Она сообщила ему о своем решении расстаться как можно мягче, но он, вообще-то, и не сильно расстроился. Однажды вечером, когда все собрались в баре, чтобы не умереть от скуки дома и отвлечься от предстоящих экзаменов… она почувствовала, что он охладел к ней. И была права. Пару недель спустя она увидела его в обнимку с какой-то Филиппой, маленького роста и идеально подходившей ему.

Вот так на самом деле обстояли дела. Два новых друга появились у нее за одну ночь… — она внутренне улыбнулась, — за какой-то час, если точно, неважно. Один довольно пьяный и потный случайный знакомый во время сдачи экзаменов на третьем курсе и другой раз — у кого-то на вечеринке. Она была удивлена, когда поняла, что кто-то активно уделяет ей знаки внимания, и этого оказалось достаточно. Бекки говорила, что это случилось, потому что Мадлен не была уверена в себе, ей недоставало самонадеянности, но это совсем не так. У Мадлен не было недостатка в самоуверенности. Она не боялась задавать вопросы в школе; она не стеснялась пройти вперед или отстоять свою точку зрения. Она была мастером своего дела, и знала это. Непорядок существовал только… с мужчинами. Дело было в подростковых годах ее жизни — постоянно недоставало денег, она была единственным ребенком в семье и заботилась о своих родителях. Раннее появление ответственности оставило на ней глубокий отпечаток. Из-за этого она считала, что романтика, разные глупости, влюбленность на вечеринках и шампанское — не для нее. Она была Мадлен Сабо, девушкой в шесть футов ростом; дочерью иммигрантов, не знавших стабильности. Как правильно подметила Амбер, ей приходилось расплачиваться за каждую чертову вещь, что доставалась ей, из-за этого она была немного замкнутой и недоступной для мужского населения, и поэтому, говорила Амбер, Мадлен никогда не влюблялась. А этот чертов Дормен оказался просто первым встречным негодяем, и Амбер предложила не портить из-за него всю свою жизнь. Мадлен нерешительно согласилась с ней. Амбер легко говорить.

«О, хватит», — говорила она себе, вскакивая с места и направляясь на кухню. Она принялась за грязную посуду, оставленную с прошлого вечера. Включив кран, она посмотрела на свое отражение в окне над раковиной. Не так уж и дурна. Волосы были в небольшом беспорядке, но зато густые и длинные… может быть, стоит сделать какую-то прическу? «Прекрати, — снова приказала она себе еще более строго. — Он в два раза старше тебя. Он женат и ни капли не заинтересован в тебе. Перестань». Все еще размышляя об Аласдэре, Мадлен закончила мыть посуду.

46

— Анджела? — позвала Амбер, поднимаясь вверх по лестнице в гостиной на второй этаж. Ответа не последовало. Она толкнула дверь. Анджела спала на диване у окна. Прядь светлых волос лежала на одной руке, лицо было спрятано под другой рукой, она мирно спала, словно ребенок. Блузка была неправильно застегнута — должно быть, она пропустила одну пуговицу — и казалась скошенной набок. Ноги были накрыты плотным кремовым покрывалом, но босые ступни выглядывали из-под него. Амбер тут же заметила, что пятки были грязные. Очевидно, она босиком ходила по дому. Какое-то неясное чувство сдавило грудь Амбер. Полупустой стакан с вином одиноко стоял на белом ковре. В комнате больше ничего не было — ни книг, ни телевизора, ни журналов. Возможно, ее мать занималась какими-то делами в доме, но явно не в этой комнате. Здесь она просто легла у окна, накрыв грязные ноги чистым плотным одеялом… и заснула. Амбер невольно отвернулась от увиденной картины и, тихонько закрыв двери, спустилась вниз.

Заглянув в кухню, она заметила, что появились новые уборщицы и служанки. Одна из них, худая и хорошенькая девушка, которая позже назвала себя Шиобан, дружелюбно улыбнулась. Но нет, она не знала, где Киеран, и вообще не видела его последние несколько дней. Амбер отказалась от предложенной чашки чая и продолжила осматривать комнаты на первом этаже. Кажется, Макс сделал небольшой ремонт. В интерьере улавливались какие-то изменения… Шторы в столовой были повешены немного в другом стиле… Огромный полированный шкаф из вишневого дерева для посуды теперь стоял в холле. Интересно, где отец находил время заниматься такими незначительными вещами, когда у него голова забита многочисленными вариантами улучшения экономики стран «третьего мира» и строительством соляных шахт в местах, о которых она прежде даже не слышала? Амбер провела пальцами по сверкающей поверхности шкафа — ни пылинки. Что бы там ни происходило наверху, внешний вид поддерживался повсюду. Она посмотрела на часы. Было почти два часа. Они договорились с Бекки пойти по магазинам.

— Передайте Киерану, что я приходила попрощаться, — попросила она Шиобан. — И миссис Сэлл тоже. Я вернусь через пару недель.

— Конечно.

Хотя Шиобан широко улыбалась ей, что-то не давало Амбер покоя на ее счет; уж очень много она улыбалась. Амбер скучала по Кристине, которая вышла замуж за англичанина и переехала в его графство. Кристина определенно не хотела возвращаться в Польшу. Амбер забрала свое пальто с шарфом и ушла.

— Пойти с тобой по магазинам? Конечно… но зачем? — проговорила озадаченная Бекки по телефону.

Это был один из вечных споров. Вкус у Амбер в одежде просто-напросто отсутствовал, а у Бекки сформировался собственный строгий стиль. До настоящего момента Амбер запрещала Бекки делать какие-либо комментарии по поводу своего внешнего вида. Два года в Нью-Йорке ни капли не скорректировали ее вкус, возмущалась Бекки, когда Амбер вернулась. Но Амбер стояла на своем. Ей нравилось, как она одевалась. Ее не волновало, как она сочетала цвета, и по сезону ли надела вещь. Неправильно! Не по сезону! Не в соответствии с этим миром! — любила подшутить Бекки, но Амбер не обращала на это внимания. Однако сейчас… была совсем другая ситуация.

— Мне нужно будет пойти кое-куда, — сказала Амбер, стараясь придать голосу безразличие.

— Куда? В пустыне? Я думала, ты собираешься в Сахару.

— Да, но… может быть, мне придется… нужно будет идти на встречу в Бамако, в столице. Прежде, чем ехать в пустыню. А там будет один человек, — добавила она нерешительно.

— Человек? — еще больше удивилась Бекки. — Какой человек?

— Это один из коллег Макса… — начала Амбер, уже жалея, что открыла рот.

— Нет-нет… и ты туда же! Только не говори, что ты тайно вздыхаешь по какому-нибудь старому бизнесмену, — рассмеялась Бекки. Она только что целый час читала нотации Мадлен о том, что мистер Лэингг ей совершенно не пара.

— Почему «и я туда же»? Конечно нет. Он совсем не старый. Ему где-то за тридцать.

— И он коллега Макса? — сомнительно переспросила Бекки.

— Ну, что-то вроде этого. Честно говоря, я не знаю, чем они там занимаются, но теперь они просят взглянуть на их проект, поэтому мне придется отлучиться из города на две недели, вот и все.

— Ну да, конечно. Не пытайся одурачить меня. Что происходит?

— Ничего особенного. Совсем ничего. Я видела его всего-то два раза, — сказала Амбер и почувствовала, как стала медленно краснеть.

— Откуда он? Англичанин? Француз?

— Нет, он из тех мест, куда я собираюсь. Из Мали.

— Что? Он африканец? Негр?

— И что? — запротестовала Амбер.

— Как — что? Все. Макс знает об этом? — взвизгнула Бекки.

— Нечего ему знать! — отрезала Амбер, а щеки у нее так и пылали. Она знала, что Бекки отреагирует именно так. Господи, неужели все должны быть англичанами. «Он африканец?» — звучали у нее в голове слова, и волнение подруги скрывалось за ними. Но теперь они начинали раздражать. «Макс знает?» «О, ради бога, — сказала Амбер про себя. — Ну какое это имеет значение. Разве увидеть Танде Ндяи еще раз запрещено? Я еду работать. Для Макса. На время».

— Только не говори, что ты собираешься надеть это, — простонала пораженная Бекки. Амбер покраснела. Они были в «Селфриджис».

— А в чем дело? — спросила раскрасневшаяся Амбер. Сама она была довольна тем, как изменился ее вкус после пребывания в Нью-Йорке.

— Это смешно. Тебе двадцать шесть, а не сорок пять. Правда, Амбер.

Бекки отняла у нее раскритикованные вещи и повела к следующему ряду одежды.

— Ты хочешь, чтобы этот мужчина заметил тебя или нет?

— Я этого не говорила… — выпалила ошеломленная Амбер.

— А тебе и не надо было. Как насчет бикини?

— Я еду работать, Бекки. Это далеко не отдых.

— Я понимаю. Твои шансы привлечь его внимание в этом ничтожны, — она презрительно махнула рукой на те вещи, что взяла Амбер, — это все равно как если бы ты пришла на встречу в мешке. Давай же, покажи свою фигуру. Тебе есть чем похвастаться, ты же знаешь.

Амбер налилась краской еще больше.

47

Танде одним из первых вышел из самолета. Он быстро сошел вниз по трапу к уже ждавшей его машине, оправляя пиджак на ходу. Даже в восемь вечера температура не опускалась ниже тридцати градусов.

— Добрый вечер, месье, — поприветствовал его Маджид, шофер.

Он кивнул в ответ. Как было хорошо оказаться дома. В этот раз он был в отъезде целый месяц. Машина выехала с территории аэропорта и скоро затерялась в вечернем потоке машин, направляющихся в центр города. Когда они оставили позади Мост короля Фахд над вялым и грязно-бурым Нигером, он выглянул в окно посмотреть, как город медленно оживает. Была середина рамадана — пост закончился пару часов назад, и теперь город приходил в движение. В магазинах толпилось много людей, в дешевых придорожных палатках, где продавали маленькие коробочки с рисом и чаг-чаг, тоже вовсю кипела работа. Они повернули на проспект Аль-Кудс и направились к дому Танде на Ипподроме, рядом со старой частью города. Когда они миновали два знакомых Танде отеля, «Диене» и «Ле Релакс», он почувствовал себя дома. Они проехали Миссиру, стадион и повернули на его улицу. Снаружи стояли два охранника. Один, недавно принятый на работу, подошел к машине и нагнулся к ним.

— Кто вам нужен? — спросил он по-французски, на плече, словно сумка, висел АК-47.

— Идиот, ты что, не узнаешь? — шикнул на него водитель. Охранник отпрыгнул назад и отозвал своих людей в сторону. Он вдруг принялся старательно прокладывать дорогу машине, крича остальным: «Открыть ворота! Закрыть ворота! Открыть двери!» Танде даже улыбнулся, когда выходил из машины. Наконец-то дома. Воздух был сухой, но еще не пыльный. Сезон дождей как раз недавно прошел. Он остановился на несколько секунд на веранде, чтобы вдохнуть сладкий запах жасмина, который так бережно выращивала его мать, следя за тем, чтобы садовник поливал его каждый день. Веранда, простирающаяся на все три комнаты бунгало, была уставлена огромными полированными глиняными горшками — в одних был благоухающий жасмин, в других росли пышные фиолетовые гибискусы и крохотные, еще нераспустившиеся розы. Мандиа постоянно привозила семена из Европы, поставив перед собой цель разбить сад. Танде улыбнулся при этом воспоминании. Если бы не его мать, то все бы здесь выглядело таким же, как тогда, когда он переехал сюда почти год назад. Благодаря ее усилиям появились условия для проживания. Он толкнул тяжелую переднюю дверь, почувствовав, как она скрипнула под рукой. Похоже, ее не открывали добрых несколько недель. Ламин, его слуга, жил в пристройке сзади дома и приходил сюда каждый день через кухню. Танде бросил сумку на полированный деревянный пол и нащупал рукой выключатель. Мгновение, и комнату залило светом. Он осмотрелся. Это была уютная, довольно просто обставленная комната. Мандиа избавилась от стандартной мебели, что осталась в доме после продажи. Она повесила длинные шторы цвета индиго с рисунком с Берега Слоновой Кости и обошла все местные рынки в поисках изящной мебели из красного дерева. Две длинные софы, покрытые серыми покрывалами, стояли в центре комнаты напротив друг друга, а между ними находился резной журнальный столик; в одном конце комнаты были книжные полки, а в другом — длинный светлый деревянный обеденный стол, который Мандиа мечтала там видеть — и добилась своего, уговорив местного плотника сделать такой.

Танде прошел через гостиную в кухню и открыл холодильник. Ламин знал о его приезде; на полках холодильника лежали несколько бутылок холодного пива «Касл» и накрытое блюдо с едой. Он вынул пиво, снял галстук и вернулся в гостиную. Охранники аккуратно поставили его чемоданы рядом с дверью. Утром Ламин откроет их и разберет вещи. К следующему вечеру все будет висеть на своих местах в гардеробе, вычищенное и выглаженное. Самая настоящая холостяцкая жизнь. И ему это нравилось. Несмотря на то что мать изредка высказывалась по этому поводу.

На следующее утро он проснулся рано и некоторое время оставался в постели, удивленный увиденным вокруг. Ранний призыв на молитву разбудил его. На часах — пять утра. На улице кричали петухи, и кто-то открывал шкафы на кухне; Ламин был занят приготовлением завтрака. Конечно. Рамадан. Ведь он дома. Он откинул тонкую льняную простыню и пошел в душ. Он выехал, как раз когда начался пост, поэтому был освобожден от него. Две недели до конца Ураза-байрама. Он встал под едва теплый душ. Эту идею он тоже воплотил в жизнь по приезде из заморских стран — водяные насосы. Мягкий напор воды не производил должного эффекта. Необходимо что-то более бодрящее, чтобы быть готовым к предстоящему дню.

Ровно в семь пятнадцать Маджид подогнал машину к дому и уже ждал, предварительно открыв двери. Танде схватил портфель и, читая заметки, сел на заднее сиденье. До министерства они ехали совсем недолго, всего двадцать минут. Впереди был тяжелый день, один из тех, когда едва успеваешь глотнуть воды. Он утер лицо рукой. Сегодня он сделает первый шаг на пути к осуществлению их проекта. Дочь Макса, журналистка, — они виделись пару раз — должна будет приехать через несколько недель в Бамако, как раз после окончания Рамадана. Хорошо, что это была не другая его дочь, он улыбнулся. Ему пришлось едва ли не скрываться от нее на том вечере в честь Макса четыре года назад. Он фыркнул. Если их проект потерпит неудачу, не успев начаться, то только из-за дочерей Сэлла. Это было характерной чертой всех богатых европейцев, особенно таких, как Макс. Им все дозволено: бизнес, жены по всему свету, взятки… все всегда под контролем. Но не их дочери. Они непредсказуемы, но и неприкосновенны. За десять лет работы с европейцами Танде понял, что это правило. Однако приезжает не та сексуальная младшая дочь, а другая — серьезная, сдержанная. Он не мог точно вспомнить, как она выглядела — высокая, стройная, с очень короткими волосами. Похожая на мальчишку, вспомнилось ему.

Машина въехала на территорию здания парламента. Как только они остановились, тут же подоспели часовые в формах. Танде вышел, поправляя галстук. Он решил надеть костюм; сегодня ему предстоит много говорить и доказывать, поэтому он должен соответствовать западному стилю и манере европейцев вести дела. Ему было некомфортно ходить в костюме в Бамако — чертовски жарко, — но он знал, что, когда ему некомфортно, он будет выступать еще решительнее и строже. Танде не мог позволить себе ни одной ошибки. За столом многие бы хотели, и он знал об этом, видеть, как этот заносчивый молодой человек сделает ошибку или оступится. И на этот раз поблизости не будет его отца, чтобы помочь ему и выручить. Сейчас он был сам по себе. Он подхватил свой кейс и прошел в холл.

48

Для Франчески необычно было остаться одной. Она села на краешек обтянутого шелком дивана и потянулась за сигаретой. Паола была где-то со своими друзьями и вернется домой только поздно ночью, если вообще придет. Прикурив сигарету и медленно вдохнув дым, она внимательно рассматривала свои ногти. Что-то беспокоило ее. Нет, не просто что-то, а Макс. Макс беспокоил ее. Паола тоже беспокоила ее. Она сделала еще одну длинную затяжку. Франческе было уже сорок пять, она не замужем, у нее нет никакой серьезной специальности, она занималась только воспитанием дочери. Паола внезапно так переменилась, что теперь ее можно было назвать постоянной головной болью, которую Франческа едва могла выносить. От Макса она получала очень приличное содержание и вела довольно активную светскую жизнь, будучи одной из самых очаровательных хозяек светского салона во всем Риме — и это все. Она прекрасно понимала, что «это» гораздо больше, чем есть у множества женщин. Но со временем стала испытывать недовольство и собой, и своим образом жизни. У нее имелось сразу несколько причин для недовольства. Самая серьезная причина, которая перевешивала все остальные, появилась у нее после того, как она приняла участие в небольшой вечеринке по случаю обручения. Туда они ходили с Паолой в прошлые выходные. Поначалу все казалось очень забавным, они обе тщательно нарядились и были готовы к выходу. Франческа побывала в парикмахерской накануне и сделала себе новую стрижку. У нее теперь была короткая стильная стрижка с легкой асимметрией по краям, кончики волос загибались от лица наружу. Франческа сомневалась: не слишком ли это смело. Ей показалось, что стрижка немного состарила ее, но Антонио был настолько уверен в том, что делает, что она дала себя уговорить. Паола согласилась с ним — это очень хорошая стрижка, но, возможно, излишне радикальная по сравнению с длинными, блестящими, гладкими волосами, которым всегда отдавала предпочтение Франческа.

Итак, день начался не лучшим образом. Франческа нервничала из-за прически, и, в довершение всех бед, утром на лице появилась сыпь. Все это было, конечно, результатом стресса. Но понимание причин появления этих прыщей нисколько не помогало ей чувствовать себя лучше. К тому времени, когда они обе спустились к машине, Франческа уже начала подумывать о том, что ей лучше бы остаться дома или провести день в косметическом салоне. Ей совсем не хотелось, чтобы ее новый имидж критически оценивали десятки глаз. Прием под открытым небом в саду, на который они направлялись, устраивала ее лучшая подруга — Мария Луиза, отмечали ее помолвку. Ее богатый любовник, известный промышленник Джанкарло ди Жерваз-Тосини, наконец сделал, к изумлению всех, знавших его, правильный шаг — развелся с женой после тридцати лет совместной и очень тоскливой жизни и сделал предложение Марии Луизе. Ей исполнилось уже сорок семь лет, она была старше Франчески на два года и внезапно оказалась в другой команде. Франческа старательно изображала радость за подругу; как и все вокруг, восхищалась огромным бриллиантом в обручальном кольце; обсуждала с подругой подвенечное платье, дату, место проведения торжеств, свадебный торт и все прочее, пока не почувствовала, что у нее горят уши. И тут от подруги она услышала: А ты будешь моей подружкой невесты, конечно… Я имею в виду, почетной подружкой, нет, просто подружкой невесты, правда? — Франческа покраснела, заметив извиняющийся примирительный взгляд Марии Луизы.

Она не очень хорошо понимала, почему все это так расстроило ее сейчас. Франческа продолжала твердить себе, что она получила все лучшее в этом и том мире. Она всегда получала все сразу. Она была любовницей, а не женой, поэтому видела Макса только в те моменты, когда ему было хорошо, когда все у него было прекрасно, и не видела его в дурном расположении. Макс общался с ней только тогда, когда ему самому хотелось. У Франчески был от него ребенок — гарантия ее безопасности. Но на той же самой вечеринке она болтала — нет, точнее, флиртовала с одним из множества симпатичных молодых итальянцев, которые, казалось, всегда были под рукой у Марии Луизы. Они тихо обменивались репликами, между ними уже установилась особая интимная атмосфера. Несомненный знак того, что оба симпатизируют друг другу. И вдруг Франческа заметила, что взгляд молодого человека устремился куда-то в сторону Она рассердилась. Она терпеть не могла такое поведение. Франческа поднесла бокал к губам, изображая, что пригубливает мартини, которое он только что принес для нее, и осмотрелась по сторонам, чтобы определить, кто или что так привлекло его внимание, на что он так уставился. Она чуть не уронила бокал. Он смотрел на Паолу. Франческа проследила за его взглядом. Дочь стояла слева от них, болтая — нет, кокетничая с одним из таких же молодых красавцев. Франческа почувствовала себя глубоко уязвленной. Они с дочерью стали соперницами? Она быстро, одним глотком допила то, что было у нее в бокале, и пошла прочь, к величайшему недоумению Луиджи, или как там его звали.

Внутри огромных элегантных апартаментов Марии Луизы, больше похожих на дворец, она укрылась в ванной, готовая расплакаться. В углу украшенной орнаментом комнаты была чудесная небольшая кушетка. Она вспомнила, как сидела здесь более двадцати лет назад, конечно, это была уже не та кушетка, потому что Мария Луиза затевала ремонты и меняла мебель каждые два года. Но эта кушетка стояла на том же самом месте, и тогда она также сидела на ней, поджав под себя ноги в ожидании, когда Мария Луиза завершит макияж перед зеркальным шкафчиком. Она помнила их тогдашний разговор так точно, как будто бы он происходил всего лишь пару недель назад. Джанкарло только что приобрел эту элегантную, но очень запущенную квартиру для Марии Луизы. Они обе сидели здесь и хихикали над тем, каким быстрым оказался их взлет из бедных слоев маленького провинциального городишка, как быстро они получили работу, а затем оказались здесь. Франческа только что объявила о том, что она беременна, и было понятно, что Макс собирается содержать ее и ребенка. В свои двадцать четыре года Мария Луиза уже стала официально признанной содержанкой. Теперь, что бы ни случилось с Джанкарло или с их отношениями, у нее был определенный капитал и, конечно, прекрасная квартира, в которой она могла жить.

— Ты думаешь, что он когда-нибудь бросит свою жену? — спрашивала у нее Франческа из-за закрытой двери.

— Какая разница? — смеялась в ответ Мария Луиза, поднимаясь из-за туалетного столика. Она вышла с сияющими глазами. — Все это — гораздо, гораздо лучше. Взгляни! — Она широко раскрыла объятия, как бы пытаясь обнять всю эту прекрасную квартиру с видом на горы, огромными комнатами с высокими потолками. — Разве ты можешь поверить в это? Я приехала из Бари, из этой захудалой провинции, у меня ничего не было. Неужели мы могли мечтать о том, что все это станет нашим?

— Ты права. У нас так много поводов для радости! — рассмеялась Франческа, вставая со своего места. И в то время, и много лет после все, о чем они тогда говорили, более или менее соответствовало действительности. Быть с Максом само по себе было большой радостью и удовольствием. Он высоко ценил ее красоту, ее способность управлять домом и вести хозяйство. Он был благодарен ей за умение устраивать вечеринки и приемы, растить и воспитывать их дочь так, чтобы она могла радовать Макса, слушаться его и восхищаться им. Он был хорошим любовником, ему не были свойственны ни патологическая ревность, ни чувства собственника, как это было, например, с Джанкарло. Макс никогда не спрашивал Франческу, чем она занимается, когда его нет поблизости. Он никогда не осуждал ее прихоти, вкус или одежду, изысканную мебель и даже машины. Когда он был вдали от нее многие месяцы, то никогда не интересовался тем, есть ли у нее кто-нибудь, кто временно заменяет его в огромной кровати Франчески в ее спальне, из которой открывался чудесный вид на виллу Боргезе. Франческа была уверена, что ему это было небезразлично, он просто считал это ее делом. Она, в свою очередь, считала, что Анджела и все прочие его обязательства — его личное дело. Идеальная связь. Не супружество, не сделка — связь. Он заговорил по-французски, а она не спрашивала, где и когда он выучил этот язык, и, казалось, его это устраивало.

Постепенно темнело, и город начинал светиться изнутри особым золотистым сиянием, которым так славится Рим. Вечный город. Последние лучи солнца пробивались сквозь тяжелые шторы из дамаста и полосками расчерчивали паркет. Но в этот момент у Франчески не было желания размышлять о вечности, времени и жизни. Она опасалась за себя и Паолу и только теперь впервые ощутила легкий холодок страха за судьбу, потому что прежде она была совершенно довольна жизнью во всех аспектах. Она затушила сигарету. Не следует ли задуматься над тем, как обеспечить себе более надежное и безопасное положение? Но как подступиться к этому делу? Ей никогда не приходила в голову мысль просить у Макса каких-то финансовых гарантий для себя и Паолы. Если с ним что-то случится, не дай бог, что будет с ними? Наблюдая за Марией Луизой, которая не скрывала того, как она счастлива, Франческа впервые поняла ненадежность и шаткость своего положения. Пока она была молода, красива и желанна, ей не о чем было беспокоиться. Она прекрасно знала, насколько она хороша, и то, что ее шарм заставит Макса возвращаться к ней всегда. Но когда ее красота померкнет, что же случится тогда? Теперь она поняла, что замужество — это своего рода контракт, который Макс так ни разу и не предложил ей. Контракт, который останется, когда уйдет красота, утихнут страсти и желания. Неожиданно Франческа осознала, что ей необходимо позаботиться о собственной безопасности. Ирония ситуации заключалась в том, что Анджела, эта вечно пьяная Снежная Королева, обезопасила себя на будущее и сделала то, о чем Франческа даже не задумывалась и не пыталась сделать. Насколько было известно Франческе, Макс не спал с Анджелой последние десять лет. Но Анджела принесла ему то, чего Франческа не могла при всем желании — она подарила ему свое благородное происхождение и связи, которые так были нужны Максу и к которым он так стремился. Свою породу, так можно сказать. И теперь, когда Франческа начала задумываться обо всем, ей стало понятно, что именно к этому вопросу — происхождению — все и сводится. Небольшой романчик Паолы с принцем, который так плохо закончился, только подтверждал все это. Франческа Росси, независимо от того, насколько прекрасной или желанной она себя сделала, оставалась все той же Франческой Росси из Корвары — маленькой деревушки в горах в пятидесяти километрах от города Пескара. В деревне проживало семьсот девяносто человек, из них сотня или больше приходились друг другу родственниками. Теперь она видела, что у Паолы такое же положении. К счастью, Паола росла и воспитывалась в совершенно иных условиях по сравнению со своей матерью. Она жила в прекрасных домах, училась в лучших школах, хотя все это и не сделало ее лучше. У нее было все — игрушки, платья, туфельки, все, что она только могла пожелать. У Паолы было все, кроме гарантий безопасности ее положения в будущем, которых теперь так страстно желала Франческа. Она видела, как ее дочь училась у нее тому, как порадовать Макса, как быть очаровательной и милой, как привлекать к себе внимание мужчин. Паола провела всю жизнь, мечтая завладеть вниманием Макса, но так до конца и не получила его.

