Франсин Риверс

Последний пожиратель греха

Благодарность

Моему мужу Рику,

С любовью и благодарностью.

Ты — Божий дар для меня.

Бог дал мне чудесную семью и много друзей, которые меня всегда поддерживают и ободряют. Мой муж Рик, литературный агент Джейн Джордан Браун, редактор Карен Болл — ни одна моя книга не была написана без их участия и огромного содействия. Спасибо за вашу постоянную помощь.

Пегги Линч: спасибо, что выслушиваешь меня и задаешь серьезные вопросы, которые заставляют меня думать как следует.

Лиз и Билл Хиггс: спасибо за присланную вами коробку нужных мне материалов.

Группе Loveknotters: спасибо за советы, общение и молитвы.

От автора

И бросит Аарон об обоих козлах жребии: один жребий для Господа, а другой жребий для отпущения; и приведет Аарон козла, на которого вышел жребий для Господа, и принесет его в жертву за грех, а козла, на которого вышел жребий для отпущения, поставит живого пред Господом, чтобы совершить над ним очищение и отослать его в пустыню для отпущения.

Левит 16:8-10

«Я есть путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня».

Иисус Христос; Евангелие от Иоанна 14:6

Пожиратель греха (своего рода «козел отпущения») — тот, кто за определенную плату или пропитание брал на себя моральные прегрешения умерших — как сами грехи, так и их последствия в «загробной» жизни. Пожиратели греха были обычным явлением в начале 19-го столетия в Англии, южной Шотландии и приграничных районах Уэльса. Отсюда иммигранты привезли этот обычай в Америку, где практиковали его в далеких горных массивах Аппалачей.

Эта история — об одном из таких людей…

1

Большие Туманные Горы, середина 1850-х

Я впервые увидела пожирателя грехов тем вечером, когда бабулю Форбес несли к ее могиле. Я была еще маленькой, а бабуля была моим лучшим другом, так что ее смерть была для меня большим горем.

«Не гляди на пожирателя грехов, Кади», — сказал мой папа. «И не спрашивай почему».

После такого предупреждения я старалась слушаться. Мама сказала, что я слишком уж любопытная. Папа сказал, что я везде сую свой нос. Только одна бабуля меня любила и понимала мой характер.

Мои самые простые вопросы встречали яростное сопротивление. «Вот вырастешь…», «Не твоего ума дело…», «Чего всякие глупости спрашиваешь?». За год до смерти бабушки я перестала задавать вопросы. Я смекнула, что все ответы мне надо искать самой.

Бабуля была единственным человеком, который относился ко мне с пониманием. Она часто говорила, что у меня такой же ищущий, любопытный дух, как у Яна Форбеса. Это был мой дед: бабушка сказала, что именно этот дух привел его сюда через все моря. Хотя, может, это не вся правда: в другой раз она сказала, что во всем виноваты шотландские пастбища.

Папа это подтвердил: он как-то сказал, что деда выгнали с его земли и загнали на корабль, который плыл в Америку — для того, чтобы освободить землю под пастбище для овец, Во всяком случае, так ему сказали. Я этого никак не могла понять. Почему животные были важнее, чем люди? Что касается бабушки, она была четвертой дочерью бедного жестянщика из Уэльса, и никакого будущего у нее не было. Она приехала в Америку не по желанию, а потому что выбирать было не из чего. Первое время она работала у одного богатого джентльмена в его большом доме в Чарльстоне — прислуживала его красивой хрупкой жене, которую тот встретил в Кардифе. Там он на ней женился, а потом привез сюда.

Его жена очень привязалась к бабушке. Сама она тоже была родом из Уэльса и тосковала по дому. Бабушка была тогда совсем молоденькой, по ее словам, лет семнадцати. К несчастью, она недолго там работала: дама умерла во время родов и ребеночка забрала с собой. Джентльмен больше не нуждался в прислуге для жены, а те услуги, в которых он нуждался, бабушка предоставить отказалась. Она никогда не говорила, что это были за услуги, сказала только, что господин освободил ее от контракта и посреди холодной зимы отпустил куда глаза глядят.

Для бабушки наступили тяжкие времена. Чтоб не умереть с голоду, она бралась за любую работу, которую удавалось найти. Тогда-то она и встретила моего деда. Она вышла замуж за Яна Форбеса, «хоть и характер у него был…». Что имела в виду бабушка, когда так говорила, не знаю — я никогда не видела своего деда. Разве только мне приходилось слышать, как мои дядья посмеивались над этим его крутым нравом. Дядя Роберт как-то рассказывал, что однажды дед с парадного крыльца выстрелил в моего папу — и не как-нибудь, а целых два раза кряду. К счастью, дед был пьян, а папа — отличный бегун, иначе я б никогда не родилась.

Дедушка Форбес умер за одну зиму до моего рождения. Была сильная метель, и он заблудился, потеряв дорогу домой. Где он тогда был, бабушка мне не сказала. Так бывало частенько, и меня это огорчало — мне рассказывали не всю историю, а только обрывки. Потом мне годами пришлось собирать эти обрывки вместе. Хотя, есть вещи, которые лучше не говорить вообще.

На вопрос, почему она вышла замуж за такого жестокого человека, бабушка ответила: «Милая, у него глаза были такие голубые, ну точно как небо в сумерках. У тебя, Кади, такие же глаза, и у твоего папы, ей-богу. И душа у тебя такая же ищущая, да поможет тебе Господь».

Часто я не понимала того, что говорила бабуля. «А папа говорит, я на тебя похожа».

Она погладила меня по щеке костяшками пальцев. «Ну да, может оно и так». Она грустно улыбнулась. «Да только бы не во всем». Больше она ничего не сказала. Может, на некоторые вопросы и не стоило отвечать.

В то утро, когда она умерла, мы с ней просто сидели и смотрели на долину. Она откинулась на спинку качалки, потерла руку, будто бы от боли. Мама была дома, делала какие-то дела по хозяйству. Бабушка болезненно скривилась, вдохнула воздух, посмотрела на меня: «Дай своей маме время».

Как же могли ранить какие-то четыре слова! Они сразу заставили меня вспомнить все, что было между мной и мамой и что выстроило между нами стену. К несчастью, многое из этого ни изменить нельзя, ни исправить.

И тут — а я тогда была ребенком, мне было лет десять — я увидела перед собой мрачную картину своего будущего. Тогда я молча положила голову на колени бабули — я всегда искала себе утешение в том, чтобы прижаться к ней поближе. Я не знала тогда, что и этого скоро не будет. Все же, если б я могла вернуться назад и как-то исправить прошлое, чтобы не настали эти времена печали и одиночества, — не думаю, что я стала бы это делать. Потому что рука Божья уже была на мне, хотя я едва ли знала, кто Он, и есть ли Он вообще.

За последний год я хорошо уяснила, что от слез нет никакой пользы. Боль может сидеть очень глубоко внутри, но ее никакими слезами не вымоешь оттуда, как, к примеру, дождь смывает грязь с крыши. Боль нельзя смыть или облегчить, у нее нет конца.

Бабушка положила руку мне на голову и стала меня гладить, как будто я была одним из охотничьих псов, что спали под нашим крыльцом. Мне это нравилось. Иногда мне хотелось стать охотничьим псом, потому что папа их очень любил. Мама с некоторых пор ко мне вообще не притрагивалась, да и папа тоже. Они почти не разговаривали друг с другом, а со мной уж тем более. Только мой брат Ивон проявлял ко мне какую-то привязанность, но это бывало не часто. Ему приходилось много работать на ферме, помогать отцу. А когда у него оставалось чуток свободного времени, он прогуливался при луне с Клани Бирнес. Словом, бабушка была моей последней надеждой, но теперь и она уходила.

«Я люблю тебя, миленькая. Знаешь, когда наступает зима, все становится такое холодное и мертвое. Но это не навсегда».

Прошлым летом в сердце мамы пришла зима, и с тех пор ничего не менялось — для меня ее сердце так и осталось замерзшей пустыней.

«Весенние цветы в Медвежьей Долине, совсем как покрывало из лаванды. Если б я могла загадать одно желание, то я б сказала — хочу букет тех цветов».

Бабушка всегда так говорила: «Если б я могла загадать одно желание…». Я старалась исполнять ее желания и делала это с радостью. Сама же бабушка была слишком старой, чтобы далеко ходить. На моих глазах она ходила только в дом Элды Кендрик, нашей самой ближней соседки, почти такой же старой, как бабуля. Но даже старость не мешала бабушке путешествовать — в своем воображении. Она могла путешествовать далеко за океан, через горы и долины — она частенько делала это ради меня. Она рассказала мне о заброшенных тропах и разных местечках в горах, которые я сама едва бы когда-нибудь обнаружила. А благодаря бабуле, где я только ни побывала в наших горах, стараясь добавить ей воспоминания в копилку. А кроме того, это позволяло мне бывать подальше от дома — от маминого недовольства и такого холодного ко мне отношения.

Именно бабушка показала мне как-то весной тропинку в Цветущую Долину — оттуда я принесла полную корзину горных маргариток и васильков. Бабушка научила меня плести из них венок, который потом надела мне на голову. От нее я узнала про Зуб Дракона — огромную зеленую скалу, которая вырастала из земли — точно, как в родной Шотландии Яна Форбеса, по крайне мере, так он говорил.

На этой скале я побывала не один раз. Такой поход занимал у меня весь день — чтобы забраться на гору и добыть для моей бабушки кусок этого зеленого камня. А по дороге я забредала на пруды, полные форели, и теплые лощины, где мелодично квакали лягушки. Во время одного из этих походов я даже нашла дуб, про который бабушка сказала, что он такой же древний, как само время или уж точно, как она.

Бабуля знала множество историй. Она рассказывала их не спеша, слова вытекали из ее уст, как сладкая и тяжелая струя меда прохладным утром. Она знала всех, кто пришел и поселился в нашей долине — во всех ее ложбинах и впадинах. Мы, Форбесы, были одними из первых, кто приехал в эти большие туманные горы — в поисках земли и новых возможностей. Горы напоминали деду родную Шотландию. Вместе с другими, их привел сюда Лаокайлэнд Кай. Элда Кендрик приехала сюда со своим мужем, который давно уже умер — так давно, что бабушка не помнила, как его звали. Может, и сама Элда тоже не помнила — она часто повторяла, что не хочет о нем говорить. Потом приехали еще несколько семей: Одара, Трент, Сайр и Кент. Конноры, Бирнесы и Смиты тоже сюда пробрались. Бабушка сказала, что если бы дедушка Ян не умер, мы бы уехали отсюда дальше на восток, в Кентукки.

Все они помогали друг другу, как могли: вместе противостояли природе и Самому Богу, стараясь выжить и обосноваться на новой земле. Они вместе охраняли свое поселение от индейцев, чтобы те не пришли и не убили их. Тот, кто не держался вместе с другими, чаще всего умирал. Потом пришли еще несколько семей, со временем мы все переженились и превратились в затерянную в горах, отрезанную от мира, всеми забытую общину.

«Все мы тут неспроста — чтоб пустить здесь корни, затеряться в горах и прикрыть туманом свое прошлое. Каждый по своему делу сюда приехал», — однажды сказала бабушка. — «Кому-то новую жизнь строить надо было, а кому-то прятаться. Все выживали, кто как умел».

В то утро, когда бабушка умерла, я пошла в Медвежью Долину за весенними цветами. Ей очень хотелось этих цветов, и для меня это было важно, я любила бабушку. Цветы росли на лугу, как лавандовое покрывало, — точно, как бабушка говорила. Я набрала их целую корзину и принесла ей. Она спала в своем кресле на крыльце — так мне казалось, пока я не подошла ближе. Она была белой, как цветы кизила; глаза и рот широко открыты. Когда я положила цветы ей на колени, она не пошевелилась, не моргнула…

Я поняла, что она ушла от меня.

Что может быть страшнее для ребенка, чем видеть смерть лицом к лицу. Однажды я это уже видела. Но теперь мне пришлось выпить полную чашу скорби и отчаяния, так что это прошло по всему моему телу до самых костей.

Пока меня не было дома, что-то покинуло бабушку или было украдено у меня. Ее глаза больше не моргали, из раскрытых губ не выходило дыхание. Она даже не была похожа на себя — это была скорее сморщенная, безжизненная оболочка, которую подпирало соломенное кресло: какое-то подобие бабушки Форбес, но не она сама. Настоящая бабушка ушла и даже не попрощалась со мной. Конечно, я понимала тогда далеко не все, но и того было достаточно, чтобы внутри было так больно, что я думала, я умру. И ненадолго так и случилось, я умерла. Или, по крайней мере, умерла та робкая надежда, что еще жила во мне прошлым летом.

Мама остановила часы на каминной полке и закрыла зеркало — по обычаю наших гор. Папа зазвонил в похоронный колокол. Он звонил восемьдесят семь раз, потому что столько лет прожила бабушка. Брата Ивона послали к родственникам сообщить эту печальную новость. К началу следующего дня собралась почти вся наша родня, и более дальние родственники, и другие со всей долины — чтобы отнести бабушку в ее последнее пристанище в горах.

Первой пришла Гервазе Одара, целительница. Она привела с собой Элду Кендрик, которая теперь стала самой старой женщиной в нашей долине. Папа снял дверь с петель и подставил под нее два стула. Сверху положили бабушку. Женщины сняли с нее одежду, которую Гервазе Одара унесла стирать. В доме в очаге согрели воду. Мама налила ее в таз, чтобы омыть тело бабушки.

— Горавен, — сказала Элда Кендрик, гладя бабушкины длинные белые волосы, — ты последняя из тех первых, кто меня оставил.

Мама все время молчала. Они трудились в тишине, вдвоем с Элдой Кендрик. Старушка Элда посматривала на маму, но та ни разу не подняла голову и не произнесла ни слова. Гервазе Одара вернулась в дом и стала помогать маме.

— Она слыхала, как голос с горы звал ее — такой громкий! Это она мне недавно сказала. — Гервазе Одара помолчала, ожидая маминой реакции. Но та ничего не говорила, и целительница добавила:

— Это для Кади она задержалась — так она мне сказывала.

Мама подняла голову и посмотрела на Гервазе тяжелым взглядом. — Мне и так горько, зачем ты мне еще рану бередишь? — сказала она.

— Иногда надобно раны вскрывать.

— Да уж не теперь.

— Ну а то когда ж, Файя?

Мама повернулась ко мне, и я почувствовала на себе ее взгляд. Я съежилась в углу в надежде спрятаться — как бы она не осудила меня за то, что женщины мучают ее. Я наклонила голову, прижата колени к груди, сжалась в комочек, стараясь быть незаметной. Но напрасно. Мама уже внимательно смотрела на меня.

— Иди на двор, Кади. Нечего тебе здесь делать.

— Файя… — начала было Гервазе Одара.

Не дождавшись ответа мамы, я закричала:

— Оставьте ее в покое! — я не могла выносить маминого взгляда. Она выглядела, как попавший в ловушку раненый зверь. — Оставьте ее в покое! — крикнула я снова и выбежала за дверь.

Наши родственники должны были вот-вот собраться, за что я была им благодарна. Это значит, что я смогу затеряться в толпе. Я стала искать папу. Он оказался недалеко от дома, где он рубил кедр. Я встала за деревом и довольно долго смотрела на него. Удивительно, как давно я не слышала его смеха. Его лицо было жестким и суровым. На минуту он прервался, вытер вспотевший лоб. Повернувшись в мою сторону, он посмотрел на меня в упор: — Мама послала тебя вон из дома?

Я кивнула. Папа снова ударил топором по дереву. — Возьми ведро да собери щепки. Отнеси маме, а то уж очень смрадно в доме.

Женщины это уже заметили — окна и двери дома были широко распахнуты. Ветер приносил внутрь ароматы горной весны, они сливались с запахом камфары, которую втирали в тело бабушки. На подоконнике стояла жестяная банка с солью, ее мелкие белые кристаллы рассыпались по полу.

Когда я зашла в дом, мама месила тесто. Она даже не подняла головы, поэтому подошла Гервазе Одара и взяла у меня ведро с кедровыми щепками.

— Спасибо, Кади. — Она стала разбрасывать щепки вокруг бабушки, которую уже одели в черное шерстяное платье. Ее длинные белые волосы были обрезаны. Их аккуратно заплели и положили на стол — из них сделают траурные украшения. А, может, мама вплетет одну из этих белых косичек в свою рыжевато-золотистую косу. Бабушкина жалкая остриженная голова была покрыта куском белой материи, завязанной под подбородком. Рот был закрыт, губы замолчали навсегда. Другим куском белой ткани были обвязаны щиколотки, третьим — колени. Тонкие мозолистые руки были сложены на груди крест-накрест. Веки закрывали две блестящие медные монеты.

— Кади Форбес, смотри, будь тут завтра вечером, сразу как стемнеет. Пожиратель грехов придет, — сказала мне Элда Кендрик. — И гляди, как он придет, стой подле мамы. Твоя тетя Винни с подносом пойдет — на нем хлеб и вино из бузины. Пожиратель грехов пойдет за нами на могилу, а там съест и выпьет все грехи твоей бабули, чтоб ей больше здесь по холмам не бродить.

От этих слов мое сердце содрогнулось.

В ту ночь я почти не спала: я лежала в кровати и слушала крик совы. Вместо ее обычного уханья, мне казалось, она взывала: «Кто-о-о-о? Кто-о-о-о?». Кто такой пожиратель грехов? Кто-о-о-о? Когда бабушка придет ТУДА, кто там ее встретит? Кто-о-о-о? Кто придет и заберет мои грехи?

Следующий день был ничем не лучше. Я смотрела, как все собирались вместе. Приехали трое моих дядей со своими женами, тетя Винни с мужем. Моим двоюродным братьям и сестрам хотелось играть, а мне не хотелось совсем. Я спряталась в полумраке дома и сидела около бабушки, не сводя с нее глаз. Когда ее положат в могилу, я больше ее не увижу. Во всяком случае, пока сама туда не приду.

На этот раз мама не просила меня выйти из дома, она и мои тетушки сидели на теплом весеннем солнце. Джиллиан О’Ши держала на руках крохотную девочку: все смотрели на нее и радовались, что ее назвали Горавен. До моего слуха донеслись чьи-то слова: «На все воля Божья — Он дал, Он взял». Одна Горавен ушла, пришла другая.

От этих слов мне не стало легче. Из своего темного угла я видела всех членов семьи и всех друзей, которые подходили прощаться с бабушкой. Каждый приносил что-то съестное — виски, ямс для жарки, кукурузные лепешки, сладкий хлеб с патокой, соленую свинину — чтоб ее потушить, на огне уже булькал котел.

— Да ты бы поела хоть чего-нибудь, детка, — сказала мне Гервазе Одара в середине следующего дня. Но я положила голову на руки, отказываясь смотреть на нее и что-либо отвечать. Мне казалось неправильным, что жизнь должна продолжаться. Моя бабуля мертва, одета в свое лучшее платье и готова к погребению, а люди разговаривают, ходят, едят, как ни в чем не бывало.

— Кади, миленькая, — сказала Гервазе Одара. — Твоя бабушка ведь долго прожила.

А по мне так совсем недолго. Интересно, если бы бабушка сама сказала мне, что это произойдет, мне было бы легче? Я думаю, она об этом знала. Я думаю, она даже молилась, чтобы ее конец пришел именно так, как он пришел — чтоб меня рядом не было. Она решила не говорить мне, что умирает, а вместо этого послала меня в горы за весенними цветами. А пока я ходила, она ушла насовсем.

Мне казалось, только Ивон понимал, как мне плохо. Он вошел в дом и сел рядом со мной около бабули. Он не пытался накормить меня или заставить что-то сказать. Он не говорил, что бабуля была старой, и что ей уж пора было умереть. Он не говорил, что время залечит все раны. Он просто взял мою руку и поглаживал ее тихонько. А потом и он ушел.

На следующий день пришло семейство Кай. С улицы послышался голос отца семейства Брогана Кая, зычный и властный. Мать, Йона, с детьми вошли в дом высказать почтение маме и другим нашим родственникам. Сын Йоны — Фэйган, войдя в дом, не двинулся дальше того места, где лежала бабушка в своем торжественном наряде. Как и Ивону, ему было около пятнадцати лет, но он казался старше благодаря спокойной манере держаться и суровому виду. Его мама принесла кукурузные лепешки и несколько банок с маринованными арбузами. Все это она отдала одной из моих тетушек, а сама на несколько минут присела рядом с мамой и тихо с ней говорила о чем-то.

Солнце стало клониться к закату, и голоса звучали все тише и тише, пока совсем не умолкли. Что-то изменилось в доме. Нависла тревожная тишина, в темноте было жутковато и неуютно. Что-то новое пришло в дом со смертью бабушки, что словами трудно описать. С наступлением темноты это стало окутывать нас сильнее и сильнее, подступать со всех сторон и сдавливать плотным кольцом.

Страх, вот что это было.

Папа подошел к открытому дверному проему. «Пора», — сказал он.

Ко мне подошла Гервазе Одара, наклонилась и крепко взяла меня за руки: «Кади, слушай меня внимательно, детка. Не смотри на пожирателя грехов. Разумеешь? Он ведь грехи несет, берет на себя все самое ужасное. Если ты взглянешь на него, он на тебя порченым глазом посмотрит и какие-то из грехов на тебя перейдут, чего доброго».

Я посмотрела на маму. При свете светильника, она стояла с напряженным лицом, глаза были закрыты. Она и теперь не смотрела на меня.

Гервазе Одара взяла меня за подбородок и посмотрела в лицо. Мне пришлось снова смотреть ей в глаза. «Кади, ты поняла меня?»

Мне хотелось сказать: «Что мне теперь до этого?» Ведь бабуля уже ушла. Осталась только холодная плоть, а ее самой уже нет. Вид бабушки говорил только об одном — о том, что ее душа точно оставила тело. Разве кто-то может что-то изменить? Все кончено. Она ушла.

Но Гервазе Одара настаивала на своем, и мне пришлось согласно кивнуть. Тогда я ничего не понимала, а стала понимать только долгое время спустя. А сейчас слова целительницы наводили на меня страх. Но я научилась не задавать вопросов и не просить объяснений. Я уже слышала о пожирателе грехов, хотя и не так подробно, — обычно об этом страшном человеке старались говорить как можно меньше.

— Он заберет грехи твоей бабули, чтоб ей уйти с миром, — сказала Элда Кендрик.

А он придет, чтобы взять мои грехи? Или мне так и придется нести их с собой в могилу и мучиться в аду из-за того зла, которое я сделала?

От этой мысли у меня перехватило дыхание.

Что за неизвестные грехи были у бабули — это было между ней и пожирателем грехов, который должен их забрать. А вот мне никогда не будет покоя. Потому что каждая живая душа знает, что я сделала. Или, по крайней мере, они так думают.

— Стой рядом с мамой, дочка, — сказал мой отец. Я так и сделала, и почувствовала еле заметное прикосновение маминой руки. Я посмотрела на нее с такой надеждой, что сердце защемило, после чего она тихо заговорила со мной.

В ее руках был розмарин, она отломила от него веточку и дала мне.

— Брось это в яму, как службу закончат, — сказала она, не глядя на меня.

Четверо мужчин подняли бабушку и вынесли за двери. Папа нес факел и шел впереди процессии, ведя всех к горному кладбищу.

Ночной воздух казался холодней обычного, я съежилась. Я шла рядом с мамой. Ее взгляд был неподвижным и мрачным, на глазах ни слезинки. Факелы несли другие люди, они освещали путь нам с мамой. Сквозь густой туман, который просачивался сквозь горную цепь, проглядывала полная луна. Ее свет тянулся к нам, как мертвенно-белые длинные пальцы. Между деревьями танцевали наши черные тени. Вдруг мое сердце сильно забилось, и по коже побежали мурашки — я почувствовала, что к нашей процессии присоединился кто-то еще…

За нами шел пожиратель грехов. Холодок ужаса пробежал по моему телу.

Вокруг кладбища папа и его братья выстроили ограду, чтобы волки и другие хищники не раскапывали могилы. Однажды бабушка сказала мне, что ей нравится это место, которое папа выбрал. Оно было на возвышении, здесь было сухо и спокойно, к тому же открывался прекрасный вид на расселину в скалах внизу и небеса вверху.

Я вошла в ворота вслед за мамой и поспешила с ней поравняться. Тетя Винни несла поднос: на нем был испеченный мамой хлеб и чаша с вином из ягод бузины. Я увидела глубокую, длинную яму, рядом с которой была насыпана груда земли. Бабушку, лежавшую на похоронных дрогах, положили на эту насыпь красно-коричневой, каменистой почвы. Тетя Кора накрыла бабушку белой тканью, потом подошла тетя Винни и поставила на мертвое тело поднос.

Собрание и все вокруг застыло в полной тишине: умолкли даже сверчки и лягушки.

Никто не шевелился.

Не слышалось ни единого вздоха.

Я посмотрела снизу вверх на маму: факел освещал ее лицо красновато-золотыми отсветами, она зажмурила глаза. Когда щелкнула калитка, собравшиеся отвернулись от бабушки и встали к ней спиной. Я сделала то же и скоро услышала тихие шаги пожирателя грехов — я почувствовала, как волосы на моей голове зашевелились от страха.

Было так тихо, что мне было слышно, как ломается хрустящий хлеб. Я слышала, как он глотал вино. Почему он ел, как голодное животное — так уж он изголодался по грехам, что ему хотелось быстрее их проглотить? Или ему хотелось поскорее закончить свою ужасную работу и уйти с этого места — от людей, которые стояли к нему спинами, боялись открыть глаза и встретить его злой взгляд?

После торопливой трапезы пожирателя грехов вновь нависла гробовая, зловещая тишина. Потом послышался его вздох и раздался голос: «Я отпускаю твои грехи и даю тебе покой, дорогая женщина, Горавен Форбес, чтобы тебе не бродить по этим полям, горам и дорогам. Ради твоего покоя я принимаю твои грехи на свою собственную душу».

Я ничего не смогла с собой поделать. Его голос был таким глубоким, мягким и полным сострадания, что я обернулась, и мое сердце сжалось. На мгновение наши глаза встретились — но я поспешила опять зажмуриться, чтоб избежать его странного и пугающего взгляда. С того дня, конечно, все изменилось, ведь прошло много времени.

Но с тех ничего не осталось прежним.

— Ничего плохого не будет, — сказал он мягко. Звук его тихих шагов исчез за воротами кладбища. Я посмотрела ему вслед, но тьма уже поглотила его.

Снова затрещали сверчки, где-то рядом заухала сова. Кто-о-о-о? Кто-о-о-о? Кто такой пожиратель грехов? Кто-о-о-о? Кто он такой? Кто-о-о-о?

Я услышала всеобщий громкий вздох — наверно, облегчения и благодарности за то, что все кончилось, и теперь бабушка будет покоиться в мире. Мама громко зарыдала, сильно вздрагивая, — так плачут от горя, когда нет утешения. Я знала, что она плакала не только по бабушке. Другие тоже плакали и грустно молились. Бабушку опустили в могилу, в место ее покоя. Близкие по очереди подходили и бросали в могилу веточки розмарина. Когда все было сделано и сказано, папа взял маму на руки и понес с кладбища.

Я задержалась на месте и смотрела, как двое мужчин бросали землю в могилу. Каждый стук падающих комьев земли отдавался холодным стуком внутри моего сердца. Один из мужчин оторвался от работы и посмотрел в мою сторону: «Иди, девочка. Иди в дом, куда все идут».

В воротах я оглянулась и посмотрела на другие могилы. Первым здесь нашел пристанище мой дед Ян Форбес, следом за ним, в четверг, его сын: он умер вскоре после того, как пожаловался на ужасные боли в животе. Потом, всего за одну неделю, от лихорадки умерли трое моих кузенов и тетя. А еще здесь был надгробный камень Элен.

На полпути домой я заметила в своих руках веточку розмарина, которую мне дала мама. Я забыла бросить ее в могилу. От моих ладоней маленькие серебристые листочки смялись, и теперь от веточки исходил аромат. Закрыв лицо ладонями, я вдохнула этот запах и заплакала. Так я стояла одна, в темноте, пока за мной не пришел Ивон. Он молча прижал меня к себе, и мы немного так постояли. Потом он сжал мою руку и сказал: «Мама о тебе беспокоилась».

Он хотел меня утешить, но я знала, что это ложь. Мы оба это знали.

Я стояла в дальнем углу крыльца, балансируя на краю. Облокотившись на невысокие перила, я положила голову на руки и слушала, как тетя Винни пела уэльский гимн, которому ее научила бабушка. Присоединились остальные. Папа и другие мужчины пили виски, не проявляя большого интереса к еде, которую заботливо приготовили женщины.

— Про что это он сказал: «Ничего плохого не будет»? — спросил кто-то.

— Может, хотел сказать, что Горавен Форбес не столько грехов сделала, сколько другие за такую долгую жизнь делают?

— А может, он-то за двадцать лет уж столько их на себя забрал, что ее-то грех и вовсе невелик показался.

— Хватит о нем болтать, — строго сказал Броган Кай. — Он свое дело сделал да ушел. Забыть его и все тут!

Больше, за все время трапезы, никто не вспоминал о пожирателе грехов, хотя горе не давало о себе забыть.

Я очень устала и телом, и духом, и я легла на бабушкину кровать, свернувшись калачиком. Натянув на себя одеяло бабушки, я закрыла глаза и успокоилась. Я по-прежнему ощущала ее запах — он смешивался с запахом розмарина, который остался на моих ладонях. На несколько минут я представила себе, что она жива и здорова, сидит на крыльце и слушает разные истории, что гости рассказывают о ней, о дедушке и о других, дорогих ей людях. Потом я представила себе, как она лежит в глубине могилы, закрытая красно-коричневой горной землей. Ей не придется вставать и снова бродить по холмам, потому что кто-то пришел и взял на себя ее грехи.

А так ли это?

Где-то далеко в глуши, совсем один, живет пожиратель грехов. Только он знает, сделал он то, для чего пришел, или нет.

И все-таки мне было непонятно: почему он вообще пришел? Почему б ему было не спрятаться и не притвориться, что он не слышит похоронный колокол, который эхом звучит по всем долинам, ущельям и оврагам наших гор? Неужели ему мало своих грехов, которые приходится нести, что он еще берет на себя грехи всех, кто живет и умирает в этих горах? Почему он это делает? Зачем ему нести на себе такую ношу, ведь он знает, что ему придется гореть в аду за людей, которые его боятся, презирают и даже никогда не смотрят ему в лицо?

И почему у меня сжимается сердце при мысли о нем?

Даже тогда, будучи ребенком, я знала…

Я представила себе свою будущую жизнь — долгие семьдесят или восемьдесят лет, которые я проживу, если у меня бабушкина наследственность. Жить так долго со всем тем, что я сделала…

Если только…

«Забыть его и все тут», — приказал Броган Кай.

Тогда тихий голос прошептал мне на ухо: «Ищи и найдешь, моя дорогая. Проси и получишь…».

И я знала, что найду, что бы из этого ни вышло.

2

Прошло три дня после похорон бабушки Форбес…

В тот день я встретилась в лесу с Лилибет. Папа с Ивоном работали на ферме, а я осталась дома наедине с маминым молчанием. Я закончила дела по хозяйству, присела и стала смотреть, как мама прядет шерсть. Колесо жужжало и стучало — это были единственные признаки жизни, которыми мама давала о себе знать. Мы не обменялись ни одним словом. И даже ни одним взглядом. Это было так печально, мы как будто жили под тенью смерти.

— Чем я могу тебе помочь, мама?

Она посмотрела на меня, страдание исказило ее лицо. Я разрушила щит молчания, которым она прикрывалась, и все, что было у нее на сердце, отразилось болью в ее глазах. Я знала, что мне лучше не быть рядом с ней — из-за своего горя она не выносила моего присутствия: от этого ее печаль становилась сильнее, и она еще больше страдала. Все ее утраты держали ее в плену скорби, а мое существование не приносило ни радости, ни утешения. Тогда я подумала, что она, наверное, предпочла бы, чтобы я умерла.

Был ясный, теплый солнечный день, от тумана не осталось следа, но ни о чем другом я не могла думать. Мне так хотелось, чтоб все вышло иначе, и так хотелось повернуть время вспять. Я знала, что это невозможно. Отчаявшись хоть как-то помочь маме, я взяла с крыльца корзину и отправилась за зеленью. Я хорошо знала, куда идти: пока бабушка была жива, она показала мне, где можно найти острые приправы и сладкие коренья. В расселине под кленами стелился рампс; его луковицы с острым необычным запахом придавали вкусный аромат маминым супам и жаркому. В лесу над нашим домом можно было найти кресс-салат. Ниже нашего дома, на лугах, рос дикий салат и щавель.

Задолго до полудня я набрала все, что было нужно нашей семье и намного больше. Я подумала, не оставить ли мне корзинку на крыльце как мое подношение маме — она ее найдет, когда выйдет из дома стирать белье или полоть огород. Но я тут же поняла, что от этого не будет никакой пользы. Что толку от этого? Разве каким-нибудь подношением или подарком я могу повернуть время вспять, исправить то, что уже произошло? Конечно же нет. Придется мне со всеми моими грехами жить до самой смерти, пока не придет пожиратель грехов и не заберет их.

Если мама позволит ему…

Я повернулась и подошла к реке — она текла с высоты гор, где таяли зимние снега.

Я вошла в воду, холодную и такую чистую, что на дне была видна разноцветная галька — оранжевая, коричневая, черная, и полоски зеленых водорослей. Мимо меня с плеском прошмыгнули маленькие рыбки — они прятались в скале в своих норках, а я их потревожила. Будь у меня удочка, я могла б поймать большую рыбину и принести домой на ужин. Эта мысль привела к тому, что из-за ледяной воды у меня свело ноги от боли; боль нарастала, пока ступни совсем не онемели. Но когда я увидела большую форель, которая проплывала мимо, грациозно извиваясь, я больше не могла думать о том, чтобы добыть ее на ужин. Эта прекрасная рыба плыла так красиво, и она ведь никому не сделала ничего плохого… Да и потом, ее смерть нисколько не возвысит меня в глазах мамы. Это будет просто очередная еда, о которой все забудут, как только снова проголодаются.

Но как же я могу заслужить прощение? Из-за горькой безнадежности и боли утраты я пошла в лес и стала говорить сама с собой, составляя себе же компанию. Говорила, просто что на ум придет — лишь бы заглушить одиночество и самой себе придать смелость, потому что я уходила все дальше от дома. Я принимала решение, и мне нужен был совет. А кроме меня самой меня выслушать было некому. Ивон не сможет мне помочь, а папа не захочет, чтобы я его побеспокоила. Он находит спасение в своей работе. Поэтому я пошла вниз по реке к тому месту, где высокие берега реки были как скалистое ущелье — их соединяло, как мост, большое поваленное дерево. Совсем рядом был водопад.

Это было то самое место, где изменилась вся моя жизнь. Поэтому здесь я решила исправить то, что уже случилось.

По дороге я разговаривала сама с собой.

— Кади, тебе не надо сюда идти. Тебе ж сказали, чтоб ты сюда не ходила!

— Но мне надо. Ты ж знаешь, мне надо посмотреть.

— Знаю, детка, но здесь опасно ведь. Маленькие девочки здесь не играют.

— Я и не буду играть.

Я оставила корзинку на плоском выступе скалы, потом по разросшимся корням огромной старой сосны забралась наверх и села. Я крепко ухватилась за свой «стул» из большого выступающего корня. Я почувствовала, как страх сдавил мне горло, ладони стали липкими от пота. В эту же минуту я подумала о маме, вспомнила, как она пряла, не говоря мне ни слова, ее бледное несчастное лицо, — и это придало мне смелости. Еще немного, и стало казаться, что вода ревет и бурлит где-то далеко, а не совсем рядом, подо мной. Еще немного, и река стала манить меня к себе.

Закрыв глаза, я представила, как ступаю по этому неровному, сучковатому «мосту». Потом останавливаюсь посредине, раскинув руки, как крылья. Представила, как бросаюсь вниз подобно птице, изгибаюсь в полете, потом погружаюсь в белую пену бушующего потока, с грохотом разбивающегося о большие камни. Я представила, как я погружаюсь в воду, всплываю вновь, как меня кружит в водовороте, как я падаю в водопад. Я вообразила, как погружаюсь все глубже, глубже в озеро темно-синей воды.

Потом мое тело плывет дальше, течение относит его туда, где его никто никогда не найдет. Папа говорил, что река впадает в море. Море, такое далекое, такое глубокое, такое огромное — я не могу себе это представить. Я знала только одно — так я потеряюсь навсегда.

Я потеряюсь, и меня забудут.

Бабушка умерла. Теперь я совсем одна. Больше некому вызволить меня из моей беды, отвлечь от пятна на моей совести. Нет никого, кто своей любовью будет отводить меня от обрыва день за днем, как бабушка делала, начиная с прошлого лета… Я размышляла про себя: «О Боже, ведь пожиратель грехов может прийти и забрать мои грехи, только если я умру. Господи, а он не может сделать это сейчас, пока я живу, дышу, и мое сердце бьется, чтоб я не жила с этой болью?»

…В эту минуту появилась она, внезапно, как первый солнечный луч, когда солнце восходит над горами.

— Привет, Катрина Энис. — сказал мягкий, нежный голосок.

Открыв глаза, я оглянулась и увидела маленькую девочку, младше меня; она сидела рядом с моей корзинкой, которую я оставила на плоском уступе скалы. Она встала и пошла ко мне.

— Если ты хочешь перейти реку, то есть место получше, на лугу, вниз от твоего дома. Пойдем туда и там перейдем.

Подняв голову, я уставилась на нее. Мне казалось, я ее никогда раньше не видела. Облачко золотистых кудрявых волос обрамляло ее голову и плечи. Необыкновенно синие глаза напомнили мне слова бабушки о глазах Яна Форбеса, и я подумала, может быть, она из наших дальних, забытых родственников? Странно… Как она пробралась сюда, не побоялась? Она тихонько появилась, неожиданно, как порхающая птичка, и назвала меня Катрина Энис. Красивое имя, но не мое. Я же Кади. Меня так назвали. Просто Кади Форбес и больше ничего. Да, но Катрина Энис звучит куда лучше. Когда слышишь такое имя, не можешь не задуматься: интересно, а кто его обладатель? Разве плохо быть кем-то особенным, любимым? Было бы здорово быть не Кади Форбес, а кем-то другим, хоть бы на время.

— Меня зовут Лилибет, — она прервала мое задумчивое молчание. — Мой папа говорил мне о тебе.

Я удивилась. — Говорил обо мне? — Я понятия не имела о том, кто ее отец.

— Да. — Она поднялась и встала передо мной. — Я знаю все, что с тобой было, Катрина Энис. — Ее голос звучал так нежно, что мне показалось, будто сама любовь протягивает ко мне свои объятия. — Я знаю о тебе все.

Опустив голову, я снова посмотрела вниз, на реку. — Все всё знают. — Комок подступил к моему горлу, я едва не расплакалась.

— Каждый что-то знает, Катрина Энис, но разве кто-то знает все?

Я подняла голову и посмотрела на нее с удивлением. — Бог знает. — Бог будет судить. Это не вызывало сомнений. Бог есть огонь поедающий.

Она улыбнулась. — Я хочу быть твоим другом.

Боль в моем сердце немного утихла. Может, хоть на время мне станет легче. — Откуда ты здесь? — спросила я.

— Из одного местечка — оно и далеко, и близко.

Я хихикнула, удивленная ее словами. — Ты такая странная.

Она засмеялась: ее смех напоминал пение птиц и журчание ручейка. — То же можно сказать и о тебе, Катрина Энис, но я думаю, что зато мы хорошо понимаем друг друга, правда?

— Пожалуй, так.

— А со временем будет еще лучше.

Я взяла корзину и пошла за ней. Мы двинулись обратно, по пути взбираясь на скалы вдоль реки, пролезая под низко нависающими, разросшимися деревьями. Мы пришли на луг, уселись на теплом песчаном берегу и стали бросать камушки в реку. Я говорила без умолку, целый поток слов выливался из меня после долгой засухи. И я мечтала. О том, как мама снова будет смеяться, папа будет играть на волынке, а Ивон — танцевать.

Лилибет назвала меня Катрина Энис, и это имя стало началом чего-то нового. Мне казалось, она, как и бабушка, любила меня просто так, ни за что. Хотя внутри себя я знала, что не заслуживаю этого, однако обеими руками ухватилась за предложение Лилибет о дружбе. Это и спасло мне жизнь.

В тот первый день я пригласила Лилибет к нам домой, решив поделиться своей радостью с мамой. Но она не обратила на мою подругу никакого внимания, даже ни разу не посмотрела в ее сторону. Но меня это не удивило: она теперь и на меня больше не смотрела. Папа тоже не обрадовался гостье; он не любил, когда в нашем краю появлялись чужие, а Лилибет была чужой, да еще какой-то странной. Она не была похожа ни на кого из тех, кого я знала тогда, и кто мне когда-нибудь встретится в будущем. Даже Ивон был насторожен ее появлением.

— Кади, может, и не надо тебе с ней так уж много говорить, — сказал он мне спустя несколько дней после первого визита Лилибет. — Ну, хотя бы, пока папа и мама рядом, ладно, малышка?

Я все поняла и приняла его ласковое замечание.

Когда я разговаривала с Лилибет, мне пришла в голову мысль найти пожирателя грехов. Эта новая идея так овладела мной, что я едва могла думать о чем-то другом.

— Лилибет, как ты думаешь, где он?

— Где-нибудь там, где его непросто найти.

Я не могла спросить об этом маму, потому что она будет бранить меня за это очередное непослушание. Ведь Гервазе Одара сказала мне не смотреть на этого человека, а я, из-за своего проклятого любопытства, на него посмотрела. Что касается папы, у него такое суровое лицо, что у меня смелости не хватит к нему подойти. Но я только и думала о пожирателе грехов. В конце концов, я решила спросить Ивона. Он чинил сбрую, и я позвала его.

— А зачем ты про него спрашиваешь?

— Я подумала, он, наверно, старый, несчастный такой.

— Так оно и есть. Он уж на себя достаточно грехов-то взял, чтоб на всю вечность проклятым быть.

— Ивон, но зачем это ему?

— А я почем знаю, малышка?

— Ивон, ну почему он совсем про себя не думает и душу свою в ад отдает?

Он положил кусок кожаной сбруи и строго посмотрел на меня. — Кади, не надобно тебе про него спрашивать. Где бы сейчас бабуля бедная была, если б не он? И не надо тебе жалеть его. Он ведь ушел, а придет, только если опять понадобится. Теперь иди, играй. Мне работать надобно. Денек сегодня такой чудный, на что тебе, маленькой девочке, с мыслями такими ходить?

Ивон мог говорить так же твердо, как Броган Кай. Они оба сказали одно и то же: забудь его.

А как я его забуду? Ведь он посмотрел на меня и заглянул в самую душу. Каждый раз, когда я думала о нем. мое раненое сердце ныло. У него нет даже имени, его называют по ремеслу: пожиратель грехов. Боже мой, от одной мысли о нем у меня мурашки пробегали по коже. И все же я должна знать, кто он, и как он стал таким.

И еще: может ли он спасти меня.

Наконец, он стал мне сниться по ночам. Однажды он явился в темноте перед самым рассветом и сказал: «А кто возьмет мои грехи, Кади Форбес?» Его руки потянулись ко мне, и я проснулась в холодном поту.

Во время очередной прогулки с Лилибет я увидела на берегу реки Фэйгана Кая, Куллена Хьюма и сестру Куллена — Глинис. Они развели костер и жарили на нем рыбу. Тихонько подобравшись поближе, я смотрела на них сквозь желто-зеленую вуаль акации, за которой мы спрятались. Мальчишки ловили рыбу с помощью дротиков. У Фэйгана получалось лучше всех. — Почему бы тебе не пойти вниз и не спросить их о пожирателе грехов? — сказала Лилибет, но одна мысль об этом бросала меня в дрожь.

— Мне и здесь хорошо, — прошептала я в ответ. — Мне слышно, что они говорят. — И отсюда я могла смотреть на Фэйгана.

— Он очень красивый, — сказала Лилибет.

— Да-а.

— Он хороший парень. И он друг Ивона.

— Они вместе на охоту ходят. — Фэйган стоял на камне на середине реки, высоко подняв свой дротик.

— Вон, большая рыба для тебя плывет! — Глинис с восхищением показала на рыбу.

— Тихо, а то мою спугнешь! — возмущенно сказал ее брат. — Пошла б ты домой и помогла маме суп готовить.

— Да от тебя побольше шуму, чем от меня, — язвительно ответила Глинис. — Ты и связанную корову проткнуть не можешь, куда уж тебе!

Фэйган метнул свою остро заточенную палку и издал торжествующий крик. Потом вошел в воду и достал свой дротик, на котором извивалась рыба.

— Получилось! Получилось! — Глинис, подпрыгивая, восторженно хлопала в ладоши.

Под впечатлением от увиденного я быстро поднялась из своего убежища и напугала Глинис, которая напугала Кула, а тот упустил рыбу. — Скажи спасибо, что у меня ружья нет, Кади Форбес! Я б подумал, что там индеец, и выстрелил бы в тебя! — С раскрасневшимся лицом, он вошел в воду доставать свой самодельный дротик.

Фэйган велел ему замолчать.

— Так я ж из-за нее рыбу упустил!

Фэйган вышел на берег со своей добычей. — Кул, я сказал тебе, не трожь ее. Ты что здесь делаешь так далеко от дома, Кади Форбес?

— Ну, скажи ему, Катрина Энис, — зашептала Лилибет, все еще прячась в листве позади меня. — А вдруг он тебе поможет.

— Из-за нее я рыбу упустил! — повторил Кул, держа в руке свой дротик.

Фэйган повернулся к нему. — Эта земля семьи Кай, стало быть, я решаю, кому здесь быть. Если не можешь молчать, то забирай свои шмотки и иди прочь! — Он сорвал рыбу с дротика и продел тонкую веревку сквозь ее жабры и рот, после чего бросил в воду, где уже болтались две другие рыбины.

— Я не сказал, что ей здесь неча делать, — угрюмо ответил Кул. — Я просто не люблю, когда ко мне так подкрадываются.

— Я не хотела тебя пугать, Куллен Хьюм.

Кул нахмурился. — А я и не пугался!

— Нет, напугался! — засмеялась Глинис. — Ты стал белый, как брюхо у той рыбы!

Кул повернулся к сестре, она с хохотом метнулась в сторону и убежала на безопасное расстояние. Потом опять начала его дразнить: «Куллен напугался, Куллен напугался», — насмешливо повторяла она. Он бросил в нее камень, она пригнулась. Снова выпрямившись, она высунула язык и опять стала дразнить его: «Не попал, не попал!»

— А я специально. Если б попал, ты б домой побежала, маме нажаловалась! — Отвернувшись от нее, он зло посмотрел на меня, как будто я была причиной всех его бед. Может, оно так и было, ведь я напугала его и подала Глинис повод над ним насмехаться.

— Ну? — сказал Фэйган. — Чего ты на нашу землю пришла?

Он смотрел мне прямо в лицо.

— Да я и не думала, чья тут земля, я шла по реке просто.

— Куда шла?

Я пожала плечами, сомневаясь, стоит ли говорить, что я не одна. Кул смотрел на меня недружелюбно. Хоть Фэйган и старался быть вежливым, ему вряд ли понравится, если я заикнусь о пожирателе грехов. С минуту подождав моего ответа, Фэйган пожал плечами и вернулся к рыбной ловле.

— Долго ты еще ловить-то будешь? — спросил Кул.

— Пока еще одну не поймаю.

— Но ты ж сказал так про ту, что последнюю поймал!

— Надо еще одну для Кади поймать.

Я покраснела, смутившись от обиженного взгляда Кула.

— Большое спасибо, Фэйган Кай, но мне идти надо. — Я пошла к лесу.

— Стой. Это пару минут займет. — Фэйган встал на камне, стараясь удержать равновесие, и снова поднял свое самодельное копье.

Если кто-то из семьи Кай что-то говорил, его все слушались, будь это отец или один из трех сыновей. Даже этот, самый младший, вызывал к себе почтительное отношение.

Я остановилась, как мне и было сказано. Я жалела, что показалась им на глаза, но в то же время была довольна той капелькой внимания, которую мне оказал кто-то столь уважаемый в наших горах. Меня всегда тянуло к этому мальчику. В моих глазах он был не хуже Ивона.

Фэйган бросил дротик и быстро наклонился вперед. Потом снова ухватил свое орудие, высоко поднял его и горделиво показал нам рыбину, извивавшуюся на конце.

Я ожидала снова услышать его победоносный крик, но на этот раз он молча вернулся на берег, полный достоинства.

Вернулась Глинис, она уже больше не дразнила брата. Увидев добычу Фэйгана, она сказала несколько льстивых слов, после чего посмотрела на меня недобрым взглядом.

— А твоя мама знает, где ты?

— Она не спрашивает, где я хожу.

Куллен усмехнулся: — Я слыхал, у ней с головой не лады, с тех пор как…

Тут я развернулась и помчалась в лес. Фэйган меня звал, пытаясь остановить, но я не остановилась. Я вовсе не собиралась стоять и выслушивать Куллена Хьюма, пусть даже в присутствии Фэйгана Кая.

Нырнув в зеленую листву леса, я неслась между деревьями, стремительно взбираясь по лесистому склону горы.

— Кади!

Едва переводя дыхание, я забралась в густой кустарник и бросилась на землю, пригибаясь как можно ниже, чтобы меня не было видно. Стараясь как можно лучше спрятаться в листве, я села на землю, прижала колени к подбородку и съежилась; по лицу текли и текли слезы.

— Нельзя, чтобы слова тебя так задевали, — прошептала мне Лилибет.

Слова могут быть острее обоюдоострого меча. Они ранят глубоко и оставляют истекать кровью… Послышались чьи-то шаги — я замерла в своем убежище. Рядом кто-то был.

— Кади! — послышался голос Фэйгана. Он стоял недалеко от моего укрытия, внимательно оглядываясь по сторонам.

— Кади, ты где, девочка? — Он застыл на месте и стал прислушиваться, слегка вытянув шею.

Я сидела тихо, как загнанный кролик, стараясь никак себя не обнаружить.

— Куллен перед тобой извиняется. Он и не хотел ничего такого сказать. Расстроился только, потому как ничего не поймал сегодня. Выходи, Кади. Ты ведь, наверно, не просто так в такую даль к нам пришла.

— Скажи что-нибудь, Катрина Энис, — прошептала Лилибет. — А вдруг, они тебе помогут найти пожирателя грехов.

— Кади Форбес, я друг тебе, разве не так?

— Правда? — я подала голос из своего тайника. Он резко повернулся и посмотрел в мою сторону, но меня по-прежнему не видел.

— Выходи, Кади, — сказала мне Лилибет.

— Тц, тише, — ответила я.

— Выйди к нему.

— Нет.

— А вдруг он может помочь и что-то знает?

— Да разве может он что знать?

— Пока не спросишь, не узнаешь, так ведь?

Раздвинув ветки, я поднялась.

— Ну, бегаешь ты, даже быстрей оленя, — сказал он, улыбаясь.

Выбравшись из густого кустарника, я встала перед ним, щеки мои пылали. — Не надо было за мной бежать.

— Как раз и надо, — ответил он и кивком показал на реку. — Пошли назад.

По дороге никто из нас не сказал ни слова, и я пожалела, что последовала совету Лилибет. Куллен и Глинис пекли рыбу.

— Я ж ничего такого не имел в виду, — сказал Куллен и протянул мне длинную палку с нанизанной на нее форелью. Рыба была очищена и выпотрошена. Я села у костра и стала ее печь. Глинис оживленно рассказывала, как она пугала рыбу, чтобы ребятам лучше ловилось.

— Фэйган это лучше умеет, он ведь раньше ловил, а теперь он меня учит, — сказал Куллен.

— Ты на следующий раз лучше ловить будешь, — сказал Фэйган и выбросил рыбью голову вместе с хребтом. Рыбий скелет застрял в густом кустарнике.

— Я у братьев своих научился. Ох и влетало мне, ежели плохо прицеливался. Тут главное знать, когда и как бросить. Да все выйдет у тебя, Куллен.

— Ну, чего ж ты от своего дома так далеко ушла? Чего здесь делаешь? — Глинис посмотрела на меня с любопытством.

Я втянула в себя побольше воздуха, стараясь заставить сердце успокоиться.

— Хочу знать, где пожирателя грехов найти.

Куллен выругался в точности, как его отец. — Пожирателя грехов?! К чему это тебе знать про таких людей?

— Это ж чудовище! — глаза Глинис расширились. — У него глаза красные, как у самого дьявола, а зубы и клыки, как у волка. А руки, как клешни с когтями.

Я знала, что это не так, но не стала возражать. Иначе Глинис спросила бы, как я это узнала, а я боялась признаться, что посмотрела на этого всеми проклятого человека, когда он брал на себя бабушкины грехи. Я не видела никаких клыков, но это не значит, что их нет. Ведь он на самом деле ел тот хлеб, как дикий волк. — А кто тебе это сказал? — спросила я.

— Моя мама.

— Он ведь, наверно, человеком раньше был, — сказал Фэйган.

— Человек, который дьяволу себя отдал, — вставил Куллен. — Он грехи любит. Он всю жизнь только того и искал, чтоб теперь их лопать — ему что ни похороны, то пир.

— Может и нет, — сказала я. — Когда он грехи моей бабули съел, он говорил так жалостливо… И он ее «дорогая» назвал, как будто она ему не безразлична.

После моих слов Фэйган, Кул и Глинис долго молчали. Фэйган посмотрел в сторону гор, слегка нахмурившись. — Интересно, а где он живет?

— Никто не знает, — пожал плечами Куллен. — Он приходит в долину, только когда похоронный колокол звонит.

— Я б побоялась идти его искать, — сказала Глинис.

— Он, должно быть, где-то недалеко живет, а то как ему похоронный колокол слышать, — сказал Фэйган, все еще рассматривая горы. — Может, он где-то там, наверху. Он показал на запад, на самую высокую гору. — Мой папа всегда говорил, чтоб я подальше от тех гор держался.

— Может, он живет в тех высоких ущельях?

Глинис покачала головой. — Если б так, он бы колокол не слыхал.

— А может, ему кто-то говорит, когда люди умирают? Пошто вы думаете, что он колокол слышит? — спросил Куллен.

— А кто ж ему говорит? — спросила я.

— Может, Гервазе Одара. — Куллен пожал плечами. — Она ж всегда знает, ежели кто где умирает, она ведь знахарка и все такое. Может, это она ему и говорит. Об этом я уже задумывалась. Наверно, я смогу поговорить с ней, когда она придет к Элде Кендрик. Она приходит к ней раз в несколько дней — приносит снадобье, чтобы облегчить старушке боль в суставах.

— Когда-то она к маме моей захаживала, но давно это было.

— Твоя мама теперь не хочет, чтоб люди к вам ходили, — сказала Глинис. — Моя мама говорит, что она так об умерших горюет, что до живых ей дела нет.

Все посмотрели на меня. Но их внимание не было для меня утешением. Я ведь не за сочувствием пришла, а чтобы узнать, где найти пожирателя грехов. Но вскоре я поняла, что эти ребята знают не больше, чем я. До сих пор звучали только предположения и догадки, а это я могла сделать и сама. Я посмотрела в сторону западных гор и подумала: неужели этот человек может быть где-то там? — Пустынное место, — произнесла я вслух.

— Может, он вовсе недалеко, — сказал Куллен.

Фэйган встал и вымыл руки в реке. — Я думаю, Куллен прав. Кто говорит, что пожиратель грехов все время в горах? Может, он спускается и подсматривает за людьми.

— Может, он и сейчас на нас смотрит, — Глинис съежилась и посмотрела вокруг, ее лицо побледнело. — Фэйган, лучше б ты это не говорил вовсе. Я теперь ночами спать не буду: а вдруг он на нас в окна смотрит?

— Может, он знает, если кто скоро умрет. — Эта мысль встревожила Фэйгана.

Куллен бросил в огонь рыбьи кости. — А может, он как волк. Волк всегда чует больного зверя. Может, и этот чует, когда смерть подходит, и вокруг бродит, дожидается, когда его пир наступит.

— Когда Элен умерла, он не приходил, — сказала я.

Фэйган снова сел. — Так ведь не надо было. Она ж еще не прожила столько, чтоб успеть нагрешить.

Разумеется, это была не единственная причина. Но по своей доброте Фэйган больше ничего не сказал.

У меня на глазах выступили слезы. — Бабуля говорила мне, что все мы грешники. Так ее учили еще там, в Уэльсе.

— Если он не пришел, значит, у нее грехи не такие большие были, чтоб их есть. — Фэйган говорил мягко, стараясь меня утешить. — Он знает, когда ему приходить, Кади. Это мне мама сказала в ту ночь, когда бабулю твою хоронили. Он знает, когда в нем есть нужда.

Так ли это? Может, он действительно наблюдает за нами? Тогда, может, он и за мной наблюдает?

— Будешь доедать эту рыбу? — спросил меня Куллен. Я протянула ему палочку с наполовину съеденной рыбой.

— Почему бы нам не поискать его? — спросил Фэйган.

Куллен поднял голову. — Если глаза его порчу на тебя наведут, то конец тебе.

— Вовсе нет, — сказала я, не успев как следует подумать.

Три пары широко открытых, вопрошающих глаз уставились на меня. Я покраснела и опустила голову на колени.

— Ты смотрела на него, так ведь? — спросил Фэйган.

Я поняла, что впустила в свою жизнь еще больше страданий и презрения. Наверное, он при первом удобном случае скажет все моему брату…

Глинис слегка отодвинулась назад. — Разве ты не знала, что тебе не надобно на него смотреть, Кади Форбес? Разве никто тебе не сказывал?

— Я не смогла удержаться. Он с такой жалостью говорил!

— Он ведь на тебя порчу навел, разве не так? — Куллен отодвинулся от меня подальше. — Теперь и ты такая. И ты такая!

Я вскочила на ноги и встала перед ними. — У него не красные глаза! А руки у него красивые и чистые, а вовсе не клешни с когтями!

— А зубы? — Куллен подался вперед. — А какие у него зубы?

— Я не видела зубы. — Я уже растратила весь свой пыл и отвела взгляд. — На нем был колпак с дырками для глаз, он рот закрывал.

— Вот зубы-то он как раз и не показывает, наверно, — сказал Куллен, чьи зубы впились в недоеденную рыбу.

— Он, надо думать, чудовищем стал из-за всех грехов, что ему съесть довелось, — сказала Глинис.

— Наверно, потому он и лицо прячет, — сказал Фэйган. — Кто б он ни был раньше, а пожирателем грехов он стал задолго до того, как я родился.

— А про чего-нибудь другое нельзя поговорить? — сказала Глинис, передернув плечами.

— Ну, а теперь кто испугался? — съязвил Куллен.

— Ну, я, ну и что с того? Тебе бы тоже надобно! — Она с опаской посмотрела на меня. — Тебе не надо говорить о нем вовсе, Кади Форбес. А то как бы с тобой чего ужасного не сталось.

— Можно подумать, если она о нем говорит, то он прямо так на нее и набросится, — сказал Фэйган.

— А кто знает? — Глинис посмотрела на него. — Ты ж не знаешь, что из этого выйдет?

— А ты знаешь?

— Я знаю, что это злодей, и даже думать про него не надобно, а то плохо может быть!

— Чего ж тогда к маме не бежишь? — стал дразнить ее Куллен.

— Ежели пойду, то скажу, про что это вы тут говорите!

— А я скажу ей, что ты все врешь.

— Тогда она выпорет вас обоих, — сказал Фэйган.

Я сидела тихо, чувствуя, как подкрадывается страх. Зачем я доверилась им? Если Глинис расскажет своей маме, о чем мы тут говорили, та спросит, как мы посмели! Кади Форбес, вот кто посмел. И мало того, Кади Форбес не только говорить о нем посмела, она еще и смотрела на него. На моей несчастной голове итак полно грехов, а тут еще этот. Получается, я не могу и дня прожить, чтобы не сделать какой-нибудь серьезной, досадной ошибки.

— Глинис права. — Я надеялась, что не причинила им вреда. — Мне жаль, что я говорила о нем. Забудьте это. — Это моя беда, мне и выпутываться.

— Молиться тебе надо, — сказала Глинис. — Богу Всемогущему день и ночь молиться, чтоб зло тобой не завладело.

— Я знаю. — В прошлом году я много молилась, но не думаю, что Бог меня слышал. Я больше полагалась на молитвы, которые произносила за меня бабушка, чем на мои собственные. А теперь бабушки нет. Нет никого, кто бы мог просить за меня Бога.

Я решила не засиживаться с ребятами, извинилась и пошла обратно. На тропинке меня встретила Лилибет. — Они не больше меня знают, — сказала я ей.

— Ты решила не искать пожирателя грехов?

Я думала об этом по дороге домой. Может, это плохая идея искать человека, столь отверженного всем обществом? Ну, а я разве не такая? Хоть я и не изгой в нашем селении, но я ведь изгой для моей мамы. Может, и для папы тоже, хотя он это не показывает так явно. Во всяком случае, ему не так больно на меня смотреть, как маме — его глаза ничего такого не говорят. Наверно, мужчины не такие чувствительные, как женщины.

Но в том душевном состоянии, в котором я пребывала, надо было что-то делать. Я должна найти этого человека, во что бы то ни стало. Итак, я решила продолжать поиски — мне показалось, что Лилибет обрадовалась этому. — Кстати, о чем ты его будешь спрашивать, когда найдешь?

— Я об этом еще не думала.

— Подумай заранее, Катрина Энис. Мне кажется, ты найдешь его быстрее, чем ты думаешь.

Я посмотрела на нее в надежде услышать объяснения, но она только улыбнулась, а ее глаза обещали скорую встречу.

3

Через несколько дней к нам наведалась Гервазе Одара.

Когда, закончив хлопоты по хозяйству, я зашла в дом, они с мамой сидели перед очагом, и мама, не отрываясь, смотрела на языки пламени.

— Здравствуй, детка, — сказала целительница, когда я остановилась в дверях, думая, заходить мне в дом или подождать, пока она уйдет. Наверно, это было само провидение, что она пришла к нам, ведь именно она убеждала меня не смотреть на пожирателя грехов.

Она положила свои натруженные руки на колени и с усилием встала.

— Я зашла на минутку твою маму повидать. Мне надобно идти к Элде Кендрик, а то она подумает, не случилось ли со мной чего.

— Как она поживает, мэм? — Я помнила, что бабушка очень уважала эту женщину. Она часто говорила, что они хорошие друзья и вместе прошли немало трудностей.

— Болеет она, хоть и виду не подает. А что, почему б тебе со мной не пойти? Уж как она обрадуется, когда внучку Горавен Форбес увидит! — Она посмотрела на маму. — Ежели тебе ее помощи не надобно, Файя.

— Пусть идет, — равнодушно сказала мама, не отводя взгляд от огня в очаге.

— Тогда возьми шаль, Кади. Там тучи собираются.

Я устала от работы по хозяйству и предпочла бы растянуться на бабушкиной кровати, однако все говорило о том, что сбываются слова Лилибет. Если кто-то хоть что-нибудь знал о пожирателе грехов, то это как раз Элда Кендрик. Они с бабушкой были старше всех в нашей долине. Если я пойду к ней, то наверняка узнаю, где живет пожиратель грехов. В надежде на это я решила послушаться.

Всю дорогу мы шли молча, она о чем-то думала, а я не знала, что сказать. Знахарка остановилась. — Вот болотная мята. Хорошо лихорадку лечит. — Она нарвала листьев мяты и положила в свою корзинку, с которой никогда не расставалась. Бабушка говорила, что она с ней родилась. — А вон солодка голая. Миленькая, вытащи с корнем то растение, что поменьше, только корень не повреди. Он тут важней всего.

Я поспешила выполнить ее просьбу, изо всех сил стараясь угодить. Мне всегда нравилась эта женщина, потому что она была доброй и помогала людям. Кроме того, она была одной из бабушкиных лучших подруг и частенько приходила к ней в гости. Во время таких визитов они говорили об обитателях гор и о том, как их лечить от разной хвори. Я любила сидеть рядом и слушать эти воспоминания, хотя при мне обе старались говорить осторожно — боялись, как бы не сказать лишнего. Я уже подумывала, не стать ли мне знахаркой, как Гервазе Одара. В нашем небольшом горном селении ее очень уважали. Поэтому я с готовностью принялась выполнять ее просьбу.

Мои колени погрузились в плотный ковер упавших листьев. Они лежали таким толстым слоем, что напоминали новый, свеженабитый матрац. Я аккуратно вытянула из земли растение вместе с корнем, радуясь, что оно нисколько не повредилась. Очистив находку от грязи, я отдала ее Гервазе Одара, надеясь получить одобрение.