Впервые в жизни Франческа молилась о том, чтобы дочь не повторила ее судьбу, чтобы она не стала второй, запасным вариантом в жизни мужчины. Несмотря на то что они обладали множеством преимуществ по сравнению с обычными женщинами, она не желала такой жизни для своей дочери. Франческа встала, механически одернув юбку. Она задумалась о том, где сейчас Макс. Он не был в Риме почти месяц. Это было еще одной характерной чертой их жизни, она никогда не знала, где он и чем занят. Но, какое бы это ни было дело, она знала, что это как-то связано с поездкой в Африку. Франческа пожала плечами. Почему другие, и Макс в том числе, хотят поехать в Африку, всегда оставалось за пределами ее понимания. Ничего там нет, кроме голода, жестоких войн и ужасных ядовитых змей. Она видела все это по телевизору.

49

Мадлен сидела напротив Аласдэра Лэингга, ее сердце готово было вырваться из груди. Это был их второй ужин вдвоем, и теперь уже не оставалось никаких сомнений в том, что происходило между ними. Любовное свидание. Он пригласил ее на свидание. Формально в этом нет ничего противозаконного, если не считать того обстоятельства, что он возглавлял команду, в которой она работала. Она уже больше не была просто студенткой. Принять его приглашение было ее собственное решение. Конечно, она согласилась. Она вспыхнула, когда он обратился к ней, и кивнула, почувствовав, что не в силах говорить от смущения. И вот она здесь, сидит напротив за маленьким столиком в уютном французском ресторанчике на углу улицы, где он снимает квартиру. Весь вечер она чувствовала, что в воздухе витает невысказанное приглашение к продолжению вечера у него дома. Согласится ли она? И надо ли ей это? Она опустила голову, упершись взглядом в свою тарелку, стараясь не задумываться о возможных последствиях.

Он умел хорошо слушать. Впервые с тех пор, как она оказалась в Британии, она почувствовала, что ей хочется выговориться, отвечать на его вопросы, заданные тихим голосом. Ей захотелось поговорить о себе, своем детстве, родителях. Она чуть было не проговорилась о Питере, но вовремя успела остановиться. Она ни с кем не говорила о нем, никогда. Никто в ее новой жизни не знал ничего об обстоятельствах его смерти. Мадлен просто вычеркнула эту часть жизни, чтобы никто никогда не смог узнать об этом. Она сама не поняла, как так получилось, что она произнесла это запретное для себя имя вслух. Это было как-то неправильно — вновь вызвать к жизни этот призрак, да еще перед лицом совершенно постороннего человека. И все же, как бы странно это ни звучало, Аласдэр никогда не казался ей посторонним или чужим. Но и не более того. За прошедшие несколько месяцев она научилась отделять образ холодного педантичного хирурга от того человека, который сейчас сидел перед ней и внимательно слушал, подперев щеку одной рукой и ни на минуту не отводя глаз от ее лица.

— А чем занимаются твои родители?

— Мама — уборщица. Офисы, квартиры, дома, а отец работает на фабрике.

— А до того?

— Ну что же, моя мама — писательница. Она сочиняла книги для детей. — Мадлен коротко рассмеялась. — А отец точно так же работал на фабрике. Но в Венгрии он был специалистом, менеджером на фабрике по изготовлению стекла. Они делали линзы для микроскопов. Ковач. Вы, наверно, слышали это название. — Аласдэр кивнул.

— А им нравится здесь, в Британии? — Он пригубил вино.

Мадлен пожала плечами:

— Вряд ли они задумываются об этом, а так, кто знает. Это мой отец решил эмигрировать. У него появилась такая возможность, и мы уехали. Они не знали, чем все это обернется. Моя мама никогда не говорит на эту тему, или, по крайней мере, не делает этого при мне. Мне кажется, что она ненавидит такую жизнь. А как ты считаешь?

— Полагаю, что да.

— Но почему мы постоянно говорим только обо мне? — неожиданно спросила Мадлен. Это было правдой. Аласдэр редко рассказывал о себе.

— Потому что ты гораздо более интересный человек, — ответил он с тихой мягкой улыбкой. Она почувствовала, как ее лицо запылало от смущения.

— Не говори так, — пробормотала она, вновь уперев взгляд в пустую тарелку.

— Почему нет?

— Потому что это неправда. Я не чувствую себя интересной. Я считаю себя странной, а иногда неуклюжей и…

— Почему?

— Ты сам знаешь почему. — Она подняла глаза. Она не знала сама, как эти слова могли вырваться у нее. Мадлен ощутила, что глаза ее наполнились слезами, и продолжила: — Это превращается в одну из историй, хорошо известных любому. Преуспевающий мужчина средних лет ищет небольшого приключения на стороне… связывается с молоденькой дурочкой… и так далее, ты и сам прекрасно знаешь продолжение. И то, чем это обычно кончается, тоже знаешь.

— Нет.

Она взглянула на него, услышав, какая боль прозвучала в его голосе в этой коротенькой реплике. На лице Аласдэра отражалось то же самое чувство, он качал головой из стороны в сторону.

— Пожалуйста, не надо так говорить. — Лэингг протянул руку через столик и коснулся ее руки. Это было впервые, прежде они не касались друг друга. Мадлен ощутила, как кровь отливает от лица и начинают гореть пальцы, до которых он дотронулся.

— Я не оставлю свою жену, Мадлен. Никогда. Я и сам не знаю, что делаю здесь с тобой, и сам не понимаю, о чем прошу. Я никогда не сталкивался ни с чем подобным. Я считаю тебя самой необычной и храброй женщиной из всех, кого я когда-либо знал, и… — Он глубоко вздохнул. — Если ты хочешь, чтобы я оставил тебя в покое, я, конечно, так и поступлю. Это не повлияет ни на что, ни в профессиональном плане, ни в каком другом. Я обещаю тебе это, и, боже мой, я просто не знаю, что еще сказать. — Лэингг отвел взгляд в сторону, как будто бы не в состоянии вынести ее ответных слов.

Следующие несколько минут ей трудно было впоследствии достоверно восстановить. Мадлен знала, что не могла вымолвить ни слова, лишь издала какие-то звуки. Был ли это отказ? Или, наоборот, согласие? Она не могла вспомнить. Они оба заговорили одновременно; появился официант; они коротко переговорили о счете, а затем, она сама не поняла как, оказалась в его объятиях. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, ее лицо упиралось в его шею, а его руки блуждали по ее телу. Когда они вышли из ресторана, порыв холодного ветра налетел на них, а потом он поцеловал ее. Мадлен чувствовала, как прижимается к его пальто, как его руки крепко обхватывают ее спину. Она ощущала запах его лосьона после бритья, когда поднимала голову вверх. Что бы там она ни собиралась ответить ему в ресторане, теперь уже это не имело значения. Мадлен готова была умереть здесь и сейчас со счастливой улыбкой на лице. Тепло, исходящее от его рук, обнимающих ее, тяжесть его тела, его запах, весь он. Она впитывала его всеми клеточками тела и души, вдыхала и не могла надышаться. Этот странный мужской запах: смесь мыла, одеколона, пота. Она снова прижалась к нему, обхватила его шею руками так же, как делала когда-то, когда отец учил ее плавать в городском бассейне на Лукач Фюрдо. Это был точно такой же запах, который исходил тогда от отца. А потом от Питера, когда он отправлялся на встречу с Розой, своей подружкой. Воспоминания нахлынули на нее, поднимая волну эмоций и желаний. Она постаралась взять себя в руки.

Она не могла его сравнить ни с кем и ни с чем. Первое прикосновение, первый поцелуй, его язык, настойчиво и уверенно проникающий в ее рот, нащупывающий свой собственный путь внутри. Горячая испарина по всему телу от предвкушения. Казалось, что он понимает ее реакцию, он мягко обнял Мадлен в тот момент, когда она ждала еще чего-то; поцелуй, шепот. К немалому собственному изумлению, в ней обнаружился огромный запас эмоций. Она достигла своего пика раньше, чем он, и их обоих это сильно удивило. Бурная радость и трепет, которые он вызвал в ней, еще долго не оставляли ее после того, как она перестала чувствовать на себе тяжесть его тела, а его дыхание успокоилось. Он обнял ее за плечи, ее голова с длинными светлыми волосами теперь покоилась в сгибе его локтя, а волосы разметались и укрывали их обоих. Она впервые в жизни уснула тихо, рядом с мужчиной, и спала без сновидений.

50

Амбер догадалась обо всем сразу же. Прежде, чем Мадлен успела объяснить что-либо или описать обстоятельства, благодаря которым она испытала самый чудесный момент в жизни, Амбер обо всем догадалась.

— Ты сделала это, да? — спросила она, лишь мельком взглянув на сияющее и светящееся изнутри лицо Мадлен.

— Что?

— Не чтокай мне тут! Ты переспала с ним, разве нет?

Бекки подняла голову вверх:

— Спала с кем?

— О, пожалуйста, разве нам обязательно обсуждать это? — Лицо Мадлен теперь было красным от смущения.

— Ты что, издеваешься над нами? Ты — уже труп. Вперед.

Обе девушки, не сговариваясь, подперли щеки руками и замерли в ожидании, глядя через всю кухню на увиливающую от рассказа Мадлен. Она отвела глаза в сторону, на ее лице появилось мечтательное выражение. Бекки и Амбер переглянулись и усмехнулись.

— Давай, Сабо, ну же. Подробно, во всех деталях, во всех! — почти приказала ей Амбер.

Гораздо позже, когда Бекки вынуждена была с неохотой покинуть их, чтобы встретить Чарли на вокзале Ватерлоо, Амбер повернулась к Мадлен и задала ей вопрос, который та боялась услышать весь вечер.

— А как же его жена? Что он сказал о ней?

— Ох, Амбер… я не знаю. Мы… он не рассказывал о ней. Он никогда не уйдет от нее, он так и сказал мне с самого начала. У них десятилетний сын. Я не знаю, как ее зовут, я не знаю ничего о ней, кроме того, что она серьезно больна и живет в Эдинбурге… Странно как-то, правда?

— Что именно?

— Да то, что я могла встречаться с ней. Когда бывала там, понимаешь, на улице или в кафе. Ведь никогда не знаешь, кто рядом.

— Конечно, не знаешь, и так для тебя лучше. — Амбер замолчала. Что она делает? Что она может сказать Мадлен? Не связывайся с женатым мужчиной, не обманывайся на его счет? Потому что тебе будет больно? Но так бывает не всегда. Взять хотя бы Макса и Франческу, например, они совершенно счастливы, вполне довольны. Теперь, когда Амбер стала старше, ей пришлось признать, что она испытывает уважение и даже все возрастающую симпатию к Франческе и тому, как она сумела устроить свою жизнь. Она не могла себе представить, чтобы Анджела так же охотно согласилась играть роль второй скрипки, да еще и в присутствии собственного ребенка. Ей никогда не приходило в голову поинтересоваться тем, как Паола и Франческа чувствуют себя в роли семьи Макса на выходные дни. Конечно, в том, что они в Лондоне были его семьей на будние дни, ничего выдающегося не было, нечем было похвастаться, и даже наоборот. Так она быстро подумала. Но, взглянув на Мадлен и увидев в первый раз подлинную, сияющую, чувственную Мадлен, которая обычно пребывала в мрачном настроении, хмурилась, была плохо одета, неуклюжа, Амбер молчала. Разве можно ее поучать в такой момент? Язык не повернется предостеречь ее. — Он тебе нравится, правда? — спросила Амбер.

— Да, — просто ответила Мадлен. — Да, нравится.

В тот же вечер, после того как Мадлен ушла, Амбер заметила в гостиной на полу свой открытый чемодан и почувствовала, как по ее телу пробежала дрожь. Она заглянула в чемодан, на внешней и внутренней сторонах которого увидела свои инициалы из серебра, и стала думать о себе. Это было безумием, правда, лететь в самую сердцевину Африки, чтобы написать статью на тему, в которой она нисколько не разбиралась. Не совсем, мысленно поправила она себя. Она знала довольно много о соли, она изучила все, что только можно было узнать. И все же лететь за шесть тысяч миль от дома, чтобы оказаться в обществе человека, которого она прежде встречала всего лишь два раза. Честно говоря, это была одна из самых безумных идей Макса. На самом деле, снова поправила она себя, она не собиралась оставаться с Танде Ндяи. Она будет жить в гостевом доме во владениях его родителей. Если быть честной с самой собой, она должна признать, что испытывала лишь некоторое недовольство. А если уж разбирать все это предприятие целиком, то ей придется признать и исходную причину поездки в Мали. Конечно же, она делала это для Макса. Впервые в жизни Макс обратился к ней с просьбой о помощи, и, конечно, она просто не могла его разочаровать. Но в дополнение к этому при одном упоминании имени Танде по ее телу прокатывалась волна легкой дрожи. Она хотела увидеть его снова. Неожиданное предложение Макса оказалось очень кстати.

Амбер поднялась и подошла к окну. С высоты последнего этажа, где была ее квартира, было хорошо видно площадь Канонбюри и всю целиком Верхнюю улицу. Ей очень нравилась эта маленькая квартирка, хотя пять этажей по лестнице вверх, чтобы добраться до входной двери, иногда казались ей непреодолимыми. Макс купил ей эту квартиру сразу же по ее возвращении из Нью-Йорка. Она всегда чувствовала себя виноватой, оглядываясь на своих друзей и коллег и видя, насколько ее собственная жизнь далека от проблем, с которыми остальные сталкивались ежедневно: рента, счета, закладные, повседневные финансовые вопросы. Пик активности и особой напряженности во всех этих делах приходился на конец месяца и ослабевал в день получения зарплаты. Она наблюдала, как Бекки проживает этот цикл из месяца в месяц, но почему она так беспокоится по этому поводу, было полной загадкой для Амбер. У нее был Чарли, который мог позаботиться обо всех этих малоприятных вещах, как часто повторяла сама Бекки.

Размеры квартиры вполне устраивали Амбер — две спальни, прекрасная солнечная гостиная, недавно перестроенная кухня и ванная. К тому же в ее доме было еще одно преимущество, квартира располагалась по соседству с той, за дверью которой Джордж Орвелл написал свой роман-утопию «1984» и другие книги. Снаружи на доме висела голубая мемориальная доска, где сообщалось о том, что писатель жил в этом доме. Прежний хозяин квартиры не менял в ней ничего с шестидесятых годов. Поэтому Макс пригласил своего собственного дизайнера по интерьеру, чтобы он изменил что-то в квартире до того, как Амбер поселится здесь. К счастью, дизайнер и Амбер сошлись во мнениях по поводу выбора цвета стен, мягких драпировок, ковров и так далее до того, как Макс смог вмешаться и навязать свои собственные предпочтения: холодные цвета, четкость линий, безупречность. В результате общения Амбер и дизайнера появилась теплая, уютная, причудливая квартира, которая отражала личные пристрастия и предпочтения Амбер с коллекцией странных, иногда очень красивых вещиц. Например, старинный шкаф из галантерейной лавки, в котором она держала посуду. Она обернулась, чтобы взглянуть на него. Они с Генри разыскали его на распродаже неподалеку от дома его родителей в Тринхэме. Она на минуту задумалась. Генри. Она не вспоминала о Генри целую вечность. Смешно, когда кто-то, кто раньше казался центром всей твоей жизни, может внезапно оказаться совершенно в стороне от нее. Они с Генри были так близки. Они делились друг с другом тем, что теперь она бы сочла за слишком интимные подробности. В то время она думала, что никто не знает ее лучше, чем Генри, даже Бекки. Но эта близость просто куда-то испарилась, буквально за одну ночь и насовсем. Когда она произнесла слова: «Я не думаю, что готова к этому», — он хлопнул дверью и ушел. Значительно позже она осознала, что должна быть благодарна ему, потому что уют их отношений просто мог задушить ее. Но иногда она задумывалась о том, как сложилась его жизнь. Однажды Бекки случайно наткнулась на него несколько лет назад. Он работал в банке, или где-то вроде этого, так Бекки рассказывала. Амбер удивленно подняла бровь вверх. Это было совершенно не похоже на Генри. А значит, она не знала его тогда, а теперь и подавно.

С тех пор у нее было несколько бойфрендов, милых, безопасных молодых людей, совсем не таких, как Генри, все они были как будто бы выточены из одного и того же дерева. Хотя у Генри был один крупный недостаток, возможно, именно это и привлекло ее в первый момент. Генри был совершенно не таким, каким казался. Прошло некоторое время, пока он решил признаться ей. Она была немного удивлена его признанием и тем, почему он считает этот разговор чуть ли не откровением. Итак. Он не был англичанином, и что из этого? Почему это было настолько важно для него? Но, чем больше она узнавала его, тем больше понимала, что есть следы, оставленные в его душе детством в Зимбабве, от которых он никогда не оправится полностью. Когда он впервые признался ей, что родился не в Тринхэме и что рос в совершенно ином мире, почти что на другой планете, ей это было непонятно, и она не знала, что он хочет услышать в ответ. Казалось, что он рассказывает о какой-то утрате, о том, что он никогда не сможет вернуться туда, но Амбер совсем не понимала его. И что такого особенного в том, что его родители покинули страну? Что из того, что они не поддерживали перемен и преобразований, которые там произошли?

— Нет, ты не понимаешь! — горячился Генри, его темные глаза становились при этом почти черными от чувств. — Дело не в них, а во мне!

— Э, да… но я что-то никак не пойму. А что насчет тебя? В чем проблема?

Но Генри не мог этого сказать. Амбер подозревала, что он и сам не понимал, в чем было дело. Она знала, что он вырос в очень маленьком городке под названием Макути, где-то около границы с Замбией, и что он был отправлен в школу в Солсбери — очень престижную, псевдоанглийскую школу, которая называлась Академия принца Эдварда и в которую в то время принимали только белых мальчиков. Она знала, что в той школе с ним что-то произошло. Этот случай заставил его задавать вопросы об окружающем мире, в котором он с трудом ориентировался, и о своем месте в нем. Ей было известно, что прежде, чем Генри начал что-то понимать, осознавать свое положение в обществе, родители объявили, что собираются вернуться на родину предков.

— Ты что, не понимаешь? Там и была моя Родина. И она ею и остается. — Иногда он просто сводил ее с ума своим стремлением войти в какой-то слой общества, вписаться в какую-то социальную группу, принадлежать к какому-нибудь объединению. Для Амбер сама мысль о родине и домашнем очаге была очень сомнительной — Холланд-парк с Анджелой, которую она не могла заставить себя называть мамой? Проживание с Максом под одной крышей с понедельника по пятницу? Менорка со слугами и постоянной угрозой того, что в любой момент там может появиться Франческа? Амбер действительно считала, что лучше не иметь никакой родины и домашнего очага, или, по крайней мере, само понятие родина должно быть более гибким и допускающим разное толкование для каждого. Генри не согласился. Это правильно для таких, как Макс, заявил он тогда. Амбер знала, что идеи Генри были гораздо ближе ее отцу Максу, чем его родному папе — озлобленному банковскому служащему, который так и не оправился от шока после бегства из Африки. Генри загадочно называл его состояние комплексом бваны. Его отец вырос на той же самой ферме, где родился и Генри, Авонлеа — можешь себе представить, Амбер? Они жили в самом центре Африки. Авонлеа? И он рос, считая себя хозяином всего вокруг. Он был бваной — хозяином, задолго до того момента, когда научился ходить. Это было правом и привилегией любого белого ребенка в Южной Родезии.

— И почему ты считаешь это комплексом?

— Потому что никто в Тринхэме не называет его хозяином. Он такой же, как все. Никто не хлопочет и не суетится вокруг него, никто не делает то, что он велит, только потому, что он так приказал. Нет, ничего подобного. Ему приходится держаться за свое место, зарабатывать, как все, — и это очень тяжелый путь для него.

— Ну хорошо, ты должен радоваться за него. Это определенно гораздо лучший образ жизни, чем тот, другой, разве не так?

— Да, так должно было быть, если бы он мог это понять. Но он не может. Он ненавидит вставать каждое утро и отвозить себя в банк на машине. Ненавидит докладывать человеку вдвое моложе его. И особенно он ненавидит то, что теперь в его доме нет никого, кого бы он мог просто пнуть ногой или на кого бы мог наорать только потому, что он хозяин и может это сделать. — Амбер молчала. — Я ненавижу его. — Генри перекатился на спину и уставился в потолок. — Я ненавижу их обоих.

«Что случилось с ними? — думала она. — Где теперь Генри?» — Внезапно ей захотелось позвонить ему и спросить: «Угадай, кто это? Угадай, что я сейчас делаю?» — Он бы страшно ревновал, думала она, горько улыбаясь. Была одна-единственная вещь, о которой он мог говорить бесконечно: «Я хочу взять тебя с собой, отвезти тебя туда. Показать тебе, откуда я родом». — В те времена она всегда пожимала плечами в ответ. Генри для нее был связан с Британией, с Лондоном. Ей было совершенно все равно, где он пребывал раньше и почему придает такое значение этому обстоятельству. Ей никогда не удавалось думать о нем как об африканце, это казалось ей таким глупым. Она лениво подумала, а что бы Танде сделал с Генри, попадись он ему. Или как бы Генри поступил с Танде. При мысли о Танде ее желудок внезапно сжался и издал смешное урчание. Еще три дня до отъезда. Прекрати, строго велела она себе. Хватит. Хватит! Хватит же!

51

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что не знаешь, где он? — с нескрываемым раздражением в голосе спрашивал свою жену Макс.

— Ну да, не знаю. Извини. Я не знаю. Я видела… Я видела его на прошлой неделе, кажется… — отвечала Анджела, запинаясь, и ее голос звучал все истеричнее.

— На прошлой неделе? Женщина, ты живешь с ним в одном доме!

— Он не обязан докладывать мне всякий раз, когда приходит и уходит из дома! — зло выкрикнула она.

— Возможно, ему бы следовало так делать, — рявкнул Макс. — Неделя? Да за эту неделю с ним могло случиться что угодно!

— Например? Он уже не ребенок, Макс, — пыталась урезонить его Анджела.

— Кто это говорит? Он действует, как будто бы он сам по себе, он живет, как одиночка, который ни от кого не зависит, и ты поступаешь с ним так, как будто бы он и есть сам по себе!

— Я не делаю этого, — запротестовала Анджела, ее губы искривились и задрожали. Это была старая семейная тема. Макс всегда обвинял ее в слабостях Киерана. Ты распустила его донельзя, ты отравила его, он весь гнилой и порочный, — кричал он снова и снова каждый раз.

— Не сваливай на меня все это дерьмо, Анджела. У меня нет ни времени, ни интереса выслушивать это. Я просто хочу, чтобы ты знала, где он находится в любое время. Это понятно? — Макс в упор смотрел на нее. Анджела опустила глаза. Презрение, которое читалось в его взгляде, было слишком трудно вынести.

Хлопнула дверь, и Макс ушел. Она рухнула на диван и закрыла лицо руками. Она не думала, что дойдет до этого. Поначалу было просто чудесно видеть Киерана постоянно дома. Амбер была так занята своей новой жизнью в университете, своей работой, да к тому же они с Амбер никогда не были близки, даже когда та еще была совсем малышкой. Киеран был ее ребенком, и Амбер все время с болью осознавала и давала понять, что и она не придает Анджеле как своей матери большого значения, точно так же, как это делал Макс. На самом деле Киеран давно исчерпал свою норму подростковых глупостей и проказ, которые дети в этом возрасте склонны совершать. Но глупостями это считала только Анджела, шалостями, которыми балуются детишки. Последняя «шалость» — кража почти 15 ООО фунтов стерлингов со счета Макса и дальнейшая покупка на них бог знает где и каких наркотиков. Даже она готова была признать, что ее определение «шалости» здесь не очень подходит. Но, уговаривала она себя, все дети проходят кризис подросткового возраста. Киеран лишь задержался в нем немного дольше, чем остальные, вот и все. Бог знает, что ему совсем не нужна была жестокая ссора с Максом. Зачем ему было выслушивать угрозы и обвинения от отца, который требовал, чтобы Киеран начал вести нормальную жизнь или убирался из дома. Ни один ребенок не заслуживает подобного, так думала Анджела, по щекам у нее текли слезы.

Раздался стук в дверь. Она выпрямилась, быстро утерла слезы на лице, и обернулась.

— Кто там? — спросила она.

— Это я, мэм. Шиобан. Может… мне зайти позже?

— Нет, все в порядке, Шиобан. Входи. — Она вздохнула. Все это было так глупо, нелепо. Правда. Шиобан видела ее в самом тяжелом состоянии, когда Анджела ползала по полу, как ребенок, будучи совершенно не в состоянии подняться, почистить зубы, причесаться, одеться… Так часто за прошедшие месяцы она держала Анджелу за руку, приносила ей пить, запихивала таблетки ей прямо в рот и обещала, что она переживет и этот день тоже, трезвой или пьяной. И все же раз и навсегда заведенный глупый протокол об отношениях между слугами и их хозяевами, на соблюдении которого так настаивал Макс, заставлял Шиобан обращаться к Анджеле — мадам или мэм. Это действительно было и глупо и нелепо. Шиобан была ближе Анджеле, чем кто-либо другой, включая и ее собственных детей. И по чьей вине? Как кричал на нее Макс в последний раз, когда она подняла этот вопрос. Она снова вытерла слезы и попыталась улыбнуться.

— Вы… с вами все в порядке, мэм? — с сочувствием в голосе спросила Шиобан. Анджела кивнула.

— Все хорошо. Есть у нас… может, мне стоит…

— Я кое-что принесла, мадам. — Шиобан вошла в комнату, неся поднос перед собой. Чай, булочки с маслом и большой бокал вина. Анджела вздохнула и кивнула в знак благодарности.

— Спасибо, Шиобан. Ты замечательная!

Она подняла бокал с вином и пригубила из него.

— Ах да, Шиобан, — она сделала паузу, капелька вина скатилась вниз по ее шее. Она быстро смахнула ее рукой. — Мне сегодня вечером надо выйти… на какой-то благотворительный вечер, который я обязана посетить. Будь добра, помоги мне одеться.

— Конечно, мадам. Приготовить вам ванну?

— Да, пожалуйста. Это будет очень кстати, просто чудесно. — Анджела допила бокал до конца. Булочки и чай остались нетронутыми. — И принеси, пожалуйста, мое серебряное платье от Диора. Оно во втором ряду в гардеробной. Длинное, блестящее. Я надену его с серебряными сандалиями, ты знаешь, с теми, на которых впереди по бриллианту.