— Спасибо, детка. — Она улыбнулась и положила растение в свою корзинку, потом поправила мои волосы и мы пошли дальше. — Твоя мама сказывала, у тебя подруга новая объявилась.

Я сжала руки за спиной и ничего не ответила. Взять меня с собой вовсе не было ее желанием. Как только я это поняла, вся моя радость куда-то исчезла. Оказывается, мама попросила ее об этом.

— Твоя мама сказала, ее зовут Лилибет.

Я издала непонятный звук, который не означал ни да, ни нет. Знахарка остановилась, чтобы нарезать коры красного дуба. — Почему ты мне ничего о ней не сказываешь?

— Да нечего сказывать, мэм.

— Откуда ж она появилась?

— Она сказала, издалека, мэм.

— Издалека, стало быть, из-за гор? А то, может, еще дальше?

— Из-за океана — так я поняла.

— Далеко так? А может, оно поближе будет, чем ты думаешь?

Не могу точно сказать, что она имела в виду, но это прозвучало как-то таинственно. Мы вышли из лесу, перед нами раскинулись горные луга. Кругом цвели желтые одуванчики, пурпурные люпины и белый тысячелистник. Мне больше не хотелось говорить о Лилибет. Я шла по цветущему лугу и задевала руками цветы. Они были мокрыми от росы. Мы поднимались на вершину холма, где была рощица. Небо покрывалось тучами, доносились раскаты грома.

— Не успеем добраться, как дождь пойдет.

— Да, мэм, это чтоб земля напилась. — Так часто говорила бабушка. Мне нравилось повторять ее излюбленные фразы, к тому же знахарка, наверняка, помнила ее выражения. — Да, миленькая. — Она рассмеялась над моей попыткой копировать бабушку. — А правда ведь. — Она грустно улыбнулась. — Бабушка твоя мудрая женщина была, моя милая, и нам теперь ее не хватает. А уж тебе так больше всех. — Она пристально посмотрела на меня:

— Так ведь?

— Папе тоже, наверно, — сказала я ради вежливости.

— Должно быть так, она ведь мать его. Но папа твой знал, что так будет. Это молодым трудно понять, когда умирают, они ведь сами только жить начинают, у них впереди все. Но так уж наша жизнь устроена, не избежать того. Нам ведь на земле только время какое-то отпущено, а потом пора в путь. Бабушка твоя ушла, а на место ее другая пришла. Джиллиан О'Ши ребеночка родила, а через два дня мы твою бабулю похоронили.

— Но разве мало места, чтоб и ребеночку жить, и бабуле остаться?

— Знаю, миленькая, знаю, но тут понимать надобно. Она ведь не потому умерла, чтоб ребеночек мог на ее место появиться. Я что имею в виду: это не конец всему, что она ушла. Жизнь не остановилась, она дальше идет. И бабуля твоя ведь воскреснет — когда Судный день настанет. Не иначе, она со своей горы Иисуса увидит, когда Он с небес сходить будет. Нет, милая, я не про то… Меня больше живые волнуют, у живых забот столько, им куда труднее! А бабуля твоя спит себе на горе спокойно, и то до поры до времени, пока конец света не настанет.

— Это оттого, что пожиратель грехов пришел и грехи ее забрал.

Она искоса посмотрела на меня. — Да, пожалуй, что так. Грехов у нее таких уж не было, чтоб по горам-то бродить. А вот нам с тобой кое о чем поговорить надобно. У Лилибет родня-то есть?

Я понимала, что она намеренно говорит о Лилибет, стараясь увести меня от нужного мне разговора — о пожирателе грехов. Мне это не нравилось. — Она про отца как-то говорила. — Я надеялась, что когда мы придем к Элде, мне еще представится возможность разузнать о пожирателе грехов. Старушка Элда уж точно ничего не побоится, ведь ей уже до могилы недалеко.

— Миленькая, а ты отца-то ее видела?

— Нет, мэм.

— А где ты с Лилибет повстречалась?

Мое сердце учащенно забилось. Я было собралась сказать, что встретила Лилибет на лугу, с западной стороны нашей долины, но все знали, что Гервазе Одара невозможно обмануть: она всегда безошибочно угадывала ложь. Я молчала. Она остановилась, взяла меня за плечи и, глядя мне в глаза, проговорила:

— Детка, скажи мне все.

Ее бледно-голубые глаза так впились в меня, что я выложила правду: «На реке».

Она внезапно выпрямилась и отпустила мои плечи. В страхе перед дальнейшим разоблачением, я устремилась наутек и, убегая, бросила из-за плеча:

— Миссис Кендрик обрадуется, если я цветов нарву. — Я побежала на холм, чтобы набрать букет. Я надеялась, что Гервазе Одара пойдет дальше одна, без меня, а я догоню ее у самого дома Элды.

Но она ждала. Держа корзину обеими руками, она смотрела в мою сторону. — А где ж это на реке, Кади Форбес? — до меня донеслись ее слова.

Меня охватила горячая волна, залив краской лицо и шею, потом эта волна стремительно схлынула, сменившись резким холодом в сердце. — А что? — ответила я.

— Как это что? Иди сюда теперь. Нас ведь Элда ждет.

Я послушно вернулась, держа в руках букет. Старушка этим цветам порадуется, а мне будет хоть за что зацепиться.

— Ну и где ж ты Лилибет эту встретила?

Я знала, что она будет допытываться, пока не узнает все.

— Над водопадами.

Она встревожилась. — Это где дерево поваленное?

Я кивнула, на глазах выступили слезы. Покусывая нижнюю губу, я ждала приговора.

Она тревожно сжала губы, взяла меня за подбородок и приподняла мою голову, стараясь заставить меня смотреть ей в глаза. — Поосторожней будь, Кади Форбес. Слушай меня, детка, и делай, что я скажу. Не водись ты с этой Лилибет. И к себе не подпускай ее, поняла? Это важно очень. Хоть и тяжко тебе, и горько, но ты все-таки душу свою не открывай перед ней. — Она вытерла мои слезы, глядя на меня с такой же печалью, с какой я смотрела на нее. — Ой, дитя, тут такие дела в горах бывают, что даже мне не понять. Но я уже довольно всего знаю, чтоб держаться от этого подальше. И тебе то же делать надобно. Лилибет — она вовсе не та, за кого себя выдает.

Куда бы я ни посмотрела, всюду были какие-то тайны. Знахарка хотела, чтобы я прекратила любые отношения с Лилибет — я это хорошо понимала. Но только не понимала почему. Что за странные вещи происходят в этих горах? От чего именно надо держаться подальше? Что такого плохого в Лилибет, ведь от нее я вижу только добро? Как я могу от нее отказаться, если она мой единственный настоящий друг? Набравшись смелости, я задала все эти вопросы целительнице, но она только покачала головой и ничего не ответила. Даже тогда, будучи ребенком, я видела, что она чего-то боится, а разговоры об этом только усиливают страх. Ради меня она старалась это не показывать, но я это чувствовала. У смерти, есть запах, который нельзя не чувствовать. Она боялась не того, что знала, а того, чего не понимала.

Почему это так? Неужели так и должно быть — всегда бояться того, что за пределами твоего понимания?

Мое сердце мне подсказывало, что Лилибет открывает передо мной какую-то дверь. Она дает мне увидеть лучик света, ведущего куда-то. Но куда именно?

Я не знала. Вместо ответов на эти вопросы у меня было еще больше вопросов.

Элда Кендрик оказалось в плачевном состоянии из-за мучивших ее болей. Она крикнула нам из глубины дома, приглашая войти. Уже с порога целительница сказала, что видит болезнь Элды: у нее распухли суставы. Старушка была так серьезно больна, что не смогла подняться нам навстречу. Она попыталась было встать, но от этого гримаса боли перешла в крик.

— Я ждала тебя два дня назад, — сказала она.

Без каких-либо объяснений Гервазе Одара достала из кладовки бутыль виски. Вылив довольно жидкости в кружку, она смешала ее с медом и уксусом. «Кади, поди сюда. У меня в корзинке мешочек есть. Сделай милость, принеси его мне». Я принесла мешочек и стала смотреть, как она открывает его и добавляет в напиток две горсти порошка. «Немного ревеня ей точно поможет», — сказала она, затянула шнурок и отдала мне мешочек, после чего дала напиток старушке. Та поторопилась выпить, так как жаждала поскорей избавиться от боли. Потом знахарка взяла с полки бутылку и вышла из дома.

— Она скоро придет, только пчел немного поймает, — сказала мне Элда. — Садись, посиди со мной, не бойся. — Она улыбалась сквозь боль, которая все еще не отступала. — Я и раньше-то не кусалась, а теперь и подавно, когда зубы выпали. Вон табуретка, подвинь ее.

Это был мой шанс, если, конечно, у меня хватит смелости. Я села рядом с Элдой, размышляя, как бы мне, спросить ее о пожирателе грехов, да так, чтобы не выдать себя. Она посмотрела на меня со слабой улыбкой. Иногда моя бабушка так на меня смотрела — как будто она знала, о чем я думаю. Или так ей казалось.

— Какие у тебя цветы красивые! Для мамы собрала?

— Нет, мэм. Я подумала, вам приятно будет.

— Конечно! Твоя бабуля больше синие цветы любила, а мне всегда маргаритки нравились.

Я положила цветы ей на колени и стала смотреть, как она их перебирает. — Это цветы с того луга, что ниже вашего леса, мэм.

— Я так и подумала. Последний раз я через тот луг на похороны твоей бабули ходила. — Она отвела взгляд от цветов. — Вчера ко мне Лида Хьюм зашла, сказывала, что дети ее тебя видели.

— Фэйган рыбу копьем ловил.

— Как папочка его, в точности. Тот ведь спать спокойно не будет, ежели чего-нибудь не убьет.

— Мэм, я вот думаю…

— О чем это?

— Ну, кто б вы хотели, чтоб на ваши похороны пришел?

Она засмеялась. — Боже упаси, дитя, да кто ж про такое бедную старую женщину спрашивает? Я ж еще не померла.

— Да, конечно, мэм, но зачем вам ждать, чтоб об этом подумать?

Вернулась знахарка. В руках у нее была бутылка, в которой свирепо жужжали две пчелы. Я отодвинулась, чтобы Гервазе Одара могла подойти поближе. Без всякого стеснения старушка подняла юбку, открыв колени. Знахарка постучала по бутылке, стараясь разозлить пчел. Потом деревянным пинцетом достала одну пчелу. От укуса Элда шумно втянула воздух.

— Было время, что я могла выйти и сама без твоей помощи пчел наловить, — сказала миссис Элда. Она стряхнула с себя умирающую пчелу, которая только что отдала свой яд, чтобы облегчить ее страдания. Опять глубокий вдох — знахарка поместила пчелу на вторую ногу своей подопечной. Когда лечение закончилось, миссис Элда старательно, опустила юбку. — Эта девочка только что меня спрашивала, кто на мои похороны придет.

Гервазе Одара с ужасом посмотрела на меня — я покраснела.

— Я думаю, пусть уж все придут, кто пожелает, — продолжала миссис Элда. Она наклонилась вперед и ласково взяла мою руку, — Я б хотела такие похороны, как у твоей бабушки были — много чего вкусного для женщин, а для мужчин — виски.

— А пожиратель грехов? Хотели бы вы, чтоб он пришел, миссис Элда?

— Конечно. Мне ведь он очень понадобится.

— А как его найти, если вам будет надобно?

— Его не надобно искать. Похоронный колокол по всем здешним горам слышен, — сказала Гервазе Одара. — Он-то его точно услышит.

— А он там живет? Наверху той горы?

Гервазе Одара нахмурилась, когда Элда ответила: «Да, вроде». Она потерла свои больные ноги.

— Никто не знает. Как сказала бабушка, он, наверное, сделал что-то очень плохое, чем сильно прогневал Бога.

Снова вспышка молнии, на этот раз уже совсем близко: я подумала, это уж точно по мою душу. Поднялся сильный ветер, раскаты грома сотрясали небо. Они раздавались все ближе и ближе. Бабушка говорила, что таков голос Бога — как гром, а живет Он среди темных туч. Этому ее научили в детстве, в Уэльсе, где они с мамой и папой каждое воскресенье ходили на церковные служения. «Бог — это огонь и ветер», — говорила она.

— Это Бог говорит с нами, мэм?

— Скорее, кричит, — ответила Гервазе Одара. Раздался новый раскат грома, такой оглушительный и жуткий, что волосы на моей голове встали дыбом. — Быстрей к деревьям, Кади! Если так плестись будешь, так мы и до второго пришествия до леса не доберемся!

Когда опять сверкнула молния, мне показалось, что между деревьями кто-то стоит. Яркая вспышка молнии… Это был тот человек, одетый в лохмотья и капюшон.

— Пожиратель грехов! — закричала я. Но свет молнии погас, и человек исчез во тьме.

— Тихо! — оборвала меня Гервазе Одара, бросив быстрый взгляд на вершину холма. — Никого там нет! — Она крепко взяла меня за руку и, не отпуская, потащила через лес. Когда я оглянулась, там никого не было.

Едва мы пришли домой, как мама послала меня за дровами. Около груды дубовых поленьев, которые нарубил папа, меня поджидала Лилибет.

— Знахарка сказала, что ты не та, за кого себя выдаешь, — объявила я ей. — Еще она сказала, что мне негоже тебе все рассказывать.

Лилибет грустно улыбнулась. — Катрина Энис, разве я желаю тебе зла?

— Нет.

Она посмотрела на меня с любовью и подошла ближе. — Тебе надо сердце свое слушать. Слушай, что оно тебе говорит.

Мое сердце жаждало чего-то, что я не смогла бы выразить словами. Мне казалось, Лилибет знала, чего я ищу, и если я доверюсь ей, она поможет мне это найти. Я думала, что пожиратель грехов и есть ключ ко всему. Мне очень хотелось немного постоять с подругой и рассказать о нашем визите к Элде Кендрик. Но она сказала:

— Катрина Энис, иди домой. Мы ведь можем поговорить завтра. Когда ты выйдешь, мы пойдем на луг и посидим там на солнышке.

Я наклонилась и взяла еще одно полено. Когда я выпрямилась и подняла голову, ее уже не было. Сгибаясь под тяжестью дров, я вернулась в дом.

Гервазе Одара уже собиралась уходить, дождь перестал. Целительница потрепала меня по щеке и наказала помнить то, что она мне говорила.

Я высыпала дрова в поленницу; мама в это время готовила ужин. — Кади, положь в огонь еще одно полено, — сказала она тусклым голосом. За весь тот вечер она мне больше ничего не сказала.

Умывшись во дворе, папа с Ивоном зашли в дом уже в сумерках. В наших краях пахать и возделывать землю старались под созвездием Овна. Теперь, когда над нами стоял Бык, символ плодородия, начался посев. Папа говорил, что посеянное под знаком Быка и Рака выдержит засуху.

— Сестренка, что ты сегодня делала? — спросил Ивон, накладывая в миску приготовленное мамой жаркое.

— Элду Кендрик проведала, с целительницей вместе.

— Ну и как она?

— Боль у ней ужасная, но помирать не собирается.

Ивон поморщился и больше ничего не сказал. По его выражению я поняла, что наговорила лишнего. Мама ела медленно, за весь ужин она никому из нас не сказала ни слова. Папа несколько раз взглянул на нее, как будто ждал от нее чего-то. Потом его лицо помрачнело, и он перестал на нее смотреть. Молча доев ужин, он оттолкнул тарелку и быстро встал из-за стола. «Мне надобно в амбар идти работать», — резко сказал он и вышел за двери.

Ивон сидел на крыльце, пока я убирала со стола и мыла посуду. Мама оставила эту работу мне, а сама села прясть, по-прежнему сохраняя молчание. Управившись с посудой, я вышла на крыльцо, решив посидеть с братом. Он был единственным, кто не изменился после той трагедии. Я села на краю крыльца и прислонилась к перилам. Мы сидели молча. Ивон устал, мне было грустно; мы оба смотрели в сторону сарая, где свет фонаря струился через открытую дверь.

4

Как только взошло солнце, я принялась за работу хозяйству, стараясь как можно быстрее все закончить и снова пойти к Элде Кендрик. Когда я пришла к ней, запыхавшаяся и со свежим букетом горных маргариток, она работала в саду. Увидев меня, она продолжала полоть. Взглянув на нее, я сразу заметила, что ей по-прежнему нездоровится.

— Я вижу, вам опять больно, мэм, — я могу вам еще лекарство приготовить.

— И уж, наверно, отравить меня. Много ты про лекарства-то знаешь?

— Я смотрела, что Гервазе Одара делала. Мед, уксус и виски.

— У меня голова от этого заболела, — сморщилась она.

— И пчелы. — Мне было страшно представить, как я буду их ловить, сажать в бутылку, а потом еще и заставлю укусить бедную старушку, но я была согласна и на это, лишь бы облегчить ее страдания и завоевать расположение.

Она продолжала полоть старой мотыгой. — От работы… глядишь… и боль-то… пройдет…

— Вам бы мне мотыгу отдать, а самой на солнышке прогуляться, — предложила я.

Она приостановилась, подумала. Потом протянула мне мотыгу и пошла прочь. Но отошла она так далеко, что я никак не могла говорить с ней о пожирателе грехов. Поэтому мне пришлось работать в одиночестве, до тех пор, пока не пришла Лилибет и не составила мне компанию.

— Как ты думаешь, она и вправду о пожирателе грехов что-нибудь знает? — спросила я Лилибет. — А то, говорят, она любит всякие истории рассказывать, а не всегда это правда.

Лилибет кивнула — она сидела на зеленой лужайке и наблюдала за моей работой. — Да, она точно знает. Она в этих горах старше всех. Столько лет прожила. Если кто-то что и знает про этого пожирателя грехов, то уж точно она.

— Я думаю, она и на других похоронах разных его видела. Как бы мне ее спросить?

— Так прямо и спроси.

Тогда я повернулась и закричала: «Миссис Элда, а что вы про пожирателя грехов знаете?»

Она остановилась, повернулась в мою сторону и уставилась на меня:

— А зачем тебе знать про него?

— Скажи ей правду, — прошептала мне Лилибет. — Тогда она точно тебе поможет.

Судя по тому, как миссис Элда на меня смотрела, Лилибет была права. Старушка прекрасно знала, почему я интересуюсь этим странным человеком. — Мне нужна его помощь, миссис Элда. — Сказав эти слова, я заплакала. У меня и до этого наворачивались слезы, но теперь они полились ручьем. Я опустила голову и, держась за мотыгу, отвернулась, стыдясь своих слез.

Миссис Элда подошла ко мне, прихрамывая, и положила свою узловатую руку мне на плечо.

— Вчера, когда ты с Гервазе сюда пришла, видела я, что тяжело тебе. Это по глазам твоим видно. Ты ведь раскаиваешься в том, что случилось, — это любой поймет, если хоть каплю чувствовать может.

— От этого раскаянья пользы мало.

— Да, но время лечит раны.

Я тряхнула головой. — Может быть, но не такие… — я бы продолжила дальше, если бы не помешал комок в горле. Есть грехи, которые нельзя скрыть, но и говорить о них невозможно. Как я хотела, чтобы зло, что я сотворила, было снято с меня! Казалось, что это мог сделать только пожиратель грехов. — Мне его найти надобно, миссис Элда. Мне сейчас его найти надобно!

— Дитя, но он ведь не поможет тебе. Неужто не понимаешь? Оставь ты все это. Что сделано, то сделано. Тебе теперь надобно жить со всем этим. Ну, просто ты не думала тогда. И все. Плохое-то как раз и случается, когда люди не думают. Но с этого дня и дальше — делай другим добро, тогда в конце у тебя одно лишь темное пятно будет.

— Мне пожирателя грехов найти надо, миссис Элда!

— Он тебе еще нескоро понадобится. Он не придет к тебе, пока ты не помрешь.

— Ох, лучше б я умерла, тогда бы все это кончилось! — Я бросила мотыгу и хотела убежать. Но миссис Элда успела схватить меня за плечи. Она развернула меня к себе, и крепко держа своими похожими на клешни руками, стала слегка встряхивать. — Не спеши такие слова говорить. А ежели Бог услышит тебя, да и сделает так? Слышишь меня? Уже было так. Донал Кендрик все на свои заботы жаловался и говаривал, что лучше б умереть ему, — ну Бог так и поймал его на том слове. Слышишь ты меня? Попроси у Него прощения за слова эти глупые! Скажи сейчас!

— Не скажу.

— Скажи! — она снова встряхнула меня.

— Не скажу! — Я в отчаянии вырвалась, сетуя на бедную старушку, хотя она ни в чем передо мной не была виновата. — Почему я должна ждать, почему все должно быть так, а не иначе? Почему этот пожиратель грехов сейчас мои грехи забрать не может?!

— Потому, что заведено так, милая.

— Кем заведено?

— Лаокайлэнд Кай завел эти порядки, — сказала она устало. — Он сказал, умирая, что ему пожиратель грехов нужен. Видит Бог, что правда его была. Ну, вот мы и позаботились об этом, — Сказав это, она пошла обратно на крыльцо.

Я направилась следом, удивленная ее словами. — А что, разве раньше не было пожирателя грехов?

— Был, еще там, откуда мы все сюда перебрались — в Уэльсе, в Шотландии, в Англии тоже. Тогда пожиратель грехов из самых бедных крестьян был, и жил он подальше от всех. Помню я одного — он в наш дом пришел, когда мать моя умерла. Он него воняло грехами всеми, которые он на себя взял, одет он в лохмотья был, совсем как нищий. Моя мать добрая женщина была, помогала всякому, кто нуждался, а пожиратель грехов аж три стакана полных вина выпил и хлеба за ее грехи так много попросил, будто она последней грешницей была в округе.

— Да может, он просто голодный был?

Она остановилась и удивленно посмотрела на меня. — Надо же, а ведь об этом я и не подумала.

— Я вас очень прошу, миссис Элда, скажите мне, где наш пожиратель грехов живет, я тогда пойду и поговорю с ним.

Она покачала головой. — Дитя, если я тебе это скажу, я добра тебе не сделаю, ведь он намеренно от людей скрывается. — Она с трудом поднялась по ступенькам, опираясь на перила. — Принеси мне мою трубку и табак, детка. На столе оно все, в доме. — Она со стоном опустилась в кресло и закинула голову на спинку.

Моргая и проглатывая слезы, я выполнила ее просьбу. На моей голове и так уж грехов предостаточно, не хватало еще старушку до смерти замучить. Она выглядела так, как будто собралась умирать, а случись это, на моей голове еще один грех будет. Думая о бабушке, я набила и зажгла трубку миссис Элды. Потом вложила трубку в ее узловатую руку; она поблагодарила меня, глубоко вдохнула и выпустила дым. — Ты еще прополку не доделала.

— Я попозже закончу, когда уходить буду.

— Сейчас доделай и дай мне отдохнуть.

Тяжело вздохнув, я покорно сказала: «Хорошо, мэм». И пошла обратно в огород.

Там меня ждала Лилибет. — Не унывай, Катрина Энис. Продолжай искать, и ты его найдешь.

Пока я работала, солнце поднялось высоко и стало припекать. На моем лице выступили капельки пота, спина стала мокрой. Я продолжала полоть, решив непременно закончить работу. Стоя на коленях, я вырывала руками сорняки, которые грозили погубить морковь, окру и кукурузу миссис Элды.

— Довольно! — закричала миссис Элда. — Иди сюда, посиди малость. — Пожилая женщина заметно успокоилась, удобно устроившись на веранде: ее лицо было в тени, а тело грелось на солнышке; от курения табака появилась сонливость. Медленно покачиваясь в кресле, она добавила:

— Пожиратель грехов живет на Горе Покойника.

Похоже на правду. Это было единственное место, куда бабушка меня не посылала. Но Ивон поднимался на эту гору, а пожирателя грехов не видел. Я сказала об этом Элде.

— Может, он просто не сказывал тебе.

— Он бы мне сказал.

— А он на самую вершину ходил?

— Говорил, что да.

— Ну, а ты в лесу каждого оленя видишь?

— Нет, мэм.

— Ну и пожиратель грехов так. Он ведь нарочно прячется от всех, пока похоронный колокол не услышит. — Продолжая покачиваться и курить табак, она лукаво посмотрела на меня. — Или пока не позовут его.

Она на что-то намекала, и я только хотела ее об этом спросить, как из лесу неожиданно появился Фэйган Кай и поздоровался с нами. На его плече висели две убитые белки, связанные за ноги. Один глаз Фэйгана был подбит, на нем красовался синяк.

— Заходи, — не долго думая сказала миссис Элда. — Подрался, небось?

— Нет, мэм, — сказал он с достоинством, сжав губы.

— Это уж их порола каевская, всегда с кем-нибудь дерутся, — сказала она мне тихонько.

Едва бросив взгляд в мою сторону, Фэйган стал разговаривать со старой женщиной, обращаясь с ней так, как будто она было королевской особой. — Я подумал, может вы свежего мяса пожелаете, миссис Элда, — сказал он. Его собака бухнулась на землю и улеглась в тени крыльца.

— Да, хотелось бы, если б они освежеваны и разделаны были, — ответила она с трубкой в зубах.

Покраснев, Фэйган забрал добытых белок и ушел обратно в лес, собака устало поплелась за ним. Миссис Элда негромко захихикала, самодовольно выпуская дым, а я попыталась вернуть разговор в прежнее русло, туда, где он был до внезапного вторжения Фэйгана. Продолжение разговора не обрадовало Элду, к тому же скоро вернулся Фэйган.

— Вот они, мэм, — сказал он, показывая белок.

Миссис Элда презрительно посмотрела на освежеванных зверьков. — Малы они стишком, чтоб жарить, — произнесла она, снова заставив Фэйгана густо покраснеть. — И потом я опоссума больше люблю. — Улыбка исчезла с лица Фэйгана. — А еще лучше медведя. — В ее глазах промелькнул насмешливый огонек. — Я что-то не припомню, ты медведя хоть раз убил?

— Нет, мэм, еще не убивал. По этой весне ни одного не встречал. — Его ответ означал, что смелости у него было предостаточно: проблема лишь в том, что не повстречался медведь.

На этот раз миссис Элда засмеялась открыто. — Так я надеюсь, когда ты его повстречаешь, у тебя оружие-то посерьезнее будет, чем рогатка. А то медведь из тебя ужин себе сделает. — Она с трудом поднялась из своего кресла и унесла в дом белок.

Фэйган повернулся и посмотрел прямо на меня. — Как поживаешь, Кади Форбес?

— Нормально.

— Что ты на меня так смотришь?

— Я сюда первая пришла.

— Здесь места двоим хватает, разве не так? — Он стал подниматься но ступенькам, идя так уверенно, как будто они его собственные были.

Лилибет посмотрела на меня, и я опустила глаза, пристыженная из-за своего плохого характера, — Ну, я просто говорила с ней…

— Ну и говори дальше, я ж тебе не мешаю, — он прислонился к перилам и скрестил руки на груди. — Я знаю, зачем ты здесь. Ты опять пожирателя грехов ищешь, так ведь? И миссис Элду про него выспрашиваешь.

— Может быть и так, а может и нет…

— Ты вся красная стала, как вареный рак. Точно ты ее выспрашиваешь.

— Ну и что с того?

— А то, что тебе тихо сидеть надобно и вовсе пожирателя грехов не искать!

— Кого хочу, того и ищу, мое это дело!

Его лицо помрачнело. — Кого хочу, говоришь? Ты у меня в долгу, так что лучше слушай! Я отца моего спросил про этого пожирателя грехов, а он меня с крыльца скинул. Из-за тебя все! — Он показал на свой синяк. — Еще мой папаня сказал, что если я хоть раз заикнусь про то, он с меня шкуру снимет.

Я подтянула к себе колени и положила на них голову. Потом снова посмотрела на Фэйгана, теперь уже сквозь слезы. — Мне очень жаль. — Мне казалось, что бы я ни делала и ни говорила, все было плохо.

— Мой отец сказал, что даже разговоры одни про него проклятие в дом приносят.

Я вспомнила глаза пожирателя грехов, добрые и полные сожаления, смотревшие на меня из-под капюшона, и отрицательно замотала головой.

Фэйган нахмурил брови.

— Почему ты не веришь тому, что тебе говорят, Кади Форбес?

— Потому что я этому не верю!

— Чему не веришь?

— Что человека этого, который на себя все грехи берет, так ненавидеть надо!

— Сама не понимаешь, что говоришь! Он ведь грехи в себя берет. Он ведь ест их, не так разве? А потому они как бы частью его становятся. А он ведь так давно это делает, что от него прежнего ничего не осталось уже.

— Тогда почему он так говорит? — сказала я со слезами. — И глаза его…

— Ты глядела на него? — спросила миссис Элда, стоя в дверях, а Фэйган виновато выпрямился. — Так ведь, дочка?

Я склонила голову. — Да, мэм.

— Тебе говорили не глядеть?

— Да, мэм.

— И почему ж ты это сделала?

У меня задрожали губы. — Он так о бабушке говорил. Как будто печалился о ней и любил ее.

— Да-а, у него на то причина была.

— Какая? — спросил Фэйган.

Она вышла на крыльцо. Стоя, опираясь на палку, она так долго смотрела в долину, что мне показалось, она больше ничего не скажет. Наверное, она решала, что ей делать дальше, и в конце концов сказала: «Думаю, вреда не будет, коли скажу». Она повернулась в мою сторону и посмотрела мне прямо в глаза. — Когда твой дедушка Ян умер, бабушка твоя долго на его могилу ходила. А когда ходила, так всякий раз чего-нибудь с собой брала. Полдюжины початков кукурузы, связку морковки, мешок картошки, да яиц чуток. Она и в самую лютую зиму ходила и с собой копченую свинину несла, оленину сушеную, бобы, соленья всякие.

Она посмотрела на Фэйгана Кая. — Люди-то что чаще всего делают? Дают пожирателю грехов стакан вина, буханку хлеба, а потом и вовсе о нем не думают, а ведь настанет день, когда он грехи их родных понесет. И о себе тоже не думают, что он для них сделает, когда их день настанет. — Она снова посмотрела на меня. — Твоя бабушка не такой была. Она пожирателя грехов не оставляла и благодарностью платила за все, что он для ее семьи сделал.

Она утомленно погрузила в кресло свое больное тело, положила на колени палку. — У Кади есть причины найти его, и ты, Фэйган Кай, ее не отговаривай.

— Но мой папа сказал…

— Может, у твоего папы своя причина есть, чтоб человека этого от себя подальше держать.

— А какая причина? — спросил Фэйган.

— А кто ж это знает, кроме самого пожирателя грехов разве что…

— Так вы что, говорите нам идти искать его? — с вызовом спросил Фэйган.

— Все равно ведь пойдете — это не я вам сказала.

— Он мне сказал, чтоб я его не искала, — сказала я Элде.

— Потому что он хочет сам его найти, так ведь, Фэйган Кай?

— Я этого не говорил.

— А тебе и говорить не надобно. Это у тебя в крови. Ежели тебе говорят чего-то не делать, то ты нарочно делать будешь. Разве не так? Особенно, когда синяки за то получаешь.

Фэйган сжал губы. Миссис Элда откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

— Разве папа твой не говаривал тебе от меня подальше держаться? — спросила она.

Он отвернул голову, но я поймала его взгляд, который подтверждал слова Элды.

— Папа твой на меня до сих пор в обиде за одно очень давнее дело. Он вообще в наших горах самый злопамятный. Сказывал он тебе когда-нибудь, почему это тебе и всей родне вашей Элду Кендрик десятой дорогой обходить надобно, а?

— Нет, мэм.

— Нет, ну тогда и я тебе не скажу. Может, как день настанет, так правда сама наружу выйдет. А если так, то это и убить его может. А может и кого другого, если он так ничего и не скажет.

Фэйган уставился на нее. — Не говорите так про моего отца.

— Про Брогана Кая я могу говорить, как мне вздумается, парень. И ты на моем крыльце здесь. Ежели тебе в моем разговоре что не нравится, то иди прочь.

Слова Элды задели Фэйгана, но его взгляд выдавал нерешительность. Все же победила преданность семье. С озабоченным лицом он спустился по ступенькам и направился к лесу.

— Спасибо за белок, Фэйган, — закричала вслед миссис Элда. — У тебя сердце доброе, как у матери твоей, и твердая рука, как у отца!

Я смотрела ему вслед, и мне стало жаль его. Взглянув на миссис Элду, я увидела в ее глазах слезы. — Вам он нравится, правда, миссис Элда?

— Да, он нравится мне больше, чем все другие. Проблема-то в том, что сам он не знает, кто он.

— А кто он? — спросила я, не понимая, о чем идет речь.

— Время покажет, милая. — Она поднялась, опираясь на палку, и стала смотреть вслед Фэйгану. — Время покажет. — Она повернулась ко мне. — У тебя еще несколько часов есть, пока светло, — неожиданно сказала она. — И тебе высоко взбираться, чтоб до вершины Горы Покойника дойти. Если уж решила идти, то лучше сейчас.

Я вскочила, переполненная чувством свободы и желанием скорее идти. — Да, мэм. — Я сбежала с крыльца быстрее кошки, которую гонит свора собак.

— Кади Форбес, — сказала она твердо, заставив меня остановиться. — Ты за этим только пришла, правда? — Она стояла на крыльце, глядела на меня сверху вниз, слегка наклонив голову, с надменно сжатыми губами, и постукивала по своей палке костяшками пальцев… старая и гордая женщина. — Ты ходишь сюда, чтоб про пожирателя грехов разузнать. Так ведь? Другой причины нет у тебя?

У меня мелькнула мысль солгать ей, но я понимала, что это бесполезно. Так же, как и моя бабушка, она читала намерения людей. Внезапно мне захотелось, чтобы Элда была нашей родственницей. Я поступила очень жестоко, придя к ней ради своих интересов, нисколько не думая о ней самой. Она была самой близкой подругой моей бабушки, а я вовсе забыла об этом. Сейчас, когда я смотрела на нее снизу вверх, она очень напоминала мне бабушку. Передвигается она все хуже и хуже, скоро она мало что сможет делать сама. Разве только умереть. От этой мысли у меня сжалось сердце.

Ей нужно было внимание. Это все, чего она желала. Чтобы кто-то проявлял к ней участие. Друг, который приходил бы просто повидаться с ней ради нее самой, а не для того, чтобы дать лекарства за плату или разведать о пожирателе грехов. При всей своей гордости и внешней колкости она была одинокой, хотя я уверена, что она бы скорее умерла, чем сказала об этом.

Мне-то было хорошо известно, что такое одиночество и отчужденность от своих близких.

Посмотрев в глаза миссис Элды, я увидела в них себя, и мне стало стыдно, до самой глубины души. — Да, мэм, — сказала я честно, на глазах опять навернулись слезы. — Я сюда для этого пришла.

— Ну, так и продолжай, — сказала она, вскинув голову. — Иди, делай свое дело.

— Давай, — мягко сказала мне Лилибет, стоя у нижней ступеньки. — Делай то, что у тебя на сердце, Катрина Энис. И быстрее — надо это сделать.

Я снова взлетела по ступенькам и обняла миссис Элду. — Следующий раз не так будет.

Она тихо охнула от неожиданности, а потом стала гладить меня по голове.

Это легкое прикосновение выпустило наружу что-то изнутри меня, что уже долгое время там находилось. Она была вся такая угловатая и мягкая одновременно, и пахло от нее — вовсе не так уж неприятно — табаком и настойкой. Вспомнив о ее больных суставах, я ослабила объятия и слегка отступила.

Она потрепала меня по щеке. — Когда найдешь, скажи мне, — сказала она и отстранила меня. — Иди, детка. — На этот раз ее слова были полны нежности, а выцветшие голубые глаза блестели от слез.

Я прошла не больше ста футов, как, откуда ни возьмись, выскочил Фэйган Кай и резко схватил меня за руку. — Да погоди ты! — сказал он, увидев, что я готова с ним драться. — Погоди!

Я ударила его по ноге так, что он хрюкнул от боли. Отпустив меня, он отпрыгнул, в то время как я с визгом свалилась на землю, держа руками ушибленные пальцы босой ноги. — Смотри, что ты сделал! — закричала я.

— Это ж ты меня ударила! Если у тебя нога сломана, так ты сама виновата.

— Конечно, ударила, а как ты думал, если ты меня вон как схватил и напугал до смерти?

— Я за тобой уж бегал однажды. Мне больше неохота! — Присев на корточки, он стал смотреть, как я разминала ушибленную ногу. — Ну что, сломала пальцы? — спросил он улыбаясь.

Я осторожно отпустила руку. Поморщившись, я посмотрела на него. — Нет.

Режущая боль стихала, и я встала на ноги. Немного походила вокруг, пока нога не перестала болеть, и я не убедилась, что все в порядке.

— Ну, совсем как новая, — сказал Фэйган, ухмыляясь.

— Н-да. — Резко развернувшись, я ударила его кулаком в живот изо всей силы. Он издал звук, похожий на «у-у-х», и согнулся от боли. Тогда я схватила его за волосы и потянула вниз что есть мочи. Вот так падение! С чувством полного триумфа, я перескочила через него и, обернувшись на бегу, крикнула: «Больше так не делай!»

Я всегда совершала поступки, о которых потом жалела, получая минутное удовольствие и не думая о последствиях. И об этом случае я пожалела: я не предполагала, что Фэйган настигнет меня почти моментально.

Вспомнив, что это сын Брогана Кая, я решила, что мне конец. Теперь я была как кролик, за которым охотился оскаливший зубы волк. Я попробовала поискать, куда бы спрятаться, но Фэйган несся за мной так быстро, что я видела только размытую зелень леса, ветки хлестали меня по лицу. Вдруг, прямо перед глазами оказалась большая ветка, и я резко остановилась. Фэйган отскочил в сторону. Он схватил меня сзади за платье. Пока я пыталась вырваться, шов на платье треснул; тогда я ухитрилась ударить его пару раз и только после этого освободилась.

Драться с ним на лугу было ошибкой. Но где-то на середине луга он сбил, меня с ног и ударил под дых. Я лежала на спине, глотая воздух, как пойманная рыба, пока он стоял рядом на четвереньках, стараясь отдышаться.

— Ты что, ненормальная? — спросил он. Его лицо было красным — из-за жары или от злости — я не знала. Как только дыхание восстановилось, я решила убегать что есть мочи и стала потихоньку отползать от него, задыхаясь и всхлипывая. Но Фэйган уже растратил весь свой боевой пыл. — Я не хотел тебя напугать, Кади. Вот тебе крест или смерть, — сказал он, перекрестившись и клятвенно подняв руку. — Да я вообще поговорить просто хотел.

Мне показалось, что он говорит правду — все-таки он больше не пытался схватить меня или ударить. Он снова сел, сорвал колосок и стал жевать его. — Ты не бегай так больше. А то на змею-медянку наступить можно, она тебя укусит, а ты и не почувствуешь. Ходить надо медленно, не торопясь.

Его дядя умер от укуса змеи еще до моего рождения. Бабушка рассказывала мне эту историю. Этого дядю, брата Брогана, змея укусила во время охоты. Он сразу же сделал себе надрез на этом месте и пустил кровь, после чего ему даже удалось дойти до дома. Гервазе Одара накладывала ему компрессы, но толку от этого не было — яд уже проник в кровь, и оставалось только ожидать конца.

Я медленно уселась, поджав ноги, чтобы, в случае чего, сразу убежать. Я сидела молча и только смотрела на Фэйгана, стараясь понять его дальнейшие намерения. Похоже, он собирался что-то сказать. Ему надо было бы говорить быстрее, а то я со страху могу и убежать.

Он выбросил колосок и посмотрел на меня своими небесно-голубыми глазами. — Не надо бы тебе пожирателя грехов искать, Кади. Я ни разу не видал, чтоб мой отец боялся чего-то. А его он боится.

Я с удивлением уставилась на Фэйгана. Все в нашей долине знали, что Броган Кай ничего не боится. Почему он боится пожирателя грехов? — Да может, папа твой просто рассердился — из-за того, что ты про этого человека говорил?

— Рассердился — это да, но то, что он испугался, так это точно. Говорю тебе, я по глазам его видел. Он за секунду такой бледный стал, у меня аж мурашки побежали. Этот пожиратель грехов, небось, сам дьявол, Кади.

— Мне-то он зла не сделает.

— Может, сделал уже, а ты и не знаешь.

— Да как это?

Он нахмурился и почесал голову. — Ну, ты ведь думаешь о нем, правда? Ты раз на него посмотрела и теперь из головы выкинуть не можешь. Это уже говорит о чем-то. Он на тебя порчу навел, как тебе и говорили.

Его слова меня встревожили и заставили задуматься, но не поколебали мою решимость. Наоборот, показали, что мне обязательно надо найти этого человека. Если Фэйган прав, то я могу сделать только одно: найти пожирателя грехов, чтобы он снял с меня порчу, которую сам же наложил. Если он, пожиратель грехов, проклял меня, то кто же, как не он, может снять это проклятие? Я не стала объяснять это Фэйгану — подумала, что он сам это понимает, раз говорит об этом. Да и потом, это не имело значения. Так или иначе, я уже проклята, все мои грехи лежат на мне тяжелым грузом.

Об этом я тоже не стала говорить Фэйгану. Он, наверняка, захочет узнать, почему я так думаю, а о том, что я сделала, было стыдно говорить. Люди знали только половину правды — то, что произошло, но не знали, почему это произошло. Даже мама, папа и Ивон не знают всего. Но Бог знает. Бог все видел. Я не хотела, чтобы Фэйган Кай думал обо мне что-то плохое. Уж лучше пусть делает собственные предположения. Они могут быть ошибочными, но что бы он ни думал, это все равно лучше, чем ему знать правду.

Кроме того, Фэйган еще добавляет мне вину. Из-за меня отец сбросил его с крыльца, и это легло еще одним грузом на мою совесть. Интересно, какие проблемы я доставила Глинис и Куллену?

Потом я решила, что от всех моих сожалений и беспокойства все равно нет никакой пользы. Если я намерена что-то изменить, то надо забраться на Гору Покойника и найти пожирателя грехов. У меня нет времени сидеть и размышлять о своих бедах. А если я буду сидеть и думать слишком долго, то начну бояться. Надо действовать сейчас, пока я не струсила. Я встала и отряхнулась.

— Мне очень жаль, что твой папа из-за меня ударил тебя, — сказала я.

— Ты все-таки идешь, не хочешь никого слушать?

Не отвечая, я двинулась в путь. Он вскочил и догнал меня. — Тогда и я с тобой пойду.

— Я тебя не просила вовсе.

— А что миссис Элда сказывала, где искать его?

— На Горе Покойника, — сказала я. Он побледнел, но продолжал идти рядом со мной. Тогда я потянула его за рукав и заставила остановиться. — Ты только спросил про пожирателя грехов, и то твой папа тебя с крыльца сбросил. А если он узнает, что ты со мной вместе его ищешь, тогда что он сделает?

— Да не узнает он.

— Фэйган, папа твой знает все, где что делается.

Он знал, что это правда, и всю дорогу, пока мы шли вместе, напряженно об этом думал. — Тебе-то он ничего не сделает, Кади. Я об этом позабочусь.

Как он, четырнадцатилетний парень, может позаботиться? Но это не самое плохое. — Да ведь он с тобой что-то сделает, — сказала я Фэйгану.

Тот остановился и посмотрел на меня. — Кади, у меня свои причины есть, чтоб пожирателя грехов найти. Это не потому, что ты его ищешь.

И он пошел дальше к Горе Покойника.

5

Каждый день следующей недели, все время после полудня, мы с Фэйганом проводили на Горе Покойника. Но никаких следов пожирателя грехов и ничего, что могло бы нас к нему привести, мы там не обнаружили. Что еще хуже, мы мало что успевали исследовать за то светлое время, которое было в нашем распоряжении: солнце быстро начинало тонуть за вершинами западных гор, и нам приходилось спускаться и спешить домой. Можно всю жизнь потратить на то, чтобы осматривать эти луга, леса, скалистые места, — и все равно никого не найдешь.

— Не будем сдаваться, — сказал Фэйган, заметив отчаяние на моем лице. — Будем дальше искать.

— А что пользы от этого? Не хочет он, чтоб мы его нашли. — Я села на землю и едва сдерживала слезы, глядя на огромный, окутанный туманом пик. — Да там где угодно спрятаться можно.

— Надо придумать, как бы его выкурить оттуда.

— Что, с помощью собаки твоей охотничьей? — я с сомнением посмотрела на старую длиннотелую собаку с побелевшей шерстью на морде. Пес бухнулся на землю, улегся на траве и уснул.

— Нет, — наотрез сказал Фэйган. — Он старый очень. — Он сел, положив руки на поднятые колени. — Может, ловушку какую придумать.

— Но пожиратель грехов ведь не кролик, чтоб его так просто заманить, — сказала я.

— Это уж точно, — ответил Фэйган на мой грустный юмор: нам обоим было невесело после безуспешных поисков. — Он ведь, наверно, глядит за нами откуда-нибудь сверху и с намерением нас подальше от себя держит. А сходит он с горы, только чтобы грехи чьи-то съесть.

— А что если на кладбище что-то съестное оставить? — сказала Лилибет, сидя среди папоротников в нескольких футах от нас.

Я подняла голову. — Что-что? Съестное оставить? — переспросила я.

Фэйган посмотрел на меня. — Я ничего не говорил.

— Да не ты вовсе, — ответила я. Тогда Лилибет встала и подошла ко мне. — Пожиратель грехов спускался со своей горы за едой, которую бабушка ему оставляла.

— Так оно и было, правда?

Побледнев. Фэйган странно смотрел на меня.

Я вскочила и рассмеялась. — Помнишь, миссис Элда сказывала, как бабушка ему подарочки оставляла? И мы так можем сделать. Положим это на бабушкину могилу, и придет он.

— То есть наживку для него положить, что ли?

— Ну, вроде как для того кролика, что ты для миссис Элды поймал.

Его глаза заблестели: он ухватил мою мысль и тут же сделал ее своей. — Живность-то он и сам ловить может. И зелень разную он сам найдет. Надо что-то такое, чтоб он со своей горы захотел сойти. Можешь из дома варенье какое-нибудь утащить?

— Нет, мама каждую банку считает. Если хоть одну взять, сразу поймет.

— Тогда патоку или кукурузную муку. Тут уж чашку-другую не заметят.

— А ты что принести можешь?

— Если у нас чего и много, так это виски, но папа его считает в точности, как твоя мама маринады. Он их продает поселенцам, что по ту сторону гор живут.

— А как он узнает, что еда есть? После того, как бабуля умерла, уже много недель прошло.

— Миссис Элда сказала, что до бабушки твоей ему никто ничего не приносил. Но ее-то подарки он находил как-то. И наши найдет, наверно.

Я снова посмотрела на возвышавшуюся впереди гору: думая о пожирателе грехов, я удивлялась все больше и больше. Неужели он глубокой ночью тихо спускается со своей горы и заглядывает в окна, ходит по кладбищу? Неужели он днем спит, а ночью бродит при свете луны?

Из глубины леса трижды донесся пронзительный свист. Фэйган вскочил, вставил пальцы в рот и также громко свистнул в ответ. — Мне надо идти, это Клит мне сигнал подает. Тебе тоже скорей домой идти надо. Солнце садится уже, — сказав это, он убежал, а я осталась у подножия Горы Покойника; со мной была только Лилибет.

Вдруг я услышала треск и стук, как от удара топора. Когда мой папа рубил дерево, был такой же стук. В испуге я насторожилась: насколько мне было известно, у подножия Горы Покойника никто не жил. Я замерла на месте, наклонив голову и прислушиваясь. Хрясь! Снова треск и удар топора. Решив, что удача сама идет ко мне, и что это пожиратель грехов, я побежала к западу, забыв, что уже садится солнце.

— У тебя будет время завтра, Катрина Энис, — сказала Лилибет, догнав меня. — Тебе лучше сейчас домой идти. Поздно уже и темнеет.

Но я не слушала ее и продолжала идти.

Шум ручья заглушил стук топора. Я отошла подальше от ручья, остановилась и снова прислушалась. Один удар, и после этого тишина. Впереди, сквозь дымку лавровых зарослей, я увидела домик. Он был с другой стороны подножия Горы Покойника. Из трубы выходила тонкая струйка дыма. Стройная женщина с длинной светлой косой поднималась по ступенькам, неся вязанку дров. Она скрылась в доме, оставив дверь открытой.

Мне хотелось еще постоять и посмотреть, но сверчки стрекотали все громче, а солнце стремительно исчезало за хребтами западных гор. Надо было скорее идти домой. Я пошла через долину, с трудом различая путь, так как мне навстречу надвигался туман. Он очень быстро просачивался сквозь деревья и плотно застилал путь передо мной. К счастью, светила луна, иначе я бы сбилась с дороги.

Неожиданно ночную тишину пронзил звук, похожий на женский визг, от которого холодок пробежал у меня по спине. Я знала, что это за крик. Где-то рядом выла рысь, она была совсем близко и уже меня учуяла. Решив, что ручей послужит препятствием между мной и зверем, я постаралась перейти вброд на другую сторону, но дважды поскользнулась, оказавшись по пояс в воде. Сильно я намокла или нет — об этом я не думала, но старалась всеми силами убежать от этой огромной ночной кошки, кравшейся за мной по пятам.

Вдруг сверчки умолкли — это означало, что рысь перемахнула через поток и уже подбирается ко мне. Я не знала, где она — сзади или впереди меня. Боясь двинуться не в ту сторону, я замерла на месте, всматриваясь в густеющую тьму.

Не было слышно ни одного комара.

Молчали совы и филины.

Мое сердце билось все быстрее и чаще. Сзади затрещали сучья, и я затаила дыхание. Бросившись вперед, я помчалась так быстро, как только могла. Я слышала только биение своего сердца и частое дыхание.

Почему я не послушала Лилибет? Почему я не пошла домой, когда солнце стало садиться за горизонт? Тысячи мыслей промелькнули в моей голове, пока ноги нестись по густой траве. На небе уже не было ни одного розового просвета, тьма сгущалась с каждой минутой.

От быстрого бега я споткнулась и упала, затем вскочила и снова бросилась вперед что есть силы. Я слышала, как что-то стремительно, прыжками, мчалось за мной. Чудовище приближалось. По громкому шуршанию листьев я поняла, что зверь буквально летит на меня. Я обернулась назад и увидела приближающуюся темную тень. Я никогда раньше не видела, чтобы животное двигалось так быстро, как эта огромная кошка. Мои мысли замерли, я не могла пошевелиться. Гладкошерстное тело животного сгруппировалось, потом вытянулось в прыжке… и издало ужасающий крик, как будто его что-то ударило. Я услышала глухой звук и увидела, как рысь дернулась в воздухе и неуклюже рухнула на землю. Потом снова поднялась, стала метаться и неистово рычать. Вскоре на полусогнутых лапах она снова стала подбираться ко мне, не переставая рычать, прижав уши и оскалив клыки. Снова раздался глухой удар, зверь издал пронзительный вой и повернулся туда, откуда его атаковали. Последовал третий удар: на этот раз зверь прыгнул в чащу леса и скрылся.

Задыхаясь, с неистово бьющимся сердцем, я стояла, не шевелясь.

— Иди домой, Кади Форбес, — донесся низкий голос из темноты леса.

Этот голос был мне знаком. Я его уже слышала — на кладбище, в ту ночь, когда хоронили бабушку.

Тут я потеряла всякий здравый смысл и с криком бросилась наутек. Я мчалась так быстро, как только ноги были способны меня нести через торные луга. С каждым шагом я едва переводила дыхание, громкий стук сердца раздавался в ушах. Карабкаясь на гору, я упала, ударилась и сильно поцарапалась. Взлетев по ступеньками нашего дома, бросилась к двери; дверь громко хлопнула, и я ворвалась в дом.

Папа и мама стояли около очага — папа с ружьем в руках, которое он держал дулом вниз. Когда я вошла, они сразу повернулись ко мне. Мама окинула меня долгим взглядом, с головы до ног, закрыла глаза и отвернулась. Она опустила голову, ее плечи задрожали. Папа спрятал ружье в чехол и подошел ко мне. Он успокоился, но ненадолго.

— Ты вся мокрая, — сказал он.

— Я поскользнулась и упала в ручей, папа. — Это была ложь, но если бы я сказала, что была по ту сторону реки, он бы пустил в ход ремень. А мне и без того хватало мучений: я и так все еще дрожала от того, что случилось, и боялась, как бы мне совсем не опозориться. Словом, и так было предостаточно.

Папа мне не поверил. Уголки его рта вытянулись, глаза сузились от гнева.

— Ко всему прочему ты еще и врать мне будешь, Кади? — От звука его голоса меня как будто обдало холодом.

— Иди умойся, Кади, — сказала мама; она так и стояла ко мне спиной.

— А как закончишь, так в сарай иди и жди меня там, — добавил папа.

Опустив плечи и по-прежнему дрожа, я вышла из дома. Прежде чем спуститься по лестнице, я внимательно посмотрела вокруг; подумала, может, пожиратель грехов до сих пор стоит там и смотрит на меня из темноты и тумана. В ведре была вода для умывания. Не переставая смотреть вниз, туда, где у подножия холма темнел лес, я вымыла лицо и руки. Все еще дрожа, я пошла в сарай и закрыла за собой дверь. Сидела там, в полной темноте, и ждала папу.

Скоро он вошел с ремнем в руках. Он уже не сердился и спокойно сказал: — Я не люблю это делать, Кади.

— Я знаю, папа.

Он наказал меня, не проронив больше ни слова. Я не плакала и не кричала — ради него. Когда он закончил, я сказала: — Папа, прости меня.

— Просить прощения — этого мало, — ответил он сурово. — Пора б тебе знать это уже. — И он оставил меня одну в сарае.

Я заплакала. Я думала о своих грехах и плакала навзрыд. Носить их мне становилось все тяжелее. На самом деле, они управляли мной, и я часто не понимала сама себя. Мне хотелось поступать правильно, а выходило все наоборот — что б я ни делала. Все мои попытки делать добро заканчивались тем, что я делала то, что сама же ненавидела. А когда я так делала (ну, например, искала пожирателя грехов, хотя мне говорили этого не делать), я понимала, что этого делать нельзя, но все равно делала. Мне никак не удавалось это изменить. Как будто грех был у меня внутри и заставлял меня поступать плохо. Как я ни старалась поступать правильно, ничего не выходило.

Похоже, что дальше будет еще хуже: я ведь собиралась продолжать поиски пожирателя грехов. Я твердо решила искать до тех пор, пока не найду кого-то, кто мне поможет. Кроме того, я была намерена украсть немного маминого варенья, чтобы как-то заставить его выйти из своего укрытия.

— Я не хочу поступать плохо, но не могу, Лилибет, — сказала я в слезах. — Когда я хочу делать все правильно — я все наоборот делаю. — Я знала, что маме не понравится, если я украду у нее банку варенья, но я все равно собиралась это сделать. И еще бобы, патоку, кукурузную муку и другое — что понадобится. Добавлю неправильных дел, чтобы сделать правильно. Сейчас я была еще более несчастной, чем тогда, когда начала поиски.

Но ведь он спас меня, разве не так? От рыси, по крайней мере. Но сможет ли он спасти меня от всего остального?

— Продолжай искать, Катрина Энис, — сказала Лилибет. — Не останавливайся. Ищи дальше, и ты найдешь того, кого ищешь.

— Лилибет, он был там, пожиратель грехов, — прошептала я. — Рядом. Он, наверно, шел следом за мной.

— Да. Он помог тебе, Катрина Энис.

— Он попал в этого жуткого зверя три раза и ни разу не промахнулся. Он так сильно его ударил, что ему меня есть расхотелось. У него, наверно, рогатка, как у Фэйгана. Наверно, он так всегда и охотится.

— Он всего лишь очень бедный человек.

— Я так испугалась, Лилибет. Я его все это время искала, а тут он рядом, а я убежала. — Я заплакала еще сильнее. — Я просто дура, глупая! У меня возможность была, а смелости не хватило, и я ее пропустила!

Кто-то тихо постучал в дверь. — Кади, выходи, — послышался голос Ивона.

— Но папа сказал…

— Папа меня послал. Иди в дом.

Со стола уже убрали. Мой желудок сжался от запаха пищи, которую уже съели без меня. Собака Ивона доедала мою порцию. Но я не почувствовала никакого сожаления. Уж лучше я не поем, чем папа будет на меня сердиться. Я заслужила эту порку. Возможно, если бы он наказал меня сильнее, было бы даже лучше. Тогда я чувствовала бы себя не несчастной, а, скорее наоборот, чистой…

Папа посмотрел на меня. — Иди спать. — Он выглядел очень усталым и печальным.

— Да, папа. — Мне и раньше приходилось ложиться спать без ужина, но бабушка мне всегда что-нибудь оставляла. Сегодня ждать было нечего — я хорошо это понимала. Чтобы заморить червячка, придется подождать до утра.

Я скользнула под покрывала на бабушкиной койке, натянула на голову лоскутное одеяло, стараясь зарыться поглубже, и свернулась калачиком. Желудок сводило от голода. На завтрак я ела кашу, а потом была так занята поисками пожирателя грехов, что о еде даже не вспоминала. Уже шесть дней мы с Фэйганом Каем ищем пожирателя грехов на Горе Покойника, но так никого и нашли. Целых шесть дней!

«Иди домой, Кади Форбес».

Значит, он все время был там, прятался недалеко от нас и следил за нами!

Ну почему я убежала? Почему не осталась на месте, не позвала его? Он был от меня всего в нескольких метрах, прятался в темноте, а я стала убегать от него, как будто это была сама смерть. Мне было стыдно за свою трусость. Если бы он хотел причинить мне зло, он бы не помешал рыси съесть меня на ужин.

Ночь была теплой, поэтому Ивон устроился спать на веранде в гамаке. Мама вымыла посуду, заштопала одежду и тоже пошла спать. Пока она занималась делами, папа просто сидел, глядя в пустоту, а потом пошел следом за ней. Я слышала, как они тихо разговаривали. Папа говорил сердито, мамин голос звучал мягко и жалобно.

— Не могу я ничего поделать, — сказала мама.

— Можешь! И знаешь про то. Сколько еще так будет?

— Я не хочу, чтоб это повторилось.

— Думаешь, я хочу?

— Не могу я выносить это.

— То-то и оно. Хочешь, чтоб мне плохо было.

— Я так не говорила.

— А тебе и говорить не надо. Ты как спиной ко мне поворачиваешься, оно и так ясно.

— Ты даже понять меня не хочешь.

— Ну, так объясни мне.

— Это не должно было случиться с Элен!

— А что, с Кади? Ты это сказать хочешь?

Мама тихо заплакала, я слышала ее короткие всхлипывания.

— Фая, — сказал папа. Теперь его голос звучал по-другому. Похоже, мамин плач его тронул. — Фая, нельзя так дальше. — Он говорил мягко, стараясь утешить маму, и теперь до меня доносилось только нежное бормотание.

Но мама не утешалась.

Это должно было случиться со мной, а не с Элен. В этом было все дело. Я понимала, что так было бы правильно — если бы это была я, а не Элен. Ведь, по правде говоря, трагедия произошла по моей вине. По крайней мере, я могла ее предотвратить. Миссис Элда старалась найти мне оправдание, говоря, что я была маленькой и потому не думала, что делала. Если бы все было так просто! Нет, я не собиралась делать Элен что-то плохое. Но мне хотелось, чтобы ее не было.

Мама и папа уже давно уснули, а я все еще лежала без сна и думала о своем грехе. Этот грех мучил меня, держал в плену ужасного чувства вины. Я хотела бы попросить прощения у Элен. Я так радовалась, когда она родилась, но, когда она забрала всю любовь мамы, я стала ее ненавидеть. А дальше было все хуже и хуже.

«Присмотри за Элен, Кади, — говорила мама. — Пригляди за нашим ангелочком». Если Элен плакала, мама говорила: «Кади, дай ей куклу твою. С тобой же ничего не станется, если она малость поиграет».

Мое сердце сжималось от чувства вины и сожаления.

Я села на кровати и стала разговаривать с Лилибет. Мы говорили довольно долго.

— Лилибет, она может меня слышать, как ты думаешь? Папа сказал, что просто раскаиваться мало. Но я бы хотела, чтоб она знала это. Она ведь ничего плохого не сделала, это я была плохой. Я вовсе не хотела, чтоб она тогда за мной шла. А в то утро…

— Кади, ты это с кем разговариваешь? — донесся голос папы из другого конца комнаты.

Присмотревшись, я увидела его большое темное очертание.

— С Лилибет.

— Скажи ей, чтоб ушла!

Я тихонько вздохнула и ответила: — Она ушла, папа.

— Чтоб больше с ней не говорила. Разумеешь, что я тебе говорю? — гневно продолжал папа.

Я невольно заплакала: — Да, папа.

— Никогда чтоб больше с ней не говорила. Слышишь, что я говорю?

— Я слышу, папа. — Разумеется, это не значило, что я не буду больше так делать… я это понимала.

— Хватит дурочку из себя строить! Давай, спи!

Снова зарывшись поглубже под одеяла, я закрыла глаза.

— Он не понимает, Кади, — мягко сказала Лилибет. — Но когда-нибудь и он, и мама твоя поймут все. И ты тоже.

Ухватившись за это обещание, я закрыла глаза и уснула.

6

Папа встал еще до рассвета. Он пошел в сарай подоить корову и, когда вернулся, разбудил Ивона. Мама накормила обоих кашей, и они отправились работать в поле. Меня мама оставила мыть посуду, а сама пошла работать в саду. Я постаралась как можно быстрее закончить работу, после чего утащила банку варенья из малины. Я специально взяла ту, которая стояла на полке подальше, в заднем ряду. Поставив эту банку на стол, я расставила остальные так, чтоб пропажу не заметили. Оглядевшись на дверь, я убедилась, что меня никто не видит, и выскочила наружу. Шмыгнула вниз по ступенькам, проскользнула за домом и помчалась к лесу, быстро взбираясь по склону холма. Я спрятала банку между папоротниками, запомнив место, чтобы потом ее взять.

Когда я закончила кормить цыплят, мама послала меня в огород полоть сорняки, а сама пошла вниз за водой для стирки. Во дворе папа установил большой железный котел. Мама заливала в него, ведро за ведром, чистую родниковую воду, потом опускала туда белье, замачивала его, после чего терла с мылом каждую вещь на стиральной доске. Я в это время носила ей воду для полоскания, которую заливала в бочку: для этого я спускалась вниз к роднику, а потом с ведром воды поднималась наверх.

Только к полудню все было выстирано и выполоскано. Воду из котла и бочки мы по ведерку выливали в рассаду. Мама выкопала немного картошки, моркови, лука, положила это все в корзину и протянула мне.

— Вымой в ручье, пока я за солониной схожу. — Она пошла к сараю, где папа хранил засоленное мясо. Когда я вернулась с вымытыми овощами, куски соленой свинины уже варились в котле. Мама теперь месила руками хлебное тесто, которое заготовила до того, как заняться стиркой. Я поставила корзину на стол и смотрела на маму в надежде услышать доброе слово. Но она посмотрела на меня так, как будто я ей мешала, и вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. Уже почти наступило лето, и становилось жарко. Папа с Ивоном, наверное, уже закончили работу в поле и теперь ловят рыбу.

— Иди, гуляй, — сказала мама, по-прежнему не глядя на меня.

Я поднялась к лесу, достала украденную банку варенья и пошла прямо на семейное кладбище. Вошла в ворота, в страхе оглядываясь по сторонам. Но на кладбище царила такая тишина и покой, что все мои страхи рассеялись. На могильном холмике бабушки Форбес проросла трава. В изголовье лежал гладкий разноцветный камень из реки размером с большую тыкву. Кажется, его принес папа. Я поставила на камень банку варенья, села, согнув колени и положив на них голову. Я уже свыклась со своим горем, оно было терпимым. Но иногда, временами, подступала сильная скорбь и захлестывала меня почти до удушья.

Пришла Лилибет и села рядом со мной. — Она не боялась умирать, Катрина Энис. Она устала.

— Тяжело ей было в доме, где траур и тишина все время. Она хотела покоя. И нашла.

— Да, — согласилась со мной Лилибет.

— И все же жаль, что она ушла.

— Она все равно не могла тебе помочь.

— Помнишь тот день последний, когда она молчала все время? Она всю свою жизнь вспоминала, так ведь? Ей так не хватало тех цветов из Медвежьей Долины…

— Ей не только этих цветов не хватало, Катрина Энис.