Шиобан на минутку замешкалась с ответом.

— Конечно. Я принесу все, пока вы принимаете ванну. — Шиобан подняла поднос и поставила на него пустой бокал. — Я посмотрю, не надо ли его погладить, и положу здесь прямо на кровать.

— Спасибо, Шиобан.

Спустя полчаса Анджела взглянула на платье на кровати и нахмурилась. Это было не то платье. Шиобан принесла длинное белое платье от… она взглянула на этикетку, от Валентино. Она даже не помнила, что покупала его. Она завязала пояс халата и открыла дверь. Ее гардеробная занимала большую комнату рядом с ее гостиной. Поначалу у нее была гардеробная, в которую можно было войти сразу из спальни, но по мере разрастания гардероба в ней стало невозможно держать сотни платьев, туфель, пальто, мехов, шляп и вещей вообще, на которые Анджела тратила огромные деньги. Она открыла дверь и вошла. В гардеробной были три длинные штанги из конца в конец по всей длине комнаты. Она прошла между ними, подошла ко второму ряду, куда, как она думала, она повесила серебряное платье от Диора. Она раздвинула вешалки с нарядами, нет, здесь не было серебряного платья. Она была уверена, что повесила его именно сюда, рядом с зеленым с золотом от Диора. Анджела покачала головой. Комната была набита нарядами в пластиковых чехлах, на некоторых все еще висели ценники. У нее уйдет не один час на поиски платья. Ах, и белое платье вполне подойдет. Она выключила свет и вернулась в свою комнату.

Шиобан уже ждала ее с феном в руках и флаконом ее любимых духов. Анджела уселась перед зеркалом и позволила нежным ручкам Шиобан уложить ее волосы в прическу и нанести на лицо макияж, чтобы оживить его.

— Ах да, еще одно, Шиобан… мне показалось, что я слышала, как Киеран вернулся домой. Не могла бы ты ему передать, что отец ищет его? Скажи ему, чтобы сегодня вечером он никуда не уходил, пожалуйста.

Шиобан кивнула:

— Конечно, мэм.

— Не факт, что Макс сегодня будет дома, — тихо пробормотала Анджела себе под нос. Она обернулась и, немного шатаясь, стала спускаться с лестницы. Клайв — их водитель — ждал ее у дверей. Она бросила взгляд в зеркало у входа, чтобы убедиться, все ли в порядке. Все было хорошо, и она вышла из дома, оставив за собой широко распахнутую входную дверь.

Шиобан спустилась по лестнице вниз и закрыла дверь за хозяйкой. Она проделала с волосами миссис Сэлл прекрасную работу, подумала она про себя, наблюдая за тем, как Анджела грациозно проскальзывает на заднее сиденье «ягуара». Шиобан перевела взгляд на часы на стене, четверть девятого. Миссис Сэлл не будет дома весь вечер, миссис Дьюхерст сказала ей об этом. Кухня и столовая были безупречно убраны, ей больше нечего было делать внизу на сегодняшний вечер. Она прислушалась, похоже, что миссис Дьюхерст уже ушла домой. Она заглянула на кухню, быстро открыла дверь в кладовку и включила свет. У дальней стены кладовой хранились вина. Здесь были сотни бутылок, уложенные на специальные полки от пола до потолка, некоторые были в запечатанных ящиках, стоящих прямо на полу. Ей понравилась одна из бутылок. «1990. Шатонеф-дю Пап». Шиобан совсем не разбиралась в винах. Она была родом из маленькой деревушки неподалеку от Дублина, виски ей оказалось ближе, и в нем она разбиралась лучше. Покрытая пылью бутылка выглядела достаточно старой и была с красивой этикеткой, должно быть, и вино в ней хорошее. Шиобан взбила солому, чтобы прикрыть опустевшую ячейку. Если кто-нибудь заметит, все подумают на Анджелу. Горничная засунула бутылку под кофту и поспешила в свою комнату.

Шиобан улыбалась, предвкушая, как приятно проведет вечер пятницы с бутылкой хорошего вина у телевизора. Она вставила ключ в замок, дверь была не заперта. Неужели она забыла запереть замок? Она становится забывчивой, совсем как Анджела. Девушка хихикнула и толкнула дверь.

— Что за… — От страха и неожиданности она чуть не выпрыгнула из собственной шкуры.

Шиобан захлопнула дверь у себя за спиной.

— Как? Как ты сюда попал? Что ты здесь делаешь? — Она смотрела на Киерана, который спокойно сидел на ее кровати и курил сигарету. Ее глаза расширились от испуга, когда она поняла, на чем он, собственно, сидит. Платья. Платья Анджелы, чтобы быть более точной.

— Я тоже могу задать тебе этот вопрос, — ответил Киеран, кивая на платья. — Что, моя мать тебе это тоже подарила? — Он указал горящей сигаретой на бутылку вина. Шиобан стояла как громом пораженная. — У тебя что, язык отнялся? — спросил он, ухмыляясь с издевкой.

— Я, я всего лишь взяла их, чтобы отдать в чистку, — пробормотала Шиобан, чувствуя, как у нее сильно бьется сердце в груди от страха, что он мог обыскать всю ее комнату.

— И это тоже в чистку? — спросил он, раскрывая сжатую ладонь, на которой сверкали кольца и серьги с сапфирами и бриллиантами. — И это? — Он указал на колье из белого золота с бриллиантами и серьги от Гаррарда, все лежало в черной бархатной коробочке. Шиобан взглянула на пол. Ее поймали прямо на месте преступления. Наступило тягостное молчание.

— Я, я, простите меня, я просто хотела… — начала она, стараясь остановить поток быстро проносящихся в голове мыслей. Как, черт возьми, ей выбраться из этого положения? Если Киеран вызовет полицию, а он, кажется, готов это сделать, все плохо кончится. Это будет уже третий раз, когда ее ловят на краже у хозяев, она сможет как-то оправдаться или объяснить все миссис Дьюхерст, но ей не удастся так просто провести полицию.

— Господи, Киеран… пожалуйста. Не говорите своей матери… мне очень жаль. Я не знаю, что это на меня нашло… Пожалуйста, не говорите миссис Сэлл…

— Заткнись, дрянь! — Голос у Киерана был холодным и злым. Он встал и подошел к ней вплотную. В какой-то момент ей показалось, что сейчас он ударит ее. Она вздрогнула и уронила бутылку. Он схватил ее за плечо и сильно толкнул, заставив упасть на колени. Она стояла перед ним на коленях, глядя снизу вверх в его лицо. Постепенно она начала понимать, чего он добивается, и это понимание отразилось в ее взгляде. Она поколебалась, потом подняла руки и стала расстегивать его брюки. Он рассмеялся.

— Иди-ка сюда. Я хочу сидеть, пока ты будешь заниматься этим. — Киеран направился к стулу в углу комнаты. — Я не скажу ей, если и ты не проговоришься, — сказал он, проводя рукой по ее волосам. — И я сам покажу тебе, где их лучше продать.

Шиобан умела делать такие вещи очень хорошо. Все было кончено через несколько секунд. Когда у него наступил оргазм, Киеран прикрыл глаза от удовольствия, сжимая руками ее голову. У нее были длинные кудрявые черные волосы, которые она обычно закалывала вверх или собирала сзади в узел. Ей нравилось, как его руки гладят ее волосы, зарываются в них. Он кончил ей прямо в рот и откинулся на спинку, наблюдая за тем, как она вытирает губы тыльной стороной ладони. Шиобан проглотила все. Ему это тоже очень понравилось. Он все еще держал в руке серьги.

— Я приду завтра. Если ты будешь хорошо себя вести со мной, я расскажу тебе, где получить хорошую цену. — Она молчала. — Ах да, я могу вернуть это, ты же понимаешь… достаточно дать понять Максу, где я нашел их…

— Я буду здесь, — покорно согласилась она. — Пожалуйста, не говори миссис Сэлл. Я верну платья завтра.

— Нет, оставь их себе. Это будет нашим секретом. — Киеран застегнул молнию на ширинке. — И если ты собираешься и дальше воровать ее платья, то хотя бы выбирай те, которые она еще ни разу не надевала. Ты можешь просто вернуть их в магазин. — Он встал и вышел из комнаты, как и Анджела, не потрудился закрыть за собой дверь.

Киеран направился вниз по лестнице, что-то тихо напевая себе под нос. У него целую вечность не было никакого секса или того, что было сейчас. Он получил большое удовольствие. Смешная девчонка. Достаточно хорошенькая, но слишком спокойная на его взгляд. Никогда нельзя понять, о чем она думает, и эта ее улыбка, постоянно блуждающая на лице. Интересно, кто мог ее нанять. К тому же она очень глупа, все время просила его не рассказывать о краже Анджеле. Если бы у нее были какие-нибудь мозги, она бы поняла, что действительно бояться ей стоит только Макса. Только Макс может вызвать полицию и сдать ее, а вовсе не Анджела. Анджела скорее всего и не вспомнит, какие на ней были драгоценности или сколько платьев она купила. Странно.

Оставшись одна в своей комнате, Шиобан поднялась с колен и уселась на кровать. Киеран протащил по полу последние украденные ею шесть платьев и швырнул их на пол. Она села, опустив руки на колени, кусая губы. Он забыл здесь свои сигареты. Она потянулась за пачкой и вытащила одну трясущимися пальцами. Она прикурила и улеглась на подушку. Ей нужно было выпить — вина, воды, чего-нибудь. Все равно чего, чтобы избавиться от вкуса, который он оставил у нее во рту. Она старалась медленно дышать, глядя на кольца дыма, которые поднимались вверх и таяли.

52

Небо в Бамако было цвета сливы, сердитое, с кучей темных грозовых облаков, наплывающих из-за линии горизонта, временами налетали порывы ветра, несущего холодный сырой воздух в город. Это был сезон дождей, река разлилась и приобрела грязный серо-рыжий цвет. Возле терминала скромного здания аэропорта ее ждал человек, державший в руках листок с написанным от руки ее именем. Мадам Амбер Сэлл. Она дружески помахала ему рукой.

— Привет. — Она, улыбаясь, тащила за собой чемодан. — Спасибо, что приехали забрать меня. Здесь все немного запутанно!

Высокий худой мужчина без всякого выражения на лице равнодушно смотрел на нее сверху вниз.

— Пар иси, мадам, — указал он ей дорогу, тыча пальцем в нужном направлении и немедленно привлекая внимание полудюжины мальчиков, которые вертелись вокруг пассажиров в поисках заработка. Ну, конечно. Французский. Амбер готова была самой себе поддать за глупость. Он выкрикнул что-то, и перед ними появился шустрый мальчишка с яркими глазами, одетый в майку с изображением зайчика из «Плейбоя». Он улыбнулся, схватил чемодан Амбер за ручку, отпустил какое-то язвительное замечание в сторону своих дружков, которые стояли, ревниво и молча наблюдая за тем, как он следует за высоким мужчиной, направляясь на парковку. Снаружи была просто парилка, влажность такая, что моментально бросало в пот, несмотря на собирающийся дождь. Дьедонне, так немыслимо именовался ее провожатый, сообщил Амбер, что они собираются посетить дом министра на следующий день, потом она отправится в Тимбукту на самолете, а оттуда на внедорожнике уже в Тегазу.

— И сколько времени займет все это? Я имею в виду путь в Тегазу.

— Иногда два, иногда четыре дня, — пожал плечами Дьедонне. Было ясно, что для него понятие времени совершенно не имеет значения. Амбер нахмурилась. Макс говорил, что она успеет съездить туда и обратно за десять дней. Но если ей понадобится четыре дня только на то, чтобы добраться до этого проклятого местечка, а потом еще четыре дня на обратный путь, черт, черт.

— А Танде? Мсье Ндяи? Он… здесь, в Бамако?

— Нет. Мсье Танде в Тегазе. Он уже уехал.

— Ах вот как.

За окнами «мерседеса» с кондиционером проносилось Бамако. Они пересекли серую грязную реку, миновали один широкий бульвар, затем другой, а потом свернули к тому, что раньше, очевидно, было одним из старых пригородов для богатых.

Этот район был удивительно зеленым по сравнению с пустынной территорией вокруг аэропорта с торчащими повсюду недостроенными зданиями. Здесь были большие деревья с густой темной листвой, тонкие, как иглы, высокие пальмы, нагромождение дикорастущих цветов и буйной растительности. Повсюду виднелись роскошные цветы бугенвиллеи, взбирающейся вверх, как по опоре, по плоским ярко-оранжевым деревьям. Броские, нарисованные от руки знаки на всех перекрестках указывали дорогу к Резиденции посла Франции или к салону красоты «Амината». Машина остановилась перед высокой белой стеной, по верху которой змеились кольца колючей проволоки. Часовой в форме стоял по стойке смирно, пока ворота медленно открывались. Колеса с громким хрустом проехали по гравию, и машина остановилась на парковке перед большим домом с темно-зелеными ставнями на сверкающих белизной стенах, с огромными верандами под арками.

Служанка в униформе и молодой человек в шортах и рубашке цвета хаки стояли навытяжку, пока Дьедонне открывал перед ней дверь. Он что-то коротко приказал, и молодой человек вытащил ее чемодан из багажника машины. Они пошли через анфиладу темных прохладных комнат по дому, который казался лабиринтом, миновали небольшой внутренний дворик, сворачивали из одного коридора в другой, пока наконец служанка не остановилась перед украшенной тонкой резьбой высокой деревянной дверью и не открыла ее. За дверью оказалась огромная комната, прекрасно обставленная, просторная и показавшаяся уставшей Амбер оазисом. Молодой человек осторожно внес ее багаж и поставил его на невысокую резную скамеечку в изножии кровати. Затем и молодой человек, и служанка молча удалились.

Амбер осмотрелась вокруг. Комната была замечательна — светло-зеленые стены, темный отполированный деревянный пол и два-три предмета мебели времен колониальной эпохи. Здесь была низкая широкая кровать, накрытая покрывалом с абстрактным узором из неровных пятен зеленого, черного и цвета ржавчины. Небольшой письменный стол в углу и два широких белых плетеных кресла, накрытые такими же покрывалами, как и на кровати. Амбер взглянула в окно, занимавшее всю стену от пола до потолка. За окном открывалась большая веранда, вся уставленная растениями в терракотовых горшках. Кто бы ни был декоратором в доме мадам Ндяи, он определенно обладал прекрасным вкусом. Она подошла к двери на противоположной стороне. Большая ванная комната с душем, биде и туалетом за деревянной резной перегородкой. Амбер взглянула на себя в зеркало, висящее над умывальником, и подумала, что выглядит ужасно после десятичасового перелета. Она посмотрела на часы. Было шесть часов вечера. И, как будто бы по сигналу, раздался крик муэдзина, призывающий всех правоверных к вечерней молитве, снаружи доносился однотонный успокаивающий звук пения. Она слышала, как по внутреннему дворику ходят люди. Надо принять душ и отдохнуть. У нее не было ни малейшего представления о том, кто жил в доме, или о том, чем в этом доме принято заниматься по вечерам. Все ее мысли вертелись вокруг одного, расстроившего ее сообщения, что Танде Ндяи находится от нее на расстоянии двух или четырех дней пути. А еще ей хотелось есть, но здесь ничем съедобным не пахло, а она совсем не была уверена в том, что найдет дорогу назад в этом замысловато устроенном доме или увидит кого-то, чтобы спросить о еде. Она направилась прямиком в душ. Давление воды было слабеньким, но зато она была горячей.

Она лежала голой на простыне, слушала слабые звуки шагов людей, ходивших по улице, пение сверчков, уже начавших свою серенаду. Ночь спустилась на землю моментально, сквозь ставни она видела, как быстро меркнет свет.

Она лежала на спине, наслаждаясь тропическим жаром, который окутывал ее, казалось, что между температурой ее тела и воздуха вокруг нет никакой разницы, все слилось воедино. Она сонно подумала о том, что надо бы завести будильник, пока она не заснула, но эта мысль утонула в легком сне без сновидений.

На следующее утро ее разбудил громкий крик с минарета, призывавший к утренней молитве. Она открыла глаза, привстала, бросила взгляд на будильник на прикроватном столике и, удивившись, легла снова. Она проспала почти двенадцать часов подряд. Сейчас была половина шестого утра. Снаружи пробивались первые лучи восходящего солнца, которые проникали в комнату сквозь ставни. Надо выехать в местный аэропорт в восемь утра, так сказал ей Дьедонне. Она лежала в постепенно рассеивающейся темноте, размышляя о том, зачем и во что сама себя втянула. Вся эта запланированная поездка, казавшаяся в Лондоне несколько безумным, но очень увлекательным предприятием, при ближайшем рассмотрении постепенно превращалась в ночной кошмар наяву. Ей хотелось заползти обратно в свою уютную норку, в безопасность и анонимность своей лондонской квартиры, войти в метро в 8.15, как она делала каждое утро, и отправиться прямиком в тот мир, который хорошо знала и где чувствовала себя в безопасности. Ей не хотелось оставаться в мире Макса, полном таинственных теней, с его контактами и сделками, осуществляемыми на этой территории. Она закрыла глаза. Тимбукту? Она с ума сошла?

Да, решила она, глядя из окна на то, как крохотный самолет заходит на посадку. Она сошла с ума. Совсем. Пилот — молодая француженка, вдвое ниже Амбер, должна была сидеть на подушке, чтобы смотреть поверх панели управления. Девушка остановила мотор и обернулась, чтобы улыбнуться ей.

— Вуаля! Мы здесь! — Ее руки сложились в изящный жест, ничего не говоривший Амбер. Амбер снова уставилась в окно. Здесь не было ничего. Буквально ничего. Маленькое низкое здание, почти засыпанное песком, пара ослов, бродящих вокруг, разбитый «лендровер» без задних колес. После шума, который создавал при полете маленький шестиместный самолет в течение двух прошедших часов, тишина казалась гнетущей.

— Это — здесь? — спросила она, отстегивая ремень безопасности.

— Боюсь, что да. В трех милях к югу находится старый город. Что, вы говорили, собираетесь здесь делать?

— Я не останусь в Тимбукту. Я еду дальше на север в Тегазу.

Пилот удивленно подняла бровь.

— Одна?

— Нет. Меня встречают, надеюсь, здесь должен быть водитель. Но я пока его не вижу. Потом кто-то присоединится к нам, чтобы проводить прямо до Тегазы.

— Удачи! — рассмеялась девушка. И сердце Амбер упало на самое дно от страха.

— Что вы имеете в виду?

— Ах, не беспокойтесь. Не слушайте меня! Возможно, ваш водитель уже ждет вас. Сюда, — она наконец толчком открыла дверь и спустила трап. Одинокий служащий аэропорта ждал ее на земле.

— Счастливого пути! — пожелала ей девушка, когда Амбер ступила на твердую землю. — Я буду здесь в субботу, чтобы забрать вас назад. Я надеюсь! — добавила она и снова засмеялась. Амбер выпучила глаза. Только этого ей и не хватало в ее теперешнем состоянии, когда она так нервничала и беспокоилась. Она передала свою сумку мужчине, стоявшему внизу у трапа, и пошла за ним по горячему, засыпанному песком бетонному покрытию к единственному зданию аэропорта.

Через десять минут она уже устроилась на заднем сиденье «тойоты лендкрузера» с правительственными номерами, наслаждаясь прохладой кондиционированного воздуха и с непониманием глядя на трех охранников и водителя, сидящих перед ней в два ряда. Позади, в другом «лэндкрузере», было еще четверо. Все охранники держали на коленях автоматы. Все было хорошо организовано, даже немножко слишком, и это сразу бросалось в глаза. Так думала Амбер, отъезжая от здания аэропорта под конвоем и направляясь к расстилающейся прямо перед ними бесконечной равнине — пустыне Сахаре. Водитель, который представился как Абдулла, хорошо говорил по-английски и был заметно дружелюбнее, чем его компаньоны. Он взглянул на испуганное лицо Амбер, когда она заметила охранников в первый раз, их оружие, амуницию… и рассмеялся.

— К сожалению, это необходимо, — сказал он, широко улыбаясь. — На дороге в Тегазу очень много бандитов.

— Б-бандитов? Какого рода бандитов? — заикаясь, пробормотала Амбер.

— Воры, убийцы, туареги, — весело усмехнулся Абдулла. — Не беспокойтесь — мы под хорошей защитой! — Амбер в ответ вымученно улыбнулась.

Дорогу из Тимбукту как-то стыдно было даже назвать дорогой. Это оказались две едва заметные пыльные полоски от протекторов на постоянно перемещающемся песке. Амбер чувствовала, как пробуксовывают колеса, пытаясь уцепиться за мягкий песок. Все вокруг было кремово-белого цвета, отдельные холмики были покрыты темно-зелеными кустами и низкими зарослями деревьев, которые отчаянно пытались удержаться на сухом песке. Сквозь редкие листья кустов Амбер выхватывала взглядом отдаленные барханы — они поднимались вверх и казались прочными и величественными, они удобно и живописно раскинулись по сторонам по прихоти неведомого творца в виде изящных закругленных полумесяцев. Было почти одиннадцать часов утра, и солнце подбиралось к своему пику. Медленно цвета переходили из серо-белого в белый, все краски померкли, и только пустыня и небо смотрели друг на друга. В машине работал кондиционер. Амбер удобно устроила голову, прислонясь лбом к стеклу. Вокруг нее звучала, не умолкая, незнакомая речь, и музыку этого языка она слушала уже целый день: слова, предложения и интонации были ей совершенно непонятны. Абдулла сказал, что у них уйдет весь день на то, чтобы добраться до Тегазы. Если им немного повезет, они приедут к ночи. Она смотрела в окно. Было трудно поверить, что они могут прибыть куда-то в этом пустом и бесконечном пространстве небытия.

К четырем часам дня после двух или трех остановок и быстрого перекуса в виде пригоршни фиников, она устала, хотела пить, и ей было жарко, несмотря на прохладу внутри машины. Снаружи сменялись ярко-оранжевый, приглушенно-красный и ярко-желтый цвета пустыни, и от этого жара казалась еще более невыносимой. Она лежала, откинувшись назад на мягких сиденьях, и сильно потела, что было очень неприятно. Если не считать нескольких верблюдов и туарегов, облаченных в какие-то заношенные тряпки, они практически не встречали никаких живых существ на протяжении многих миль. Двое из охранников, сидевших прямо перед ней, спали, их головы мотались из стороны в сторону, когда машина подскакивала и поворачивала, нащупывая сквозь пески гравийную дорогу, ведущую на север, потому что это была единственная дорога. На небе появились первые признаки наступающего вечера, тени на земле удлинились, изящные, почти незаметные ниточки облаков постепенно становились оранжевыми, потом бледно-розовыми, а затем ярко-шафрановыми и золотыми.

Через час во время вечерней молитвы они подъехали к группе мужчин, стоящих на коленях на ковриках, их пластиковые сандалии аккуратно были поставлены рядком на песке. Под натянутыми тентами из ткани расположились тридцать или сорок человек, отбивающих поклоны и усердно молящихся. Их пятки были обращены в сторону «лендкрузеров», потому что они молились, обратясь лицом к Мекке. Абдулла остановил машину, и мужчины вышли. Они оставили оружие внутри салона, вытащили две большие фляги с водой и свои молельные коврики. Амбер в тревожном молчании следила за тем, как они моют ноги, руки и лица, а затем, точно так же, как и группа, мимо которой они только что проехали, становятся на колени и простираются ниц на песке. Их пятки то сверкали, то скрывались из виду при каждом поклоне, пока они молились. Вокруг нее был слышен тихий звук молитвы, который разносился далеко в этом мире безмолвия.

— Мадам? — появилось в окне лицо Абдуллы. — Хотите есть? — Он указал на тарелку с рисом и то, что выглядело как мелкие печенья. Амбер благодарно улыбнулась, открыла дверцу и вышла на мягкий и все еще горячий песок. Здесь было несколько деревьев и кустиков, сражавшихся с песком за жизнь. Она быстро оглянулась вокруг, вытащила из своей сумочки несколько салфеток и со всем достоинством, которое ей удалось сохранить, направилась в ближайшие кустики и быстренько сделала свои дела. Потом вернулась назад к машине. Мужчины с трогательной деликатностью стояли спиной к тому месту, где она только что побывала. Она приняла от Абдуллы тарелку, присела на порожек машины и стала есть вместе со всеми.

— Примерно через час или два… — сказал Абдулла, глядя на меркнущий свет дня. — Мы доберемся. — Амбер с благодарностью кивнула. День, проведенный на заднем сиденье машины, был изматывающим, хотя она не делала никаких физических усилий с самого утра. Они закончили еду в тишине, по очереди передали друг другу теплую воду для питья в больших канистрах, переливая себе в пластиковые стаканы, которые Абдулла предусмотрительно захватил с собой. Они все смахнули крошки еды с одежды и запрыгнули обратно в машины.

Она почти уснула к тому времени, когда машины наконец добрались до просеки возле ряда слабо освещенных бунгало. На чернильно-черном небе, освещенном медленно восходящей луной и яркими неподвижными звездами, мужчины выгружали из машин багаж. Амбер стояла рядом, пока они вынимали оружие, провизию, канистры с водой и коробки и относили их в небольшой домик. Абдулла что-то крикнул одному из людей; через секунду раздался ответ, и дверь одного из бунгало широко распахнулась.

Амбер медленно обернулась в сторону этой двери. В проеме, окруженный как ореолом светом изнутри, обрисовывающим контуры его тела, стоял Танде Ндяи. Она сглотнула слюну, подняла свою сумку и вышла из темноты.