Усталая, я прилегла около могильного холмика и стала поглаживать выросшую на нем траву. Я подумала: интересно, а как это — заснуть навеки? А сны она видит? Иногда я бываю такой усталой, когда спать ложусь, что, когда просыпаюсь, никаких снов не могу вспомнить. Смерть, наверно, такая и есть? Сон без сновидений, от которого просыпаются только в Судный день? Это время, наверное, пролетит, как ночь без сновидений — быстро, как мгновение ока? А может, смерть — это наоборот, как страшный сон, когда снятся кошмары?

— А какая она, смерть, Лилибет?

— Я ничего не знаю о смерти, Катрина Энис. Я знаю только жизнь. И ты думай только о жизни.

— Смерть повсюду вокруг меня. Она всегда там, где я.

Смерть была не только на кладбище, она окружала нас везде и всюду.

— И жизнь тоже. Тебе надо выбрать.

Слова Лилибет часто повергали меня в недоумение. Иногда она казалась мне ребенком, таким, как я сама, а иногда даже старше, чем миссис Элда. Она что-то хотела мне показать — это было нечто важное, что изменило бы все. Но я никак не могла это понять, как ни старалась. К тому же я слишком устала от событий последней ночи, чтобы сегодня думать о чем-нибудь серьезном. Возможно, она не поняла, что я имела в виду, говоря о смерти. То, о чем я говорила, было внутренним чувством. Оно было у меня даже там, на лугу в долине Кай, когда ярко светило солнце, — я чувствовала, что всех нас окружают какие-то темные силы. Я понимала, что совершила ужасный грех, но было еще что-то, чего я не понимала. Одна часть меня изо всех сил желала найти то, что я искала, а другая, наоборот, не хотела ничего менять.

Я всегда любила смотреть, как сквозь темную, плотную завесу туч вдруг открывается небо, и лучи солнца, как острые копья, пронзают воздух и врезаются в горы. Но даже в самом воздухе я порой ощущала такую силу, что по спине пробегал холодок, а по коже мурашки. Во всем этом был Бог, но и что-то другое было тоже. Разные духи и демоны, как говорила бабушка. Я же как будто стояла между тем и другим. Ад был близко, я чувствовала, как меня затягивает его мрак, а небо так недосягаемо далеко…

Каким-то образом пожиратель грехов мог ответить на эти вопросы. Если только я его найду.

Оставив варенье на кладбище, я вышла за ворота и спряталась в зарослях папоротника, чтобы увидеть, когда придет пожиратель грехов, а самой остаться незаметной.

Я стала ждать.

Становилось все теплее. Я стала зевать и легла на спину, согнув колени и подложив под голову руки, глядя на голубое небо сквозь зеленый шатер леса. Кругом с ветки на ветку порхали птички, шумно чирикали и щебетали. Постепенно сквозь полог деревьев на меня стала опускаться жара, от которой тяжелели веки и клонило в сон. Я повернулась на бок, устроившись так, чтобы передо мной было кладбище, потом слегка раздвинула листья папоротника: нужно было видеть то место, где я оставила банку. Теперь, если придет пожиратель грехов, я его сразу увижу. К тому же мне будет мягко, тепло и уютно в этой лесной постели.

Я проспала довольно долго и проснулась от яркого света, бившего мне в лицо. Открыв глаза, я очень удивилась, обнаружив, что сплю на земле. Но потом вспомнила, в чем дело, встала на колени и осторожно раздвинула густые ветки папоротника. Варенье было по-прежнему на месте. Слегка расстроившись, я отпустила ветки, и они вернулись на прежнее место. Наверно, пожиратель грехов так быстро не придет. Если вообще придет.

Тогда я оставила свой наблюдательный пост и пошла к миссис Элде.

— Ну, какие успехи? — спросила она из глубины своего крыльца. Мне не надо было спрашивать, что она имела в виду.

— Ничего, мэм. Это огромная гора, да он и не очень-то хочет, чтоб его кто-то нашел.

— Ну, и ты руки опустила. Бог за шесть дней весь мир сотворил, а ты какого-то человечишку жалкого за восемь дней на такой горе найти не смогла.

— Не сдалась я. Я поставила банку с вареньем на бабушкиной могиле — она так делала.

— Украла, что ли?

Я опустила голову.

— Если это не твое, то это никакой не подарок. Ну, как ты цветы с моего же луга мне даришь.

Я почувствовала, как краска стыда залила мое лицо. Комок подступил к горлу, и я с трудом выдавила слова в свою защиту: — Мне ж нечего дать.

— Да ты просто об этом не думала, — ответила она, закрыла глаза и стала медленно покачиваться в своем кресле.

У меня внутри как будто все упало. Я пошла вдоль ее грядок, где росли овощи, время от времени вытаскивая сорняки. Забывшись, я добрела до леса. Когда опомнилась, передо мной была река. Тогда я пошла по берегу к ущелью, где был мост из поваленного дерева — запретное для меня место.

Я ничего не могла с собой поделать. Сколько я себя помнила, меня всегда тянуло к этому месту. Тропинка, которая вела в нашу долину, была по другую сторону реки. Чтобы туда попасть, надо было перейти реку в Долине Кай, где она была мелкой. Ущелье было опасным, но необыкновенно красивым. Река стремительно неслась и бурлила, кружилась вокруг скал и водопадом бросалась со скалы, образуя внизу глубокое озеро, на которое я особенно любила смотреть. Впервые меня сюда привел Ивон, за что мама потом его очень ругала. Это место было не только опасным: оно было также «дверью в иной мир». Будучи послушным, Ивон больше никогда меня сюда не брал. Впрочем, и не надо было, потому что я приходила сама. Я ложилась на живот на самом краю обрыва и смотрела вниз: от безумного рева бурлящей воды у меня замирало. Дыхание и сердце подскакивало внутри.

Я часто бывала по другую сторону реки. Впервые я перебралась по мосту из поваленного дерева в тот год, когда родилась Элен. Мне было тогда шесть лет, и у мамы для меня не было времени. Как мне казалось, на меня легли все ее заботы по дому в добавление к моим собственным, а она в это время ворковала над Элен. Мне никогда не было так страшно, как в тот день, когда я впервые шла по поваленному дереву. Я представила, как падаю вниз в бурлящий поток, как меня стремительно подхватывает вода, несет и ударяет о скалы, потом с водопадом я падаю вниз. Мне стало так страшно, что я опустилась на корточки и на четвереньках перебралась на другую сторону.

В следующий раз мне было восемь лет, и я была уже посмелее.

С тех пор я переходила через Ущелье десятки раз, потом спускалась по тропинке к озеру, куда падала вода. Это было сказочно красивое место: кругом росли папоротники, малиновые азалии, белые колокольчики и гигантские сосны. Озеро было глубоким и синим, вода холодной и прозрачной. Из этой чаши, образованной скалами, вода по камням устремлялась дальше, поворачивая к югу. Как говорил папа, к морю. Наша река, как и все остальные, текла в море.

В прошлом году пала с Ивоном путешествовали вдоль реки. Их не было пять дней, и вернулись они без всякой добычи.

Воздух стал тяжелее, небо потемнело. Вдалеке сверкнула молния, последовал раскат грома. Вот-вот пойдет дождь, как это обычно бывает в жаркие дни. Дождь, как всегда, будет недолгим: он только слегка намочит землю и сделает гуманным следующее утро.

С высоты водопада я увидела внизу незнакомого человека, который стоял на коленях на мшистом берегу и пил воду из реки. Я слегка отступила назад и спряталась под нависающими ветками цветущей рябины. Сначала я подумала, что это индеец: я слышала, что у них длинные волосы, и они носят одежду из оленьих шкур. Потом незнакомец встал и выпрямился — он оказался таким же загорелым, как мой папа, и носил бороду. Он вытер с нее капли воды и вытянул голову, глядя в мою сторону, как будто понял, что там кто-то есть. Я быстро отступила назад, но решила не терять пришельца из виду. Он пошел по крутой тропинке, которая вела в нашу долину.

Движимая любопытством, я быстро перебралась по поваленному дереву на другую сторону ущелья и нырнула в заросли кустарника. Кто бы это мог быть? Почему он туда идет? Это был кто-то чужой, а кроме Лилибет я не видела в нашей долине ни одного пришельца, поэтому хотела посмотреть на него поближе.

Чужестранец стал подниматься по крутому склону. Я видела, как его губы шевелились. Он остановился, посмотрел вниз на водопад, потом вверх, где река проходила через Ущелье. Теперь я могла его слышать: он говорил громко, вытянув вперед правую руку.

«Глас Господень над водами; Бог славы возгремел, Господь над водами многими. Глас Господа силен, глас Господа величествен. Глас Господа сокрушает кедры… Да!» Он отвернулся от меня, поднял руки к небу. Потом снова заговорил громким голосом, отчего у меня по коже побежали мурашки: «Глас Господа потрясает пустыню… глас Господа разрешает от бремени ланей и обнажает леса; и во храме Его все возвещает о Его славе…».

Вздрогнув, я отпрянула назад и спряталась среди густых ветвей. Пригнувшись, я тихо сидела в своем убежище. Мое сердце громко стучало. Может быть, это Бог пришел в наши горы? А если нет, то может, Сам Всемогущий послал сюда Своего человека?

Незнакомец опять повернулся и пошел по тропинке в сторону нашей долины, теперь его голос усиливался с каждым шагом. «Господня земля и все, что наполняет ее, вселенная и все живущее в ней. Он основал ее на морях и на реках утвердил ее…». Тропинка отклонилась в сторону, и я перестала его слышать. Скрываясь в зарослях выше тропинки, я стала пробираться вперед сквозь густые ветки, изо всех сил напрягая слух и в то же время стараясь не показываться.

«Поднимите, врата, верхи ваши, и поднимитесь, двери вечные, и войдет Царь славы! Кто сей Царь славы? — Господь крепкий и сильный, Господь, сильный в брани. — Господь сил, Он — Царь славы!»

Человек с растрепанными волосами остановится и вскинул руки, поднял голову и снова заговорит громким голосом: «Услышь меня, о, я взываю к Тебе, Господи! Господь Иисус, услышь мою молитву! Приклони ухо к воплю моему, о мой Бог и Царь, потому что Тебе Одному я молюсь. Ты — Бог, Который не любит нечестие, а здесь есть нечестие в этих горах. О. Господь, никакое зло не устоит перед Твоим лицом. Нечестивый не устоит перед Тобой. Потому что Ты ненавидишь делающих беззаконие. И Ты истребишь делающих зло!»

Рядом сверкнула молния, небо загрохотало, отвечая словам странника. Меня охватил страх, я стала пятиться назад и бросилась убегать прямо по склону над тропинкой, прокладывая себе путь через густую траву и кустарник.

Он, должно быть, услышал, что неподалеку кто-то есть, и крикнул: — Эй, кто там наверху?

От испуга я побежала еще быстрее. Прыгнула на тропинку, помчалась к поваленному дереву. Наверное, получилось очень шумно, потому что незнакомец пошел следом за мной. Я очень боялась, ожидая, что он сейчас же пошлет мне вслед молнию и убьет меня.

— Дитя, подожди!

Мое сердце подскакивало внутри в такт бегу. Каких-нибудь четыре прыжка, и я перебралась по дереву на другую сторону ущелья, еще четыре — и оказалась в глубине леса. Спрятавшись среди густых ветвей, я стала осторожно смотреть на другую сторону ущелья, где стоял незнакомец. Его губы по-прежнему двигались. Наверно, он призывал проклятия Божьи на мою голову. Задыхаясь от быстрого бега, с неистово бьющимся сердцем, я обхватила руками дерево, за которым пряталась от пришельца, и стала ждать, когда меня поразит молния.

Молнии не было.

Когда я осмелилась, наконец, открыть глаза, никого не было. Не раздумывая, я помчалась на кладбище. Варенья там не оказалось. На мгновение во мне шевельнулась надежда, но тут же исчезла, когда я увидела следы. Сердце внутри упало: мне не хотелось идти домой — я прекрасно понимала, что меня там ждет.

Пошел дождь, на меня обрушились его ледяные капли. Я знала, что дождь будет недолгим. Так и случилось. Я вышла из лесу и расположилась на лугу, который находится пониже дома миссис Элды — решила просохнуть на послеполуденном солнышке. Оно было достаточно теплым, потому что от моего тонкого платья стал подниматься пар. Я нарвала букет горных маргариток, стряхнула с них капли воды и начала плести венок. Потом добавила в него васильки, ажурный тысячелистник и горный лавр.

Когда я, наконец, пришла домой, мама сидела на крыльце в бабушкином кресле, лицо ее было бледным и суровым. Я никогда не видела у нее такого взгляда и испугалась. Папа с Ивоном еще не вернулись с рыбалки, и мы были одни. Я протянула ей мою корону из цветов. Будь это год назад, она бы взяла венок и поцеловала меня. Сейчас она только посмотрела на него, содрогнулась и встала. Она молча пошла в дом, я — следом за ней. Войдя, я тут же увидела банку варенья, которая стояла прямо посреди стола.

— Не одно, так другое, Кади. Ты всегда наоборот все делаешь. С того первого дня самого, когда я два дня тебя родить не могла. Чуть не умерла… — Она всхлипнула. — Ты всегда ходила, куда не надо, и делала, чего не надобно. А теперь ты еще и ворюгой стала, крадешь у семьи своей, у родителей своих изо рта тащишь!

Мне было нечего сказать в свое оправдание — мама впервые заговорила со мной после долгого времени молчания. Она говорила горячо и торопливо, слова падали тяжелым грузом и больно ударяли. Она схватила меня за плечи и стала трясти так сильно, что мне казалось, у меня сломается шея. — Ты что это на кладбище делаешь?! — Ее пальцы больно впились в мое тело. — Ты никогда не думаешь, чего делаешь! Не думаешь, что зло от этого может быть! Делаешь все, чего только в голову тебе придет!

Она отпустила меня и вырвала венок из моих рук. — Думаешь, цветочки помогут? — Она разорвала венок. — Думаешь, горе этим исправить можно? — Она стала рвать венок дрожащими руками, пока все цветы не оказались на полу у ее ног. — Думаешь, прощения попросишь и все? Да что оно изменит? Да лучше б ты… лучше б ты… — Она внезапно замолчала, лицо побледнело, потому что вдруг раздался вопль.

Я обхватила руками голову… вопль продолжался. Я не сразу поняла, что этот странный вой исходит от меня, но когда поняла, то все равно не могла его остановить. Этот звук выходил откуда-то изнутри — там, у меня внутри, что-то сломалось. Все, что я могла, это стоять и смотреть на разорванный венок и маму — и вопить.

Вздрагивая, она отступила от меня, лицо исказила болезненная гримаса. Она посмотрела на пол. «О-ох…». Потом упала на колени, взялась за голову и стала раскачиваться взад-вперед. Я замолчала.

— Что тут такое? — раздался в дверях голос папы. Увидев маму, сидящую на полу, он бросился к нам, схватил меня и отшвырнул в сторону.

— Ты что здесь делаешь? Выйди из дома! Вон из дома, я сказал! Прочь отсюда!

Мне не надо было повторять несколько раз.

Я сидела одна в темном сарае. Пришел Ивон. — Мама в порядке, — сказал он, садясь рядом. — Она не сказала, почему это она так на тебя разозлилась. Может, ты мне скажешь? — Я покачала головой, и он ласково погладил меня по голове. — Мама сказала, чтоб ты ужинать шла.

— Я не голодная.

— Так ты заболела, может?

Я пожала плечами и посмотрела в сторону, играя соломинкой. Да, я была больна. У меня сердце болело.

Он вынул соломинку из моих волос. — Мама сказала, голодная ты или нет, а чтоб ты пришла и сидела со всеми. — Он взял меня за руку.

За столом почти не разговаривали. На этот раз даже папа ел без особого аппетита. Он сказал, что поедет купить патроны и порох, и если маме что-нибудь нужно, он это тоже постарается купить. Когда я поднялась и стала убирать посуду, мама не переставала смотреть на меня пристальным взглядом, который я чувствовала даже спиной. Она тихо встала, пошла на крыльцо и села в бабушкино кресло. Так она провела остаток вечера — просто сидела и смотрела в темнеющее небо. Когда она вернулась в дом, я уже давно была в кровати.

Натянув на голову бабушкино покрывало, я слышала, как она ходила по дому, а папа в это время храпел. Потом она легла, но скоро снова встала, начала что-то передвигать на полках. Я подумала, неужели она пересчитывает банки, боится, что я еще что-нибудь украла? Я зарылась глубже под одеяла.

— Кади?

Я замерла под покрывалами, но притворяться, что сплю, было бесполезно. Тогда я слегка оттянула покрывало. «Что она еще мне скажет?», — думала я.

— Возьми это. — Она поставила рядом со мной банку варенья. — Я хочу, чтоб ты взяла это. — Ее голос мягко дрогнул. Она постояла еще с минуту. Подалась вперед, чтобы прикоснуться ко мне, но отдернула руку и вернулась в свою постель.

Утром я отнесла банку обратно на кладбище.

7

К нам пришел Броган Кай с двумя старшими сыновьями. Они позвали папу и стали с ним разговаривать. Я была на веранде и выбивала кукурузу, мама пряла в доме. Залаяла собака, и мама спросила меня, в чем дело. Я ответила ей, она тут же вернулась к своим мыслям и больше не проявляла ни капли любопытства к тому, что происходило. Как и почти всегда, ее ум был сейчас где-то далеко. Наверно, в прошлом, когда еще была жива наша Элен.

Отец Фэйгана имел весьма суровый вид — я никогда не видела, чтобы кто-то выглядел столь устрашающе. У него были черные глаза и волосы, он был на голову выше папы, крепкого и тяжелого сложения. Большинство людей боялись одного его вида; его сыновья Клит и Дуглас были той же породы. Интересно, как это Фэйган осмелился возражать отцу: по сравнению с остальными членами семьи он был невысоким. А глаза у него были голубые, как у матери. Ивон как-то сказал, что Фэйган в своей семье, как сокол, подброшенный в орлиное гнездо.

Этим утром все трое были с ружьями. Я подумала, что они снова собрались на охоту. Они всегда охотились. Раз в год они ходили продавать шкуры за пределы нашей долины, но это, похоже, не приносило им большого дохода.

С папой они говорили долго, и я посчитала это плохим знаком. Мужчины из семьи Кай не слишком часто ходили к кому-то в гости. Всех вместе их можно было видеть только тогда, когда кто-нибудь умирал. В таких случаях они приходили выразить свое почтение к умершему.

Или когда грозила какая-нибудь опасность. Сейчас было именно так. Я поняла это по виду папы. Как только гости ушли, папа сразу же вошел в дом. — Кади, в нашем селении чужак. Ежели его увидишь, уходи быстро, поняла?

— Да, папа, но почему? — Я надеялась, что он мне объяснит, почему мне надо бояться этого незнакомца, но вместо этого он сурово посмотрел на меня:

— Незачем тебе знать, почему! Делай, что тебе говорят! Ты уж достаточно кукурузы выбила, иди, погуляй теперь. Но далеко не отходи, поняла? Мама тебя скоро назад позовет.

Он мог бы прямо сказать, что хочет поговорить с мамой наедине, чтобы я не подслушивала. Я отставила в сторону миску, спустилась по ступенькам, делая вид, что ухожу. Но как только папа зашел в дом, я мгновенно развернулась, пробежала позади дома и тихонько присела под открытым окном (мама всегда открывала окно, когда пряла). Мне необходимо было знать, что мужчины из семьи Кай говорили о человеке Божьем. Ради этого я была готова на все — даже на порку и сидение одной в темном сарае — если понадобится. Я услышала, как папа сказал:

— Чужак пришел сюда. Броган сказал, что он прямо посреди долины у реки расположился и говорит, будто пришел во имя Господа.

Мама не переставала прясть, по-прежнему стучало колесо станка.

— И что же Бог хочет от нас? — Я ясно расслышала горечь в ее голосе — так же ясно, как когда-то я слышала в нем смех.

Папа с минуту помолчал, потом продолжил:

— Они говорят, что ненормальный он. Говорит, что все мы грешники и что нам искупление нужно. Кай сказал, чтоб мы подальше от него держались.

Для мамы это предупреждение было напрасным, потому что она уже давно не спускалась к реке. Для нее это было тяжелым напоминанием — она не только не могла ходить к реке, но даже смотреть на нее не могла. Она-то уж точно не станет перебираться на другой берег, чтобы послушать какого-то странника не от мира сего.

— Ежели он опасный такой, почему они его не выгонят?

— Броган время ему дал, чтоб подумать. Они говорят, он, может, и сам уйдет, если никто его слушать не станет.

— А ежели не уйдет?

— Ну, тогда мужчины семейства Кай с ним разберутся. Чужаки ведь уже приходили. Да только надолго не оставались.

Я не помнила, чтобы кто-то чужой приходил в нашу долину, и подумала, что папа, наверное, говорил о тех временах, когда меня еще на свете не было. Интересно, а Ивон кого-нибудь чужого видел?

— Ежели он не опасный, то почему ему побыть здесь не дают? — спросила мама.

— Да тут же вся земля поделена. Больше никому места нет.

— Причина не в этом, и ты знаешь про то.

— Это сойдет за причину вполне. Ты что, хочешь, чтоб сюда чужие приходили со своими правилами и нас жить учили? Да мы — Кай, Форбес, Хьюм и все остальные — мы в эту долину для того и пришли, чтоб подальше от всего этого быть. У нас свои пути, Фая. Ты это знаешь. Это уже испытанные и правильные пути.

— Свои пути? Да Броган Кай такие законы на нас наложил, похлеще, чем…

— Не говори про него плохо, Фая.

— Они ведь сделали то, что он хотел, разве не так? А мы за это прокляты!

— Мы не прокляты! Не говори глупости такие.

— Трое детей умерли, Ангор. Что тут еще сказать? Трое!

Она заплакала.

— И у других дети умирали, от лихорадки и другой хвори. Лучше тебе благословения свои считать, чем купаться в своих горестях. У нас же есть дети! Ивон и Кади у нас есть. — Его голос зазвучал мягче. — Ты лучше про них думай.

— Ивон уйдет от нас. Подрастет еще и уйдет от нас. А Кади? Что от нее хорошего, она ж помешанная.

— Не помешанная она!

— Как не помешанная, если сама с собой говорит все время?

— Может, знахарка правду говорит, что она с духом дружбу водит?

— Не говори это!

— Да это ж для тебя утешение! — теперь его голос звучал холодно и жестко. — Может, Элен от нас и не ушла вовсе.

Мама заплакала сильнее, а для меня тяжесть вины стала невыносимой. Сейчас они ссорятся из-за того, что я сделала. Я села спиной к стене, закрыла голову руками и стала слушать, как они нападают друг на друга.

— Держись подальше от человека этого, как я говорю тебе, — сказал папа. — Ты ведь в Бога веришь, и я тоже. Нам не надо, чтоб кто-то нас спасал и уж точно не надо, чтоб лишнее ярмо на нас наложили. Хватит нам того, что есть уже.

— Почему ты думаешь, что он на то сюда пришел?

— Кай слышал и так сказал. Мне этого достаточно.

— У Брогана на то свои причины есть.

Папа помолчал немного. — Если этот чужак придет, я его припугну.

— А если вы с Ивоном на охоте будете?

— Дверь на замок закрой и не разговаривай с ним. Ежели меня не будет, Ивон то же сделает.

— Ты Ивону сказал? Когда? Я думала, он на охоте был.

— Он у Бирнесов был, когда Броган к ним зашел.

— А что он там делал?

— Клани подрастает. Ты не заметила разве?

— Клани? — с грустью переспросила мама.

— Я-то думал, ты обрадуешься, Фая! Может, она будет той цепочкой, что его к этой долине привяжет. Может, и не уедет.

Я слышала, как папа прошел по комнате, потом спустился по ступенькам. Мама плакала. Я вскочила и побежала в лес. Мчалась что есть силы, ветки хлестали меня по лицу, пока не я остановилась от усталости. Я опустилась на корточки, прислонилась спиной к стволу огромной сосны и, задыхаясь от быстрого бега, глотала воздух. Мне хотелось умереть — лишь бы только не слышать, как родители терзают друг друга.

Вскоре я успокоилась, слушая пение птиц и шелест ветра. Я побрела вниз по склону холма и села на солнышке среди желтолицых ромашек, которые повернули к небу свои соцветия. Я легла на спину и стала смотреть, как по небу медленно плыли облака. Они меняли свои очертания, вздымались белыми волнами. Одно походило на спящую собаку, другое — на сидящего на траве человека, который простер одну руку в сторону горизонта.

Я стала думать о человеке Божьем: интересно, что он пришел нам сказать и почему Кай не хочет, чтобы его слушали? Наверно, это во мне опять заговорил мой дурацкий характер. А то что еще могло меня заставить идти в нижнюю часть долины, хоть я и боялась?

Я подумала, что это мой ищущий дух, который все время ищет то, чего никогда не найдет — путь назад, в прошлое…

Я остановила эту мысль и стала думать о другом. Кай дал повеление, и папа сказал держаться подальше от пришельца. Тогда почему что-то у меня внутри не дает мне покоя и подталкивает пойти и послушать этого странника? Его послал Бог. Кто может идти против Бога и не поплатиться за это? Бог видел и слышал все и теперь, наверно, пришел судить меня? А разве я уже не достаточно осуждена?

Я стала спускаться вниз и остановилась на краю леса. Передо мной была нижняя долина. Я присмотрелась и увидела, как в утреннем воздухе поднимались завитки дыма; на берегу сидел пришелец и жарил рыбу. Мое сердце учащенно забилось, затаив дыхание, я решила подобраться поближе. Вскоре пришлось ползти на четвереньках. Не позволяя страху остановить себя, я продолжала пробираться вперед сквозь высокую траву. Так я добралась до кустов, росших вдоль реки, и посмотрела вниз на берег, где сидел незнакомец, низко склонив голову. Закончив есть, он встал, вымыл руки и снова сел, склонив голову.

— Один день в присутствии Божьем лучше, чем тысяча дней без Него, — донесся чей-то шепот.

Я обернулась назад и увидела Лилибет, которая стояла рядом. Испугавшись, что нас увидят, я знаками попросила ее сесть и не издавать ни звука. Она подошла ближе и улеглась на живот рядом со мной.

— Катрина Энис, он знает, что мы здесь.

— Я очень тихо подкрадывалась.

— И так решительно!

— Это плохо?

Она улыбнулась, — Истина не далеко от тебя, — сказала она.

— Ты давно здесь?

— С того дня, как ты меня увидела на реке.

Иногда я совсем не могла рассудить, что она говорит.

Рядом зашелестела трава. От страха я затаила дыхание.

Это вполне могла быть змея-медянка, — они встречались здесь, у реки, в кустарнике и на камнях. Напрягшись всем телом, я быстро осмотрелась. Это оказался Фэйган. Он явно не ожидал увидеть меня здесь и на мгновение испугался. Так же, как и я, он добрался сюда на животе.

— Ты чего здесь делаешь? — с досадой прошипел он тихо.

— А сам чего здесь делаешь? — я прошептала в ответ, недовольная его присутствием.

— Мой отец не говорил тебе разве подальше отсюда держаться?

— Так же, как и тебе!

Он сжал губы. Его лицо приняло решительное выражение, которое говорило, что он все равно будет делать то, что задумал, как бы там ни было, и так же ползком, на животе, стал пробираться вперед, пока не оказался рядом со мной — там, где была Лилибет. Она была смелой со мной, но робкой с другими. И странной превыше моего понимания.

По правде, я обрадовалась появлению Фэйгана и не пыталась это скрыть.

— Я его видела, когда он только пришел сюда. Он через Ущелье по тропинке шел.

— И что?

— Он говорил с Богом. И Бог ответил.

— Ты с ума сошла!

— Вот и нет!

— Ш-ш-ш-ш!

У меня на глазах выступили слезы от долгого высматривания.

— Он говорил что-нибудь сейчас? — спросил Фэйган.

— Нет.

— Что-то делал?

— Рыбу съел, ту, что испек.

— Может, он спит сейчас, — прошептал Фэйган. — Отсюда не видно. — Он стал подползать ближе. Громко хрустнула сухая ветка и с силой ударила мне в лицо. От неожиданности и боли я вскрикнула. Ветка покачнулась и задрожала у меня над головой. Я отпрянула назад и закрыла рукой поцарапанную щеку.

— Ну вот, ты все испортила! — сказал Фэйган дрожащим голосом. Я посмотрела туда, где был незнакомец, и замерла от страха: он поднял голову и напряженно смотрел в нашу сторону — как зверь, встревоженный появлением врага. Когда он встал на ноги, мое сердце на секунду остановилось, а потом забилось так быстро, что стук раздавался даже в горле. Я едва переводила дыхание.

— Он смотрит сюда, — прошептал Фэйган.

— Вижу. Вижу. — Не двигайся. Я думаю, он нас не увидел.

Незнакомец подошел к самой воде. «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых, и не стоит на пути грешных, и не сидит в собрании развратителей!» — раздался его громкий голос.

Он смотрел на другой берег реки, как раз туда, где мы затаились. Я застонала. Фэйган быстро отполз назад и крепко зажал мне рот рукой, его пальцы крепко впились в мои щеки: «Ш-ш-ш!»

«Но в законе Господа воля его, и о законе Его размышляет он день и ночь! И будет он как дерево, посаженное при потоках вод, которое приносит плод свой во время свое и лист которого не вянет; и во всем, что ни делает, успеет», — продолжал незнакомец.

Фэйган ослабил руку — он не отрываясь смотрел на него.

«Не так нечестивые! — выкрикнул тот. — Но они как прах, возметаемый ветром. — Он взмахнул руками и подошел еще ближе к реке. — Потому не устоят нечестивые на суде и грешники в собрании праведных. Ибо знает Господь путь праведных, а путь нечестивых погибнет!»

Фэйган отпустил меня, на его лице читался восторг.

Я же, оказавшись на свободе, быстро отползла в густые заросли, где человек Божий меня точно не мог увидеть.

— Ты куда?

— Он убить нас хочет, — прошептала я, пряча голову.

— Как это?

— А то ты не видишь? Не слышишь? Он же во имя Господа пришел!

— Потому я и слушать его хочу.

— А я уже слушала.

— Ну и не поняла ничего.

— А ты тут будешь, пока он на тебя молнию не пошлет?

— Он же тебя не убил тогда, в первый раз?

— Он не смог! Я ведь убежала!

Незнакомец подошел к самой воде. «Слушайте слово Господне! — закричал он так громко, что его голос был слышен далеко на другом берегу. — Замечайте, что слышите: какою мерою мерите, такою отмерено будет и вам. И прибавлено будет вам, слушающим. Ибо кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет».

— Что это значит, как ты думаешь? — спросил Фэйган.

— То, что я сделала, мне будет сделано и еще больше того, — так он говорит. — Если я прежде не найду пожирателя грехов, — думала я. Если я его найду и он заберет мои грехи, тогда я смогу вернуться сюда и послушать человека Божьего, не боясь, что упаду замертво.

Фэйган побледнел, но вел себя решительно. — Я останусь, — сказал он твердо.

Я подумала, что у него, наверно, нет таких грехов, как у меня. Я осторожно поползла назад сквозь густую траву и, добравшись до леса, бросилась под его спасительный покров. Спрятавшись за деревом, я стала осторожно выглядывать, стараясь понять, что со мной теперь будет. Ни раскатов грома, ни темных туч не было. Незнакомец все еще стоял у самой воды, глядя на то место, где прятался Фэйган. Незнакомец продолжал говорить, хотя уже не так громко. Во всяком случае, теперь я его не слышала.

Фэйган отвлек внимание этого странника, за что я была ему благодарна. Чтобы лучше видеть, я забралась на дерево, и, сидя среди густой листвы, как в беседке, я смотрела, как незнакомец шагает по берегу и жестикулирует. Он говорил довольно долго, потом замолчал и сел. Фэйган ни разу себя не выдал и не спешил обратно. Я не могла понять, почему он не возвращается. Может быть, он так испугался, что двигаться не может? А вдруг незнакомец его проклял, и он не может пошевелиться?

Я уже набралась смелости и решила идти выручать Фэйгана, как увидела, что он ползком пробирается сквозь высокую траву. Когда он добрался до безопасного места, где мог встать и отряхнуться, я уже была там.

— Ты что там так долго делал?

— Хотел послушать побольше.

— А он про что говорил?

— Да много про что.

— А все-таки?

— Иди, сама послушай, — сердито ответил Фэйган. Когда он поднял голову и посмотрел на меня, я увидела на его запачканных щеках бороздки, оставленные слезами. Когда я опомнилась от удивления и решила спросить, почему он плакал, он убежал уже далеко от меня, а я так и стояла под покровом леса с открытым ртом.

Когда я увидела слезы Фэйгана, я почувствовала смертельное любопытство, Я во что бы то ни стало должна была услышать то, что пришел сказать человек Божий. Но сначала надо найти пожирателя грехов, и только потом идти к реке. В нашем селении таких, как этот пришелец, еще не было, и я не знала, как долго он еще у нас будет, поэтому торопилась. Бог в любой момент может его отозвать обратно, и тогда я никогда не услышу, что же Бог послал его сказать.

Я решила продолжать искать пожирателя грехов. За вареньем он так и не пришел. Оно по-прежнему стояло на холмике на могиле бабушки. Может, ему малина не нравится? А может, я ему не нравлюсь.

Следующим утром я поспешила уйти из дома, как только накормила цыплят и собрала яйца. Я шла вдоль реки и решила не переходить на другой берег, пока не увижу ручей, который тек с Горы Покойника и впадал в реку. Остановившись у ручья, я посмотрела на возвышавшийся впереди скалистый пик. Меня охватило отчаяние: как я смогу на этой огромной горе найти человека, который не хочет, чтобы его нашли? Да на этой горе тысячи мест, где можно прятаться!

Рядом со мной шла Лилибет. Она сказала:

— Поговори с женщиной.

Я легко нашла маленькую хижину и стала наблюдать за ней, спрятавшись в зарослях горного лавра. Я старалась набраться смелости. Женщина работала в саду и выглядела вполне безобидно. Кто она такая? Что она такое сделала, что о ней никто никогда не говорит?

— Иди, — сказала Лилибет. Она стояла на лугу и махала мне рукой. Я поднялась из зарослей и, не скрываясь, пошла к хижине. — Позови ее.

— Здравствуйте! — крикнула я.

Женщина резко выпрямилась и посмотрела на меня.

— Здравствуйте! — снова сказала я.

— Уходи! — она слегка отступила назад и через плечо, оглянулась на гору. — Уходи, я тебе говорю!

Я зашла уже слишком далеко, чтобы отступать. — Я ищу пожирателя грехов, — сказала я.

— Позвоните в колокол.

— Так никто ведь не умер.

Она от удивления вытянула шею. Ее поза стала менее напряженной.

— Ты Кади Форбес, так?

— Да, мэм.

— Иди домой, детка. Ты ж не с этого края долины. Это не ваша земля, и тебе нечего здесь делать.

— А вы тогда почему здесь?

— Я здесь живу.

— Ну, пожалуйста, мне надо его найти! Вы можете мне помочь?

— Оставь ты его в покое! Ему и так уж бед достаточно, а тут ты еще. Иди домой. Иди домой и не приходи сюда! — Она, вместо того, чтобы снова заняться огородом, зашла в дом и закрыла за собой дверь.

Я постояла еще несколько минут в надежде, что она выйдет. Потом вернулась в лавровые заросли и села на землю, решив ждать. Женщина вышла не скоро и вернулась к своей работе.

Кто она такая? И почему она живет так близко к запретному месту? Почему она одна? У всех в нашей долине есть родственники, даже у миссис Элды, — они уехали из наших мест, оставив ее одну. Может, и с ней так же случилось? Наверно, ее родственники уехали в Кентукки или даже в Каролину.

Женщина выпрямилась и ладонью вытерла со лба пот. Опираясь на тяпку, она постояла немного, глядя на горы. Несколько минут она внимательно смотрела на высокий пик, потом вернулась к работе. Раз или два она тревожно посматривала в мою сторону и продолжала работать. Мне показалось, что она, подобно животному, чувствовала присутствие врага. Я не была врагом, но она этого не знала. Во всяком случае, сейчас. Если она позволит мне подойти и поговорить с ней, я расскажу ей о себе все.

Солнце поднялось высоко и стало жарко; она взяла ведро с сорняками и отнесла на мусорную кучу. Занесла в дом грабли и тяпку. На этот раз она вышла с пустой банкой в руках, пошла прямо к ульям, которые стояли под кисличным деревом. Там было четыре больших улья, и до меня доносилось громкое жужжание пчел. Моя бабушка качала мед только ночью: сначала она подносила к ульям дым, который приводил пчел в оцепенение, потом открывала крышку. Эта женщина решила качать мед в самый разгар дня — без малейших признаков страха она спокойно открыла улей. Я решила, что пчелы сейчас же искусают ее до смерти: я слышала их грозное жужжание даже со своего места. Они вихрем вылетели из улья и окружили ее большим гудящим облаком.

Женщина стояла в этом сером облаке совершенно спокойно и неподвижно, вяло опустив руки. Пчелы плотным покровом облепили ее волосы, плечи, часть лица: казалось, она была окутана плотной шалью; пчел было так много, что ей даже пришлось нагнуться под их весом. Стоя в этой гудящей «шали», она наклонилась вперед и достала пчелиные соты, держа их над банкой. Полилась струя янтарного меда. Когда банка наполнилась и золотом засверкала на солнце, женщина положила на нее соты, задвинула крышку улья и неторопливо пошла к дому. Пчелиный рой взвился вверх, как будто струя густого дыма, и с гулом полетел обратно в свой улей. Когда женщина подошла к дому, все пчелы уже улетели обратно. Легкими шагами она поднялась по ступенькам и исчезла в глубине дома.

Завороженная увиденным, я присела на корточки и, сквозь сплетение виноградных лоз, стала пристально наблюдать за ее домом, ожидая, какие еще чудеса сотворит эта загадочная женщина.

Спустя некоторое время она выглянула из окна и громко свистнула — получился высокий пронзительный звук, похожий на пение птицы. После этого женщина оставила на подоконнике что-то завернутое в кусок ткани, отошла от окна и скрылась во мраке дома.

Я ждала, что будет дальше. Прошло довольно много времени, но больше ничего не произошло.

Еще пару раз она выглядывала из окна и свистела. День клонился к вечеру, и я решила, что мне пора уходить. Ползком я двинулась обратно, стараясь быть незамеченной. В последний раз оглянувшись назад, я увидела ее в окне дома: она стояла у окна и смотрела на Гору Покойника.

8

— Пчел привораживает? — спросила миссис Элда. — Не знала, что она это может, но меня это не шибко удивляет. Она ведь всегда была немножко того… не от мира сего.

— Вы ее знаете? Кто она такая?

— Ее зовут Блетсунг Маклеод. Годами с ней никто никаких делов не имел. А может, и зря. Может, и стоило бы. — Ее лицо приняло обычное задумчивое выражение, и она стала смотреть на горы. — Маклеоды никогда ни с кем особо не водились. — Она посмотрела на меня. Беспокойство в ее взгляде сменилась решительностью, как будто она приняла какое-то решение. — Отец ее умер внезапно.

— Как?

— Да не знал никто. Да и не шибко старались узнать. Он очень жестокий был. Когда его похоронили, дочка стала одна жить и ни с кем не водиться, как и он. Но, думаю, что у ней на то причины другие были.

— Какие причины?

— Так много вопросов у тебя! — Она откинулась на спинку кресла-качалки и стала слегка покачиваться, щурясь от нежаркого утреннего солнца, — Дуглас Маклеод людей не очень-то любил. Не верил им. О дочери своей только и заботился, если, конечно, это можно так назвать.

— А мать у нее была?

— Была. Роза О'Шерон ее звали. Она умерла весной. Говорят, сама себя убила. Но никто наверняка того не знает — как и про Маклеода никто не знает, почему он умер. Ну, люди забеспокоились. Говорили даже, что видели, будто дух Розы О'Шерон по горам бродит. А потом, когда Дуглас Маклеод умер, стали бояться, что теперь они вдвоем по долине бродить будут. Решили, что надобно что-то делать, как-то с этим покончить. — Она вздохнула, откинула голову на спинку. — И сделали.

— Что?

— Мы выбрали пожирателя грехов.

Выбрали? Потрясенная услышанным, я выпрямила спину и вымолвила:

— Я думала, он всегда был здесь.

— Это многим кажется, но не так оно было. Это отец Брогана Кая, Лаокайлэнд Кай, на этот старый путь нас и вывел. — Она перестала качаться и посмотрела на меня. — Видишь ли, у нас в Шотландии и в Уэльсе пожиратели грехов были. Я думала, этот обычай все уж забыли и не вспомнят, а Кай, старик, решил по нему поступать. Тогда все мужчины жребий бросили, а все женщины тут же стояли и молились, чтоб на их мужей не выпало. — Она закрыла глаза, как будто воспоминание было для нее болезненным. — А тот, чей жребий вытащили, той же ночью ушел и унес на себе грехи Лаокайлэнда Кая, а также и Розы О’Шерон, и Дугласа Маклеода.

— А что потом было?

Она посмотрела на меня с нетерпением. — А ничего не было. Он пошел на Гору Покойника, чтоб жить там, и с тех пор больше никто вслух не говорил его имени.

— Миссис Элда, вы мне его имя скажете?

— Нет, детка, не скажу. Это тебе добра не сделает. Человек тот свою работу знает и ее делает. То ведь была Божья воля, чтоб его избрали, и он принял судьбу свою.

Она казалась очень взволнованной, и я села поближе. — А если б не его выбрали?

— Что за глупый вопрос! — Она выдохнула воздух и отвернулась. — Давно это было, Кади. Слишком уж давно, чтоб переделать что-то.

— Ей это в тягость, — сказала Лилибет. Она сидела на нижней ступеньке и снизу смотрела на нас.

Я видела, что она права. — А семья у него была, миссис Элда?

— Да, но никого уж не осталось.

— Умерли?

— Нет, милая. Кроме матери его, правда. Та умерла через несколько лет после того жребия. Я думаю, от переживаний своих. Думаю, с тех пор, как ушел он, дня не было, чтоб она по нем не плакала — о его судьбе несчастной. А что до остальных, отец его, братья и сестры, то не могли они смириться, что кто-то из их рода пожирателем грехов сделался. Стыдились они его, а потому в Кентукки ушли, и мы про них ничего с тех пор не слышали.

У меня на глазах выступили слезы, и, стараясь их скрыть, я наклонила голову. Казалось, чем больше я узнаю о пожирателе грехов, тем больше я ему сочувствую. Мне ведь хорошо известно, что такое стыд. Я также знаю, что такое потерять любовь тех, кто тебе дорог. На этого несчастного упал жребий, а на меня — мой собственный грех, который теперь пытается меня раздавить. Но уж если так, то пожиратель грехов в лучшем положении, чем я, потому что он знал свою судьбу и принял ее, а я борюсь со своей.

Только почему он с такой готовностью это принял и ушел жить один на эту далекую гору? — Мне надо найти его, миссис Элда.

— Знаю, детка, вот только что хорошего тебе от этого будет? Да и всем нам? Разве только бед нам еще прибавит.

— Но вы меня отговорить ни разу не пытались.

Она протянула руку и стала нежно гладить меня по голове. — Я б с тобой пошла, если б ноги эти мои старые могли меня хотя бы дальше луга пронести.

Я сжала ладонями ее старую узловатую руку. Ее кожа была тонкой и сухой, как осенний лист. Сквозь нее видны были выступавшие синие вены. — А как вы думаете, если он грехи мои на себя возьмет, моя мама сможет забыть?

Она не ответила. Я посмотрела на нее снизу вверх: по ее морщинистым щекам текли слезы.

— Нет, детка. Она никогда не забудет, но может она простит.

В ту ночь я не могла спать и выбралась из постели. Сидя на ступеньках дома, я смотрела на ночное небо, где сверкали звезды и светила полная луна. Ухала сова и трещали сверчки. Ветра совсем не было, и воздух освежал ночной прохладой. Я посмотрела туда, где внизу долины был человек Божий.

— Ты хочешь туда пойти? — спросила Лилибет, садясь рядом со мной.

— Да он спит, наверно.

— Нет. Ему так же тяжело, как и тебе, Катрина Энис.

— Откуда ты знаешь?

— Он не сделал то, для чего пришел сюда.

— А что это?

— Он тебе сам скажет, если ты ему позволишь.

— Я его боюсь.

— Ты не его боишься, Катрина Энис. Ты Бога боишься.

— А что, разве Его не надо бояться?

— Но ты же не можешь всегда от Него бегать.

— Ты это с кем говоришь, Кади? — раздался из-за моей спины голос Ивона. Я вскочила на ноги.

— Подвинься малость, — сказал он и сел на место Лилибет.

— Я просто думала.

— Поздно уже слишком, чтоб думать вслух.

— Ничего не могу поделать.

Он наклонился вперед и сжал руки между коленями. Потом он медленно осмотрел двор, крыльцо, и его взгляд остановился на мне. — Кади, ты это с Элен говорила?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

— Он нахмурил брови, стараясь при лунном свете разглядеть мое лицо. — Ты до сих пор пожирателя грехов ищешь? — спросил он шепотом.

Я пожала плечами и отвернулась. Ложь на какое-то время может его успокоить, но все равно не убедит.

Он больше ничего не говорил и смотрел на долину.

Я первая прервала молчание:

— А ты не думал пойти послушать, что человек тот говорит?

— Я думал про то, но решил, что лучше оставить все как есть.

— Это потому что Кай сказал, чтоб все подальше от него держались?

Он повернул голову и грустно посмотрел на меня. Когда он отвернулся, я увидела, как на его щеке двигались мускулы. — Тебе ж сказали, как надо делать, Кади. Кай хочет нас защитить, только и всего!

— Ивон, но ведь тот человек от Бога!

— Это он так говорит. Это ж не значит, что так оно и есть.

Тогда я шепотом рассказала ему про гром и молнию. После моих слов его уверенность поколебалась.

— Ты думаешь, если б Кай это знал, он бы так не делал? — спросила я.

— Не знаю, Кади. Он против него настроен.

— Ивон, я думаю, тот человек не уйдет.

— Уйдет.

— А если нет?

— Умрет тогда.

От его слов у меня все внутри опустилось, мне стало страшно. Неужели они зайдут так далеко?

Ивон посмотрел на меня. Когда мы встретились глазами, он нахмурился. — До зимы ведь не так долго осталось. Он уйдет сам по себе. Снег заставит.

Он говорил не то, что думал, — я это понимала. Я представила себе, что будет с человеком Божьим, и съежилась от страха. — Надо тебе отговорить их так делать.

— Он пришел сюда людей будоражить и друг против друга настраивать. А Кай хочет, чтоб мы все вместе были. И это правильно, Кади. Ни у кого права нет приходить в наши горы и говорить нам, что думать и как жить. Ни у кого.

— Он в самом деле так делает?

— Кай говорит, что он пришел настроить сыновей против отцов, а отцов против сыновей, а мы этого не позволим. Кай прав. Наш обычай нас все время вместе держал.

— Но ведь он не делает ничего, только говорит.

— Вот именно. Но у него даже голос силу имеет, — сказал он твердо. — Ну, пошли. Он взял меня за руку и поднялся. — Пора тебе спать уже.

Я лежала без сна, слушала ночные звуки и думала о человеке Божьем. Ивон сказал правду. Голос этого странника был не просто громким. Его слова вонзались, как колючки, как шипы, которые кололи и причиняли боль. Ни одно его слово не забывалось.

Этой ночью я видела кошмарный сон. Мне приснились люди с факелами, которые окружили человека Божьего. Он не пытался отбиваться или убегать. «Как будто на разбойника вышли вы с ружьями и кольями, чтобы взять меня? Каждый день сидел я с вами у реки и учил вас. Почему вы не слушали слово Господне?» Кай ударил его в лицо. Из раны потекла кровь, а человек стоял, не двигаясь, и твердо смотрел на Брогана Кая. «Но теперь ваше время и власть тьмы».

Мужчины ругались и говорили проклятия, потом схватили его, стали бить, а потом бросили в реку безжизненное тело. Река тут же подхватила его и понесла через Ущелье… Когда он упал в водопад, я проснулась.

Было светло, но солнце еще не взошло. Папа уже встал. Я сбросила одеяло и выбежала из дома, решив, что надо искать человека Божьего. Его нигде не было видно, поэтому я побежала вниз по склону горы через лес, выбежала на луг, совершенно не думая, что делала. Мои легкие пылали, так я, что есть силы, мчалась по высокой траве. Из-под ног испугано вспархивали птички. На полном ходу я выскочила к реке. Задыхаясь и держась за болевшие бока, я спряталась за кустами и стала смотреть на другой берег.

Там горел костер, он него поднимались завитки дыма, но человека Божьего нигде не было.

Кошмарный сон оказался правдой. Человек Божий умер. Я просто знала это, сердце мне подсказывало. Я была уверена, что именно это произошло, и что папа и Ивон тоже виноваты в его гибели. В отчаянии я села на землю, обхватила голову руками и стала плакать. Мы потеряны. Все потеряны. Не только я на пути в ад. От этих страшных мыслей еще больше хотелось плакать.

— Кто там?

Радость и страх могут идти рука об руку — так и случилось. С другого берега я услышала голос человека Божьего. У меня замерло сердце. Я подняла голову и увидела, как незнакомец встает с земли. Почему он лежал далеко от костра, лицом вниз?

Я посмотрела вокруг и поняла, что спрятаться мне было негде — видно меня будет отовсюду. Я пригнулась к земле. Из-за гор поднималось солнце, и на берегу было уже совсем светло. Я изо всех сил старалась, чтобы меня не заметили. Но что же мне теперь сидеть здесь до вечера, пока не стемнеет, и только тогда выбираться? Ну зачем я сюда пришла? Неужели я правда решила, что мой папа и брат могли убить ни в чем неповинного человека?

— Кто здесь? — снова спросил человек, на этот раз достаточно громко, так что от страха волосы на моей голове зашевелились.

— Это я, сэр, — робко сказала я, боясь, что он сейчас пошлет гром с неба, и вся долина узнает, что я пришла сюда против повеления Брогана Кая.

— А как вас именуют?

— Не посмею сказать, сэр.

Он подошел ближе в воде. — Судя по голосу, ты — дитя. — Он вытянул шею, всматриваясь. — Не та ли ты девочка, которая убегала от меня у водопада?

Я пригнулась еще ниже, лицо горело, сердце громко стучало. Он выведывал все, как охотничья собака. Что же мне, солгать ему, чтобы запутать следы? Но он заговорил первым.

— Перейди через Иордан. Войди в обетованную землю. Приди, послушай глас Господень.

— Я не могу!

— Не можешь или не хочешь? — переспросил он.

— Не могу.

— А что тебе мешает? — Он подошел ближе, почти стоя в воде, поворачивая голову и стараясь меня увидеть.

— Не ищите меня, пожалуйста! Пожалуйста!

— Ты боишься Бога?

— Да! — Я съежилась, опустила голову и закрыла лицо руками.

— Страх Господень — начало мудрости.

Дрожа, я приподняла голову и сквозь ветки посмотрела туда, где он стоял. Я так страстно жаждала услышать то, что он пришел сказать нам, но в то же время ужасно боялась, потому что знала, что недостойна.

— Я хочу прийти к вам. Но не могу. Еще не могу.

— Не жди. Никогда не знаешь, что произойдет завтра.

— Мне надо сначала найти пожирателя грехов.

— Кого? Что ты сказала?

Всхлипывая, я стала пятиться назад. — Пожалуйста, не смотрите на меня, чтобы не умереть мне!

— Дитя…

— Пожалуйста, не призывайте на меня молнию!

— Но я же не Бог. — Он сказал еще что-то, но я не расслышала. Он опустил голову, на секунду мне даже показалось, что он плачет. Я решила немедленно уйти. Как только я зашла в лес, кто-то схватил меня сзади и развернул на месте.

— Я тебя там видел, — сказал Броган Кай, его темные глаза сверкали, как горящие угли. — Против меня, значит, идешь. Папу своего не слушаешь. — Он ударил меня, но при этом держал за плечо, иначе я бы упала.

— Я не…

— Врешь! — Он снова ударил меня, на этот раз сильнее — я почувствовала во рту вкус крови. — Обманщица! Дрянь! Это ты на нас все это навлекла!

— Нет! — Я попыталась вырваться и закричала. Он сдавил мне горло, заглушив звук.

— Кади! — Откуда-то сверху раздался голос папы. — Кади, где ты?!

Кай наклонился надо мной, горячо дыша мне в лицо. — Еще раз придешь сюда, я тебя убью. Клянусь своей душой. Лучше пусть одна умрет, чем все страдать будут. — Его рука сильнее сжала мне горло, перекрыв дыхание. Я тут же стала погружаться куда-то во мрак. Он отпустил меня и быстро исчез в лесу.

— Кади! — Уже через несколько секунд папа был рядом и держал меня за плечи. — Кто это сделал? Кто это сделал?

Плача, я вцепилась в его рубашку. Горло болею так сильно, что я едва могла дышать, не говоря уже о том, чтобы что-то сказать. Впрочем, у меня и смелости бы не хватило. Я никогда не видела у папы такого выражения лица. В его глазах была сама смерть, а за ней ад. — Это тот чужак, да?

— Нет, — с трудом выдавила я, замотала готовой и заплакала еще сильнее.

Папа посмотрел вниз, в нижнюю часть долины, и отбросил эту мысль. Было понятно, что этот человек никак не мог так быстро прийти сюда, а потом моментально вернуться на берег. Папа снова посмотрел на меня. — Это то существо, с которым ты дружбу водишь?

Существо? Что он имел в виду? О каком существе он говорил? У меня кружилась голова, темнело в глазах, я чувствовала сильную боль. Я закрыла глаза и стала куда-то проваливаться.

Папа взял меня на руки и понес домой. — Беги за Гервазе Одара, — я услышала, как он сказал с порога.

Смутно, как сквозь туман, я увидела маму, которая встала из-за прядильного станка. — Что случилось?

— Женщина, делай, что тебе говорят, а то еще одного ребенка потеряешь!

Больше я ничего не слышала.

9

— Кади, выпей-ка. Давай-ка, детка, выпей это. Вот и хорошо!

Горло сильно болело.

— Скажи мне, что ж это с тобой случилось, миленькая. Скажи мне, я ж Гервазе, я друг тебе. — С этими словами она положила мне на лоб холодный мокрый кусок ткани и нежно улыбнулась.

— Не он это, — прошептала я хриплым голосом. Мне было больно говорить, но надо было сказать ей все. — Не человек Божий это сделал.

— Мы знаем, миленькая. Он ведь не сходил с того места у реки. — Она продолжала промакивать мне лицо. — Так кто ж это сделал, скажи мне?

Если я скажу ей, она скажет папе, а папа, наверно, решит что-то делать. Может попытаться. Если я скажу, будет нечто ужасное, и по моей вине. Я посмотрела в сторону, чтобы не видеть всезнающего взгляда Гервазе Одара.

— Тебе ж бояться-то нечего, Кади. Мне-то можно сказать, что с тобой было.

Нечего бояться? Как не бояться человека, который в своих руках едва ли не всю власть держит? Перед волей Брогана Кая склонялись все и делали то, что он говорил. Кроме меня: я просто не думала, что делала.

И Фэйгана.

Фэйган! А как он? Я же не видела его уже несколько дней.

— Милая, успокойся теперь. Ложись, отдохни чуток.

— Я хочу идти.

— Куда это, миленькая?

Я не могла ей ничего сказать. Если я скажу про Фэйгана, она начнет спрашивать, зачем мне надо его сейчас видеть. А как только они узнают правду, не миновать беды. Плача, я снова улеглась. Надо мной склонилась Гервазе Одара, нежно со мной говорила и промакивала лицо влажной тканью. Мое сознание помутилось, веки стали тяжелыми, глаза закрывались сами собой.

— Поспи немного, миленькая. Закрой глазки и спи.

— Она сказала тебе, кто это напал на нее? — донесся тихий голос папы.

— Нет, но я, кажется, знаю, кто это, — прошептала Гервазе, отходя от моей кровати. — Что-то хотело ее задушить насмерть.

— Это тот самый дух?

— Нет, ведь то ребенок, с которым она водится. А у нее такие синячищи на шее — ребенок такое точно не мог сделать. Это хозяин того ребенка сделал.

— Значит, сам дьявол? — испуганно прошептала мама.

— А кто еще это мог быть? У нас такого сроду никогда не было.

— А может, Маклеод? — сказала папа почти что с надеждой.

— Да он давно ушел, и Роза О’Шерон с ним. Нет, их душам пожиратель грехов много лет назад покой дал. Это не их рук дело. И Лаокайлэнд Кай тоже не мог. Это темная сила какая-то над вашей Кади.

— И что ж делать теперь?

— Могу ей талисман сделать, но мне тогда волосы Горавен понадобятся. Фая!

Я вспомнила про ожерелье, в которое мама вплела бабушкины седые волосы. Она всегда его носила, время от времени касаясь его пальцами. Возможно, это дорогое для нее напоминание помогало ей перенестись в лучшие времена, когда еще меня на свете не было.

— А может, из чего другого сделать можно? — спросила мама. — Это все, что у меня от нее осталось.

— И ты и прядки одной не дашь для своей дочки единственной? — сказал папа. — Проклятие на тебе, Фая! Проклятие на душе твоей, что простить не хочешь!

Я слышала, как громко хлопнула дверь и мама заплакала. — Он не понимает, как тяжко мне, и я сказать ему не могу. Никому сказать не могу…

Гервазе Одара говорила ласковые слова утешения, но от них не было никакой пользы.

Только через несколько дней мне разрешили выходить из дома, а до этого не выпускали вовсе. Мама отдала мне свое траурное украшение. Теперь красиво сплетенное ожерелье из седых волос было на моей шее. Своим детским умом я понимала, что это уж точно не убережет меня от Брогана Кая. Или еще кого-нибудь. Лилибет оно также не отталкивало — она бывала у меня каждый день. Когда мама выходила из дома хлопотать по хозяйству, она садилась на мою кровать, и мы разговаривали.

— Не бойся истины, Катрина Энис. Истина сделает тебя свободной.

— Из-за истины папу убить могут.

— Моя милая, надейся на Господа и не полагайся на разум твой.

— Да не понимаешь ты. Кай… Кай ведь все может.

— Кай всего лишь человек. Несчастный, жалкий, запуганный человек, который нуждается в истине так же, как и ты.

Я вспомнила его взгляд, мертвую хватку железных рук. Не представляю, откуда она взяла такую глупость.

— Ищи и ты найдешь, Катрина Энис. Стучи и тебе отворят.

— Уходи. У меня от тебя голова болит.

И она сразу же тихо ушла.

Как только я смогла выйти из дома, я первым делом пошла вниз с горы на опушку леса, откуда был виден берег реки. Человек Божий был там. От него, как от чумы, все старались держаться подальше.

Наверно все, кроме Фэйгана.

А что же с Фэйганом?

Тогда я пошла его искать, но вместо него встретила Глинис и Куллена. Они собирали у ручья ежевику. — Вчера его в последний раз видела, — сказала Глинис, кладя в рот несколько сочных ягод и наклоняясь за следующими, чтобы положить в корзинку.

— Он рыбу ловил, — сказал Куллен.

— Где?

— Где-где, на реке, — сказал он с усмешкой.

Я вопросительно посмотрела на Глинис. — Это где ручей Каев впадает в реку. — Она сорвала еще одну ягоду и положила в рот.

— Хватит ягоды есть, а то мы тут весь день проторчим! — закричал Куллен своей сестре. Она повернулась к нему, ехидно улыбнулась, высыпала в руку все ягоды из корзины и съела. Он с криком бросился к ней. Она засмеялась, выскочила из кустов ежевики и помчалась домой. — Я скажу маме, что ты мои ягоды все рассыпал!

У ручья Фэйгана не оказалось. Я влезла на дерево и посмотрела на кустарник у реки, где он мог слушать человека Божьего, но и там его не было видно. Однако теперь я была за него спокойна. Если он вчера ловил рыбу, значит, отец его пока не убил.

Я искала его все утро, но не нашла и решила навестить миссис Элду. Там и оказался Фэйган — он сидел у нее на крыльце и жевал соломинку.

— А я тебя везде ищу! — сказала я. За эти поиски я могла быть наказанной и запертой в сарае. Он заморгал глазами:

— Почему?

— Ну, чтоб знать, что с тобой в порядке все, вот для чего!

Его лицо стало угрюмым:

— А при чем здесь я? Это ж на тебя напали, не на меня.

Мне было нечего ответить, иначе пришлось бы сказать, что это сделал его родной отец.

— Я слышала, сам дьявол, — сказала миссис Элда. Я покраснела, избегая пристального и растерянного взгляда Фэйгана. Элда смотрела прямо мне в глаза. — Тебе нечего на это сказать?

— А что сказать?

— Ты стала скрытная.

Я спустилась по лестнице и села на нижней ступеньке к ней спиной. Она снова стала покачиваться, качалка скрипела. — Сегодня она мне цветов не принесла, Фэйган. Наверно, сердится на меня за что-то.

Я посмотрела на нее с досадой. — За что ж мне на вас сердиться?

— Ни за что. Люди без причины-то чаще всего и злятся, уж в этих горах, по крайней мере. — Она продолжала покачиваться. — Если не так, то, наверно, она думала, что я уже умерла и меня похоронили.

— Не думала я так! — сказала я, повернувшись в ее сторону, испуганная ее словами.

— А тогда почему цветов нет?

Я опять отвернулась.

— Так почему? — спросила она после долгой паузы.

Усталая и расстроенная, я встала и ушла. Я немножко ждала, что Фэйган меня догонит, но это не произошло. Старушка Элда становилась с каждым днем все более сварливой и недовольной. Я вернулась с букетом горных маргариток и протянула ей.

— Ну, и что мне с ними делать? Воткни их в воду куда-нибудь.

Я вошла в дом и увидела цветы, которые принесла ей в прошлый раз. Они до сих пор стояли в каменном кувшине. Стебли поникли, лепестки высохли и осыпались на стол.

Я вспомнила, как мама порвала венок, который я ей принесла, а вот миссис Элда хранит даже совсем увядшие цветы, которые давно пора было выбросить.

— Свежую воду принеси! — крикнула с веранды миссис Элда.

Моих обид и уныния как не бывало. Я сбегала к ручью, вымыла осклизший кувшин, налила в него свежую воду и отнесла в дом. Улыбаясь, я расставила маргаритки, смела в руку старые опавшие лепестки и вернулась на крыльцо. На этот раз я уселась на верхней ступеньке напротив Фэйгана, упираясь спиной в перила, стараясь устроиться поудобнее. Здесь, на крыльце миссис Элды, я чувствовала себя куда больше дома, чем в моем родном доме.

Голубые, больные глаза миссис Элды остановились на мне. — Так что с тобой случилось такое, детка? Только скажи нам правду.

Я стала поправлять складки на платье, стараясь избегать ее взгляда. — Да, не помню я…

— Все ты хорошо помнишь. Просто говорить не желаешь.

Я посмотрела на Фэйгана, потом куда-то вдаль. Миссис Элда поймала мой взгляд, ее глаза сузились. — А где ты была до того, как это с тобой приключилось?

— Просто к реке ходила, туда, где человек Божий остановился.

Фэйган поднял голову, его взгляд стал более внимательным. — А я думал, ты вроде боишься его и не пойдешь туда вовсе.

— Мне приснилось, что его убили.

— А потом? — спросила миссис Элда. Она перестала качаться.

— Он живой, — сказал Фэйган.

— Я Кади спросила.

— Он живой и здоровый, — сказала я. — Я когда на реку пришла, ну, на другой берег, так он лежал на земле, вниз лицом. Но он вскочил сразу и стал говорить со мной.

Фэйган подался вперед. — Он тебя видел?

— Нет, слыхал только.

— А что он тебе сказал, детка?

— Не поняла я ничего, миссис Элда. Он все говорил, что надо Иордан перейти.

— Иордан, — повторила она, запрокинув голову. — Иордан. Где я это слыхала? — На ее лице появилась досадливая гримаса. — Бывает, мне что-то на ум приходит, а я вспомнить не могу, что это, откуда оно…

Фэйган нахмурился:

— А что вам на ум приходит?

— Ну, что-то из прошлого далекого. То, что мне в детстве мама говорила. Когда я засыпаю, мне что-то приходит на память, а потом возьми да исчезни, словно мука через сито. Пропадает все куда-то. Это как если в ухе муха жужжит. Нельзя ее прихлопнуть так, чтоб самому не оглохнуть. Не знаю, почему меня это тревожит, ведь столько лет прошло и теперь уж помирать скоро. Такая старая женщина, как я, заслужила хоть какой-то покой на старости лет. — Она тяжело вздохнула. — Хорошо бы мне того человека послушать.