53

Бекки уже в третий раз тщательно просматривала список, проверяя, все ли записанные в нем люди получили приглашения. Она ужасно нервничала. Мораг как раз была в пути, она возвращалась из Нью-Йорка, собираясь прибыть на открытие прямо с самолета. Бекки заверила ее, что контролирует ситуацию и что ей не о чем беспокоиться. Она знала, как устраиваются подобного рода мероприятия. Удовлетворившись ее заверениями, Мораг приземлилась в аэропорту имени Кеннеди. Она улетала в Америку на охоту за новыми художниками, а Бекки была оставлена здесь для организации приема и руководила галереей одна. Но она продолжала нервничать. Амбер все еще была в этом проклятом Мали, а Мадлен совсем ничего не знала о торговле предметами искусства. Бекки могла только молиться, что сделала все правильно и что все пройдет нормально, без неожиданных неприятных сюрпризов. В списке было двести сорок имен. Мораг перепроверяла его один раз в месяц, добавляя какие-то новые или удаляя из него некоторые имена. Она отслеживала все изменения в этом списке так, как некоторые люди бдительно следят за своими драгоценностями или блюдут семейные тайны. Она знала, что успех или неудача работы галереи почти полностью зависят от того, чьи имена внесены в список, сколько работ они готовы приобрести в любой из сезонов. Бекки чуть не упустила из виду картотеку возможных соперников по бизнесу, владельцев других галерей, которую вела Мораг. Было чертовски сложной задачей отыскать возможность внести в список приглашенных еще пятьдесят или шестьдесят имен, но, к счастью, ей удалось сделать и это вовремя. Приглашения были отправлены неделю назад. Вино и канапе были заказаны: шестьдесят бутылок хорошего красного вина, шестьдесят бутылок белого и тридцать бутылок шампанского. У нее не было ни малейшего представления о том, сколько следует заказать выпивки, поэтому она позвонила в Национальную портретную галерею и прикинулась студенткой, которая пишет работу на тему устройства приема по случаю открытия вернисажа. Это было просто гениальной находкой с ее стороны, так она думала. Ей казалось, что вина слишком много, но, если подумать о трех сотнях праздных людей, то, возможно, все это разойдется довольно быстро. Она пригласила практически всех из своей старой художественной школы — это будет вечер Бекки Олдридж, и она хочет быть уверена, что все это увидят. Ну, на самом деле это был вечер в честь Сабы Меретю, напомнила она себе. Именно Саба была художницей, а не она.

Бекки встала из-за стола и направилась наверх в галерею. Удостоверилась, что работают лампы, что картины висят ровно, а в помещении чисто. Она встала в дверном проеме, восторгаясь всем этим. Они покрасили одну из дальних стен в глубокий насыщенный красный цвет. На фоне этой стены три больших полотна Сабы выглядели лучше, чем где бы то ни было еще. Этот цвет придавал всему помещению ощущение тепла, вместе с обнаженной кирпичной кладкой на другом конце помещения они создавали эффект современного завершенного пространства, каким и хотели его видеть они с Мораг. Бекки поместила стопку каталогов на столик у входа, поправила пару цветущих веток в широкой вазе и отступила назад. Все было готово. Она взглянула на часы — почти четыре часа дня. Она быстро осушила бокал с джином и тоником, а затем спустилась вниз по лестнице, чтобы переодеться.

Ровно в шесть раздался звонок в дверь. Она быстро выпила остатки коктейля, капнула немного духов на запястья и поспешила по лестнице наверх. Это были представители фирмы по обслуживанию приемов. Шестеро молодых мужчин и женщин в черной униформе, так, как она и велела, вино и еда. Был один неловкий момент, когда менеджер сказала, что в первый раз слышит о том, чтобы в картинной галерее подавали какие-то закуски. Бекки недоуменно воззрилась на нее, но затем появилась Саба, и они принялись за работу, стало совершенно некогда раздумывать над тем, все ли правильно она сделала. Без закусок? Она обежала быстрым взглядом людей вокруг, больше никому, кроме нее, это не казалось странным. Она усилием воли велела себе не задумываться.

— А где у вас кухня? — этот вопрос прозвучал от менеджера.

— Кухня? — растерянно повторила Бекки. — У нас нет никакой кухни.

— Вот как, — женщина выглядела растерянно. — Я спросила, потому что вы заказали горячие канапе, бутерброды с креветками и наггетсы из курицы в соусе саттай… Нам ведь надо это где-то разогреть.

— Вот дерьмо! Я даже не подумала об этом!

— Ах.

— Бекки, — в дверь вошла Саба. Она выглядела просто потрясающе в длинном белом платье и кожаном жакете, с длинными серьгами с бриллиантами. Бекки обернулась к ней.

— Ты уверена? — спросила Саба, указывая жестом на коробки с закусками, которые стояли нераспечатанными с тех пор, как их выгрузили из машины. — Я имею в виду, что не хочу, чтобы хоть что-то могло попасть на картины.

— Ах, это… не попадет. Э, я уверена, что нет… Мы позаботимся о том, чтобы такое не могло случиться. К тому же все застраховано, — быстро добавила Бекки. А было ли так на самом деле? У нее не было ни малейшего понятия. Знакомая ей и прежде паника медленно начала поднимать голову у нее внутри, все шло совсем не так.

— Хорошо, если ты уверена… — произнесла Саба с сомнением. Она обернулась, чтобы осмотреть галерею. Картины в рамках были в безопасности, потому что их защищало стекло витрин, но вот большие работы, она стала кусать губы.

— Не беспокойся, — стала утешать ее Бекки, с волнением следя за выражением ее лица. — Все будет хорошо. — Она отвернулась, чтобы дать указания, куда ставить ящики с вином.

— Вы уже подготовили стол? — спросил один из мужчин, подходя к двери.

— Для чего?

— Чтобы поставить бокалы с вином.

— Ах, это, э-э, вы можете взять мой стол, вот здесь, я покажу вам… — Бекки запаниковала еще сильнее. Она не задумывалась над такими мелкими деталями, она предполагала, что фирма по обслуживанию сама позаботится обо всем. Это была компания, услугами которой Мораг пользовалась и раньше, и она была уверена, что они сами знают, что делать. Молодой человек выглядел несколько удивленным.

— Идите сюда, помогите мне поднять его наверх. — Она сбежала по ступенькам вниз. Черт, у нее даже не было никакой скатерти, чтобы накрыть стол. О боже, все идет вкривь и вкось. Она начала потеть от ужаса.

Через десять минут, за час с четвертью до того момента, когда двери будут распахнуты для гостей, они наконец втащили наверх стол и накрыли его листами белой бумаги, которые нашла одна из девушек. Теперь все выглядело вполне приемлемо. В первый раз с тех пор, как раздался звонок у дверей, Бекки позволила себе расслабиться. Это был несколько резкий старт, но все наконец постепенно становилось по местам. Она с Джульеттой — менеджером решили не подавать закусок, которые надо разогревать, но, разумеется, внести их стоимость в счет их галереи. Но им хотя бы не придется краснеть за холодную невкусную еду. Бекки с благодарностью согласилась, что тут было еще говорить. К несчастью, у них не было большого холодильника или большой емкости со льдом, поэтому белое вино было несколько тепловатым, и шампанское тоже.

— Не беспокойтесь об этом. После нескольких бокалов никто этого не заметит, — заверила ее Джульетта. Бекки рассеянно кивнула в ответ. Снаружи только что подъехало такси. С облегчением она заметила, что это была Мораг. Она поспешила к двери.

— Привет! — сказала она, выходя на улицу и помогая Мораг нести ее вещи. Мораг прибыла прямо из Хитроу, и на ней буквально лица не было от усталости. Но при этом она ухитрялась выглядеть просто великолепно.

— Привет, Бекки, что это здесь творится? Что это такое? — Мораг бросила свой багаж и указала пальцем на стол для вина, стоящий в самом центре галереи. — Что здесь делает этот стол?

— Это — вино… Мы, то есть я забыла распорядиться, чтобы фирма доставила свой стол, поэтому мы принесли сюда мой снизу и…

— Нет, что это делает здесь? Рядом с картинами? — возмущенно воскликнула Мораг.

— А… но внизу совсем нет места, чтобы устроить там стол, и…

— Поставьте его в угол. Немедленно! — Мораг оставила свои сумки и удивленного водителя такси у обочины дороги. — Быстро! Вы… — Она указала пальцем на парня, который притащил стол снизу из офиса Бекки. — Берите за этот угол. Вот так… давайте поставим его сюда. — Она обернулась к Бекки: — Держи все это подальше от работ. Я не хочу, чтобы что-то пролилось или капнуло… — Внезапно она замолчала, увидев, как одна из девушек вносит поднос с маленькими помидорами-черри и кубиками сыра «Фета». — А это что такое?

— Э-э, канапе, мадам, — девушка казалась сконфуженной. Бекки застыла на месте.

— Канапе? — Мораг обернулась к Бекки. — Ты с ума сошла? — В этот момент вошла Саба. Бекки потупила взгляд. — Э, секундочку, — сказала Мораг, хватая Бекки за руку. Она выловила в своем кошельке банкноту в двадцать фунтов. — Сбегайте, заплатите водителю и внесите мои сумки, — попросила она официанта, который стоял и с раскрытым ртом наблюдал за событиями, разыгрывающимися у него перед глазами. — Мы сейчас вернемся. — Она потащила Бекки вниз по лестнице.

— О боже, мне так жаль, прости меня, Мораг, — начала Бекки, как только они вошли в офис. Она побледнела.

— Бекки, ты что, совсем потеряла голову? Еда на открытии? Я думала, что ты знаешь, как устраиваются такие вещи. Мы не застрахованы. Если что-то случится с работами… Да о чем, черт возьми, ты вообще думала? — Мораг взглянула на нее. Бекки, казалось, утратила дар речи, она боялась говорить и готова была расплакаться. — Послушай, гости должны появиться с минуты на минуту. Соберись! Мы должны избавиться от еды — вели им перенести подносы сюда, в офис. Что у нас есть наверху? Белое вино и вода?

— И красное… и шампанское, — шмыгнула носом Бекки.

— Шампанское? Кто… Мы должны будем оплатить все это? — Мораг не на шутку рассердилась.

— Мне правда очень жаль, Мораг, — снова пробормотала Бекки.

— Ты так и будешь это твердить? Господи, Бекки, да это обойдется нам в целое состояние! Все это должно быть вычтено из доли Сабы, ты же знаешь. — Бекки изумленно уставилась прямо на нее.

— Я думала, я думала… — виновато забормотала она, оправдываясь.

— Бог знает, о чем ты там думала. Смотри, одна из нас обязана быть наверху. Я иду наверх. Ты приводишь себя в порядок и поднимаешься наверх так быстро, как только сможешь. Мы поговорим обо всем позже. — Мораг осуждающе покачала головой, повернулась и вышла из двери, оставив Бекки дрожать и переживать в центре комнаты. Прошло несколько минут. Наверху Мораг приветствовала первых гостей, галерея постепенно заполнялась приглашенными, здесь Бекки было хорошо слышно. Она взглянула на часы. Было 7.15 вечера. Она должна собраться и привести себя в чувство, и быстро. Она сделала глубокий вдох, вытерла лицо и открыла дверь.

— Бекс! — окликнули ее. Она обернулась. Чарли махал в ее сторону, сжимая в руках две бутылки шампанского. Сердце Бекки ушло в пятки. Он был совершенно пьян. Рядом с ним были двое из его «городских парней», как он их называл. Она знала, что ему нравится сам факт, что она руководит галереей, хотя, наверно, ей уже недолго осталось здесь работать, потому что еще никогда она не видела Мораг настолько взбешенной. Чарли нравилось и то, что тусовка Бекки была совершенно не похожа на его окружение. Галерейщики — так он их называл. Они ему казались намного забавнее, чем те женщины, с которыми он сталкивался ежедневно. Бекки втайне была очень смущена его описаниями секретарш и персональных ассистентов, которые вертелись вокруг него весь день, но она бы скорее умерла, чем рассказала Мораг, что иногда он называет ее курицей от искусства, а Бекки — цыпленком. Но все это было беззлобно, просто в шутку, а Чарли умел смешить до коликов. — Бекс! — Он подошел ближе, положил руку ей на плечо и быстро поцеловал ее куда-то в ухо. Она отодвинулась. Пьяный и разошедшийся Чарли был последним, кого она хотела бы увидеть в этот вечер.

— Дорогой, — сказала она, схватив его за рукав. — Я вернусь через минуту. Мне надо присмотреть здесь. — Чарли был слишком пьян, чтобы заметить, в каком нервозном состоянии она находится. Мораг смотрела на нее в ужасе, потому что в дверях появились Пенелопа Готтлиб и Доминик Баркли — владельцы галереи на этой же улице. Неужели она могла их пригласить? Что? Она еще и здесь подгадила как могла? — примерно так можно было перевести молчаливый вопрос в глазах Мораг. Бекки поспешила к ней. Все происходящее превращало этот вечер в самый худший в ее жизни. Хуже — дальше некуда.

Оказывается, еще было куда. Произошел быстрый злой разговор шепотом с Мораг в туалете, конечно, она не виновата в том, что пригласила конкурентов из соседней галереи. Да что с ней такое происходит? Даже если она никогда раньше не организовывала вернисажи, неужели ей не хватило простого здравого смысла? Здесь была Саба, их драгоценная художница, которая теперь счастливо флиртовала с Домиником Баркли… да. Теперь ты можешь поцеловать свою маленькую находку и проститься с ней! Мораг была в ярости. А потом, когда Бекки думала, что худшее уже произошло, Чарли принялся танцевать в самом центре галереи, а его дружок зажег сигарету. Мораг велела одному из официантов вышвырнуть эту троицу друзей, а Бекки пришлось сбежать в туалет и запереться там, чтобы не слышать, как Чарли зовет ее на помощь. Она выжидала целых пятнадцать минут, сидя на крышке унитаза, слишком потрясенная, чтобы плакать, пока девушка, которая ждала своей очереди, не пообещала, что сейчас сделает свои дела прямо на пол.

— Простите, — пробормотала Бекки, выходя из кабинки. Девушка смотрела на нее с подозрением. Что, черт возьми, она там делала целых пятнадцать минут? Бекки снова поторопилась наверх. Она осторожно осмотрела помещение. Было уже 10.15. Небольшая толпа начала рассеиваться. Мораг болтала в углу с парой, которую Бекки узнала; это были художники, часто приходившие в галерею. Осталось еще несколько ее однокурсников, которые собрались в другом углу, и, она была уверена, теперь смеялись над ней. Она мечтала, чтобы эта вечеринка закончилась как можно быстрее. Она хотела забиться на заднее сиденье такси и не смотреть на окружающий мир, пока не прибудет домой. Ее карьера закончилась, еще не успев начаться.

— Привет, прости, ты — Бекки? Бекки Олдридж? — Она обернулась. Голос был низким и странно знакомым.

— Генри! — Она удивленно смотрела на него. Это был бывший бойфренд Амбер. Генри, который изводил Амбер ночными звонками и молчал в трубку.

— О боже, что, как?

— Привет, я не был уверен…

— Но как ты попал сюда?

— Я один из друзей Сабы. Она упомянула твое имя пару раз, и я подумал, что это должна быть ты. Рыжая, и все такое… — он улыбнулся. — Я просто пришел сюда.

— Значит, тебе повезло. Ты упустил самые яркие события, — сказала Бекки, чувствуя, что сейчас заплачет.

— Эй! Что с тобой? Бекки? — Генри озабоченно смотрел на нее.

— Ой, не обращай на меня внимания, — Бекки отвернулась, — я просто…

— Сюда, иди сюда. Что случилось? — Он быстро вывел ее из помещения. Слезы градом полились по лицу Бекки.

— Прости меня, — бормотала она сквозь слезы. — Я только что сделала все возможное, чтобы испортить себе жизнь. Я сорвала весь праздник. Я все испортила. Мораг вышвырнет меня завтра же и… — Она остановилась, потому что больше не могла продолжать.

— Завтра — суббота, — мягко заметил Генри. — Послушай, я, разумеется, не знаю, что здесь произошло до моего прихода, но мне это совсем не кажется полной катастрофой. Все вполне счастливы. Я встретил Сабу, когда входил, и она была довольна. Вот, возьми это. — Он вытащил носовой платок из кармана. Бекки с благодарностью взяла его.

— Мне правда очень жаль, — пробормотала она.

— Да не за что извиняться. Давай я принесу тебе стакан воды. — Бекки кивнула. Они стояли в самом дальнем конце холла. Один или два человека, поднимаясь по ступенькам из туалета, смотрели в их сторону, но все уже устали или просто достаточно выпили, чтобы заметить какой-то непорядок. Она высморкалась, появился Генри с двумя стаканами воды. — Не хочешь где-нибудь присесть? — спросил он, оглядываясь по сторонам. Бекки отрицательно помотала головой.

— Я просто хочу домой, — сказала она.

— Пойдем, я подброшу тебя.

— Нет-нет, не сходи с ума. Я возьму такси. Честно. Я живу очень далеко.

— Это не проблема. Пошли. Думаю, что вечеринка и так подходит к концу. У тебя есть сумка или пальто?

Бекки кивнула:

— Мои вещи в офисе. Но, правда, Генри. Я могу просто поймать такси.

— Ерунда. Бери свою сумку. Я жду тебя наверху.

Она снова высморкалась, заправила волосы за уши и спустилась вниз в офис. Генри был чертовски мил, смешно, но она не могла вспомнить, чтобы раньше он был милым. И правда, теперь мысль о сидении в одиночестве в такси показалась ей очень удручающей. Компания по дороге домой была лучше. А когда она доберется до дома, там окажется Чарли, будем надеяться. Она не знала, куда мог направиться Чарли и его дружки. Она взяла сумку и пальто и побежала наверх.

— Готова? — просто спросил он.

— Да, мне лучше сказать Мораг. Минуточку. — Дрожа, она направилась в галерею, чтобы разыскать хозяйку. Мораг выглядела, как ни странно, совершенно спокойной. Она бросила один взгляд на заплаканное лицо Бекки, велела ей ехать домой и хорошо выспаться. Неожиданное снисхождение и добрые пожелания вызвали у Бекки поток слез, но, к счастью, рядом оказался Генри и быстро вывел ее, пока она не успела сделать из себя еще большую дуру. Если это еще было возможно, говорила она ему, забираясь в машину.

— Такое случается, Бекки, — сказал он и завел мотор. — Из того, что ты рассказала, я понял, что это был твой первый показ?

— И последний.

— Да нет, вряд ли. Увидишь, к утру понедельника все покажется совсем другим. Подожди и сама убедишься. — Бекки промолчала. — Слушай, а у тебя есть что-нибудь поесть дома? — спросил ее Генри, встраиваясь в поток машин.

— Нет, я… я просто забыла об этом. Было так много дел.

— Я знаю один очень хороший тайский ресторанчик на углу Олд-стрит. Давай там перекусим: спринг-роллы, или суп, или еще что-нибудь, а потом я отвезу тебя домой. Сейчас только одиннадцать часов, и я могу поспорить, что ты умираешь от голода. Что скажешь?

Бекки взглянула на него и улыбнулась.

— Боже, это правда очень мило с твоей стороны, Генри. Я бы съела немного тайского супа.

— Отлично. Тогда едем туда.

Суп был чудесным — горячим, а атмосфера внутри маленького ресторанчика — шумной и приветливой. Все было именно таким, как нужно. Через полчаса она уже не помнила о своих прежних горестях. Генри оказался прекрасным собеседником и хорошей компанией для ужина. К тому времени, когда им подали счет и они направились к машине, она совсем забыла о том, что, когда они виделись в последний раз, он обозвал ее идиоткой. С ним было весело. Он задал ей множество вопросов о ее работе, о ней самой. Она показала ему свое колечко с бриллиантом, и они поговорили о Чарли. Когда он рассказал ей, что работает в Комитете по защите беженцев из Эритреи, Бекки призналась, что понятия не имеет о том, где находится Эритрея. Она и раньше испытывала своего рода благоговение перед Генри, который знал так много, ей нравился его мальчишеский вид, высокий рост. У нее всегда создавалось впечатление, что он считал ее довольно распущенной с ее лексиконом, вынесенным из художественной школы, и богемными замашками.

— Однажды ты назвал меня идиоткой, — сказала она, когда они снова сели в машину. Генри убедительно изобразил смущение.

— Да, я помню. Извини.

— Нет, возможно, я заслужила это.

— Сомневаюсь, — сухо заметил он. — Я был тогда, собственно, я и сейчас остаюсь слишком напыщенным и высокомерным. Так или почти так выражаются мои друзья.

— Но не сегодня. Спасибо. Правда. Мне было так плохо.

— Такое со всяким может произойти, разве не так? — Он завел мотор. — Я помню, когда мы с Амбер расстались, мне казалось, что мир рушится. — Бекки взглянула на него. Он в первый раз упомянул об Амбер за весь вечер. Его лицо напряглось. — Ты переживешь это.

— Да. Она должна была быть здесь, — заметила Бекки через некоторое время. Генри молчал. — Амбер сейчас в Африке. Она вернется на будущей неделе.

— В Африке? Что она там делает? — В голосе Генри она уловила волнение. Бекки подумала, не могла ли она его чем-то задеть.

— Она получила задание, какую-то статью о пустыне написать.

— Понятно, ей повезло. Итак, куда я должен ехать? — Генри обернулся к ней. На его лице ясно читалась боль, и Бекки это заметила. Значит, он все еще не сумел смириться. Прошло уже четыре года с тех пор, как они разошлись с Амбер, и что бы там Амбер ни говорила, было ясно, что Генри до сих пор больно.

— Восточный Далвич, — сказала Бекки, ощутив волну сочувствия к Генри, — боюсь, это далековато.

— Не так уж далеко для этой девчонки, — ответил он, указывая на приборную панель. Бекки рассмеялась. Его машина определенно была очень древней.

— Дорогая, — пробормотал Чарли, когда Бекки открыла дверь в спальню и включила свет. Она удивилась, увидев его дома. В окнах не было света, и она предположила, что Чарли дома нет. Они с Генри сидели в машине еще несколько минут, после того как подъехали. Они пообещали друг другу быть на связи, но Бекки поняла, что Генри не станет поддерживать с ней отношения. Он был очень добр с ней в этот вечер, но она заметила, что новости об Амбер выбили его из колеи, и поняла, что теперь он будет держаться на расстоянии. Она следила за тем, как огни его машины исчезают на дороге, и с изумлением обнаружила, что почти забыла о катастрофе в галерее.

— Иди ко мне, дорогая, — сквозь сон проговорил Чарли. Она быстро выключила свет.

— Спи, — шепнула она, снимая одежду. Она направилась в ванную, закрыла дверь и включила свет. Выглядела она просто ужасно. По лицу пролегли следы от слез, тушь размазалась по щекам. Она удрученно усмехнулась. Значит, она в таком виде сидела весь вечер напротив Генри Флетчера? Неудивительно, что он ее пожалел. Она быстро умылась, почистила зубы. Что за вечер! Бекки выключила свет и скользнула под одеяло. По долгому опыту она знала, что Чарли повернется к ней, попытается ее поцеловать или коснуться и провалится в сон. Она была права. Она почувствовала горячую руку, которая ощупала ее грудь, живот, пошарила по сторонам… и он захрапел рядом с ее щекой. Ее последние мысли перед сном были о Генри. Она представляла себе его лицо напротив, его улыбку. Ей нравилась такая улыбка.

54

На другом конце города Мадлен проснулась незадолго до рассвета и задумалась. Рядом с ней, завернувшись в одеяло, спал Аласдэр, тихонько посапывая. Одеяло обрисовывало его крупное тело. Она размышляла о только что закончившихся выходных. Всякий раз, когда у нее был выходной, она ездила домой, чтобы повидаться с родителями. И, конечно, мама сразу заметила, что она как-то изменилась. У Мадлен были распущены волосы, новые туфли. Очень мило. А шарфик? Мадлен не знала, как ей отвечать на расспросы.

— Ах, это? О, это просто так, я нашла его пару дней назад, — бормотала она в ответ, заливаясь краской. Ей никогда не удавалось скрыть что-либо от матери. Глаза Майи следили за ней, за тем, как она вставала с постели, шла на кухню.

— Итак. Как у тебя на работе? — спросила мама, как только Мадлен вернулась из кухни.

— Хорошо. Ничего нового. Меня постоянно куда-то вызывали. Послушай, я тут подумала, не хотели бы вы с папой съездить в этом году в отпуск? В Будапешт?

Майя с испугом взглянула на нее:

— Отпуск? В Будапешт? Нет. Не говори глупостей! Я не могу заплатить за это, это слишком дорого, это стоит кучу денег…

— Мам, я уже говорила тебе. Если вы с папой захотите съездить в Будапешт, то я найду на это деньги. Я серьезно, мне хочется это сделать для вас.

— Мадлен, это слишком! Если мы захотим поехать в Будапешт, мы с отцом сами найдем деньги. Да и вообще, кто хочет туда съездить?

— Мама, сколько лет вы не были там? Может быть, там все изменилось?

— Мадлен, хватит! — резко оборвала ее Майя. Мадлен вздохнула. Всякий раз этот разговор заканчивался одинаково. Они, конечно, гордились ее успехами, но и одновременно боялись их. Мадлен знала, что Майя боится перемен, связанных с ее успехом в работе, потому что Мадлен медленно и постепенно отдалялась от них, забывала родной язык и культуру. Они поменялись ролями: родители и ребенок. Мадлен страстно мечтала объяснить ей, что они поменялись ролями в ту же минуту, как только ступили с трапа самолета на землю Британии. И еще она хотела сказать, возможно, гораздо более важную вещь, которую они никак не хотели осознать, что у Мадлен есть право жить так, как ей нравится. И что если она перестанет приезжать в Кенсал-Райз каждую субботу и воскресенье, то это означает, что она работает на вызове, или встречается со своим другом, или, господи прости, ведет какую-то светскую жизнь. Но было совершенно бессмысленно пытаться объяснить это Майе. Она моментально ощетинивалась и нападала, как сейчас. Мадлен было тяжело видеть расстроенные лица отца и матери, это было так больно, что ей даже не хотелось приезжать домой. Но, поскольку Аласдэр сам уезжал на выходные в свой дом в Шотландию, она тоже ездила к своим. Так было до сегодняшнего дня. Недавно он спросил ее, не хочет ли она съездить с ним в июне в Париж, его пригласили туда на конференцию, и они могли провести несколько дней вместе, исследуя разные уголки этого города. Не хотела бы она съездить с ним? Мадлен взглянула на него сияющими карими глазами. Хотела бы она? Он что, сошел с ума? Она бы отдала за это все. Единственное, что ей надо было сделать для поездки, — это найти какой-то способ объяснить родителям, что она уезжает на неделю. Она попробовала еще раз:

— Мама, у нас на родине многое изменилось. Там все не так, как было раньше. Вы могли бы зайти в гости к Петерсам, для вас бы это было хорошо.

— И с каких это пор ты взялась решать, что было бы для нас хорошо? — набросилась на нее Майя, лицо которой запылало от гнева. Мадлен вздохнула. Повисло гнетущее молчание.

— Ну ладно, я собираюсь на каникулы, — сказала она несколько минут спустя, как можно проще и обыденнее. — Мои друзья из госпиталя собираются в Париж. Это всего лишь на неделю.

— Париж? Ты собираешься в Париж? — удивилась Майя. — Да, конечно, теперь, когда ты стала хорошим врачом, у тебя появились капризы и прихоти, ты можешь себе позволить, и все такое…

— О господи, мама. Да какие там капризы? Поездка в Париж почти ничего не стоит. Мы едем на пароме.

— Кто едет в Париж? — В комнату вошел Имре.

— Представь себе, твоя дочь!

— Это просто прекрасно, Мадлен! Чудесный город! Ты должна увидеть Эйфелеву башню и Лувр. — Реакция Имре была совершенно противоположной. Мадлен с благодарностью посмотрела на него.

— Я посмотрю, папочка. Послушай. Я тут говорила с мамой. Почему бы вам вдвоем не взять в этом году отпуск? Съездить в Будапешт. Я могу все устроить.

— Не думаю. Нам хорошо там, где мы есть. Это будет дорого, а у нас так много разных дел, на которые понадобятся деньги.

— Например? Я заплачу, папа. Это будет подарок на Рождество или еще что-то. — Мадлен чуть не умоляла их. На что еще им нужны деньги? Они отказались переехать из маленькой квартирки, которую им выделили по приезде в страну. Мадлен сделала все возможное, чтобы улучшить условия их жизни. Она купила посудомоечную машину, новый телевизор, новый диван, и каждую вещь ей приходилось приобретать после споров и бесконечных возражений со стороны Майи, чуть ли не силой вручая им эти подарки. Чего еще они могут желать так отчаянно, как не проведения двух недель в Будапеште? Что еще нужно сделать, чтобы заставить их съездить на родину? Теперь она уже получала начальную ставку врача, это было не очень много, но у нее определенно хватило бы денег на оплату поездки.

— Никто не будет платить, и никто не поедет в Будапешт. Все. Конец. — Майя поднялась с нового дивана и прошагала на кухню. Имре взглянул на дочь и пожал плечами. Мадлен чувствовала, что готова расплакаться.

Сейчас, лежа в тишине комнаты Аласдэра, чувствуя себя под его защитой, наблюдая за тем, как свет постепенно все больше проникает сквозь жалюзи и в Лондоне наступает утро, Мадлен еще раз подумала обо всем. Ей просто надо купить им билеты. Она купит билеты, забронирует отель, и это положит конец всем проблемам. Когда билеты будут куплены, Майя не сможет отказаться от них, иначе пропадут деньги, заплаченные вперед. Конечно, без споров не обойдется, может быть, пару дней она будет дуться и обижаться, но потом станет с нетерпением ждать отъезда. И все это поможет Мадлен не испытывать угрызений совести из-за того, что она собирается поехать в Париж с Аласдэром. И хотя ничего так и не было сказано по этому поводу, Мадлен считала себя виноватой в том, что ее социальный статус и материальное положение значительно улучшились, а положение ее родителей нисколько не изменилось с тех пор, как они попали в Британию. И меньше всего ей хотелось провести десять дней в отъезде, постоянно чувствуя себя виноватой и несчастной.

Аласдэр заворочался во сне. Мадлен вытянулась у него под боком, наслаждаясь ощущениями удовольствия и трепета, которые она испытывала всякий раз, когда они были вместе. Ей передалось тепло его тела сквозь пижаму в клеточку, которую он носил. Она неожиданно улыбнулась. Пижама в клеточку! Иногда, когда она ловила на себе его взгляды в госпитале в перерывах между операциями или лекциями и пятиминутками для персонала, она останавливалась и задумывалась, неужели это тот же самый Аласдэр, который обнимает ее ночью. Неужели это его тело она ласкает, в эти серые глаза заглядывает, чтобы увидеть там отражение своей радости? Она замирала на месте, и ее тело охватывал трепет. Такое случалось и в холодных коридорах, и в операционной, ей приходилось бежать в душ, чтобы скрыть слезы, которые временами начинали непроизвольно литься у нее из глаз.

Он перекатился во сне, прижав ее. Внезапно сквозь щель в занавесках в комнату ворвался луч света. Аласдэр отбросил в сторону одеяло и теперь лежал на спине, продолжая спать. Мадлен оперлась о локоть и смотрела на него, на его темные шелковистые волосы, покрывавшие всю грудь и спускающиеся до самого пупка, который теперь был закрыт пижамой. Она рассматривала его лицо, пульсирующую на виске жилку, белую кожу на внутренней стороне рук. Мадлен припала лицом к его шее и стала ждать, когда он проснется и его руки начнут медленно поглаживать ее. Они проводили вместе все ночи среди недели, если расписание Мадлен позволяло это сделать. Аласдэр попросил ее перевестись из его бригады, с которой он проводил операции. Причиной, по его словам, было то, что при виде ее прекрасного лица он отвлекался и не мог сосредоточиться на работе. Могла произойти серьезная ошибка. Было немного неприятно оказаться снова в бригаде Харригана, но она знала, что Аласдэр прав. К тому же у них появлялась возможность увидеться совершенно неожиданно в течение дня, и в этом была своя прелесть. Она продолжала делать свою работу в анатомическом театре и в отделении внешне спокойно, хотя внутри у нее клокотали бурные эмоции, она заряжалась от них энергией для работы. Никто не мог ожидать от нее ничего подобного. Бывали дни, когда ей казалось, что она не вынесет всего этого. Один или два раза, когда они занимались любовью и она видела, как его лицо озаряется радостью и страстью, Мадлен поймала себя на том, что в ее голове пронеслась мысль о Питере. А интересно, думала она, Питер испытывал что-то подобное? Смешная маска титанических усилий вдруг сменялась полным изнеможением так быстро, что иногда ей казалось, что Аласдэр вот-вот умрет. А как все это переживал Питер, так же? Она постаралась отбросить пустые размышления. Было что-то неправильное и постыдное в том, что она могла думать о Питере в эти минуты, но Мадлен не могла не думать. Аласдэр соединил фрагменты ее жизни в одно целое, они наконец заняли свои места внутри нее, в ее душе, которую она считала опустошенной и охладевшей навсегда. Аласдэр согрел ее. Он принес с собой тепло и сделал из отдельных частей целое. Его присутствие полностью заняло и излечило ее ум, тело и сердце.

Она почувствовала, как его рука поднимается вверх от ее живота, и ощутила на щеке прикосновение его ресниц.

55

Рука Генри потянулась к телефону и замерла. Он нахмурился. Это совершенно не похоже на него, он никогда не был нерешительным. Генри снял трубку и тут же положил ее обратно. Что он скажет? Ой! Привет Бекки, как ты себя чувствуешь? Я звоню просто, чтобы… Чтобы что? Он уперся взглядом в телефон. Неожиданное известие о том, что Амбер в Африке, выбило из колеи. Он снова поднял трубку.

Спустя пять минут он положил трубку, сомневаясь, что сделал правильный шаг. Бекки была немного удивлена, услышав его, но согласилась встретиться в пятницу вечером и где-нибудь выпить. Ее голос звучал, как бы это лучше выразиться, да, конечно, так, как будто бы она была польщена. Правильно ли подобрано слово? Да. Польщена. Он вытянул губы трубочкой, как бы насмехаясь. У него и в мыслях не было польстить ей. Он просто хотел воспользоваться случаем, чтобы узнать больше об Амбер. Они были врозь уже четыре года, достаточно долгий срок, чтобы устроить как-то свою жизнь. У Генри за это время сменилось множество девушек. Он не тот парень, который долго остается в одиночестве. А Амбер, судя по всему, распорядилась своей жизнью иначе, она нашла для себя правильный путь и делала нечто, что можно считать ценным. Генри не имел ни малейшего представления о том, чем она могла бы заниматься в Африке, но, что бы это ни было, это лучше, чем сидеть в офисе в Клэпхеме, с тоской просматривая тысячи ходатайств о предоставлении политического убежища от беженцев из Эритреи. С его точки зрения, это не та работа, о которой он мечтал, когда оканчивал университет. Однако работа позволяла ему выплачивать ренту и по крайней мере давала возможность пребывать в здравом уме. Он встречался с немногими друзьями по университету. Один за другим они сгибались от тяжести проблем на работе, от кредитов, которые приходилось оплачивать, от неурядиц с девушками. И в глубине души Генри молился о том, чтобы его жизнь не стала рутиной, чтобы он мог жить иначе.

Вероятно, именно этого больше всего ему не хватало с тех пор, как он расстался с Амбер. Амбер была не такой, как все остальные девушки — женщины, быстро напомнил он себе. Она — другая. И это не потому, что она богата. Амбер проживала свою жизнь, руководствуясь какой-то совершенно иной шкалой ценностей, чем большинство людей вокруг. Она делала то, что хотела, когда хотела и как хотела. Она могла быть кем угодно и заниматься чем угодно. И еще у нее был Макс. Генри мечтал об отце, учителе, наставнике… друге, таком, как Макс. Генри мечтал о таком человеке, который мог влиять на ход истории, звонить мировым лидерам, как своим приятелям, летать вокруг всего земного шара так, как будто бы это была его собственная площадка для игр. Это вызывало у Генри восторг и восхищение. Генри много раз пытался представить, какие чувства испытывала Амбер, разворачивая газету и видя в ней лицо своего отца, читая его речи. А его отец — просто мелкий служащий, с сентиментальной преданностью к стране, которой больше не было на карте мира, — Родезии. Какая горькая шутка!

Стопка дел свалилась прямо на стол, вернув его к реальности самым жестоким образом. Он вперил взгляд в эти папки. Сколько времени уйдет на то, чтобы пролистать все это, и какой смысл в этих действиях? Никакого. Он поднял взгляд, чтобы прочесть стихотворение, которое несколько дней назад нашел на сайте Андеграунда в Интернете и спешно скопировал в свой ноутбук. Распечатка висела на противоположной стене. Его губы шепотом повторили первую строку:

Я узнал суровую печаль карандашей и ручек…

Он продолжил беззвучно читать строчку за строчкой… Казалось, что в них отразилась его теперешняя жизненная ситуация.

Незначительность тонкого слоя лака на ногтях

и изящества тонких бровей,

Блеска светлых волос, многочисленных копий

серых стандартных лиц.

Генри не хотел превращаться в одно из этих серых стандартных лиц. Он хотел вернуться туда, где был солнечный свет, где его окружали люди с широкими сверкающими улыбками и ясным будущим. В такие моменты больше всего на свете он хотел быть с Амбер.

На следующий день, в пятницу, в четверть седьмого он взглянул на часы, оттолкнул в сторону бумаги. Настало время встретиться с Бекки. Генри был необычно возбужден и сильно нервничал. Он не знал, что на прошедшей неделе вывело его из равновесия. Неужели он так хотел снова увидеть Бекки Олдридж? Она никогда ему особенно не нравилась, казалась немного глуповатой, довольно претенциозной, непоследовательной. Но на прошлой неделе в галерее она выглядела так подавленно, казалась такой несчастной, а ему все же удалось утешить ее и помочь. Она испытывала чувство благодарности. Генри был очень доволен собой. Оказалось, что Бекки может составить прекрасную компанию. Она была хорошенькой и смешной, очень женственной. Ему все это понравилось. Но прозвучала удивительная новость об Амбер. Она уехала в Африку. Он не был готов к такому повороту событий. Вспышка ревности, зависти и еще непонятно чего пронзила все его существо. Генри всегда хотел свозить Амбер туда сам. Возможно, она уже изучила весь остальной мир, объездила его вдоль и поперек, может быть, она успела побывать в тех местах, о которых он даже не слышал, но Африка принадлежала ему. Это был его дом, его родина. Он должен был стать тем единственным в мире человеком, который отвез бы ее туда. Он даже не отважился спросить Бекки о том, с кем Амбер отправилась в Африку. Он не мог заставить себя перестать думать об этом всю неделю. Эта неделя была для него сплошным кошмаром. Воспоминания о том, как озарилось лицо Бекки, когда он предложил ей поужинать в тайском ресторане, и представления о том, что Амбер находится сейчас где-то в самом центре пустыни Сахара, рвали его на части. Все эти мысли просто сводили его с ума. Единственное, о чем он постоянно думал, это о том, чтобы позвонить Бекки. А теперь он уже спешит на встречу с ней. Он надеялся, что не совершает большой ошибки, вскрывая еще незажившие старые раны. Бекки помолвлена, почему же он пригласил ее на свидание? И почему она приняла его приглашение?

Бекки нервничала, она стояла перед дверью «Овечки и Флага» на Ковент-сквер и задавала себе те же самые вопросы, которые мучили Генри.

56

Амбер сидела на ступеньках лесенки, ведущей в бунгало, наблюдая за тем, как сверкающая серебром луна почти вертикально всходила на бархатном черном небе. Россыпи звезд сияли в вышине, застыв в неподвижности, ни одна звезда не мерцала. Тишина была абсолютной. В стоячем сухом воздухе легкий шелест в полумиле от нее, казалось, раздавался у самого уха. Все время слышался какой-то звук, похожий на то, как ветер надувает парус. С удивлением она поняла, что это был звук от крыльев птицы, которая взлетела прямо в ночное небо. Амбер обхватила руками колени, думая о том, как быстро холодало. Трудно поверить, что днем здесь было почти пятьдесят градусов Цельсия, а сейчас только пятнадцать. Она окинула взглядом идеально ровную поверхность белого соляного озера. Луна проливала серебряный свет на равнину, превращая пейзаж в загадочный и призрачный мир. Из соседнего бунгало Амбер слышала звуки, которые означали, что человек готовится ко сну, расстилает циновки, выносит наружу фляги с водой, чтобы помыться. Сюда все нужно было завозить — здесь не было ни электричества, ни воды, ни телефона. Здесь просто не было ничего, кроме этого моря соли, простирающегося во все стороны до самого горизонта к горе Эйр, у подножия нагорья Тибести.

— Правда, прекрасное зрелище? — Она обернулась. Танде подошел бесшумно и встал возле нее. Она помедлила и кивнула головой. Это был уже их второй день в пустыне. Через два дня они должны будут выехать в Тимбукту. Они проведут ночь в старом городе, а затем полетят обратно в Бамако в субботу. Потом она вернется в Лондон и на работу. Амбер сомневалась в том, что обычный реальный мир существует где-то там, вне этого места. Не прошло и дня, как она испытала на себе магическое воздействие пустыни, привыкла к ее контрастам: пыль и ветер, свет и тень, желтый песок и безоблачное бело-голубое небо. И тишина: глубокая, абсолютная, полная, внушающая священный трепет, такая, что было слышно, как кровь стучит в висках. Ей еще никогда прежде не приходилось испытывать нечто подобное. А теперь, всего лишь через два дня после приезда, она не могла поверить, что тот мир, в котором жила она, вообще существует вне этого времени и пространства.

— Это приводит в глубокую задумчивость, — тихим голосом продолжил Танде, как будто бы прямо у ее уха. — Иисус провел сорок дней и ночей в пустыне. Так же поступил и Пророк. Мне кажется, что я понимаю почему.

Амбер повернула голову, чтобы взглянуть на него.

— Это самое мощное по воздействию место, самое впечатляющее из всего, что мне довелось когда-либо видеть, — произнесла она почти шепотом. Ей казалось, что, заговори она в полный голос, тишина вокруг будет грубо нарушена.

— Пустыня кажется бесчеловечной, ты боишься этого, и в то же самое время тебя тянет к ней. — Танде продолжал стоять позади Амбер.

Амбер вздрогнула.

— Вы думаете, что все получится? — спросила она. — У вас с Максом, эта ваша идея?

— В зависимости от многих обстоятельств, — ответил он немного погодя, приближаясь и присаживаясь перед ней на ступеньку. — В зависимости от того, что вы понимаете под словом «получится». Будет ли это построено? Конечно. Сама по себе идея слишком романтична и заманчива, ее хочется осуществить. У всех будет желание воплотить ее в жизнь… Но еще большой вопрос, какие процессы будут запущены в результате. А это намного сложнее предугадать.

— Вы имеете в виду развитие? И прогресс? Разумеется, это очень хорошо для страны. Макс говорит…

— Макс вообще много чего говорит, — спокойно остановил ее Танде. — Он — бизнесмен. Он воспринимает все с точки зрения бизнеса, он видит все черным и белым, прибыль или потери, вот и все. — Он замолчал. — Так все и должно быть. Нужен человек, который сможет один поднять этот проект без больших затруднений и компромиссов, которые появляются сразу же, как только вы связываетесь с людьми из Всемирного банка. Макс Сэлл это может. В конце концов, я предпочту иметь дело с Максом Сэллом, чем с МВФ[1]. Это совершенно очевидно.

— Но вы говорите, что могут возникнуть проблемы и при таких действиях? Дела, которые не вполне хороши для вас… для страны? — спросила Амбер, в ее голове быстро проносились новые мысли, как это было всякий раз в присутствии Танде. За прошедшие два дня она поняла, что Танде Ндяи гораздо более интересный человек, чем она предполагала. Его стремительность и быстрота реакции были просто потрясающие.

— Конечно. Оглянитесь вокруг. Зачем, как вы думаете, нам вооруженная охрана? Внутри нашей страны десятки лет ведется тихая война за независимость. Арабский Север — туареги — не хотят быть частью черного Юга. Вот почему происходят вооруженные конфликты, похищения людей, убийства. Если разработки по проекту продвинутся вперед, а так и будет, то эта часть страны превратится в самую богатую провинцию. Вы думаете, что они просто будут сидеть по своим норам и позволят Югу распределять плоды достижений так, как ему будет угодно?

— Но вы-то что можете сделать? Я имею в виду то, что вы сами говорите: все должно двигаться вперед?

— Да. Прогресс необходим. Люди здесь умирают от болезней, о которых прочий мир уже давно забыл: полиомиелит, малярия, туберкулез, недоедание. Пустынный образ жизни изжил себя. Здесь нет ничего привлекательного для молодого поколения. Молодежь хочет иметь телевизоры, автомобили, учиться в школах. Да, конечно, за такие вещи надо платить. Макс должен получить право на финансирование, а я беру на себя политиков. Именно так все и должно быть. В этом наша проблема здесь, в Африке. Деньги и политики слишком сроднились. Экономика должна двигаться по собственному руслу, соблюдая свои собственные законы и логику. А вот чего нам совсем не нужно, так это политиков, которые суют свой нос во все дела каждую неделю. Они стараются заграбастать все, что можно, не давая делам достаточно вызреть.

Амбер хранила молчание. Она не знала практически ничего об этой стране и об ее проблемах. Еще меньше она разбиралась в таких вещах, как деньги, политика, экономика. Но она была под большим впечатлением. Сидя здесь в серебристой тьме в самом центре Сахары возле мужчины, которого она видела всего лишь три раза в жизни, Амбер совершенно точно поняла, что готова последовать за ним куда угодно, если он только попросит. Все остальное — Макс, Лондон, друзья, карьера, все аспекты ее существования, которые она даже не осознавала, — неожиданно отошло и стало второстепенным. Это было похоже на то, как будто бы она долго смотрела на самое себя сквозь объектив со сбитым фокусом. Теперь же впервые в жизни она увидела все отчетливо и рельефно, до мельчайших деталей.

— Просчитанный риск, — внезапно сказала она. — Вы должны пойти на это. Вы не можете знать заранее, чем все может обернуться, но вы не можете и отказаться от того, чтобы не попытаться.

— Да, — просто ответил он, и Амбер почувствовала в его голосе одобрение.

— Я полагаю, что именно это притягивает Макса сюда. Однажды он сказал мне, что устал от необходимости быть посредником в делах, которые совершают другие люди. Он сам хочет стать частью дела, а не актером на сцене.

— Он очень интересный человек, — заметил Танде, немного помолчав. — Когда я впервые встретился с ним, я думал, что он такой же, как многие другие бизнесмены, которых я видел раньше: очаровательный, резкий, властный, вы же понимаете, обычный. — Амбер кивнула. — Но, когда он позвонил мне, пригласил на прием на Менорку, я понял, что за этим кроется нечто большее. Я не знаю. Я был заинтригован. Я читал о нем кое-что в биографии, опубликованной несколько лет назад. Не очень хорошая…

— Он был просто в бешенстве от нее, — улыбнулась Амбер. — Он говорил, что они все перевернули с ног на голову.

— Да, если судить по биографии, у меня сложилось не особенно благоприятное впечатление о нем. Я не мог себе представить, чтобы он мог говорить с остальными о чем-либо еще, кроме себя самого, даже с незнакомыми людьми.

— Нет, он очень скрытен… он хранит молчание о своем прошлом. Я, мы ничего не знаем о его прошлом.

— Но он заинтересован в этом проекте. Действительно заинтересован. Многие люди проявляли интерес к тому, чтобы сделать нечто подобное, но он… посмотрите на себя. Он послал сюда свою дочь. Зачем вы здесь?

— Потому что он попросил меня, — просто ответила Амбер. Она чувствовала на себе его взгляд.

— И вы сделаете то, о чем он просил?

— Собственно говоря, он не просил ни о чем конкретном. Он хотел, чтобы я написала статью об этом месте, он не говорил мне, что писать или что я должна говорить. Я полагаю, он хорошо понимал, что только таким образом и можно что-то получить.

— А вы уже знаете, о чем напишете?

— Да. Да, знаю.

— Тогда я буду с нетерпением ждать вашей статьи. — Танде неожиданно улыбнулся. — Спокойной ночи, Амбер Сэлл.

Она удивленно обернулась. Он поднялся и исчез в ночи. Она услышала, как у нее за спиной закрылась дверь в его бунгало. Она немедленно почувствовала себя преданной и брошенной.

На следующее утро Амбер была уже готова повернуть ручку ржавого крана в сделанном наспех душе, когда заметила краем глаза какое-то движение и замерла на месте. Амбер стояла голая в облезлом поддоне и с ужасом ждала, начнет ли это снова двигаться. Когда она медленно повернула голову, ее желудок буквально сжался от судорожного страха. Это оказался паук, огромный, странный. Ей прежде никогда не доводилось видеть ничего подобного за всю жизнь. Паук был плоским, как блин, темно-коричневого цвета, неотличимого на фоне стены, выкрашенной охрой. У паука были длинные членистые лапки, она вскрикнула, когда тот перебежал по поддону к ее ногам. Она отпрянула назад и снова закричала, всякие правила приличий моментально выветрились из головы. Она влетела обратно в комнату. Ее вещи были на полу, свалившись вместе с одеялом с кровати. Она дико оглядывалась вокруг в поисках полотенца, майки, чего-нибудь, чтобы прикрыться… А затем дверь распахнулась. Танде ворвался в комнату, следом за ним появился Абдулла. На секунду все замерли, затем Амбер кинулась в кучу сваленных тряпок, спешно пытаясь натянуть что-нибудь на себя, и с трудом, заикаясь, выдавила из себя:

— Это всего лишь… паук… в душе.

Танде моментально развернулся на каблуках и врезался в Абдуллу, глаза которого готовы были вылезти на лоб. Танде захлопнул дверь прямо перед носом Абдуллы, застывшего на месте от потрясения.

— Вы хорошо себя чувствуете? — крикнул Танде из-за закрытой двери. Лицо Амбер залилось краской.

— Да, да, — прокричала она в ответ, — это был всего лишь паук, простите, я просто не ожидала, я испугалась. Он застал меня врасплох.

— Это Африка, мисс Сэлл. Вы должны быть готовы к неожиданностям. — Она услышала звук его удаляющихся шагов по бетону. Когда он ступил на песок, звук пропал. Она готова была поколотить себя. Как это глупо! И как стыдно! Ей пришлось приложить некоторые усилия, чтобы забыть потрясенное выражение лица Абдуллы, когда он увидел ее совершенно голой и пытающейся набросить что-то. А этот презрительный и насмешливый взгляд Танде! Это — Африка, мисс Сэлл. Ох, какой стыд! Как жаль, что она не такая бесчувственная и жесткая. И как смотреть ему в глаза теперь, после того, что произошло?

Но больше ничего не было сказано. Когда она наконец сумела справиться со своими чувствами и вышла из бунгало, щурясь от яркого света, Танде уже был на соляном поле вместе с другими. Компанию ей составлял один только Абдулла, деликатно избегавший попадаться ей на глаза все утро. Если не считать вежливых кивков и коротких реплик, когда Танде вернулся на обед, они весь день не говорили совсем.

Амбер просто не могла поверить в то, что она, так мечтавшая об этой поездке, сама все испортила своим криком из-за какого-то паука. Теперь она показала себя сущим ребенком и еще более неуклюжей, чем при первой их встрече. Она лежала без сна всю последнюю ночь в пустыне. Амбер не могла спать. Она отчаянно боролась со своими чувствами, перебирала в уме все их встречи, взгляды, разговоры, занималась чем угодно, чтобы как-то отдалить момент, когда она выйдет из «мерседеса» в аэропорту Бамако и исчезнет из жизни Танде. Если не считать того памятного единственного разговора на ступеньках перед бунгало, то все остальное время они редко оставались вдвоем.

Их короткий трехдневный выезд в пустыню закончился как-то слишком быстро. В последний день они поднялись до рассвета, чтобы начать долгий утомительный путь назад в Тимбукту. Амбер засунула в сумку те немногие вещи, которые брала с собой, свои заметки и застелила постель. Она стояла в предрассветном тумане, слушая звуки работы мужчин, собиравших временный лагерь. В воздухе разнесся аромат кофе. Уже не в первый раз за эти дни она поражалась способности мужчин устраивать временные стоянки в самых неподходящих для этого местах. Она не имела ни малейшего представления о том, были ли они женаты, есть ли у них дети, или сколько у них жен, но с самого первого дня после приезда находилась под сильным впечатлением от их молчаливых слаженных действий. Они брались за одну работу, потом за другую: то они чистили оружие, то разжигали костер; нарезали лук и готовили ужин в следующие мгновения. Амбер оглядела свою комнату. Теперь ничто здесь не указывало на ее пребывание. Через несколько часов она будет далеко от этого места. Она была совершенно уверена, что никогда не вернется сюда. Стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Она взяла свою сумку и открыла дверь. Это был Танде.

— Готовы?

— Да. Я просто пытаюсь проверить, не забыла ли здесь что-нибудь, не думаю, что когда-нибудь еще вернусь сюда, — сказала она, грустно улыбнувшись и оглядываясь по сторонам. Он посмотрел на нее, но ничего не сказал. Она захлопнула дверь и последовала за ним туда, где мужчины грузили вещи на машины. Абдулла появился из полумрака, забрал ее сумку и вручил ей маленькую чашечку темного густого кофе. Она с благодарностью начала пить его. Пройдет много часов, прежде чем они остановятся, чтобы поесть и попить.

— Амбер, — окликнул ее Танде из-за одного из «лендкрузеров». Она обернулась на его голос. — Я собираюсь разместить вас в первой машине с Абдуллой и со мной. Охрана поедет за нами. — Ее сердце подпрыгнуло от радости. Она кивнула как можно более вежливо. Она съела кусок плоской кисловатой лепешки, которую испек один из мужчин, допила кофе и направилась к машине. Она чувствовала себя такой счастливой, что ей самой просто не верилось.