Она снова стала качаться и посмотрела на Фэйгана.

— Очень бы я хотела, чтоб он сюда ко мне поднялся, ну, на стаканчик вина из бузины.

— На меня и не глядите. Я не буду его сюда звать. Папа велел, чтоб его все стороной обходили.

— А, папа твой! Тебя ж это до сих пор не останавливало.

Фэйган повернул голову и посмотрел на меня.

— Не смотри на меня так, Фэйган Кай. Я ничего ей не говорила.

— А мне и не надобно было говорить. Это ж ясно как день.

— Что ясно? — сказал Фэйган с вызовом, испытывающее глядя на нее.

— Что, я не права разве?

Он сжал губы и ничего не ответил.

— У вас с Кади так много общего!

— Ничего у нас нет общего, — сказал Фэйган. Было легко заметить, что мы обе ему надоели.

Элда посмеивалась, глядя на его смущенный вид. — Просто вы оба другие голоса слушаете — не только своих папу с мамой.

— Это про какие вы голоса говорите?

— Ну, если б я это знала, я куда мудрей бы была. Ну, попробую угадать. Кади свое сердце слушает, а ты свою голову собственную, а вовсе не то, что говорят вам.

Фэйган посмотрел на меня: его взгляд говорил о том, что эта старая женщина сама не знает, что говорит. Но мне казалось, что в словах миссис Элды есть какой-то больший, скрытый смысл. Иногда у меня было чувство, что она, нас испытывает. Или куда-то подталкивает. Ведь это она указала нам путь на Гору Покойника. Но ничего хорошего мне это не принесло.

Теперь она подталкивала нас идти к этому незнакомцу у реки.

— А ты не думал своего отца спросить, чем он ему так не угодил? — сказала она Фэйгану.

Я стала защищать Фэйгана:

— Как бы он его про то спросил, коли тот его из-за пожирателя грехов с крыльца сбросил?

Судя по его взгляду, Фэйган не оценил мою помощь.

— Папа сказал, что никому туда ходить не надобно, — сказал он, глядя в сторону. — И конец.

Миссис Элда усмехнулась:

— Что ж, значит как раз это и есть начало.

Фэйган нахмурился:

— Почему вы так его ненавидите?

— Ненависть — слово сильное. Я его не ненавижу вовсе, парень. Просто он на себя много берет. И так всегда было. Не должен он за людей решать! Они сами за себя решать должны.

Броган Кай делал больше, чем решал за других людей, но мне не хотелось говорить о нем — его жутком взгляде или руках, которые едва не выпустили из меня дух.

Миссис Элда вздохнула. — Я точно хочу того человека послушать. Мне уж не так долго на этой земле осталось, и хорошо бы мне услышать, что Господь сказать мне хочет, прежде чем я пред лицом Его стоять буду. — Она посмотрела на нас обоих. — Ну, кто из вас смелый, чтобы человеку тому приглашение от меня передать? Сказать, что надо навестить больную, старую женщину, которая уж одной ногой в могиле стоит, а другой на земле грешной?

— Не говорите так, миссис Элда! Почему вы про смерть все время говорите?

— А почему мне про то не говорить? Я старая уж, а такой путь у всякой плоти. Никому от этого не уйти.

— Иногда вы так говорите, как будто спешите туда невесть как!

— А что ж, меня здесь ничего не держит. Вся семья моя за горы уехала, а друзья умерли уже.

— А как же мы? — спросила я со слезами.

— А вы друг друга нашли.

— Не говорите о смерти много так, миссис Элда. Кади от этого грустно, она ведь только месяц, как бабушку свою потеряла.

— Ну, видите, что я имею в виду? — сказала она с улыбкой, глядя на нас обоих. Затем посерьезнела. — Хорошо. Не будем больше о смерти моей говорить. Фэйган нам расскажет, что человек тот говорил, пока он там в кустах, да в траве прятался.

Фэйган покраснел: — Мне там не все слышно было, река шумит ведь.

— Ну, так скажи нам, что слышал.

Он сделал вздох и почесал голову. — Первый раз, как я его слышал, он сказал, что грехи отцов посещают детей до четвертого рода.

— Наверно, поэтому у нас пожиратель грехов есть, — сказала миссис Элда, глядя на Фэйгана. — Чтобы зло не мучило нас все время.

— А потом он сказал: «Возвещу имя Его среди братьев, посреди собрания буду петь Ему хвалу».

— Ну надо же!

— Вчера он говорил про скалы и про ласточек.

— Скала и ласточки, — сказала миссис Элда, размышляя. — Может, он имел в виду утесы, где ласточки себе гнезда делают, что около Ущелья.

— Еще он говорил о домах на песке.

— Ну, это совсем уж глупость, — засмеялась миссис Элда. — Все ведь это знают. Зачем он такое говорит?

Фэйган пожал плечами. — Я слышал, как он сказал: «Камень, отвергнутый строителями, сделался главой угла, и это от Господа».

— Скалы и ласточки, дома на песке, отвергнутый камень, — произнесла миссис Элда и покачала головой. — Может, твой отец прав, и не надобно его слушать. Глупо это все звучит. — Она опять стала тихонько покачиваться, глядя на горную даль, как она часто это делала. — Ну, теперь идите оба. Мне бы отдохнуть надо.

Она хотела не отдыхать. Она хотела поразмышлять о том, что сказал Фэйган. Хорошо было бы узнать, о чем именно. Но я решила, что она, наверно, думает о прошлом и пытается вспомнить то, что давно забыла.

— Пожиратель грехов за вареньем-то приходил? — спросил Фэйган, когда мы спускались по тропинке, которая вела от дома миссис Элды к лугу.

— Нет, так и не приходил. Банка, наверно, там и стоит. — Внезапно ко мне пришла идея, и я бросилась бежать.

— Ты куда?

— На кладбище! — крикнула я через плечо.

Банка варенья по-прежнему была там. Я взяла ее и краешком платья вытерла пыль.

— И что ты собралась с ней делать? — спросил Фэйган, задыхаясь от быстрого бега.

— Отдам это пчелиной фее.

— Какой такой пчелиной фее?

— Женщине той, которая живет в хижине у подножия Горы Покойника.

— Та сумасшедшая?

Я посмотрела на него: — А кто сказал, что она сумасшедшая?

— Моя мама. Я сказал, что видел хижину, а она сказала туда вообще не ходить. Потому что женщина та сумасшедшая.

— Не верю я этому.

— Мама говорит, что она своих собственных родителей убила.

— Миссис Элда сказала, что Роза О’Шерон сама себя убила, а как Маклеод умер, никто не знает.

Фэйган заморгал от удивления, потом его лицо помрачнело.

— Держись от этой женщины подальше, поняла? Моя мама врать не будет.

— Я не говорила, что она врет.

— Ты сказала!

— Миссис Элда старше всех в этих горах. Я думаю, она уж точно больше всех знает. И больше твоей мамы.

— Может, тебе и от Горы Покойника подальше держаться надо! От того, что ты пожирателя грехов ищешь, одни беды у тебя!

— Ты совсем, как папа твой говоришь! — сказала я, рассердившись. Он побагровел. Когда я вышла за ворота кладбища, он преградил мне дорогу.

— Ты не пойдешь туда, Кади.

Когда я попыталась пройти, он выхватил у меня банку с вареньем и с силой швырнул ее. Она ударилась о ствол сосны, стекло разбилось вдребезги, а малина разлетелась во все стороны. — Ну, теперь ты что будешь делать? — Я попыталась его ударить, но он поймал мою руку, развернул меня и крепко держал, не выпуская. Я постаралась вывернуться, пыталась его толкать, ударить его пяткой по ногам, — все бесполезно. — Слушай, глупая девчонка! Я ж для блага твоего это сделал!

— Люди сами за себя должны думать!

— Может, все слова старушкины повторять теперь будешь?

— Может, задушить меня хочешь, как твой отец?

От неожиданности его руки разжались, мои слова повергли его в шок. Он оттолкнул меня. — Что ты сказала?

Я развернулась и с ненавистью посмотрела на него. — Я ненавижу тебя, Фэйган Кай! Я ненавижу тебя и твоего отца! Слышал?

Его лицо вытянулось, я видела, что мои слова его больно хлестали. — Слышал.

У него было такое лицо, что мой гнев быстро утих, и я даже испугалась. Чувствуя себя виноватой, я старалась оправдаться: — Зачем ты банку разбил? Она ж не твоя.

— Так это был отец? — спросил он упавшим голосом.

Он выглядел таким убитым, что мне хотелось как-то смягчить вину его отца. — Он меня поймал, когда я с реки шла. Сказал, что я против него все делаю. — Я чувствовала угрызения совести. Мой язык был, как пламя огня: теперь я боялась, что этот огонь разрушил нашу дружбу. Обычно, когда что-то уже разрушено, слишком поздно понимаешь, как много это для тебя значило. — Фэйган, про это никто не знает. Клянусь тебе. Я не говорила моему папе и вообще никому. И не скажу. Вот тебе крест. Я бы тебе не сказала, если б ты банку не разбил!

— Ты-то чего плачешь? Это я в аду гореть буду.

— За что гореть? — спросила я, всхлипывая и вытирая нос.

— За все, что мой отец сделал. Как тот человек сказал. Грехи отцов переходят на их сыновей.

— Но это несправедливо! Ты что-то не так услышал!

— Я точно слышал.

— Ты сказал, там река…

— Я точно это слышал, говорю тебе! — На его глазах были слезы, и я вспомнила, как он плакал, когда шел с реки.

Я подошла ближе. — Тогда, я думаю, нам обоим пожиратель грехов нужен.

— А что хорошего, если мы его найдем? Мы ведь не умерли еще?

— Может, он наши грехи сейчас забрать сможет?

— А зачем он станет это делать?

— Не знаю. Но можно ведь его спросить, что мы теряем?

Он немного подумал, покусывая губу. — Ладно, — сказал он уныло. — Завтра. Я буду тебя ждать, где ручей Кай впадает в реку. Мы идем на охоту.

10

Прячась за кустами горного лавра, мы с Фэйганом наблюдали за хижиной безумной женщины, ожидая, когда она выйдет из дома. Ни один из нас не был достаточно смелым, чтобы подойти к дому и позвать ее. И ни один из нас не хотел переступать этот страх. Было еще рано, и мы использовали это как оправдание, ожидая, когда наконец взойдет солнце и зальет светом долину. Мы оба промокли от обильной росы, которая была повсюду на траве и листьях.

— Вчера вечером я ходил того человека слушать, — прошептал Фэйган.

— Что ж он на этот раз сказал?

— Он опять звал нас прийти к нему и слушать слово Господне, и тогда мы обретем покой душам нашим.

— Мы обретем покой, точно. В могилах, когда умрем прямо там на месте.

— Мне показалось, он не так говорил. Но я не стал реку переходить, потому что отец мой и братья меня могли увидеть. Они следят, чтоб никто туда не ходил.

— Я боюсь этого человека, Фэйган.

— А я не его боюсь. Я за него боюсь. — Он отбросил со лба волосы, нахмурился. — Я не думаю, что мой папа станет что-то делать человеку, который от Бога пришел.

Я ничего на это не ответила, но кошмарный сон не выходил из головы. Мне казалось, что Броган Кай способен на все, ведь он едва не задушил меня. Я подумала, что он, наверное, возомнил себя богом. По крайней мере, в этой долине. Из лесу вышла олениха с двумя оленятами, нисколько не боясь. Они паслись совсем недалеко от нас. Фэйган выпрямился и пристально смотрел в сторону леса. — Посмотри туда! — На его лице был написан восторг. Я посмотрела туда и увидела огромного оленя, стоявшего в тени между деревьями. Рога на его гордой голове напоминали величественную корону. — Первый раз такого огромного вяжу. Почему у меня ружья нет?

— Как ты можешь говорить так? Он же такой красивый!

— Им целую зиму вся семья кормиться может.

Я смотрела на него и думала, как хорошо, что у него есть только рогатка.

Когда открылась дверь хижины, олениха быстро подняла голову и прыгнула обратно в лес, оленята бросились следом за ней. Большой олень словно растворился в лесной чаше. Мы с Фэйганом немного подались вперед и стали смотреть на хижину сквозь нависающие лозы, ожидая появления это странной Блетсунг Маклеод.

Она вышла в длинной ночной рубашке, светлые волосы струились золотым каскадом и завивались ниже пояса. Она потянулась и зевнула, прикрыв рот ладонью, прошла через крылечко и остановилась на самом краю, глядя на гору. Потом свистнула по-птичьи и довольно долго ждала ответа. Свистнула еще раз, подождала еще.

— Вот оно в чем дело? Ты слышала?

— Да, — прошептала я, когда из лесу на горе раздался ответный свист.

— Это ни на какую птицу, что я знаю, не похоже.

Блетсунг Маклеод вернулась в дом.

— Почему бы тебе не сделать что-нибудь и не подарить ей, Катрина Энис? — спросила Лилибет, сидя неподалеку от нас.

— А что сделать?

— Я ничего не говорил, — сказал Фэйган и посмотрел на меня.

— Это Лилибет.

— Не строй из себя сумасшедшую!

— Я и не строю. — Я обиделась и встала.

— Ты куда?

— Вниз, к ручью, нарву цветов.

— Цветов? Сейчас?

— Я сделаю ей венок, Фэйган. Может, она будет добрее к нам, если мы подарим ей что-то. А раз ты разбил варенье…

— Ну, иди, собери цветы. Я буду смотреть.

Я стала пробираться через дикий виноград и шиповник и подошла к ручью. — Почему он тебя не видит? — я спросила Лилибет. Я устала от ее таинственных ответов.

— Ты знаешь почему.

— Потому что тебя нет. Потому что ты только в моей голове.

Лилибет слегка улыбнулась, сидя на мшистом камне, взгляд ее ясных, голубых глаз говорил о том, что она хорошо знает меня.

— Гервазе Одара думает, что ты привидение, — упрямо продолжала я.

— Она думает, что я даже хуже.

— Но это несправедливо.

— Жизнь несправедливая. Она трудная. От первого до последнего вздоха.

— Почему это так?

— Потому, что люди упрямые. Они хотели своих путей, и Бог им это позволил.

— Поэтому Фэйган и я должны страдать.

— Как все. Это долгое испытание веры, которое готовит тебя к тому, для чего ты предназначена.

— К чему?

— Узнай.

— Почему ты не можешь мне это сказать?

— Потому, что ты тоже упрямая. Ты все еще отказываешься понять истину, хотя истина вокруг тебя везде и всюду, от самой земли до самых звезд.

Вся злость вдруг вышла из меня, и горло сдавила грусть.

— Я не хочу быть упрямой, Лилибет. Я хочу понять.

— Ты соберешь все кусочки, и Бог прольет на них свет.

— А когда это будет?

— В то время, которое Он выберет.

Я быстро собрала все нужные мне цветы и вернулась к Фэйгану, который сидел на прежнем месте. — Она еще в доме. Огонь развела. Видишь дым?

Я села и стала быстро плести венок, оставляя дырочки между стеблями и вплетая туда другие цветы. Я думала о том, что сказала Лилибет, по-прежнему не понимая этого. Я посмотрела на свое произведение, надеясь, что Блетсунг Маклеод оно понравится больше, чем маме. — Готово.

— Это красиво, Кади. — Мне было так приятно это слышать, что я покраснела. — Тебя твоя мама научила?

— Бабушка.

Набравшись храбрости, мы вышли на открытую поляну у подножия Горы Покойника и подошли к маленькому домику.

— Эй! — закричал Фэйган. Я была рядом и держала в руках венок — так, чтобы Блетсунг Маклеод его увидела. Она не показывалась, тогда Фэйган крикнул еще смелее и громче:

— Эй! Отзовитесь!

Мое сердце громко забилось:

— Гляди, занавеска зашевелилась.

— Пошли теперь. Вперед. — Фэйган сделал мне знак рукой и пошел к дому.

— Мэм, мы вам что-то принесли!

— Не надобно ничего мне. Уходите!

— Да мы просто мимо шли!

— Идите отсюда, я сказала!

Я приуныла и упала духом, а Фэйган не сдавался: — А вот и не уйдем, пока не выйдите к нам! — он говорил с настойчивостью своего отца. Сейчас он, как никогда, был похож на него.

— Фэйган, — испуганно прошептала я. Я уже и так достаточно бед натворила и боялась, как бы он не сделал еще хуже.

— Кади Форбес, я тебе уж сказала не ходить сюда, а ты еще этого грубого мальчишку с собой привела! Прочь отсюда! Давайте!

Лицо Фэйгана сделалось багрово-красным. — Я не хотел вовсе быть грубым с вами, мэм. Но нам — Кади и мне — поговорить с вами надобно! Да ничего плохого мы вам не сделаем. Он подтолкнул меня:

— Скажи.

— Мы не собирались вам никакого зла делать, — крикнула я в подтверждение его словам. — Мы вам принесли что-то!

Немного погодя Блетсунг Маклеод все же открыла дверь и вышла на крыльцо. Теперь на ней была поношенная черная юбка и выцветшая синяя блузка. Волосы — наскоро заплетены в косу. — Ну, что тебе еще надобно, Кади Форбес? — сказала она в отчаянии. — Ну что тебе здесь надобно в этом Богом забытом месте?

— Мне надо все кусочки собрать вместе. — Я знала, что никто не поймет моих слов, как, впрочем, и я сама. Фэйган в недоумении посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Блетсунг Маклеод остановилась в глубине крыльца. Сейчас она напомнила мне ту олениху в лесу, которая стояла на поляне, готовая прыгнуть в чащу при малейшей опасности. Мне даже казалось странным, что передо мной вообще взрослая женщина. Теперь, когда я увидела ее такой незащищенной, все мои страхи исчезли, и вместо этого я почувствовала к ней любовь и жалость. Я сказала Фэйгану: — Она боится нас.

Он чувствовал то же. — Давай пойдем медленно.

Когда мы подошли ближе, она бросила торопливый взгляд в сторону леса, все ее движения выдавали нервозность и страх. Я тоже посмотрела в сторону леса, думая, нет ли там медведя или рыси, но ничего подобного там не было. Мы с Фэйганом шли дальше, пока не оказались у нижней ступеньки. Я положила венок на крыльцо у ее ног и чуть отступила назад.

Она нагнулась, подняла венок, посмотрела на него. Потрогала пурпурные лепестки, потом в смущении взглянула на меня:

— Спасибо, Кади. — Это прозвучало почти как вопрос. Ее недоверчивый взгляд перешел на Фэйгана, она стала его рассматривать. — Как тебя зовут, парень?

— Фэйган, мэм. Фэйган Кай.

Она насторожилась. — Сын Брогана Кая?

— Да, мэм.

— Да ты не похож на него.

— Да, мэм, говорят, я на маму похож.

Она продолжала изучать его, слегка наклонив голову. — А ведь правда. Глаза у тебя, как у матери. — Она печально улыбнулась:

— Как Йона-то поживает?

— Ну, не жалуется.

— Да она и не станет. — Блетсунг Маклеод опять посмотрела в сторону леса, сделала шаг вперед, положив на перила тонкую мозолистую руку. — Она получила, что хотела. — Она вздохнула и опять посмотрела на нас. Она не спросила, зачем мы пришли, похоже, не хотела так просто отвечать на наши вопросы.

Фэйган, кажется, забыл о пожирателе грехов. — А вы маму мою откуда знаете?

— Здесь в долине все всех знают. — Ее голос звучал грустно.

— Я совсем недавно про вас услыхал — может, несколько месяцев назад.

Кажется, Фэйган не понимал, с каким вызовом он это говорил.

Блетсунг Маклеод закрыла глаза и опустила голову.

— Зачем ты говоришь так, чтоб ее обидеть? — прошептала я возмущенно.

Лицо Фэйган дернулось. — Да я не хочу ее обидеть. Я хочу правду знать. — Он посмотрел на стоявшую на крыльце женщину. — Говорят, вы своих родителей убили.

Она подняла голову и посмотрела на него, голубые глаза потемнели от боли. — Да? А еще что говорят?

Решив, что Фэйган уже все испортил, я потянула его за рукав, думая этим его остановить. Но это его не остановило.

— Еще говорят, что вы сумасшедшая.

Теперь она просто стояла и смотрела куда-то между нами, не говоря ни слова.

— А Кади говорит, что вы пчел завораживаете и про пожирателя грехов что-то знаете.

Теперь Блетсунг Маклеод смотрела на меня, стараясь поймать мой взгляд.

— А лет тебе сколько, Кади?

— Десять, мэм.

— Ты больна чем-то? Может, опухоль у тебя или что другое, что жизнь у тебя забирает?

— Нет, мэм.

— Ну, а тогда иди домой и забудь про пожирателя грехов.

— Не могу.

Фэйган сделал шаг вперед. — Ей с ним поговорить надобно, и мне тоже.

— Да он вас к себе не подпустит.

— Мне у него спросить кое-что надо.

Ее глаза загорелись. — Спросить? Суешь свой нос, куда тебе не следует! А зачем? Чтоб вам еще больше сплетен всяких наболтать, как вся ваша родня делает? Не буду я вам помогать! — Она собралась уходить.

— Ну, если вы нам не поможете, так мы его сами найдем, — сказал Фэйган с вызовом.

Блетсунг Маклеод повернулась к нам и наклонилась вперед. Лучи солнца осветили ее лицо — она действительно казалась немного сумасшедшей. — Оставьте вы его! Хватит за ним охотиться, как будто зверь он какой и не чувствует ничего! — Она посмотрела на меня:

— Ради всего святого, Кади Форбес, он ведь грехи твоей бабули на себя взял. А тебя как-то рысь чуть было не съела, так ведь? Он и твои грехи тоже на себя возьмет. Да будь ты благодарной ему и оставь его в покое!

Я закрыла лицо руками и заплакала. Фэйган обнял меня и прижал к себе, как это иногда делал Ивон.

— У вас нет права так с ней говорить и ее до слез доводить!

— Раз ты друг ей, Фэйган Кай, так и объясни ей, — устало сказала она и скрылась в доме. Тяжело стукнул засов.

Всю дорогу домой Фэйган старался меня развеселить, но напрасно. Прорвались накопившиеся во мне чувства. Не все чувства можно высказать и забыть. Иногда они просто накапливаются внутри, а потом вырываются наружу.

Мне не хотелось идти на охоту с Фэйганом. Не хотелось ловить рыбу или собирать цветы. Я была настроена делать то, что уже решила делать. Поэтому, когда мы подошли к ручью Кай, я сказала, что иду домой.

Когда я шла через лес, меня осенило, как будто вспышка молнии: Блетсунг Маклеод могла знать о рыси только от пожирателя грехов.

Фэйган составлял мне компанию три дня подряд, но потом заупрямился, передумал и пошел на охоту. «Да не знает она ничего о пожирателе грехов».

Я немного прошла вместе с ним, надеялась, что он передумает, но он не передумал. Тогда я одна пошла наблюдать за хижиной Блетсунг Маклеод. Сидя в зарослях, из-за тяжелой полуденной жары я задремала, а когда проснулась, увидела в окне Блетсунг Маклеод. Я стала подбираться ближе, пытаясь понять, почему она разговаривает с воздухом. Потом я увидела его. Под ее окном сидел человек.

Блетсунг Маклеод не смотрела на него, он же сидел внизу под окном, склонив голову. Что это за шляпа у него на голове? Капюшон!

Мое сердце заколотилось, я стала осторожно подкрадываться ближе к ее дому, стараясь не создать никакого шума.

Блетсунг посмотрела на горы и заговорила. Я не слышала, что она говорила, потому что была еще далеко от ее дома. Она говорила, потом слушала. Как жать, что мне ничего не слышно! Казалось, они не спешили закончить разговор. Никто не умер, значит, она наверняка говорила не о том, что ему нужно идти на похороны.

С громко стучащим сердцем я продолжала наблюдать за ними: их странная дружба меня заинтриговала.

Блетсунг Маклеод замолчала и стала слушать. Потом ее губы снова зашевелились, она больше высунулась из окна, стараясь дотянуться до него рукой. Он поднял руку навстречу ей. Их пальцы едва не соприкоснулись, и он быстро встал и торопливыми шагами пошел к лесу. Опять он ускользал от меня, и когда теперь вернется, неизвестно — ведь он узнал, что я его разыскивала.

— Пожиратель грехов! — закричала я. Я побежала к нему, продираясь через дикий виноград. — Пожиратель грехов! Подождите! Подождите!

Он стал убегать от меня.

— Кади, остановись! — Блетсунг выбежала мне наперерез и схватила меня, прежде чем я успела забежать в лес. — Кади, не надо! Не надо тебе… — По ее щекам текли слезы. — Детка, подожди…

Я отчаянно вырывалась и пинала ее, и мне удалось убежать. Я бросилась в лес и что есть силы погналась за пожирателем грехов. Кричала ему вслед, просила остановиться.

Но он не останавливался.

Я бежала за ним, продираясь сквозь лесные заросли и сплетшиеся ветки, пока не заблудилась в зарослях акации.

Едва переводя дыхание, я остановилась и посмотрела вокруг. Прислушалась. Должно быть, пожиратель грехов забрался на гору и спрятался от меня среди скалистых утесов.

Было совсем тихо.

— Пожиратель грехов, где вы?! — крикнула я задыхаясь.

Тишина.

— Я не уйду, пока не поговорю с вами! — Я пошла дальше, в чащу леса. Растерянная и испуганная, я звала его и все выше поднималась на гору. Но решимость меня не покидала. Задыхаясь, я остановилась. — Ну, пожалуйста! Мне надо поговорить с вами! — Серое небо пронзила молния. Зашумел дождь, стуча по листьям, и раздались раскаты грома. — Пожиратель грехов!

— Я здесь.

Я быстро повернулась туда, откуда услышала звук его голоса — откуда-то из зарослей акации. Он был совсем рядом. — Я вас не вижу! — Я сделала еще несколько шагов.

— Говори оттуда, где ты стоишь.

Я помолчала немного, потом сказала:

— Я банку варенья оставила у бабушки на могиле для вас, а вы не пришли.

— Я не знал, что ты так добра ко мне.

— Ее там нет уже. Фэйган разбил банку. Я вам другие принесу, если хотите. У мамы целая полка. Она не заметит, если я одну возьму.

— Нет, не делай этого. Я не нуждаюсь.

Да, он берет у Блетсунг Маклеод свежий хлеб и мед. — Варенье хорошо с хлебом будет.

Затрещали ветки, и я поняла, что он держался от меня на том же расстоянии. Если я делала шаг, он тоже делал шаг, а то и два.

Мне стало обидно и грустно. — Вы же говорите с Блетсунг Маклеод. Почему вы со мной не говорите?

— А разве мы не говорим? — Его слова звучали шутливо.

Теперь его голос доносился с другой стороны. Я стала пробираться туда, откуда его слышала, не замечая, куда иду, пока идти стало легче. — А можете вы забрать мои грехи, пожиратель грехов?

— Я это и так сделаю, Кади, ты же знаешь. Когда придет время. Если сам не умру к тому времени. Но вместо меня тогда другой кто-то будет.

— Мне надо сейчас.

— Милая, но так не делается.

Я остановилась и спросила в отчаянии:

— Но почему нет? Что мне сделать, как показать, что я раскаиваюсь? Да я все что угодно сделаю. — Он долго молчал, я даже подумала, что он ушел и оставил меня одну в этом лесу.

— Скажите, для такой, как я, прощения нету? Что мне сделать, чтобы вину свою загладить?

— Можешь прямо здесь это и начать, Кади. Ты это и делаешь. Другим людям помогать, не думать о себе. Живи всю жизнь так, чтоб угождать Богу Всемогущему. И надеяться надо, Кади. Надеяться и молиться, чтоб в конце Он тебя простил. Попробуй так.

Он говорил с такой горькой печалью, что мне захотелось плакать. — Я стараюсь, пожиратель грехов, так стараюсь, но ведь то, что случилось, от этого не изменится.

— Не изменится.

— Я не хотела просить вас, чтоб вы еще больше на себя брали. Я просто не знаю, кто мне еще помочь может. А к человеку Божьему я не могу пойти, потому как все грехи мои на мне.

— Какой такой человек Божий?

— Ну, тот чужак, что к нам в долину пришел. Он у реки, внизу там. Он пришел сюда с Ущелья и говорит во имя Господа.

Пожиратель грехов долго молчал, и я снова решила его позвать:

— Где вы?

— Я не ушел, Кади, милая. Слушай меня внимательно.

— Я слушаю.

— Если я попробую это сделать — возьму на себя твои грехи, ты тогда сделаешь то, что я тебя попрошу?

— Да что угодно сделаю! — Сердце внутри громко стучало. — Все сделаю!

— Завтра приходи сюда. Блетсунг Маклеод покажет тебе тропу. Принеси все, что для церемонии надобно. Я съем хлеб, выпью вино и молитву скажу, а потом поглядим, как Господь распорядится.

Меня забила дрожь, чувства сменяли одно другое. Надежда. Радость. Страх.

— Кади, ты пообещать должна, что в любом случае сделаешь, о чем я попрошу тебя. Обещаешь?

— Обещаю.

— Могу я положиться на тебя?

— Да, обещаю! Клянусь, пожиратель грехов. Сделаю все, что вы попросите.

Несколько мгновений было тихо, потом он снова заговорил тихим, мягким голосом:

— Теперь ступай, Кади. Сделай еще несколько шагов. Видишь тропу?

— Да.

— Тогда до завтра, и пусть Господь помилует нас обоих. — Больше я его не слышала.

Тропа привела меня на луг перед домом Блетсунг Маклеод. Точно под ее окном тропа заканчивалась. Сама Блетсунг в это время смотрела в окно и ждала моего появления. Как только я показалась на опушке леса, она вышла мне навстречу. Я думала, она станет меня упрекать за то, что я так грубо вырывалась из ее рук.

— Он говорил с тобой?

Я посмотрела на нее: в ее глазах не было никакого гнева. — Да, мэм. Я думаю, он понимал, что я все равно буду за ним гнаться.

— Ну, что, легче тебе стало?

— Немного, мэм, но завтра будет лучше.

— Завтра?

— Он сказал, чтоб завтра я снова пришла и хлеб с вином взяла.

— Ох! — Она подняла голову и с тревогой посмотрела на гору.

— Простите, что я вырывалась от вас, миссис Маклеод. Мне очень надо было поговорить с пожирателем грехов. Мне просто пришлось…

Она посмотрела на меня сверху вниз и нежно погладила по волосам. — Я прощаю тебя, Кади. Я понимаю. — В её глазах показались слезы. — Мы все должны делать то, что должны делать. А сейчас иди домой.

Как только я отошла, она позвала меня:

— Кади! Приходи завтра ко мне в дом, если захочешь. Ну, как с пожирателем грехов поговоришь. Я тебе медовые лепешки приготовлю.

Ее приглашение меня удивило и очень тронуло. — Большое спасибо, мэм. — И я убежала счастливая.

— Интересно, зачем это тебе хлеб и вино? — сказала миссис Элда с невеселой улыбкой. — Не иначе, пожирателя грехов нашла?

— Да! Он живет на Горе Покойника, точно, как вы сказали.

— Только не болтай всем подряд, что я тебе это сказала. Брогану Каю не понравится, что я это говорю. Фэйган тоже его видел?

— Фэйган не пошел со мной, он на охоту пошел.

— Жаль, но тогда, может, он мне белочку крупненькую принесет, на жаркое.

— Я могу вам принести соленой свинины и копченой оленины, если хотите.

— Можешь? На этот раз у мамы попросишь или опять стянешь у ней из-под носа, как банку с вареньем?

Я покраснела. Все мои грехи по-прежнему были со мной. — Я спрошу. Обещаю.

— Ты можешь тогда хлеба и вина попросить у родителей.

Краска отлила от моего лица.

— Нет, мэм. Не могу.

Миссис Элда взяла меня за руку. — Может, ежели ты их попросишь, они поймут, как тяжело тебе.

— Они знают. — Наверное, мама считала, что я должна была страдать. Но она тоже страдала, и я это видела — и все из-за меня.

Миссис Элда нежно погладила меня по руке. — Думаю, у них и своя вина есть, Кади.

Я нахмурилась, ее слова меня удивили. — Мама и папа ничего плохого не сделали.

— Ты так думаешь?

Я убрала свои руки из ее ладоней. — Я знаю.