Через пятнадцать минут машины были загружены, грузы закреплены, караван начал путь по песку в сторону Тимбукту. Амбер сидела в одиночестве на заднем сиденье, глядя в затылок Танде. Они медленно поднимались на песчаные барханы, раскачиваясь из стороны в сторону, пока не выбрались на более ровную поверхность, где машины могли прибавить скорость. Солнце резко поднялось, и теперь пустыня простиралась прямо перед ними волнами желтого и охристого цвета, впереди и позади вид пустыни был совершенно одинаковым. Здесь не было дороги, только колея. Молодой человек за рулем вел машину, ориентируясь на собственное чутье и инстинкты, машина иногда соскальзывала с края колеи на непрочной поверхности. Танде и Абдулла тихо переговаривались на своем языке, тихий мягкий говор убаюкивал ее, она задремала.

Ее разбудил неожиданно изменившийся звук мотора, а затем все произошло мгновенно. Она открыла глаза и увидела, как руль вырвался из рук водителя, рука Танде пытается подхватить руль, и мир переворачивается с ног на голову. Машина опасно накренилась на один бок, немного покачалась в таком положении, вздрогнула, снова завалилась вправо, и вылетела из колеи совсем. Все попадали со своих мест, переворачиваясь вместе с машиной, что-то ударило ее в голову. Танде и Абдулла свалились друг на друга. Все это произошло так быстро, что у них не было времени правильно отреагировать, крикнуть, сделать хоть что-то. Перед ее глазами проносился желтый песок, черные очертания голов мужчин, их руки. Все качалось как на корабле, лишившемся управления. Неожиданно мир снова встал на место. Второй рывок, и машина понеслась по песку, никем не управляемая, и вскоре остановилась. Воцарилась полная тишина. Все были напуганы. Раздался какой-то возглас со стороны Абдуллы, они были спасены! Машина не была разбита. Они перевернулись, опрокинулись на крышу и обратно… и это было все. Водитель обернулся к ним с изумлением на лице, его глаза блестели от слез. Все в порядке? Все целы? Амбер услышала, как открылась дверца, и Танде оказался рядом с ней, его руки медленно подняли ее вверх.

— Вы ранены?

— Нет. Нет, я просто немного ушиблась. — Она попыталась сесть. Ее кожу покалывало в том месте, где его руки держали ее.

— Вы уверены?

— Да, со мной все в порядке. Что случилось?

— Мы — везунчики! — Руки Танде отпустили ее, он захлопнул дверцу и пересел вперед на свое место. — Но ты, — сказал он, обращаясь к водителю на своем языке. Водитель улыбался глупо, как баран… Похоже было, что Танде хвалит его за сноровку и мастерство, за то, что он справился с машиной и сумел сделать так, что никто из них не пострадал. Абдулла с энтузиазмом кивал при каждом слове. Бубакар — так водителя представили Амбер, она пожала ему руку. В машине воцарилось радостное настроение. Глядите-ка, что им удалось пережить! Бубакар осторожно запустил двигатель, и тот сразу ожил. Они с облегчением переглянулись. Водитель медленно дал задний ход, чтобы вернуться на колею, из которой они вылетели. Постепенно окружающая тишина и безжизненный простор пустыни развеяли память о происшествии так, как будто бы его и не было. Их оживленная беседа после спасения теперь сменилась молчанием, все сидели, погрузившись в собственные мысли, пытаясь представить себе, что могло случиться, если бы им не повезло.

В Тимбукту их встретила та же блондинка-пилот. Было понятно, что они с Танде хорошо знакомы. Амбер сидела молча, испытывая необъяснимое волнение, пока они целовались и обменивались репликами. Они перескакивали, даже не замечая этого, с языка бамбара на французский или английский. Это было ужасно, и ей трудно было поверить в то, что через сорок восемь часов она уедет и, возможно, больше никогда не увидит его. Если он и заметил ее волнение, то не подал вида. Он был безукоризненно вежлив с ней, так же, как четыре года назад, когда они встретились на приеме на Менорке. Танде Ндяи, как подозревала Амбер, был не тем человеком, который мог бы утратить осторожность или позволить кому-то приблизиться к нему на расстояние меньшее, чем позволяет простая вежливость. Даже шутки, какими он перебрасывался с Абдуллой и Бубакаром, как она заметила, исходили только от него.

Все вокруг обращались с ним, как и с Максом Сэллом, с осторожностью и уважением. К ним относились, как к мощным красивым хищным зверям, со смесью страха и восхищения.

Неожиданно наступил понедельник. Она стояла в чудесной комнате в доме его родителей, в той же самой, где она уже была пять дней назад. Пять дней? Она едва могла поверить в это. Ей казалось, что прошло не меньше месяца с тех пор, когда она проснулась на рассвете, вслушиваясь в звуки утренней молитвы. Дом был пуст, его родители уехали, по словам Салаха. Она ужинала в одиночестве в тот вечер, когда они вернулись из пустыни. У Танде были какие-то неотложные дела, как он ей объяснил. И они требовали его личного присутствия. Если все это не затянется слишком надолго, то он заглянет, чтобы пожелать ей спокойной ночи. Если не получится, то он желает ей безопасного и приятного возвращения домой. Амбер слушала его бесплотный голос по телефону и хотела расплакаться от обиды.

Весь вечер она провела в борьбе со шквалом собственных эмоций, который поднимался всякий раз, когда возникал какой-нибудь шум в доме. Наконец, почти в половине первого ночи ей пришлось сдаться и смириться с тем, что, возможно, он не собирается возвращаться домой. Она медленно направилась в свою комнату. Амбер оставила для Танде записку, положив ее на боковой столик на первом этаже. В записке она благодарила его за гостеприимство и оставляла свой телефон в Лондоне на случай, если ей представится возможность вернуть ему долг гостеприимства.

На следующее утро она улетала, чувствуя себя настолько плохо, что ей казалось, такое просто невозможно. Она механически прошла все предотлетные процедуры. Через восемь часов Амбер уселась на заднее сиденье машины Макса, глядя на Лондон сквозь струи дождя и раздумывая о том, спрятать ли память о Танде Ндяи в самый дальний уголок своего мозга, или лучше совсем выкинуть его из головы. Она для него была ничем и никем — это было очевидно. Дочь партнера по бизнесу, журналистка, даже не подруга. Она вздохнула. Горячие горькие слезы разочарования, которые она сдерживала весь день, теперь рвались наружу. Больше всего на свете ей сейчас хотелось поскорее очутиться в тишине своей квартиры, где она могла бы наконец выплакаться. И, Господи, избавь меня от других подобных экспериментов, разрушительных по своей сути. Впервые в жизни Амбер смогла хотя бы в какой-то степени ощутить, как жестоко обошлась судьба с Анджелой — она влюбилась в того, кто не хотел ее и не нуждался в ней, и даже после свадьбы не замечал ее. Она скрючилась и сжалась на сиденье, Амбер злилась на Танде, злилась на Макса, но больше всего злилась на себя. Как она могла позволить себе даже думать о том, что между ними может произойти нечто большее?

57

Мысли Киерана неслись галопом, его мозг работал быстрее и энергичнее, чем когда-либо за прошедшие десять лет. Он, собственно, даже не вслушивался в разговор, который происходил рядом, — у него появилась Идея. Напротив него прямо на полу своей гостиной сидел его старый друг и соучастник некоторых незаконных действий Джейк Хайэм-Бартон, он с жаром обсуждал что-то с двумя мужчинами, которых пригласил в свою квартиру. Киеран никак не мог вспомнить их имена. Но его великая Идея постепенно заполоняла весь мозг и вызревала в нечто определенное, пока он молча наблюдал за переговорами. Они с Джейком буквально столкнулись друг с другом после почти двухлетнего перерыва в их дружбе. Киеран с трудом смог узнать его. Джейк поднялся вверх, основательно привел себя в порядок. Его отец поставил Джейку ультиматум: либо он начинает работать вместе с ним и приводит себя в порядок, либо лишается денежного содержания, и отец выбрасывает его из дома, а также рекомендует ему пойти в армию. Джейку перед лицом подобной перспективы пришлось собраться и исправить ситуацию. Он, конечно, не перестал выпивать, но ему каким-то образом удалось вытащить себя из ямы, куда он уже совсем провалился, и результат не замедлил себя проявить. Практически впервые за последние десять лет он был в состоянии вспомнить, где провел вечер накануне, и период от подъема до сна перестал быть неясным сумбуром, каким все это представлялось ему так долго. Джейку удалось сделать все это без всяких реабилитационных курсов или поддержки со стороны любящих родителей, которые теперь, предъявив ему ультиматум, оказались вдруг не очень любящими. Что, к чертовой матери, он сможет сделать без своего денежного содержания? Ничего — таков был очевидный ответ, и он постарался вернуть свою жизнь и самого себя в нормальную колею.

Жизнь Киерана все еще оставалась дикой и беспорядочной неразберихой, но было в Джейке теперешнем нечто такое, какая-то ясность, намерение делать что-то, что подействовало на Киерана, как вирус. Где-то там, в отдаленных уголках мозга он смутно осознавал, что делать что-то с Джейком теперь означает получить одобрение со стороны Макса. Прошло так много лет, что он едва мог вспомнить чувство удовлетворения и гордости, когда он приносил домой хорошие оценки из школы, или комментировал что-то так, что отец смеялся. Многие годы Амбер была золотой девочкой семьи, предметом гордости. А он и Паола — нет, хотя он никогда особенно не задумывался о Паоле, но теперь вдруг вспомнил о ней в связи со своей великой Идеей. Мысль о Паоле внезапно засела у него в мозгу. Он сделал еще одну затяжку травкой, и стал наблюдать за тремя мужчинами, которые вели переговоры.

— Слушайте, — неожиданно произнес Киеран, влезая в разговор. — Послушайте меня. Это просто потрясно, это — блеск!

Он заметил, как Джейк нахмурился.

— Нет-нет, правда, мужики, послушайте. Вы знаете мою сестру? — Джейк медленно кивнул, все еще недовольно хмурясь. — Вот что нам действительно нужно, так это заставить ее участвовать. Заставить ее пригласить сюда своих друзей…

— Что? Эту толстушку доктора, ее подружку, или ту, другую, как, бишь, ее зовут? — скривился Джейк.

— Нет, не Амбер, ты — идиот! Паолу. Если мы сможем заполучить Паолу на борт нашей лодки, это будет все, что нам нужно. Она такая классная!

— Паола… Кто это? — спросил один из мужчин.

— Паола Росси. Она — моя сестра. Точнее, сводная сестра.

— Паола Росси… Ты имеешь в виду, кто там она такая? Актриса? Та, которая крутится среди моделей? Это твоя сестра?

— Да кто этот парень? — спросил другой мужчина.

— Киеран Сэлл. — Киеран выпустил колечко дыма и протянул руку вперед.

— Я что, должен тебя знать?

— Ты должен знать моего отца.

— Кто он…?

— Макс Сэлл.

— Макс Сэлл? Да быть не может! Ты — сын Макса Сэлла? Правда?

— Да, правда, — с сарказмом заметил Киеран. Джейк в упор рассматривал его. Киеран обернулся к нему: — Это блестящая идея, парень. Ты должен признать. Если она приедет, то мы заставим приехать и всех ее друзей. Паола знакома со всеми: актрисами, певцами, моделями… с множеством людей. Если однажды они приедут, все остальные тоже захотят.

— А ты знаешь, он прав, — заметил один из мужчин. — Диггер, — он протянул руку для пожатия.

— И Вилл, — сказал другой. Киеран пожал обе протянутые руки, затем сделал затяжку и закашлялся.

— Это всего лишь идея, — сказал он, стараясь, чтобы его слова прозвучали достаточно скромно. — Но Паола действительно стильная и классная — она знакома со всеми знаменитостями, с нужными людьми.

— О'кей! Нам надо поговорить об этом. Между нами, — быстро добавил Джейк, указав на себя и Киерана. — Я позвоню вам позже, Вилл. Не проболтайтесь раньше времени, сможете?

— Нет проблем. Приятно было познакомиться, Сэлл. — Диггер и Вилл поднялись. Киеран с трудом мог собраться. Так давно в его мозгу не было никаких других мыслей, кроме того, как раздобыть денег на следующую дозу, или хватит ли ему сил, чтобы нанести очередной визит Шиобан. Джейк проводил обоих мужчин и вернулся в комнату.

— Какого хрена ты здесь нес? — набросился он на Киерана.

— Да ничего подобного, честно. Вы разговаривали… Я подумал… это отличная идея, Джейк, правда.

— Это — мой проект, Киеран, — Джейк выглядел рассерженно, — это — моя идея, — затем он остановился, — но ты прав. Паола будет просто потрясающей находкой!

— И я знаю, что она сделает это. Ей очень захочется это сделать.

— Киеран, когда ты в последний раз разговаривал с Паолой? — спросил Джейк, внимательно всматриваясь в лицо Киерана.

— О, не так уж и давно, — с сомнением в голосе произнес Киеран. Джейк нахмурился. — О'кей! Довольно давно. Когда мы были подростками, в общем. Но это не имеет значения. Я поговорю с ней… на этих выходных. Ох, парень, это будет так потрясно, просто грандиозно!

Джейк промолчал. Он никогда раньше не видел Киерана Сэлла таким оживленным. Но в глубине души он был просто в восторге. Имя Паолы Росси постоянно мелькало в колонках светских сплетен, ее всегда фотографировали в центре достойной тусовки — среди манекенщиц, модных актрис и старлеток, которые были украшением вечеринок европейского высшего общества. Если им удастся заманить ее в свой клуб и она станет время от времени навещать его, то все ее гламурные друзья придадут клубу определенный шик и статус. Сам факт, что все они были европейцами — истинными европейцами: французами, итальянцами, испанцами, — придаст еще один блестящий штрих репутации клуба. Множество молодых загорелых лиц, да, у Киерана родилась блестящая мысль. Джейк был поражен тем, что Киерану все еще удавалось хорошо соображать.

— Слушай, иди домой, подумай об этом. Поговори с Паолой, Максом, кем угодно. Давай встретимся снова через неделю. Мне надо сделать кое-какие дела. Я пока раздобыл только половину денег из тех, что понадобятся. И мне все еще надо порыться в бумагах.

— Возможно, Макс сможет помочь, — заметил Киеран, глаза которого заблестели.

— Не надо слишком усердствовать, Сэлл, — ответил Джейк, смеясь в глубине души. Ему доводилось видеть Киерана под кайфом, полумертвым, высокомерным, опустившимся — можно еще долго перечислять. Но он никогда не видел его воодушевленным. А это стоило видеть!

Макс смотрел на своего сына, прищурив глаза. Прошло почти две недели с тех пор, как Киеран попросил его о встрече. Макс был слишком занят делами, связанными с проектом в Тегазе, но Киеран настаивал на встрече. Он утверждал, что это важно. Сейчас, наконец, сидя за столом напротив него в кабинете, в который Киеран не имел права входить на протяжении более чем четырех лет, Макс был удивлен тем, что увидел. Киеран в состоянии воодушевления? Он наклонился вперед.

— Ты пришел просить денег?

— Вовсе нет. Деньгами занимается Джейк. Это его идея, в любом случае. Я прошу тебя помочь мне связаться с Паолой. И спрашиваю, не будешь ли ты возражать против этого, конечно.

Он замолчал, Макс тоже не произносил ни слова. Макс поднялся из-за стола и подошел к окну. Он никогда бы не позволил сделать это Киерану, но он был тронут. Мальчик впервые не просил денег, он просил помощи и поддержки. Макс обернулся:

— Хорошо. Я буду в Риме на следующей неделе и поговорю с ней об этом. Мы вернемся к этому разговору через пару недель. Хорошо?

Киеран кивнул.

— Спасибо, — он поднялся. Они молча взглянули друг на друга.

— Я собираюсь попросить Шиобан приготовить кофе. Ты будешь?

Макс был просто поражен своим предложением, так же, как и Киеран. Макс сказал это машинально, но Киеран подскочил так, как будто бы его ужалили.

— Нет-нет, спасибо, не надо. Я лучше… побегу. Спасибо, — с этими словами он выскочил из кабинета. Макс посмотрел ему вслед и пожал плечами. Ну что же, неплохо, возможно, это начало новой главы в жизни Киерана. Он очень на это надеялся. Макс был потрясен собственной реакцией, у него появилась надежда. Он думал, что все его надежды в связи с Киераном обречены. Опасения подтвердились. Дурная кровь прозрачнее, чем вода. Слабая, слабее всего на свете.

Он поднял небольшой медный колокольчик и позвонил, чтобы вызвать Шиобан.

58

Паола слушала отца, и ее глаза постепенно округлялись от удивления. Поначалу она даже не поняла, о чем это он. Киеран хочет, чтобы она открыла для него ночной клуб? Она посмотрела на мать. Франческа хмурилась.

— Нет же, не совсем. Он и несколько его друзей задумали создать клуб. Я совсем не разбираюсь в ночных клубах и не имею понятия о том, что это такое, но они хотят, чтобы это было что-то наподобие клуба «Аннабель», ну, ты знаешь, лондонский клуб на Беркли-сквер. — Макс продолжал есть. Обе женщины с опаской поглядывали на него.

Глаза Франчески тоже округлились. Клуб «Аннабель» — это же совсем другое дело. Это было эксклюзивное и очень преуспевающее место. В прошлом они с Максом бывали там несколько раз. Но ей все еще было совершенно непонятно, в каком месте этой картинки должен располагаться Киеран. За прошедшие несколько лет о нем не было слышно ничего, кроме пугающих историй, в которые он постоянно попадал. Бог знает, каким образом Максу удалось спасти его от тюрьмы, а теперь он поддерживает его идею об открытии ночного клуба?

— Нет, я не оплачиваю эту идею, — ответил на ее невысказанный вопрос Макс. — Это полностью их предприятие. Они даже не обращались ко мне за деньгами. Они просили только о поддержке. И в силу определенных причин, — он прервал свою речь и указал вилкой на Паолу, — им кажется, что эта юная леди поможет затащить туда правильную толпу людей. — Он подцепил кусочек телятины. — Хотя почему они думают, что вся твоя гоп-компания, в которой ты вращаешься, это правильная публика, я понять не могу. — Паола ничего не сказала. Она была слишком потрясена, чтобы говорить.

— Но чего они хотят от нее, что она должна будет делать? — спросила Франческа.

— Ничего. Показываться там время от времени. Присутствовать на открытии, приводить с собой друзей, я не знаю. Вы больше знаете о такого рода вещах, чем я. Но я сказал Киерану, что готов поддержать его. И я прошу вас сделать то же самое. Вот и все, что мне нужно. Может быть, ты захочешь приехать в Лондон и поговорить с ним…

— О да, да. Конечно! Когда едем? — с восторгом воскликнула Паола. Макс взглянул на нее.

— В любой момент, когда пожелаешь. Я собираюсь обратно в воскресенье утром. Меня неделю не будет дома, но там будет Киеран. И Анджела тоже. — Он проигнорировал взгляд Франчески.

— О, это будет столько удовольствий сразу! — картинно ужаснулась Паола. — А они назовут свой клуб «Паола»? В мою честь?

— Не говори глупости, — оборвала ее Франческа. Ей совсем не нравилось это соглашение, и в особенности то, что Паола остановится в доме Анджелы. — Из этого вообще может ничего не получиться! Разве не ты говорил, что с подозрением относишься ко всем начинаниям Киерана?

— Это уже в прошлом, — раздраженно заметил Макс. — Он старается исправиться. Он перевернул страницу в своей жизни. Это может стать новым стартом. — Он отпил глоток вина. — В очень отдаленной перспективе. — Он подал сигнал официанту принести счет.

Оказавшись в тот же вечер в своей комнате, Паола легла на кровать и стала обдумывать, какие наряды ей взять в Лондон. Ей так осточертел Рим, но всякий раз, когда она соглашалась съездить куда-либо — в Париж, Нью-Йорк, Мадрид, — Франческа делала обиженный вид и старалась сменить тему разговора. А теперь Макс ни с того ни с сего предложил это небольшое предприятие, и она поняла, насколько ей самой необходима какая-то перемена в жизни, что-нибудь новое. Болтаться по городу с друзьями было очень неплохо, но казалось, что они никогда ничем не заняты и ничего не делают. Изо дня в день повторялись одни и те же занятия: шопинг в течение всего дня, поход в салон красоты, ночь в клубе, только для того, чтобы убедиться, что их видели в правильных местах с нужными людьми. Но, честно говоря, Паола была сыта по горло этими самыми «нужными людьми». Франческа, казалось, не осознавала того, что этот слой публики в Риме был всего лишь довольно замкнутым кланом, состоящим из представителей пятнадцати семей, и Паола переспала почти со всеми совершеннолетними молодыми людьми из этого круга, так же, как это проделало и большинство ее друзей, и они друг другу страшно наскучили. У них не было забот о том, что они могут стать безработными, им не нужно было делать карьеру. В этом кругу даже ничего не происходило. И нельзя сказать, что ей самой хотелось бы работать. Она просто понимала, что жизнь становится довольно предсказуемой, а если что Паола и ненавидела больше всего на свете — и все вокруг знали об этом, — так это предсказуемость.

Она перевернулась на живот, обняв шелковую подушку. Да, удивительное приглашение со стороны Киерана пришло в самый подходящий момент. Она попыталась вспомнить, как он выглядит. Она не встречалась с ним с тех пор, как ему было тринадцать, а ей было семь или восемь лет. А если он хоть в чем-то похож на Амбер? — она зарылась лицом в подушку. Нет, в общем-то, он никак не может быть похожим на Амбер. Он попадал в передряги слишком часто. Маленькая мисс Совершенство никогда бы не натворила и малой толики безобразий, которые совершил ее братец Киеран, как говорила Франческа. Он воровал деньги у Макса, распространял наркотики, продавал драгоценности собственной матери, чтобы купить себе наркотик — судя по всему, он был тем еще бунтарем. Киеран был больше похож на нее, Паолу, чем на Амбер.

Итак, она снова вернулась к своим размышлениям. Как насчет ее новой замшевой мини-юбки с белой блузкой и подходящим жакетом? Да, это будет круто! Да. И эти ботфорты, которые она видела на витрине бутика Боттеги. Они будут очень стильно смотреться с короткой юбкой. Потом, новые джинсы с эффектом потертости. Эти джинсы можно будет надеть с кожаной курткой. Мысленно она составила список покупок. Они с Франческой могут приступить к закупкам прямо завтра с утра. Хотя Франческа, по-видимому, не в таком восторге, как Паола или Макс. Возможно, ее беспокоит то, что Паола может неожиданно переехать в Лондон. Она, конечно же, не собирается этого делать. Но будет забавно иметь возможность бывать там, особенно теперь, когда она собирается заиметь там ночной клуб, который назовут в ее честь. Лондон — это прекрасный город, где стоит пожить, — так говорят все, кто там побывал. Она снова прижала к себе подушку. Здорово! Как только жизнь показалась ей скучной, нечто неожиданное и блестящее полностью перевернуло ее.

59

Киеран посмотрел на Паолу, отвел глаза и, не удержавшись, взглянул еще раз. Неужели это и есть Паола? Его сестра? Он занервничал. Ему еще никогда не доводилось видеть никого, кто выглядел бы настолько шикарно и исключительно. Джейк, стоявший рядом с ним, тихо присвистнул от восторга. Паола вышла из «ягуара» Макса, отбросила назад свои длинные темно-каштановые блестящие волосы и огляделась по сторонам с выражением легкого презрения ко всему, а особенно к дому. На ней была мини-юбка, узкая полоска черной кожи, высокие черные ботфорты на высоких шпильках, такие, какие обычно показывают во всех этих порно-видеофильмах, неожиданно подумалось Киерану. Дальше на ней была белая майка с длинными рукавами, которая облегала все изгибы ее тела и сквозь которую просвечивала грудь, вокруг шеи был меховой воротничок. Она выглядела просто потрясающе.

— Ни хрена себе, это и есть твоя сестра? — раздраженно рявкнул Джейк. Киеран кивнул в знак согласия, он не мог отвести от Паолы глаз. Когда же он в последний раз видел ее? Пятнадцать лет назад? Они с Джейком разглядывали ее, пока она шла по дорожке вместе с Максом. Ее маленькие груди подскакивали и двигались под майкой. Киеран, смутившись, отвел глаза в сторону.

— Киеран, — окликнул его Макс, когда они приблизились к входной двери. Джейк чуть не сбил его с ног, спеша открыть дверь.

— Привет!

— Чао! — Паола была стильной во всем, не только в том, как одевалась и выглядела.

— Ну, что же, я оставлю вас одних для начала, — сказал Макс, направляясь к лестнице. — Киеран, ты покажешь Паоле ее комнату? Мне надо сделать несколько звонков. Я присоединюсь к вам, чтобы выпить в шесть часов.

Киеран кивнул, все еще не в силах отвести взгляд от Паолы.

— Здорово, что ты смогла приехать, — услышал он у себя за спиной голос Джейка, когда направился за Шиобан.

— М-м-м… — Паола здорово играла, это было стильно, шикарно, ему нравилось, как она себя ведет.

— Вы это… вы как… как вы долетели? — начал заикаться Джейк.

— Неплохо. Это всего лишь пара часов. Ты когда-нибудь был в Риме? — Киеран приостановился, чтобы послушать ее голос. Голос был хрипловатым и завораживающим. Она говорила по-английски хорошо, но слова у нее звучали мелодичнее и более слитно, как это умеют делать только итальянцы. Господи, даже звука ее голоса достаточно, чтобы заставить любого мужика… он прервал сам себя. Черт! Она была его сестрой, Господи помилуй. Он устремился на поиски Шиобан.

— Можете просто развесить это здесь? — Паола едва взглянула на Шиобан, когда водитель принес ее вещи. Она была занята изучением нескольких комнат, которые были предоставлены в ее распоряжение. Здесь было тесно и мало места. Она никак не могла понять, почему весь дом такой маленький, собственно говоря, дом сам по себе был довольно большим, но если не считать больших комнат на первом этаже, все остальные помещения были довольно маленькими. Три комнаты, в которых она должна была поселиться на неделю на верхнем этаже дома, были не больше, чем ванная в ее собственном доме, и мило декорированы. Но все же. И куда, скажите на милость, она может повесить все свои наряды? А вся ее обувь? В небольшом встроенном шкафу едва хватало места для ее сумок и чемоданов, не говоря уже о двенадцати пар туфель, которые она захватила с собой. Плюс к этому она собиралась заняться здесь покупками. Она обожала английскую одежду.

Паола распахнула дверь в ванную — крошечная! Но очень милая! Она открыла античный шкафчик возле раковины. Здесь было вполне достаточно места для всей ее косметики. Она закрыла дверцу.

— А куда вы хотите, чтобы я положила это? — спросила служанка, когда Паола снова вошла в комнату. Паола рассердилась. В тоне служанки явно слышался сарказм и издевка.

— Я не знаю. Найдите что-нибудь. Это — не мой дом.

Паола тряхнула волосами и прошла в небольшой салон, который примыкал к этой комнате. Здесь был телевизор в углу, она взяла пульт и включила его. Новости. Скука. Она плюхнулась на софу. Итак… Лондон. Наконец-то она здесь. Она никогда не бывала раньше в доме Макса. Она знала от Франчески, что Анджела живет на третьем этаже и что у Макса кабинет расположен прямо под ее комнатами на втором. Ей было известно, что комнаты Киерана и Амбер были на четвертом этаже. Прямо под ней. Целых пять этажей в таком тесном доме? Она никогда не понимала пристрастия англичан к маленьким узким комнатам, даже в отелях, где они с Франческой обычно останавливались, когда ездили за покупками, комнаты были исключительно малюсенькими по сравнению с их квартирой в Риме. Это заставляло в Анджеле и ее детях видеть бедных родственников. Паола хихикнула, когда ей в голову пришла эта мысль.

Она слышала, как служанка закрыла за собой дверь, наконец-то. Она вернулась в спальню и начала методично вытаскивать из шкафа все свои наряды, которые служанка только что там развесила. Она хотела проинспектировать весь свой гардероб, который собиралась использовать на этой неделе. Очевидное восхищение и благодарность, которые легко читались в глазах Киерана и его друга, привели ее в исключительно приятное расположение духа. Если Паола и любила что-то, то это преклонение и восхищение ее персоной. Итак, кожаные брюки в обтяжку и топ с кружевами? Или лучше джинсы с этими якобы случайными разрезами, похожими на дырки чуть ниже попы? Она счастливо вздохнула.

Черт знает, что за семейка, думала Шиобан про себя, закрывая дверь и спускаясь по ступенькам вниз. Анджела позвала ее, когда она поднималась наверх, она спрашивала, неужели это приехала дочь Макса? Шиобан даже и не знала, что сказать.

— И как она теперь выглядит? — спросила Анджела, выглядывая в окно.

— Ну, знаете, довольно мило, — ответила Шиобан как можно уклончивее.

— Она похожа на свою мать, — заметила хозяйка.

Шиобан стояла в дверном проеме, держа в обеих руках багаж Паолы.

— Да, мэм. — А чего еще она ждала, что еще ей могла сказать Шиобан? — Простите, вам еще что-нибудь понадобится сейчас, мэм? Просто… я лучше уж отнесу это все наверх. — Она указала на чемоданы. Анджела кивнула и отвернулась. Шиобан втащила наверх багаж, и ей было велено распаковать чемоданы маленькой мисс.

А потом еще и Киеран. Она заметила в его взгляде, да, точно, как бы это лучше назвать? Похоть? Она была просто в шоке. Паола вошла в двери вместе с Максом и этими двумя — Киераном и его дружком. Они стояли прямо здесь, разинув рты. Это было даже неприлично. Она ведь была его сестрой. А она, эта Паола… она точно знала, о чем эти оба думают. Она шла по лестнице вверх в своей юбчонке, такой короткой, что можно было рассмотреть ее трусики. Даже бедный Клайв, водитель, и тот остолбенел. Виденного было достаточно, чтобы старика хватил удар. Господи, что за семейка. Хорошо, может быть теперь у этого Киерана будет еще что-то, что займет его мысли, и он оставит ее в покое. Ей все это страшно надоело. Они все ей просто осточертели. За исключением Макса, конечно.

Анджела могла слышать, как они поднимались наверх, у нее над головой звучал перестук дамских шпилек. Шиобан захлопнула ее дверь, но ей все равно все было прекрасно слышно. Она слышала и голос Макса, который внизу кричал что-то в трубку телефона, как обычно. Она вздрогнула. Это была единственная вещь, которую он обещал ей двадцать два года назад, если быть точной. Он никогда не приведет их в этот дом, никогда. Никогда. Ей каким-то образом удалось выбить из Макса это обещание, а теперь, двадцать два года спустя он нарушил его, так же, как не исполнял и все прочие свои обещания, которые давал. Или ей только казалось, что он давал их? Он всегда утверждал, что она слышит только то, что хочет услышать, а он ничего такого ей не обещал.

Она стояла у окна, вспоминая о том дне, когда она узнала обо всем. У нее случилась истерика. Боль… ей казалось, что больнее быть просто не может. Она сидела за завтраком одна, Макс был в Париже на какой-то встрече, он должен был вернуться к обеду. Она раскрыла газету и увидела там его фотографию. Макс выходил из ресторана где-то в городе с женщиной, волосы которой развевались по ветру у нее за спиной, женщина опиралась на его руку. Анджела в ужасе отбросила газету и замерла. Должно быть, это какая-то ошибка. Она сидела в гостиной в их старом доме в Челси все утро, дожидаясь его возвращения и молясь о том, чтобы он не бросил ее. Она отправила детей с няней в Кенсингтонские сады. Анджела хорошо помнила это, потому что было холодно и няня возражала, но ей стало все равно. Ей было безразлично все на свете, кроме Макса. Она страстно мечтала услышать от него, что все это какая-то глупая шутка и ошибка, что это неправильно истолковано. Но все случилось совсем не так, как ей бы хотелось. Она накинулась на него сразу же, как только он вошел в дверь. Сначала он не обратил на нее внимания, а потом направился в гостиную. Анджела последовала за ним.

— Нет, — медленно произнес Макс, наливая себе выпить. — Это — не ошибка.

Анджела стояла в проеме двери, глядя на него широко раскрытыми глазами. Что он имеет в виду под этим «нет»?

— Но… кто… кто она такая?

— Ее зовут Франческа. Она — стюардесса. Я познакомился с ней во время полета. — Макс говорил все это совершенно спокойно. Анджела боялась, что ее сердце остановится. Ей было трудно дышать.

— Но почему? За что? Я не понимаю, — сказала она. — Мы — женаты, мы…

— Послушай, я не собираюсь продолжать этот разговор. Тебя это совершенно не касается. Я…

— Как это не касается? Ты что, с ума сошел? — эти слова вырвались у нее. Она повернулась, чтобы лучше видеть его. Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что именно тогда сделала свою первую ошибку. Макс немедленно ушел в себя, закрылся, как ракушка.

— Я не собираюсь обсуждать это с тобой. Франческа останется в Риме. А ты будешь здесь. Вам необязательно любить друг друга…

— Любить? Любить, ты сказал? Ты — мерзавец! — Руки Анджелы тряслись. Она не помнила, как и когда пересекла комнату. И кто кого ударил первым. Она помнила, что вцепилась в него, повисла у него на шее. Цеплялась за него, билась в истерике, а потом он ударил ее по лицу. Она помнила только облегчение, которое испытала, когда он ударил ее, потому что, оказалось, что физическая боль гораздо легче той, которая разрывала ее душу и сердце изнутри. Он отвернулся от нее. Он действительно дал ей пощечину и бросил ее одну лежать, свернувшись на полу гостиной. Теперь, когда она вспоминала об этом, по телу у нее бегали мурашки. А она, что она сделала? Она так и лежала там до того момента, когда вбежали дети. Киерану тогда было пять лет, Амбер неполных три годика. Именно няня вывела их из комнаты и помогла ей подняться, умыла ее и уложила в постель. Спустя двадцать два года после того эпизода ничего особенно не изменилось. Служанка часто поднимает ее с пола, умывает и кладет в постель. Единственное, что изменилось за двадцать два года, было то, что Макс больше не делил с ней эту постель.

Снова возвращаясь мысленно к тем годам, Анджела вспоминала, что тогда именно она умоляла его на коленях вернуться и опять заняться с ней любовью. Ей было двадцать пять лет, когда Франческа появилась в их жизни. Анджела была замужем за одним из молодых преуспевающих финансистов Британии. У них было двое детей, дом в Челси, вилла на острове Менорке. Макс только что заработал свой первый миллион, и было понятно, что этим не ограничится и что у него это получится. Все знали, кто он такой и кто они оба. Их свадьба широко освещалась на первых страницах всех светских газет. Интрижка Макса, а именно так это называли, теперь щедро выплескивалась во всех подробностях на страницы все тех же газет. Как она объяснит все это родителям? Друзьям?

Целыми днями она думала только об одном: надо ли ей уйти? Куда она может уехать? Назад к родителям? Она не могла вынести самой этой мысли. А что же с детьми? Но гораздо хуже всего этого, хуже всех ее горестных раздумий и планов было то, что она никак не могла расстаться с Максом. Она любила его. Все еще была абсолютно предана ему. Он ушел на следующий день после того, как они поссорились, но спустя десять дней после этой сцены она мечтала только о том, чтобы снова увидеть его. Шли дни, от Макса не было никаких вестей, ее гнев постепенно превратился в страх. Он ведь не собирается бросить ее? Он ведь не сможет? Анджела перестала думать о том, чтобы уйти от него, и стала бояться, что он сам бросит ее совсем. Она не могла этого вынести. Она впала в панику. Она сможет смириться с Франческой. Она может смириться с чем угодно, только пусть он вернется, пожалуйста. Она звонила его секретарше, его банкирам, она обзвонила всех, о ком могла вспомнить.

И что же, горько размышляла она, прислушиваясь к тому, как Паола отдает распоряжения Шиобан, вот и вторая ее ошибка. Чувство облегчения после того, как спустя три недели, проведенные неизвестно с кем и где, чувство благодарности, которое заполонило все ее существо в первый раз после того, как он снова стал заниматься с ней любовью, — теперь все это казалось ей отвратительным. Она вперила взгляд в улицу, лежащую прямо перед ней. Машина Макса была припаркована возле дома. Солнце озаряло крыши, был чудесный день. Она вздохнула. Ошибки. Она провела всю свою жизнь, совершая одну ошибку за другой. Но самая большая ошибка, конечно, была в том, что она любила Макса. И хотя мало кто догадывался об этом, самое странное заключалось в том, что она по-прежнему продолжала любить его. После всего этого, после всего этого дерьма, как сердито думала она. Это было самое стыдное во всем. Она все еще любила Макса. И всегда будет любить его.

60

Слабое шевеление свисавших клочьями на стенах остатков обоев и тучи пыли, поднимавшиеся с пола, сопровождали их шаги. Паола следовала за Киераном и двумя его друзьями в новехонькой кожаной курточке и джинсовой юбке, она была просто в бешенстве. На лице ее легко читались выражения брезгливости и недовольства. Больше всего в жизни она ненавидела грязь и пыль, конечно, тоже. При каждом ее шаге в воздух взлетали целые тучи пыли и мусора. Они бродили по внутренностям этого здания, Паола съеживалась от омерзения каждый раз, когда случайно касалась чего-либо здесь.

— Итак, что ты думаешь? — обратился к ней Киеран после того, как они целых полтора часа проблуждали в полутьме. Паола взглянула на него из-за носового платка, которым прикрывала нос, и сделала недовольную гримасу.

— Это просто отвратительно, — невнятно произнесла она из-под платка. — Здесь грязно и воняет так, как будто здесь живут бродяги.

— Вероятно, так оно и есть, — посмеялся Джейк над ее словами. — Но это совершенно великолепно! Я уже вижу, парни, насколько фантастически здорово здесь все будет. Ты разве не можешь себе этого представить?

— Нет. Не могу. Я хочу домой! — У Паолы было такое чувство, что она буквально валится с ног. Она посмотрела вниз на свои черные сапоги на высоких каблуках. Они были покрыты пылью, уничтожены. Это было последней каплей. Она купила их всего лишь неделю назад! Она издала возглас недовольства, откинула волосы с плеч за спину и направилась обратно в ту сторону, откуда они пришли. Но найти обратную дорогу было очень трудно, все коридоры выглядели совершенно одинаково. Она не могла вспомнить, шли они по левой стороне от шахты лифта или по правой. Черт возьми, да где же выход?

— Паола, — слышала она голос Киерана, который окликал ее. — Подожди… куда ты идешь?

— Домой, — бросила она через плечо. С нее было довольно. Паола снова взглянула на свои сапоги — совершенно уничтожены. Чертов Киеран и его друзья, и все их бредовые планы. Она думала, что дело уже практически завершено. И никак не представляла себе, что ей придется ходить по этим грязным пыльным коридорам огромного заброшенного здания. Конечно, когда оно откроется, все будет выглядеть совершенно иначе. Она просто обожала всякие открытия клубов или баров, когда Паола могла заранее придумать себе наряд, а она никогда не испытывала недостатка в подобного рода приглашениях. Ей было приятно вращаться в обществе людей, одно появление которых на мероприятии придавало ему особый шик и блеск. Именно эту сторону своей жизни она любила больше всего. А обратная сторона, подумала она, осматривая свою юбку, вызывала у нее отвращение. Она проигнорировала призывы Киерана и случайно наткнулась на дверь, ведущую наружу. Паола с неприязнью толкнула ее, чтобы открыть, и оказалась на улице. Тоттенхэм-Корт-Роуд — она даже не знала, в какой части этого проклятого города сейчас находится. Она немедленно остановила проезжавшее такси и забралась внутрь. Она не удосужилась запомнить адрес дома Макса, но через час после того, как они поездили кругами и поблуждали, они все же нашли этот дом. Паола не могла дождаться момента, когда сможет наконец принять душ и смыть с себя всю эту грязь и пыль. Она вновь взглянула на свои сапоги и юбку. Их придется просто выбросить.

Киеран, Джейк и Вилл подъехали к Холланд-парку почти в то же самое время, что и Паола. Киеран беспокоился о ней, но Джейк и Вилл были в таком восторге от того, что только что осмотрели в здании Центерпойнт на углу Тоттенхэм-Корт-Роуд и Оксфорд-стрит, что единственное, чем они теперь мечтали поскорее заняться, — немедленно вернуться назад и обсудить план дальнейших действий как можно скорее. Диггер и Блейк — еще двое участников группы инвесторов — как раз подходили к дому, и все пятеро собирались сесть вместе где-нибудь и подготовить предварительное соглашение. Макс согласился предоставить в их распоряжение своего юриста, который сможет им помочь и проследит за правильностью оформления бумаг. И еще Макс выделил один миллион, чтобы помочь им запустить проект в действие. Киеран опасался, что Джейк и Вилл подумают, что он пытается перехватить у них их собственную идею, но с тех пор, как они увидели Паолу, они стали удивительно сговорчивыми. Они провели деловое совещание с Максом и его юристом и в результате пришли к соглашению, что разделят участие в проекте на шесть равных долей по 16,6 % на каждого, с одной долей, которая не будет принадлежать никому в отдельности, а также будет поделена между четырьмя инвесторами, включая Макса. Они согласовали процент по кредиту, который должен был получать Макс, и остановились на 2 % по текущему курсу. Паола станет получать 5 % от прибыли в первые два года с условием, что сможет перезаключить договор по истечении восемнадцати месяцев. Все это казалось очень сложным, но Макс заверил их, что лучше всегда сразу определяться с самого начала. По правде говоря, как позже с глазу на глаз рассказал Джейк Киерану, он был очень рад, что Макс принял участие в проекте, потому что очень быстро они поняли, что у них нет ни малейшего представления о том, как воплотить этот проект в жизнь. Макс тоже съездил на объект и после осмотра согласился, что место и здание — просто фантастическая удача.

Старый Центерпойнт представлял собой двадцатиэтажное офисное здание в самом центре той части Лондона, где была сосредоточена клубная жизнь города. Оно располагалось в пяти минутах ходьбы вверх по Черинг-Кросс-Роудот Лейчестер-сквер. Здание пустовало в течение десяти последних лет, ходили неясные слухи о выпавших панелях и стеклах из-за неверных расчетов при строительстве, некоторые даже говорили, что несколько прохожих были убиты на месте отвалившимися бетонными панелями. Но, что бы там ни говорили, здание стояло без использования почти с момента завершения строительства.

Их интересовали нижние этажи, большое помещение с витринными стеклами, выходящее на улицу, с просторным промежуточным бельэтажем и двумя подземными этажами. Из подвальных этажей был прямой выход на станцию метро «Тоттенхэм-Корт-Роуд». С точки зрения устроителей клуба, это было существенным достоинством. На нижних этажах, как оказалось, было необходимо выполнить лишь косметический ремонт. Диггер и Джейк представляли себе пространство, полное огней, с меняющимися цветами. Этого, по их мнению, было достаточно, чтобы привлечь взгляд и внимание людей, проходящих по улице. Но парни настаивали на том, чтобы при входе осуществлялся строжайший фейс-контроль. Здесь должен был быть только один вход. Оказавшись внутри, разумеется, люди могли перемещаться в любом направлении по этажам, но само попадание в клуб должно было быть ограниченно. Эксклюзивный и дорогой… — прекрасная идея. Отец Диггера был архитектором и мог порекомендовать кого-нибудь из своего собственного персонала для этой работы. Компаньоны дали себе шесть месяцев на то, чтобы подготовить все и открыть клуб. Это был очень самонадеянный и амбициозный план, возможно, но им всем страшно надоело просиживать штаны целыми днями, курить и маяться от безделья. Все пятеро переглянулись и ухмыльнулись друг другу. Все шло даже лучше, чем они могли надеяться или мечтать. Джейк легко похлопал Киерана по плечу, ему удалось расшевелить этих хиппующих бездельников. Кто бы мог подумать, что у него получится?

Наверху Паола завернулась в полотенце и прошла из ванной прямо в спальню. Ей было слышно, как парни переговариваются внизу. Когда она поднималась вверх по лестнице, был один неприятный момент, когда Анджела открыла дверь своей комнаты, и обе они замерли, пристально уставившись друг на друга. Затем Анджела отвернулась и с силой захлопнула дверь. Она даже не поздоровалась и не произнесла ни звука, поэтому Паола тоже не стала этого делать. Но было нечто во взгляде этой женщины, она выглядела полубезумной. В какой-то момент Паоле даже стало жаль ее. Но, когда та захлопнула дверь перед ее носом, она сочла это очень грубым. Паола отбросила волосы на спину и продолжила подъем по лестнице вверх. Анджела выглядела совсем как Киеран. Светло-каштановые волосы, большие голубые глаза, совсем ничего общего с Амбер. Слава богу, что ее здесь не было! Киеран намного, намного симпатичнее.

Она вытащила из шкафа длинное черное платье с глубоким вырезом на груди. Нет, это слишком нарядно для ужина. Короткая джинсовая юбка с черной отделкой кожаными ремешками и свитер с вырезом? Да, а к этому туфли с разрезами на мыске, которые она купила в бутике Кристиана Лабутена. Она сбросила полотенце и начала наряжаться.

61

Макс и Франческа наслаждались отдыхом на Менорке в выходные дни. Он был в таком прекрасном настроении в последние несколько недель. Франческа даже начала думать, что ее прежние опасения были совершенно беспочвенны. Паола вернулась из Лондона с багажом, втрое превышавшим по объему гардероб, который она везла с собой туда. Она не переставала восторженно рассказывать о том, как все там было невероятно здорово, как ей было весело, и как мил был Киеран по отношению к ней, и так далее в том же духе. Она ни словом не упомянула об Анджеле, а Амбер была в отъезде. Видимо, судя по всему, поездка прошла более чем удачно. Все это способствовало чудесному настроению Макса, он позвонил Франческе в пятницу после обеда и велел ей встречать его на вилле. Они вели себя совсем как двое подростков. Франческа обожала неожиданные знаки внимания с его стороны: днем и ночью. Она просто светилась и сияла. Было понятно, что неожиданный приход Киерана в норму и возобновление отношений между ним и Паолой были причиной прекрасного состояния духа Макса. Она недооценивала того, насколько проблемы Киерана угнетали его.

Она заметила одну из служанок и попросила ее принести им кофе на террасу. Курьер только что доставил газету для Макса, и тот поспешил на веранду, чтобы ее просмотреть. Франческа направилась в ту же сторону через холл, выложенный мрамором, улыбаясь себе самой.

— Черт возьми! — внезапно услышала она сердитый возглас Макса из патио. Она остановилась. Что теперь? Она поспешила выйти. Макс держал в руках газету на вытянутых руках и, очевидно, злился.

— Что случилось?

— Черт возьми! — зло повторил он. — Какого дьявола она тут понаписала!

— Кто? Что?

— Амбер. Я специально объяснял ей, что мне нужна положительная статья. И что она здесь наделала, зачем она вообще туда моталась? Дай мне телефон, быстро!

Франческа бегом направилась в диванную комнату.

«Боже! Эта проклятая семейка! У него было такое прекрасное настроение. Что же, черт возьми, несет там эта девчонка. И что она там написала?» — лихорадочно думала Франческа.

Она схватила одну из трубок и поспешила обратно. Макс выхватил телефон, поднялся и пошел к бассейну, набирая номер указательным пальцем. Франческа вытаращила глаза. Она почувствовала, что вслед за ссорой с дочерью последует вечер, когда Макс будет в мрачном настроении. Она готова была убить Амбер. О чем она пишет? Она подняла газету, которую Макс швырнул на пол. Заголовок гласил: Белое золото: Можно ли оживить пустыню? От корреспондента «Файнэншл дайджест» Амбер Сэлл. Она насупилась. И что такого во всем этом, почему такой шум и суета?

— Нет, — сердито оборвала Амбер Макса на полуслове. — Ты просил меня съездить туда, осмотреть место, поговорить с Танде о проекте, и именно это все я и сделала.

— Я просил тебя написать статью в нашу пользу, — прошипел Макс. — Я вовсе не просил тебя делать эти лирические отступления насчет умирающей культуры и закате традиционного образа жизни! Что, блин, это такое?

— Я — журналист! — Амбер крикнула в трубку. — Я — не дрессированная зверюшка! Если тебе нужно нечто положительное и благоприятное, то почему бы тебе самому не написать это? Ты мог бы избавить меня от скуки этих двух недель в забытой богом дыре и от этого самонадеянного человека. Ты мог бы просто дать мне подписать эту чертову статью — и все! Ты знал, что я напишу о том, что увижу собственными глазами. Ты знал это! — Терпение Амбер лопнуло. Она сидела за своим столом в офисе. Тим, ее редактор, смотрел на нее сквозь стеклянную дверь своего кабинета. Он показывал ей жестами, чтобы она успокоилась и говорила тише, Амбер покраснела. — Слушай. Я на работе! — сказала она, пытаясь успокоиться. — Если ты хочешь поговорить со мной об этом, позвони мне домой, когда я вернусь. Я не могу обсуждать это прямо сейчас. К тому же, если ты потрудишься прочесть всю статью целиком, то поймешь, что она именно в защиту всего предприятия, положительная. В ней просто говорится об обеих сторонах процесса, плюсах и минусах. Так, как мне и было велено сделать. — Она швырнула трубку телефона.

— Дай мне эту проклятую газету! — рявкнул Макс на Франческу.

— Не кричи на меня! — огрызнулась Франческа. Она отпихнула от себя газету со статьей, из-за которой разгорелась эта перепалка. — Это не я ее написала! — Она поднялась и гордо удалилась. Макс покачал головой, тряхнул листами газеты и принялся перечитывать статью.

Полчаса спустя он в глубине души вынужден был признать, что Амбер права. Именно так, хотя это и не полностью хвалебная статья, на которую он рассчитывал, но все же чертовски здорово написано. Улыбка появилась в уголках его губ. Это его девочка! Она написала длинную, честную и очень занимательную историю о соли, пустыне, о будущем культуры этой страны, которая была еще очень молодой и существовала на картах всего лишь несколько десятков лет. Ему не следовало так набрасываться на дочь. Черт, да он просто горд за нее. Он снова снял трубку телефона.

После звонка Макса Амбер была так зла и расстроена, что отпросилась у Тима с работы сразу после обеда. Он бросил взгляд на ее лицо и согласился. Она вышла из офиса на Сити-Роуд и решила пройтись вдоль реки. Холодный ветер с Темзы мог быстро остудить ее пылающие щеки.

Было почти девять часов вечера к тому моменту, когда она добралась до своей квартиры. Она прошлась вниз до доков, позвонила Бекки, и они встретились, чтобы выпить и поболтать. Бекки заставила ее смеяться своим рассказом об открытии выставки ее новой художницы. Казалось, что она совершила все возможные ошибки и даже больше. Однако каким-то образом ей все же удалось уговорить хозяйку галереи дать ей еще один шанс, и теперь, спустя почти месяц после того памятного вечера, все было более или менее забыто. Конечно, Чарли был просто великолепен в тот вечер. Он забрал ее с выставки, сводил ее в тайский ресторан, потом по берегу реки привез домой. Бекки призналась, что без него она бы просто не знала, что ей делать. Амбер слушала, она была счастлива за Бекки, рада, что она нашла кого-то особенного, но ей было немного жаль себя — ведь она-то так никого и не нашла.

У нее было странное настроение, когда она добралась домой. Она сбросила туфли, открыла холодильник и налила остатки белого вина из бутылки. Для нее было совсем не характерно пить в одиночку, но сегодня вечером она чувствовала, что ей это просто необходимо, что ей надо как-то взбодриться не только с помощью девятичасовых вечерних новостей и сандвича с ветчиной. Она захватила стакан и яблоко в гостиную и включила телевизор. Ее автоответчик мигал красным огоньком — четыре сообщения, вероятно, Макс. У нее не было никакого настроения говорить с ним или слушать его в данный момент. Она перезвонит ему утром. Она положила ноги на столик, пригубила вино и постаралась расслабиться. Телефон прозвонил один раз после десяти вечера. Она не стала брать трубку. Автоответчик все запишет, звук был отключен. Слова из внешнего мира могут подождать. Хотя бы на сегодняшний вечер.

Танде выслушал ясный отчетливый голос Амбер в автоответчике и оставил короткое сообщение. Газета, в которой появилась ее статья, лежала на столе у телефона прямо перед ним. Он снова взглянул на нее. Это было написано очень хорошо, сбалансированно, объективно, и при этом, как ни странно, поэтично. Он не был удивлен. Амбер произвела на Танде сильное впечатление во время поездки в Тегазу. Он, в общем-то, совсем не запомнил ее на приеме в Испании, где ее сестра заняла все его мысли. Он тогда нашел Амбер довольно надменной и холодной. Гораздо живее отреагировал на неприкрытую яркую чувственность ее младшей сестры, хотя с первого взгляда на Паолу он сразу понял, что она может быть опасной. Но, когда они разговаривали с Амбер в пустыне, она удивила Танде своим спокойствием и способностью воспринимать окружающее. Он слышал краем уха разговор между мужчинами, которые обсуждали Амбер после эпизода с пауком. Абдулла пробормотал, что ему понятно, как такая женщина, как она, может вскружить мужчине голову, но не представляет, как ей удастся разжечь его тело. Он с трудом подавил улыбку, услышав это, и про себя согласился с Абдуллой, а теперь почему-то он уже не был так уверен. Она не красавица в том смысле, как можно сказать о ее сестре или о других женщинах, которые обычно привлекали его внимание. Но в ней было что-то такое, что стоило вам однажды поговорить с ней, и вы неожиданно ловили себя на том, что постоянно думаете о ней и хотите большего. У нее было одно из тех лиц, которые полностью преображались от улыбки. Через два дня, проведенных в пустыне, Танде замечал за собой, что хочет видеть эту улыбку всякий раз, когда говорил с Амбер. Он покачал головой. Он слишком хорошо знал себя, чтобы не последовать по этой дорожке. Макс Сэлл был не из тех отцов, который будет стоять в стороне и позволит такому человеку, как Танде, ухаживать за его дочкой, за любой из своих дочерей. Лучше всего для Танде было бы выбросить обеих из головы, и Амбер, и Паолу. И, к счастью, в данный момент у него был проект, его надо было осуществлять, запускать и так далее. И даже хорошо, что Амбер не оказалось дома. Он и сам не знал, почему позвонил ей — статья его тронула, так же, как и она сама, и очень сильно.

Бекки наблюдала за Амбер краешком глаза. Зачем она соврала? Ей так хотелось выболтать ей все о Генри. Ничего бы не случилось, да ничего и не случилось. Все это было совершенно, абсолютно невинно. Но почему же она соврала? А теперь после этого, как теперь ей сказать обо всем? Она готова была поколотить себя. А что, если Генри неожиданно столкнется где-нибудь с Амбер? Ах, черт. Она низко склонила голову.

— Первое такси — твое, — сказала она Амбер, когда они вышли из бара. — У тебя был очень тяжелый день. Я возьму второе.

— Ты уверена? — благодарно взглянула на нее Амбер.

— Абсолютно. Вон, смотри, как раз едет. Я позвоню тебе завтра, ладно? — крикнула она вслед Амбер, которая садилась в машину. Она послала ей воздушный поцелуй и посмотрела вслед исчезающим огням машины. Бекки вздохнула. Она наделала кучу глупостей без всякой необходимости. Генри не звонил ей с пятницы, когда они встретились в баре, да и зачем бы он стал ей звонить? Он просто, наверно, хотел убедиться, что с ней все в порядке. Они провели весь вечер в разговорах об Амбер. После того, как они разошлись по домам в тот вечер, она ясно поняла, что сделала из мухи слона и напридумывала себе то, чего не было на самом деле. Генри совсем не интересовался ею, она тоже, конечно, не была в него влюблена. Одно свидание в баре, один поход в тайский ресторан — вот и все. Тогда почему, почему же она ничего не сказала Амбер? Или хотя бы Чарли, если это не имеет никакого значения? Она остановила следующее такси и направилась домой.

— Господи, благодарю тебя, что сегодня уже пятница, — думала про себя Амбер, когда зазвонил ее будильник на следующее утро. Она полежала в кровати еще немного, вслушиваясь в привычный звук включения автомата для нагрева воды. Она перевела взгляд на окно, там шел дождь. Конечно. Чего и следовало ожидать. Всю неделю светит солнышко, а к выходным — вот это. Она отбросила в сторону одеяло и встала. По дороге в душ она нажала кнопку проигрывания на автоответчике. Первые два сообщения были от Макса. Она чистила зубы, когда раздался голос Танде, звук льющейся из крана воды мешал слушать. Она остановилась и замерла.

— … вот… может быть, я увижусь с тобой в Лондоне в ближайшие дни. Это, между прочим, я — Танде Ндяи.

Она чуть не свернула себе шею, налетев на кровать, чтобы успеть в холл нажать на кнопку. Ее автоответчик автоматически стирал сообщения сразу же после того, как они были прослушаны, она кинулась на аппарат. Ух, успела! Амбер нажала перемотку в обратную сторону, сердце у нее в груди стучало, как молот.

— Привет, Амбер Сэлл. Я только что прочел твою статью. Я думаю, что это очень хорошо, очень впечатляет. Я получил большое удовольствие. И вот, может быть, я увижусь с тобой в Лондоне в ближайшие дни. Это, между прочим, я — Танде Ндяи. — Она снова перемотала пленку. — Привет, Амбер Сэлл…

Она так и стояла в холле в течение десяти минут, глядя на телефон, не в силах отойти от него. Он позвонил. И что теперь?

Часть пятая

62

Каир, Египет 1991

Это была идея Аласдэра — съездить в Египет. Небольшой отдых посреди зимы, несколько дней на солнышке. Он сделал ей большой сюрприз, сообщив об этом после одного из очень тяжелых дней в операционной. Он даже позвонил в кадровый отдел, чтобы выяснить, когда Мадлен сможет взять неделю для отдыха. Он устроил все сам: два дня в Каире, трехдневный круиз вниз по Нилу, который заканчивался в Луксоре, а затем двухдневный отдых на берегу моря в Шарм-Эль-Шейхе. Они вдвоем рылись в путеводителях. Мадлен была просто в восторге. Ей удалось отделаться от родителей, от своей работы на курсе, от плановых операций, от всего, что могло помешать. Она никому ничего не сказала, даже Амбер и Бекки. Ее так часто отправляли на вызовы все шесть дней подряд, что никому бы не пришла в голову мысль волноваться о том, что она не отвечает на звонки и не появляется. Но если она вернется обратно с заметным загаром, ну что же, тогда и будет думать о последствиях.

Они вылетали из аэропорта Гатвик в типичный для ноября мрачный дождливый день. Тучи низко нависали над землей, но, к счастью, их самолет стартовал по расписанию и прорвался сквозь завесу облаков. Ее рука скользнула в его руку, и она впервые заметила, что на тыльной стороне его ладони появились темные пигментные пятна и сосудистая сетка. Ему пятьдесят два года. Он старше ее на двадцать пять лет. Глаза Аласдэра были закрыты, он тихо посапывал во сне. Она перегнулась через него и укрыла его пледом. Это был жест настоящей жены. Мадлен посмеялась над собой. Наклонилась вниз и вытащила из сумки учебник. Аласдэр Лэингг был на самом пике своей карьеры, ее же карьера только еще начиналась. Ей так много надо было успеть сделать.

По прилете в Каир они с головой погрузились в хаос и неразбериху. С самого первого момента, когда они вышли из самолета прямо в сухую зимнюю жару, Мадлен была ошеломлена. Это было так не похоже на все те места, где ей когда-либо доводилось побывать. Жарко, пыльно, шумно, пугающе много людей вокруг. Таксист сам нашел их, здесь крутились буквально сотни молодых людей, готовые услужить вновь прибывшим в качестве гидов, водителей, переводчиков, друзей для любых дел, женихов. Мадлен старалась улыбаться так мило, как умела, отрицательно качая головой на все их предложения — нет, нет, я здесь с мужем, и шла вслед за Аласдэром сквозь толпу прямо в заднюю дверцу небольшого тесного такси. Водитель — симпатичный молодой человек по имени Мохаммед говорил без остановки всю дорогу до их отеля на смеси английского, французского и арабского языков, Мадлен не могла понять ни единого слова. Она отвернулась к окну и разглядывала город, который проносился мимо. Каир. Он был похож на аэропорт, но только значительно больше. Автобусы обгоняли машины, которые в свою очередь теснили мотоциклы, они не проявляли никакого снисхождения к велосипедистам, двигавшимся осторожно по самому краю дороги. И все же несмотря на все это толпам пешеходов удавалось пересекать проезжую часть, чуть ли не бросаясь под колеса автомобилей. Она сидела, расплющив нос о стекло, испытывая восторг от всего этого движения и шума города. Аласдэр пытался вставить хоть одну реплику в непрерывный поток словоизлияний Мохаммеда. Он был раньше в Каире, всего один раз, еще студентом. — Ага, а теперь вы привезли сюда дочку? — невинно поинтересовался водитель. Аласдэр коротко кивнул. Мадлен нащупала его руку и пожала ее.

В их отеле было прохладно, там работали кондиционеры. У них была большая удобная комната, покрывало с рисунком из роз, занавески с цветочным орнаментом.

— Это выглядит не очень по-египетски, — заметила Мадлен, когда вошла в ванную. Она вспотела, ей было жарко после их поездки по пыльным улицам. Его ответа она не услышала, потому что шум воды в душе заглушил звук его голоса. Теплая вода была просто прекрасна! Она вымыла волосы, испытывая блаженство от стекающих по телу струй воды, которые постепенно помогали ее телу восстановить нормальную температуру. Она провела в душе целых полчаса, не меньше. Когда выбралась из ванной, завернувшись в большое банное полотенце и тщательно вытирая волосы, Аласдэр уже уснул. Мадлен плюхнулась на кровать рядышком и попыталась растолкать его — ты спишь слишком много. Потом с удовольствием заметила, что как только она сбросила с себя полотенце, он сразу же попытался полностью проснуться, а одна рука автоматически потянулась к ее груди. Он завалил ее на спину, игнорируя протесты, что у нее мокрые волосы, и покрыл все ее лицо поцелуями. Она спокойно легла на спину и прикрыла глаза, пока он раздвигал ее колени и привычным жестом запускал руку ей между ног. Восемь потрясающих дней впереди. Это могло вознаградить их за все выходные, когда они не могли быть вместе дома.

Следующие несколько дней были просто прекрасны. За много лет она привыкла к тому, что не может поделиться своими переживаниями и чувствами с родителями, она редко рассказывала Майе, чем занимается или куда направляется, но сейчас это было особенно трудно. Она прогуливалась по базару с Аласдэром и думала о своем отце. Как бы ему понравилось здесь, с какой бы радостью он увидел все это! Как она сможет описать и сможет ли вообще рассказать об этом. Они вместе исследовали Каир — огромный город с хаотичным движением на улицах, узкими переходами и пассажами, скрытыми от глаз, продуктовый рынок с пирамидами из ярко окрашенных специй, названия которых она не смогла бы угадать, прилавки, заваленные экзотическими фруктами и овощами. Как передать шум базара, увешанного коврами и драпировками, высокие монументы и колониальные здания, ютящиеся среди современных бетонных домов в стиле Нассера, уже превратившихся в руины. Была особая прелесть в том, чтобы рассматривать все это вместе с Аласдэром, слушать его объяснения, когда они бродили по городу. Они покинули Каир под вечер и направились на теплоходе в сторону Луксора, пейзаж вокруг них был перерезан тенями от гор песка, которые на закате окрасились в розовые и красные тона. Последние лучи солнца проникали сквозь рощицы финиковых пальм и сахарного тростника. Мадлен стояла на палубе корабля с Аласдэром. Он поддерживал ее за талию, а она положила голову на его плечо. По всей палубе вдоль борта светились жаровни с углем, запах горящих угольев смешивался с другими: ароматом уксуса, мяса, лимона, где-то внизу готовился ужин. Она наблюдала за тем, как причал постепенно исчезал, наступала ночь, и они медленно выруливали на самую середину Нила.

Это произошло во время их третьей последней ночи круиза. Аласдэру стало нехорошо. Корабль причалил во второй половине дня, и их доставили в небольшой отель у подножия изрезанной ветром Белой Горы. Это оказалось небольшое простое бунгало, построенное из стволов пальм, камней и скрепляющего раствора. Там было шесть номеров, которые были почти незаметны на фоне окружающих песков. Они поужинали: подали чудесное блюдо из ягненка, риса и персиков, но Аласдэр поел совсем чуть-чуть. Он заказал себе коньяк, чтобы что-нибудь потягивать, пока они будут сидеть у костра. С ними вместе здесь остановились еще три пары и семья из четырех человек. Мадлен припомнила, что слышала, как дети канючили, когда родители отправляли их спать в номер. Аласдэр был бледен, но продолжал настаивать, что с ним все в порядке, что это все пустяки, он просто устал после длинного дня. Она направилась вместе с ним в их комнату, озабоченно поглядывая на него, когда он раздевался и укладывался спать. На лбу и на верхней губе у него выступили капельки пота, несмотря на прохладный ветерок с гор.

— Спокойной ночи! К утру я буду свеж, как дождичек, — улыбнулся он ей, снимая очки и натягивая одеяло. Его бросало то в жар, то в холод, как он ей сказал. Может быть, у него просто поднялась температура, но, в общем, беспокоиться пока не о чем. Мадлен сидела рядом с любимым до тех пор, пока он не погрузился в беспокойный сон: то сбрасывал с себя одеяло, то снова заворачивался в него.

Около полуночи Мадлен поднялась и направилась к французской двери в одном из углов их комнаты. Открыла дверь и вышла наружу. Звуки внешнего мира донеслись до нее: ветер почти беззвучно совершал свое движение среди дюн, тихо шелестели листья, и раздавалось поскрипывание стволов огромных пальм, качавшихся из стороны в сторону. Она вздрогнула от прохладного ночного воздуха. Мадлен надеялась, что к утру Аласдэру станет лучше.

Но этого не произошло. Он проснулся раньше нее. Она открыла глаза и увидела, что он сидит, держась руками за живот так, словно ему больно. Он был бледным и усталым на вид, как будто бы не выспался.

— Что с тобой? — с тревогой спросила она.

— Ничего, просто небольшая боль, вот здесь, — он указал на место чуть ниже ребер и скривился. Мадлен посмотрела туда же и испугалась. Она прощупала его живот — немного напряжен. Может быть, он потянул какую-то мышцу?

— Может мне принести чего-нибудь? — спросила она, думая при этом о том, что отельчик слишком маленький и вряд ли располагает чем-нибудь кроме простого аспирина.

— Нет-нет, тебе не о чем беспокоиться. Я приду в себя к обеду.

Время обеда тоже миновало, а Аласдэр все еще лежал в постели, гримасничая от боли каждые пять минут, отказываясь от еды и питья. Корабль должен был отплыть через час. Мадлен отправилась к стойке администрации и попросила вызвать врача. Молодой человек за стойкой задумался. Врач, который обслуживал их, уехал по срочному вызову в другой отель, а это примерно в пяти-шести часах езды отсюда, может быть, он сам может чем-нибудь помочь? Что ей нужно? Аспирин? Она взяла у него лекарство и вернулась в номер. Аласдэр выглядел так, что вряд ли стоило везти его на борт. Они договорились, что останутся здесь еще на два дня и сядут на корабль на обратном пути. Луксор может подождать, настаивала Мадлен. Гораздо важнее, чтобы он выздоровел. Аласдэру было слишком плохо, и он не мог возражать. Он снова провалился в тревожный сон, когда она включила вентилятор на потолке и налила свежей воды в стакан. В эту ночь они оба не сомкнули глаз. У него был жар, температура резко подскочила. Утром он был слаб настолько, что едва мог пить воду, его лоб покрылся холодной испариной. Именно в этот момент Мадлен запаниковала. Она побежала к стойке снова, чтобы узнать, где находится ближайшая больница. Служащий извлек откуда-то снизу потрепанную карту местности и объяснил, что больница находится в Сивее в пяти часах езды на машине отсюда. Мадлен сунула ему кредитную карточку Аласдэра и попросила, чтобы он немедленно предоставил им водителя и машину. Мужчина кивнул, он заметил испуг в ее глазах. Она вернулась в комнату, стараясь не показывать Аласдэру своего беспокойства. Если не считать воды, Аласдэр за прошедшие два дня ничего не брал в рот. Он лежал на спине на влажных простынях, позволяя ей все устроить как можно быстрее. Она упаковала их вещи в сумки за считанные минуты. Водитель уже был найден, и Мадлен просила его ехать в больницу как можно быстрее.

По дороге Аласдэр не разговаривал, просто продолжал спать, то проваливаясь в сон, то снова выныривая из него, он дрожал, хотя в это время суток было уже довольно жарко. Они прибыли в небольшой городок вскоре после трех часов дня. Крестьяне показали им жестами, где находится больница, больше похожая на небольшой травмопункт. Это было здание, сооруженное из глиняных кирпичей, очень маленькое, чистое, как Мадлен с облегчением заметила, но очень скромное по размерам. Медсестра, которая помогла Аласдэру пройти в приемную, совсем не говорила по-английски, но с помощью водителя им удалось узнать, что здесь есть рентген. Женщина удивилась, что Мадлен, или, как она ее называла — дочь господина, сама врач и умеет читать снимки. Мадлен энергично кивала головой. Нянечка выглядела несколько неуверенно, но они вместе с водителем отвезли Аласдэра на каталке в коридор. Назад через несколько минут они вернулись со снимками. Мадлен провела самый долгий час в своей жизни, бродя из угла в угол по маленькой жаркой комнатке для посетителей под удивленными взглядами полдюжины местных пациентов и их семей. Врач выбежал в коридор, держа в руках несколько снимков.

— Вы — врач? — спросил он, поднося снимок к свету. Мадлен кивнула, глядя на снимок, и сердце у нее оборвалось. Это был аппендицит, он уже разорвался.

— Его надо прооперировать немедленно, — сказала Мадлен, поворачиваясь к врачу.

— Мадам, к сожалению, у нас здесь нет оборудования, чтобы проделать такую операцию. Вам надо ехать в Каир.

— А можем мы доехать туда на машине? — спросила она, не понимая, где они находятся.

— Нет, вам надо лететь на самолете. Вы можете добраться до Каира… через час или два, не больше. Пойдемте, я объясню вам дорогу.

Она прошла вслед за доктором в двери клиники. Здесь был всего лишь небольшой филиал больницы для местных крестьян, как объяснил ей врач. Она сможет найти пилота вот здесь. Это будет стоить больших денег. Мадлен с неприязнью кивнула, да, конечно, но это было единственным решением. Если ехать на машине, как объяснил ей врач, то это займет почти восемь часов. Насколько она знала, у этого пациента не было восьми часов в запасе. У него начиналось заражение крови, сепсис. Мадлен поблагодарила его, на глазах у нее заблестели слезы, она была в ужасе. Мадлен побежала туда, где сидел Аласдэр в кресле-каталке. Он выглядел совершенно изможденным, слабым и едва живым.

— Он говорит, что нам надо добраться до больницы в Каире, — сказала Мадлен, чувствуя, как сильно колотится сердце. Аласдэр просто кивнул. По тому, как он держал голову, она могла судить, что силы его покидают. Он закрыл глаза, и казалось, что ему трудно дышать. Она наклонилась к нему: — Я найду для нас пилота, не беспокойся, мы будем в Каире раньше, чем ты успеешь заметить. — Он с трудом кивнул, но не произнес ни слова в ответ. Она оставила его на медсестру и они вдвоем с водителем рванули в сторону аэродрома. Спустя полчаса все было сделано. С помощью врача и медсестры им удалось вкатить коляску с Аласдэром на борт небольшого самолета. Доктор сунул в руку Мадлен рентгеновские снимки в тот момент, когда дверь уже закрывалась.

— Отвези их в Центральную больницу Аль-Файзал, — проинструктировал он пилота. — Я попрошу, чтобы «скорая помощь» доставила вас туда, как только вы окажетесь в Каире.

В ответ Мадлен лишь кивнула, потому что была так напугана, что даже не могла говорить.

В самолете дыхание Аласдэра изменилось, теперь он дышал редко и с трудом. Она держала его за руку, стараясь говорить с ним как можно мягче, чтобы успокоить, и избегала встречи с озабоченным взглядом пилота. Полет был коротким, и, в полном соответствии со словами врача, их уже ждала карета «скорой помощи» прямо на аэродроме. Двое мужчин-медбратьев немедленно взялись за дело: они вытащили из машины носилки, как только самолет коснулся земли и замедлил ход. Мадлен устроилась в машине рядом с Аласдэром и в первый раз испытала чувство глубокой благодарности и надежду, что все еще может кончиться хорошо. Машина была новой, и персонал действовал эффективно. Медбрат рядом с ней объяснил, что они везут пациента в одну из лучших клиник Египта. Он добавил, что ее отец будет в хороших руках. Не просто в безопасности, а в очень хороших руках. Она вспомнила об этих словах позже.

Аласдэра быстро везли по коридору к входным дверям клиники, Мадлен бежала сзади, все еще держа в руках снимки. Она оставила сумки в машине, но, казалось, никому до этого не было дела. Срочность, которая требовалась, чтобы доставить этого с трудом дышащего человека на операционный стол, была важнее всех прочих дел и соображений. Двое докторов в белых халатах уже ждали их в операционной. Один из них схватил Мадлен за плечо, задал ей несколько вопросов, пока она стояла, глядя расширенными от страха глазами вслед исчезающей фигуре Аласдэра.

Несколько двойных дверей открылись в конце коридора, и внезапно он пропал из вида. Мадлен обернулась к врачу, слова с трудом давались ей. Она передала ему снимки и следила за тем, как он их разглядывал. Мадлен была слишком напугана, чтобы спросить, что они собираются делать. Он поднес снимки к свету и с профессиональной быстротой просмотрел их.

— Да. Необходима срочная операция. Это — аппендицит. Пожалуйста, подождите здесь.

Потом и он ушел. Мадлен беспокойно расхаживала по коридору вдоль ряда стульев, поставленных у одной стены, нервно сглатывая комок в горле. В углу комнаты был таксофон. Она подошла к нему, бросила столько монет, сколько сумела отыскать у себя в карманах, и набрала номер Амбер. Телефон прозвонил несколько раз. Мадлен бросила взгляд на свои часы: в Каире было пять часов, в Лондоне — три. Амбер, вероятно, все еще на работе. Она повесила трубку и опустилась на один из стульев.

Он умер этим же вечером прямо на операционном столе. Медсестра, которая пришла, чтобы сообщить ей об этом, мягко потрясла ее за плечо, вырвав из сна. Мадлен непонимающе смотрела на эту женщину, хотела что-то сказать, и не могла. Медсестра ласково посмотрела на нее и исчезла. Мадлен осталась стоять в приемной со сжатыми кулаками. Она дышала глубоко и быстро, как будто ей не хватало воздуха, и все никак не могла осознать того, что ей только что сообщили.

И только первый секретарь посольства Великобритании смог позже объяснить ей, что в случае Аласдэра воспаление развивалось не по классическим канонам. Обычная в таких случаях боль в животе является первым признаком воспаления, а у него заражение крови произошло почти мгновенно из-за предшествовавшей инфекции. Он медленно умирал все последние несколько дней. Его кровь была уже отравлена с самого начала болей. Никто ничего не мог сделать, чтобы помочь ему, — так же говорят и врачи в клинике. Мужчина не знал, что Мадлен и сама врач.

— У вас есть дети, миссис Лэингг?

Мадлен взглянула на него, и на ее глаза навернулись слезы. Она сделала глубокий вдох, прежде чем ответить.

— Я ему не жена.

— Ах, вот как… — Похоже, ему было больше нечего сказать.

Амбер заглянула в дверь. Мадлен лежала на кровати в той же позе, в которой она оставила ее утром. Она не спала.

— Эй, — прошептала Амбер, входя в затемненную комнату. Мадлен слабо улыбнулась в ответ. — Как ты себя чувствуешь сегодня? — спросила Амбер, присаживаясь на краешек постели.

Мадлен медленно кивнула:

— Все в порядке.

Амбер взяла ее за руку:

— Ты ела что-нибудь?

— Нет, мне не хотелось. Со мной все хорошо.

Амбер прикусила губу, потому что было ясно: с Мадлен все совсем нехорошо.

— Может, тебе что-нибудь приготовить? Немного супа?

— Нет, честно, не надо. Мне и так хорошо.

— Мэд, ты ничего не съела за целый день. Давай вместе что-нибудь перекусим. Я как раз собираюсь готовить для себя.

Мадлен слабо покачала головой в знак отказа. На ее глаза навернулись слезы. Амбер держала ее за руку. Она не знала, что сказать. Мадлен жила у нее с тех самых пор, когда все произошло, а случилось это несчастье три месяца назад. И со временем ей легче не становилось, а скорее даже наоборот, Мадлен было все хуже и хуже. Амбер похлопала подругу по руке и встала.

— Я все-таки принесу тебе поесть, хочешь ты этого или нет, — сказала она решительно. — Ты совсем исхудала, Мадлен, скоро от тебя совсем ничего не останется, — с горечью заметила она. Вероятно, это было не то, о чем стоило говорить именно сейчас. Амбер видела, как Мадлен закрыла глаза, и по ее щекам полились слезы. Амбер направилась на кухню.

Она вытащила упаковку с супом, который только что купила, и стала нарезать хлеб. Мадлен была нужна помощь, подходящая в таких случаях помощь. Совсем не сочувствие, не то, что могли предоставить ей они с Бекки или даже ее родители. Но где же найти эту помощь?

Оставшись в одиночестве в комнате, Мадлен постаралась справиться с собой. Ей совсем не хотелось плакать, ей не хотелось лежать в кровати весь день, и уж точно она не хотела, чтобы всем вокруг было с ней тяжело. Но она совсем ничего не могла с собой поделать. Были дни, когда она просыпалась утром и не знала, как ей пережить эти двенадцать или тринадцать часов До ночи, когда можно будет снова уснуть. Были и такие дни, когда она совсем не замечала хода времени. Иногда ей казалось, что она проспала весь день. Три месяца. Прошло уже целых три месяца, и все говорили, что со временем ей полегчает. Они просто не понимают, что говорят.

Мадлен повернулась лицом к стене. Стена была серой. У него тоже серые глаза. У него тоже были серые глаза. Были, были. Она снова расплакалась.

— Мэд? — Амбер легонько трясла ее за плечо. Перед ней стояла тарелка супа и куски хлеба с маслом на подносе. — Давай, съешь что-нибудь, пожалуйста, Мадлен, прошу тебя!

От автора

«С тобой и без тебя» — художественное произведение, и хотя многие места, где разворачивается действие, повидали события, похожие на описываемые, факты, даты и персонажи являются исключительно авторским вымыслом. К примеру, хочу подчеркнуть, что в Мали не было никакого государственного переворота в 2002 году.

1

Международный валютный фонд. — Прим. перев.

Content

Лесли Локко
С тобой и без тебя
Нежный враг

Благодарности

Часть первая

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть вторая

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Часть третья

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

Часть четвертая

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

Часть пятая

62

От автора

1