— Детка моя, ты вовсе ничего не знаешь об этой долине и людях, которые живут здесь. — Она посмотрела куда-то мимо меня, потом запрокинула голову и закрыла глаза. — Ну и не думай об этом. Правду как ни закопай глубоко, она все равно на свет выйдет.

Я вышла из дома еще до рассвета, очень тихо, стараясь никого не разбудить. Было полнолуние, луга заливал сияющий лунный свет. Я побежала к дому миссис Элды и всю дорогу думала о человеке Божьем, который был у реки. Окна миссис Элды были освещены. Я постучала в дверь, она сразу же пригласила меня войти, и как только я появилась на пороге, сказала:

— Я всю ночь о тебе думала. Все готово, милая.

На столе стоял кувшин, до половины наполненный ежевичным вином, маленькая буханка хлеба и большое белое полотно.

Я обняла миссис Элду. Она ответила тем же и потрепала меня по щеке.

— Скажи пожирателю грехов, что миссис Элда Кендрик большой привет ему шлет. Сделаешь это для меня, Кади?

— Да, мэм.

— И еще скажи ему от меня кое-что, ладно, Кади? Скажи, что имя его я не забыла.

— А вы мне его скажете, миссис Элда?

— Это ему решать: говорить тебе или нет, детка моя, — она грустно улыбнулась и выпустила меня из объятий. — Фэйган тебя там встретит?

— Он не знает, что я туда иду. Это только между мной и пожирателем грехов.

— И Богом. Никогда не забывай, что только Бог скажет тебе «да» или «нет» в конце.

— Даже если бы хотела, я никогда не могу об этом забыть. — На самом деле, мной руководил именно страх перед Ним. Я хотела во что бы то ни стало освободиться от грехов и осуждения и не гореть всю вечность в аду.

— Я буду думать о тебе, Кади, все время, пока ты назад не придешь. Потом зайди и расскажи мне все. Не держи меня в незнании. Слышишь меня?

Я пообещала, что приду, взяла ткань, вино и хлеб и поспешила на Гору Покойника. Моя цель была почти достигнута. Наконец, моя душа успокоится.

Тропинка, которая начиналась у дома Блетсунг Маклеод, вела на Гору Покойника. Быстро поднимаясь по ней, я скоро очень устала. От нашего конца долины я ушла уже довольно далеко. Решив немного передохнуть, я посмотрела наверх. Откуда придет моя помощь? Неужели мне придется идти на самый верх этой горы, чтобы найти пожирателя грехов? Даже если так, я все равно найду свое спасение. Я поднялась и решительно пошла дальше.

Пожиратель грехов вышел мне навстречу. — Я здесь, Кади, — донесся его негромкий, низкий голос откуда-то из лесу. — Тебе не надо идти дальше.

— Сэр, я принесла вино и хлеб. Миссис Элда дала мне это, — Мое сердце неистово билось. Мне было очень страшно. — Она просила сказать вам, что она вас помнит и ваше имя не забыла. — Я огляделась вокруг, но так и не увидела его.

— Передай ей от меня спасибо, — мягко сказал он из-за деревьев на крутом слоне горы.

— А вы мне свое имя скажете?

— У меня больше нет имени. Я потерян для всего, кем я был раньше и кем собирался стать.

В волнении я прикусила губу. — Простите, мне не надо было вас об этом спрашивать.

— Ложись на землю, Кади, и накройся белым покрывалом. Поставь вино и хлеб себе на грудь.

Я так и сделала — меня била сильная дрожь. Я поставила на землю вино и хлеб, потом легла и натянула на себя белую ткань, накрывшись полностью, от самой макушки головы до ног. Потом взяла хлеб и кувшин и положила себе на грудь, придерживая рукой, чтобы они не упали.

Дрожа всем телом, я услышала тихие шаги пожирателя грехов — он спускался ко мне из своего укрытия. Скоро он подошел совсем близко — так, что я услышала его дыхание.

— Хочешь ли ты рассказать мне, что ты сделала и что тебя так обременяет, Кади Форбес?

От стыда меня бросило в жар. — А мне надо это делать? Моя бабушка вам рассказывала все свои грехи? Или другие — перед тем, как они умерли?

— Нет.

— А вы узнали, что это за грехи были, после того, как вы их на себя взяли?

— Некоторые грехи их я знал. Кади. Как и все вокруг. Есть грехи, которые все видят. А есть грехи, которые запрятаны глубоко в сердце. Эти хуже всего. Скрытые грехи для души — как рак. Я никогда их не знаю. Просто принимаю то, что дают.

— Я не хочу говорить вслух о том, что я сделала. — Я сильно дрожала, плотно зажмурив глаза. — Я не хочу, чтобы вы это знали.

Он взял у меня кувшин и хлеб, стараясь не прикасаться к моим рукам. Я подумала, что он не хотел запятнать меня грехами, которые уже нес на себе. Потом он заговорил:

— Господь Бог Всемогущий, я добровольно беру на себя грехи Кади Форбес… если на то воля Твоя».

Мне хотелось плакать. Он говорил с такой горькой печалью, будто брал на себя невероятно тяжелое бремя. Я слышала, как он ел хлеб и пил вино, и мне стало стыдно.

Я ждала, стараясь дышать очень тихо, и молилась, чтобы мои грехи ушли от меня. Я ожидала, что тяжесть греха уйдет, и станет легко на сердце. Грех давил на меня, как тяжелый камень. Он тянул меня вниз, в бездну мрака.

Тяжесть не уходила.

— Я даю отдых и облегчение тебе, Кади Форбес, дорогое дитя, чтобы ты не бродила по горам и долинам. За этот покой я отдаю свою собственную душу.

Я лежала неподвижно, как мертвая, и ждала. Никакого облегчения. Наоборот, я ощущала еще большую тяжесть, чем когда-либо — такой груз, что мне казалось, я провалюсь в землю, и она меня проглотит. Я слушала, что говорил пожиратель грехов, как он принимал трапезу моих грехов.

Я не испытывала ни малейшего облегчения, но наоборот, ужасную тоску и жалость к этому человеку. Он попытался спасти мою душу, но ничего не получилось.

Я поняла, что обречена.

— Почему ты так плачешь, Кади Форбес?

Я сражалась с грехом, как могла, и теперь оставалось только принять свою судьбу. Бог знал, какой я отчаянный грешник. Он будет решать, что Ему со мной делать. Я знала, чего заслуживала: только смерть и огненную бездну вечных мучений и осуждения.

Я повернулась на бок и стала плакать.

— Что мне делать, чтобы спастись?

Пожиратель грехов тяжело вздохнул. — Я бы сам хотел это знать. О, как бы я хотел это знать! — Он поднялся, отошел от меня и скрылся в лесу. Там он какое-то время ждал молча, давая мне выплакаться. Потом снова заговорил:

— Ты сказала, что сделаешь все, о чем я тебя попрошу, что бы ни случилось. Ты помнишь, Кади?

— Помню. — Я подняла голову. Меня охватила тоска и отчаяние. Пожиратель грехов спрятался за дерево.

— Ты сдержишь слово, которое ты дала пожирателю грехов?

— Я сдержу слово. — Я не хотела еще больше грехов на своей совести.

— Тогда я тебя вот о чем попрошу.

Он сказал, что он хотел от меня. Это означало, что жить мне осталось недолго.

11

— Давно это она так? — спросил папа, стоя рядом с моей кроватью и глядя на меня.

— С тех пор, как домой пришла, — ответила мама, стоя позади него.

Он встал на колени, потрогал мой лоб. — Ты в лесу съела чего-нибудь? — Я покачала головой, он нахмурился:

— Жара нет у ней.

— Она целыми днями ходит где-то — как только дела свои сделает, так и уходит сразу же.

— А куда она ходит?

— Не знаю я.

Папа стиснул зубы и убрал пряди волос с моего лица.

— Куда ты ходишь, Кади? Почему тебя все время нету дома?

У меня задрожали губы, и я отвернулась к стене. Я могла бы рассказать ему, что меня мучило. Меня мучил страх. Пожиратель грехов сказал, что он хотел от меня, и напомнил, что я дала ему слово. Ох, как же я поторопилась дать это обещание! Я была в таком отчаянии и готова на все… и даже не спросила, что он хотел. А теперь уже нельзя ничего изменить. Но если я скажу все папе, я навлеку беду на всех, а мне и так уж грехов достаточно.

Папа пристально посмотрел на маму. — Она тебе говорила, куда ходит?

— Я не спрашивала.

Папа выпрямился и гневно спросил:

— Почему это? Тебе что ж это, все равно?

— Ты не можешь ее характер изменить, Ангор.

— Потому ты даешь ей совсем одичать? Разрешаешь ей дружбу с духами водить?

Я повернулась и посмотрела на них. Мама встала к папе спиной. — Я увидела, что ей нехорошо, и сказала, чтоб она в кровать шла, — сказала она сдавленным голосом.

— А почему ей нехорошо, не спросила?

— Да разве б она мне ответила?

— У тебя на все готовый ответ.

— А ты все равно ничего не понимаешь, что тебе объяснять?

Мама прошла в другой конец комнаты и села перед ткацким станком. Положив руки на колени, она стала смотреть в пустоту. — Ангор, ты правда так плохо обо мне думаешь? Думаешь, не обидно мне, когда ты так зло со мной говоришь?

Но папа оставался непреклонным. — Да не больше, чем ты своим молчанием других обижаешь! Элен нету больше! Она умерла! Неужто ты и Кади не боишься потерять, как и ее?

— Я ее уже давно потеряла. — Дрожащими руками она принялась за работу. — Я их обеих потеряла сразу.

— Да-а-а-а! — Папа возмущенно махнул рукой. — Я иду за Гервазе Одара.

Целительница сделала напиток, который должен был меня укрепить. Он не был из меда, ежевичного вина и уксуса. Это было отвратительное на вкус зелье, которое должно было изгнать из меня все плохое, — все, что меня отравляло. Зелье подействовало и, конечно, добавило мне мучений. Гервазе была со мной весь день, сидела рядом, придерживала мою голову, потом купала меня. Я была почти без сил.

Настал вечер, Гервазе по-прежнему была рядом со мной и дремала на стуле. Папа в это время сидел на крыльце, а мама — перед своей прялкой. Она положила руки на колени и просто сидела молча, не двигаясь и глядя в окно.

Я чувствовала себя, как одинокая птичка на крыше дома. Мое сердце как будто таяло во мне, как трава, которую бросили в огонь. Я лежала на своей кровати и думала. Стоит только Богу дунуть на меня, и меня тут же сметет в ад.

Гервазе Одара дала мне хлеб, я его съела, хоть он и отдавал золой. Вместе со слезами проглотила теплое парное молоко, которое принес Ивон. Он немного посидел со мной, не говоря ни о чем определенном.

К вечеру я приняла решение. «Я сдержу свое обещание, которое дала пожирателю грехов», — подумала я.

— Вроде получше ей, — сказала Гервазе Одара. Она считала, что раз человек ест, значит, он в порядке. Я не могла сказать Гервазе, что это моя последняя трапеза перед смертью. Она накинула свою шаль и ушла. Папа успокоился и пошел спать: он захрапел сразу же, как только его голова коснулась соломенного матраса.

Ивон тоже уснул на веранде.

Только мама все сидела, ее красивое лицо при лунном свете напоминало бледную маску. Вскоре она встала, распустила волосы, расчесала и заплела на ночь. Потом подошла ко мне, немного посидела рядом со мной, кутаясь в шаль. Слегка наклонившись, она положила руку мне на лоб. Я лежала очень тихо, едва дыша, притворяясь, что сплю.

— Я не знаю, как нам помириться, Кади. Думаю, Богу Самому это сделать придется.

Я рассчитывала, что Бог сделает это завтра утром. Тогда я умру.

Как мне сейчас не хватало Лилибет. Куда она ушла? Почему она не приходит ко мне, когда она мне так нужна? И бабушка. Как мне ее не хватало и как хотелось поговорить с ней. Я вспомнила ту ночь, когда ее похоронили, и когда я впервые увидела пожирателя грехов. Он пришел, чтобы забрать ее грехи. А он их забрал? А даже если и забрал, что толку, если человек уже был мертв?

Орлы взлетают выше во время бури… Деревья становятся крепче, когда дует сильный ветер… Наши горы и долины насыщаются от дождей, которые проливаются с небес… Уроки бабушки. Интересно, а там я буду помнить тех, кто мне дорог, когда меня уже не будет?

Когда все уже спали, я встала с кровати и пошла вниз по тропинке, чтобы выполнить свое обещание пожирателю грехов.

Рябь на воде сверкала при лунном свете. Я стояла у реки и смотрела на другой берег, туда, где остановился человек Божий. Он был там, сидел на поляне, обхватив колени руками и опустив голову. Я не видела, спал он или нет. Да это и не важно. Страх охватил меня с такой силой, что хотелось повернуться и со всех ног убежать, как можно дальше от этого места.

«Я хочу, чтобы ты пошла и слушала слово от Бога, а потом снова пришла ко мне».

Я дала слово и не могла его не сдержать. — Я должна выполнить обещание, — прошептала я сама себе, стараясь набраться смелости. — Я должна сдержать свое слово.

«Перейдите через реку в землю обетованную», — как-то призывал человек Божий. — «Перейдите через реку…».

Я вошла в бурлящую ледяную воду. Путь на другой берег был довольно долгим, приходилось идти по круглым, скользким камням. Я впервые переходила нашу реку вброд в этом месте — до этого я всегда переходила ее в более высоком месте, там, где я могла прыгать по камням, не касаясь воды. Сейчас же я шла по колено в воде. Камни были скользкими — можно было поскользнуться и упасть — тогда река сразу же подхватит и отнесет к Ущелью, а потом бросит в водопад. Всего лишь несколько минут ужаса, и все — потом полная темнота.

И потом суд.

Человек Божий поднял голову, я остановилась на полпути, сердце неистово забилось, как птица в клетке. При лунном свете меня было хорошо видно. Я закрыла глаза, ожидая, что сейчас ударит молния и убьет меня. Мгновение, потом еще, еще. Я осторожно открыла один глаз. Человек Божий сидел на берегу и смотрел на меня. Ничего не говорил. Ждал.

Я медленно пошла дальше, едва ощущая, куда ступаю онемевшими от холода ногами. Съежившись, я медленно поднялась на берег и встала перед незнакомцем, ожидая своего конца.

— Ты всего лишь дитя, — сказал он разочарованно.

Опустив голову, я стояла молча, стыдясь своих грехов и жалея, что вместо меня не пришли другие. Хорошо бы пришли папа, мама, Гервазе Одара или еще кто-нибудь — послушать слово Божье. Хорошо бы Броган Кай пришел сам и привел других людей из нашей долины послушать, что Бог желает нам сказать. Мне было так стыдно, что я, такая недостойная, одна была здесь, а никого другого не было. Дитя. Э, нет. Хуже. Я последняя трусиха, греховный сосуд, девочка, не достойная ничего, кроме суда.

— Сядь, — сказал человек Божий, и я села в позе индейца, сомкнув на коленях руки. Я чувствовала, что он изучает меня.

— Ты вся дрожишь, — сказал он и поднял с земли темный шерстяной плащ.

— Мне не холодно, сэр. — На самом деле, я дрожала от страха.

Он слегка вытянул шею, чтобы лучше меня рассмотреть. Отложил плащ.

— Начало мудрости — страх Господень.

Я сидела молча, слыша удары собственного пульса. Я, помнила эти слова. Он их уже говорил раньше.

— Почему ты пришла?

Я с трудом выдавила:

— Послушать слово Божье, сэр. — Не давая ему времени сказать «нет», я стала его упрашивать:

— Я хотела сказать, сэр, что не для меня это слово Божье, а для другого. Он очень хочет услышать то, что вы пришли сказать. Но сам прийти не может. — Я вспомнила миссис Элду. — Нет, не один человек. Два.

— Мальчик, который в кустах прячется?

Про Фэйгана я совсем забыла. — Двое других, — повторила я.

— А почему они сами не идут сюда по доброй воле?

Он говорил так строго, что я от страха едва выговаривала слова. — Миссис Элда очень старая и слабая, ока спуститься не может. Она говорит, что если б вы могли к ней подняться и поговорить с ней…

— Кто еще?

— Он не должен в долине появляться, если только не умрет кто-нибудь. Если он так сделает, то большая беда будет.

Человек Божий помолчал довольно долго. Он сидел, склонив голову, как будто задумавшись. Я подумала, может быть, он спрашивает разрешения у Бога, чтобы со мной говорить. Я почувствовала, как мои ладони стали влажными. Я закрыла глаза и в надежде ждала, что Бог ему разрешит говорить со мной, и что я не умру прямо здесь же, на этом месте.

Он поднял голову.

— Господь близок к смиренным сердцем и сокрушенного духом спасает.

Его глубокий голос звучал так мягко, что мое сердце стало биться заметно спокойнее. — Это Господь, Тот Кто дает мудрость. Из Его уст приходит знание. И живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится. Господь спасет душу раба Своего, и надеющийся на Него не постыдится.

Он поднял руки и стал смотреть в небеса. При слабом свете луны я увидела черты его лица, на котором был непонятный восторг. — Ты, Господи, щит предо мною, слава моя, и Ты возносишь голову мою. Гласом моим взываю к Господу, и Он слышит меня со святой горы Своей. Ложусь я, сплю и встаю, ибо Господь защищает меня. Не убоюсь тем народа, которые со всех сторон ополчились на меня. И Ты привел человека слушать слово Твое вечное. О Отец, Дух Господа Бога, ибо Господь помазал меня благовествовать нищим, послал меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение и узникам открытие темницы, проповедовать лето Господне благоприятное и день мщения Бога нашего, утешить всех сетующих и возвестить им, что им вместо пепла дается украшение, вместо плача — елей радости, вместо унылого духа — славная одежда, и назовут их сильными правдою, насаждением Господа во славу Его!.

Я отчаянно старалась все это как-то впитать в себя, каждое слово. Но как мне это запомнить, если я едва что-то понимаю? Я подождала, пока он закончит. Дрожа от страха и холода, я изо всех сил старалась его понять.

— Сэр, простите меня, можно я вас о чем-то спрошу?

— Проси, и ты получишь.

— Что такое темница, сэр? И про каких вы пленников говорили? Я слыхала только про тех, которых когда-то давно индейцы захватили.

— Я совсем не об этом говорю.

— Я хочу понять. Правда.

— Господь, дай мне слова. Открой сердце и разум этого ребенка, чтобы она услышала Твое слово и унесла его с собой. Господь, Ты знаешь, я с детьми никогда не разговаривал… — Он стал говорить тише, потом, как мне показалось, недовольно забормотал.

В отчаянии я закрыла глаза. Лучше бы миссис Элда и пожиратель грехов сами сюда пришли. Этот человек явно не хотел говорить слово Божье такой, как я. А если бы и стал, то я вряд ли бы поняла хоть что-то.

Он тяжело вздохнул, снова поднял голову и посмотрел на меня.

Я ждала, решив не двигаться с места, пока не услышу хоть что-то, с чем можно идти к пожирателю грехов.

— Слушай и учись, дитя. Когда Бог только что создал мир — Своим словом — Он создал мужчину и женщину и поселил их в Эдемский сад. Он любил их и давал им все, что им было нужно. Он разрешил им делать все, кроме одного. Они не должны были есть плоды с одного дерева. Но однажды, прямо посреди Рая, змей, сатана, пришел к женщине и обманул ее, так что она съела плод с этого дерева и дала есть и своему мужу. Из-за этого Бог изгнал их из Эдемского сада.

Хоть они и пожалели об этом, зло все равно было уже сделано. В мир пришли грех и смерть. С каждым поколением грех умножался, потому что зло было в самом сердце человека. Потом, в свое время Бог дал людям Свой закон. Благодаря закону, они знали, что делали зло, и могли обращаться к Богу за избавлением. Но они были упрямыми и не верили Ему. Те, кого Он вызволил из Египта, восстали против Него и стали поклоняться идолам. Поэтому Бог заставил их ходить по пустыне, и только когда они все умерли, Он перевел их детей через реку Иордан и привел в Землю Обетованную.

Но человек все равно не изменился. Люди грешили снова и снова. Бог наказывал их, они каялись и взывали к Нему об освобождении. И Бог, по милости Своей и состраданию, прощал их. Они снова начинали процветать, потом опять отвергали Бога и обращались к другим богам и идолам. И так поколение за поколением.

Я понимала, что он говорит: разве это не обо мне? Как я ни старалась, я все равно грешила. Я была в плену греха, и делала как раз то, чего не хотела делать. Элен. Ох. Элен. Я решила не думать о ней, зная, что если меня захватит горечь, я ничего не услышу.

— И все же у Бога был план, еще от самого начала времени. Он знал заранее все, что произойдет, и Он знал, как вернуть человека к Себе. Потому что сам человек ничего не может сделать. Но с Богом все возможно. — Он помолчал какое-то время, встал, прошелся. Потом вернулся на свое место и сел на корточки. — Далеко отсюда есть место, откуда началась цивилизация, оно называется Иудея. Одна тысяча восемьсот пятьдесят лет назад, во времена жестокого царя Ирода, Бог послал архангела Гавриила в один город у Галилейского моря к одной чистой девушке. Она скоро должна была выйти замуж за человека по имени Иосиф. Ее звали Мария. Ангел сказал ей не бояться, потому что она обрела благоволение у Бога. Дух Святой сойдет на нее и даст ей ребенка, и она назовет его Иисус.

Я посмотрела на него, широко раскрыв глаза от удивления. — Я слышала об Иисусе.

— А что ты слышала?

— Моя бабушка говорила, что Иисуса предали, потом прибили ко кресту, и Он умер.

— А что еще?

— Он воскрес из могилы и пошел на небо, где Он сидит но правую руку Бога. А в последний день Он придет и будет всех нас судить.

— А еще она тебя чему-нибудь учила?

— Она говорила, что покуда мы дышим, надобно добра как можно больше делать, потому что Бог будет судить нас по тому, как мы жили. Если мы много добра делаем, то когда Иисус придет, может, Он нас на небо возьмет.

— И ты думаешь, люди могут достаточно добра сделать, чтобы исправить зло, которое сделано?

Я подумала об Элен. Еще подумала о множестве других грехов, которые сделала до того ужасного, рокового дня, и о сотне других грехов, которые сделала после того. Я хорошо знала, что ничего, вообще ничего, ровным счетом ничего не будет достаточным, чтобы убрать эти грехи. Я закрыла лицо руками и стала плакать.

— Дитя, тебя что-то сильно мучает.

— Для меня нет надежды. Для меня-то уж точно нет.

— Не плачь, дитя. Бог — твоя надежда. Он послал Иисуса не для того, чтобы осудить мир. Он послал Его для того, чтобы все, кто верит в Него, были спасены и имели вечную жизнь.

— Но я верю! Я верю! А я не спасена.

— Ты веришь, что Иисус жил на земле. Ты веришь, что Он был распят и пошел на небо. Слушай слово Господне. Иисус родился от женщины, стал сильным в духе, творил чудеса и никогда не грешил. Он ни разу не ослушался Бога, потому что был Богом Сыном во плоти. Он добровольно пошел на крест, чтобы умереть на нем, и взял на Себя все наши грехи.

— Ох! — вырвалось у меня невольно, в душе как будто начало разливаться тепло. — Я правильно поняла? — Вы имеете в виду, что Он точно как наш пожиратель грехов!

— Ваш кто?

— Пожиратель грехов. Он приходит, когда кто-нибудь умирает, ест хлеб, пьет вино и все грехи того человека на себя берет, чтобы тот мог покоиться в мире.

— И ты этому веришь?

— Все верят. Ну, почти все. Я теперь не знаю, во что верю. Я пошла к нему и попросила забрать мои грехи. Он попробовал.

— Ни один человек не может забрать твои грехи. Только Бог.

— Но бабушка говорила, что Бог даже смотреть не может на грех. Поэтому нам пожиратель грехов нужен.

— А как он им стал?

— Его выбрали будто бы.

— Как?

— Точно не знаю, сэр.

— Как его зовут?

— Я не знаю. Миссис Элда говорила, что с тех пор, как он пожирателем грехов стал, он должен был оставить свою семью и жить один, и никто не мог его имя вслух говорить. И смотреть на него нельзя, когда он приходит грехи съедать.

— И что с ним будет?

— Я думаю, как он умрет, то в ад пойдет со всеми грехами, что он на себя брал.

Человек Божий поднял голову и посмотрел на небеса.

— Один из врагов Иисуса по имени Каиафа — он был первосвященником — сказал: «Лучше пусть один умрет, чем народ погибнет».

— Так оно и есть, сэр. Разве это неправильно?

— Это неправильно, и тебе нужно помочь тому человеку.

— Да, сэр. Он добро мне делает, и о нас всех заботится.

— Но он обманут, и его жестоко используют. Если ты пришла за истиной, дитя, слушай и принимай. Только Иисус, Агнец Божий, может забрать грехи. Этого человека, которого ты называешь «пожиратель грехов», использует сатана, чтобы он служил препятствием для истины. Он просто козел отпущения. У него нет силы, и ничего он сделать не может.

От этих слов мне стало так горько, что я думала, умру. Как я скажу это пожирателю грехов, ведь это значит смертельно огорчить его?

Розовая полоска рассвета показалась на горизонте. Мне пора было идти домой: до того как папа с Ивоном проснутся, я должна быть дома. Я поднялась.

— Сэр, большое спасибо, что вы со мной поговорили.

— Дитя, я еще не закончил с тобой говорить.

— Ежели я сейчас не уйду, то увидят, что меня нет, и тогда плохо мне будет. Могу я еще прийти?

— Я буду здесь, пока Бог не скажет мне уходить. Но не жди долго. Нам не много времени осталось.

Я пошла к реке и оглянулась. — Сэр, я должна сказать вам. Тут есть люди, которые вашей смерти ищут.

— Господь моя сила и щит.

Я почувствовала себя глупо, вспомнив молнию. Бог уж точно сможет о нем позаботиться, если пожелает.

Человек Божий сидел на берегу и смотрел на меня, пока я переходила через реку. Я благополучно перебралась на другой берег, обернулась и помахала рукой. Когда он помахал мне в ответ, я почувствовала искорку надежды. Нырнув в лес, я помчалась домой.

12

Необычное возбуждение переполняло меня. Я все время только и думала о том, что мне сказал человек Божий. Не терпелось рассказать об этом миссис Элде, но мама решила целый день продержать меня дома. Когда я сказала, что чувствую себя вполне хорошо, она ответила, что я и правда выгляжу куда лучше. Она сразу же послала меня в курятник собрать яйца, затем нарвать гороха, а потом вылущить его на переднем крыльце. Я работала быстро — мне хотелось побыстрее уйти. Ох, как же мне не терпелось рассказать маме обо всем, что мне сказал человек Божий. Но я не осмеливалась даже обмолвиться об этом. Она скажет папе, и тогда я уж точно проведу остаток своих дней запертой в сарае, потому что пошла против повеления Кая.

Когда я вылущила весь горох, мама вручила мне метлу и послала подмести дом и крыльцо. Когда я это сделала, она позвала меня помочь ей со стиркой. Работала она так медленно и кропотливо, что я стала терять терпение.

— Ты так суетишься, как собака с блохами, — сказала мама. Она с силой терла папину рубашку на стиральной доске. Я изо всех сил старалась быть спокойной, но, кажется, не получалось.

Мама отложила доску и выпрямилась, убирая с потного лба прядки темных волос. — Ну-ка, погоди немного. — Она отошла чуть в сторону и говорила, почти не глядя на меня. — Ты раньше болтала, как сорока. А сейчас с утра до вечера едва слово скажешь.

Странно, что она вообще говорила со мной, ведь она так долго молчала. Она только говорила мне, что надо сделать, но не пыталась даже на секундочку заглянуть в мою душу.

— Гервазе сказала мне, что ты с миссис Элдой видишься. — Она посмотрела куда-то вдаль.

Смутясь, я посмотрела на маму: интересно, о чем она думает? Почему она сейчас заговорила со мной, она же много месяцев молчала. Почему задает вопросы? Жаль, что она не смотрит на меня, прямо мне в глаза. Так я могла бы понять, что она чувствует или что хочет мне сказать.

Она вздохнула. — Наверно, ты по бабушке скучаешь.

Я скучала, конечно, но как бы я хотела сказать маме, что куда больше я скучала по ней. У меня на глазах выступили слезы. Я скучала по маме задолго до того рокового дня, когда исчезла ее последняя капля любви ко мне.

Мама посмотрела на меня. Наши глаза встретились, но она тут же перевела взгляд на мои пустые руки. — Не забудь воротничок отстирать.

Я окунула в воду папину рубашку, стала изо всех сил тереть ее по металлической доске, надеясь, что это поможет затереть боль в моем сердце. Должно быть, я действительно очень плохая, если мама так морщится, глядя на меня. Она отошла немного в сторону и встала в тени, отвернувшись от меня. Подняла руку, стала вытирать щеку. Я поняла, что она опять плачет. Тихо плачет об Элен, о бабушке, о других, кого она любила и потеряла.

На следующий день к нашему дому пришел Фэйган. Когда он поднимался на наш холм, Ивон вышел ему навстречу. Они о чем-то коротко поговорили. Потом Фэйган пошел обратно, а Ивон вернулся к своей работе. Я в это время помогала маме чистить яблоки и нарезать их на четыре дольки. Надо было наполнить ими огромную деревянную лохань, в которой мама обычно отбеливала белье.

Ивон зашел в дом пообедать. Он ни словом не обмолвился о том, для чего приходил Фэйган. Тогда я спросила его напрямую. Но он в ответ только пожал плечами.

— Не знаю, не сказал он. — Ивон отломил кусок хлеба и обмакнул его в миску с тушеным мясом. — Вроде он на охоту идти хотел, но у меня времени сегодня нет. — Он съел ломоть хлеба. — Сказал, вроде миссис Элда про тебя спрашивала.

— А что она про нее спрашивала? — настороженно сказал папа.

— Сказала, что Кади уж несколько дней не видела, может, случилось что?

Я посмотрела на маму. — Мама, можно мне пойти к ней? Ну, пожалуйста.

— Спроси папу, — ответила она безжизненно; перед ней стояла тарелка с едой, но она к ней почти не притрагивалась.

— Папа…

Он посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом — не знаю, что он надеялся во мне увидеть.

— Можешь идти к миссис Элде, но никуда больше. И чтоб была дома до того, как солнце сядет. Слышишь меня?

— Да, сэр. — Я убрала посуду и шмыгнула в двери, как мышка, которой надо не попасться на глаза кошке. Всю дорогу до дома миссис Элды я бежала. Застала ее, как обычно, на переднем крыльце в качалке.

Увидев меня, она вынула изо рта трубку. — А я уж думала, ты там заблудилась на Горе Покойника.

— Болела. — Я старалась отдышаться и прийти в чувство. — Но я с ним видалась, — сказала я.

— Он забрал твои грехи?

Я замотала головой. Я по-прежнему задыхалась, говорить было трудно, поэтому я стала жестикулировать.

— А на долину-то зачем показываешь?

— Я его видала.

— Там внизу-то? Кай говорит, вроде бы он стал со своей горы вниз спускаться, и за то он поплатится. Садись, дитя. Не знаю, что ты это мне сказать пытаешься. Пойди-ка на ручей и попей водички. А то все равно ничего понять нельзя.

Я встала на колени у ручья и ополоснула водой разгоряченное лицо, потом попила воды, зачерпывая ладонью.

Я бежала так быстро, что теперь боялась потерять все, что съела накануне. Немного подождав, пока восстановится дыхание и успокоится желудок, я поспешила обратно. — Пожиратель грехов обещание с меня взял, что я сделаю все, чего б он ни попросил. Даже если он мои грехи не сможет забрать от меня.

— И что ж, он это не сделал?

— Да пробовал он, миссис Элда. Очень он старался. Он и вино выпил, что вы мне дали, и хлеб съел, сказал все, что надобно было сказать. А мне еще хуже стало.

— Хуже?

— Да я все время только и думала, что о нем самом, как он грустно говорил — жалела, что попросила его об этом. Да все это зря было. Толку никакого.

— Ты сказала, будто он с тебя обещание взял сделать для него, что ни попросит?

— Он сказал, чтоб я послушала слово от Бога, что человек Божий говорит, — тот, что у реки сидит. А потом к нему вернуться и рассказать все.

— И ты пошла туда?

— Пошла. Позапрошлой ночью. Я думала, человек Божий меня молнией наповал убьет, но он разрешил мне подойти и сидеть с ним. А теперь я не знаю, что пожирателю грехов говорить.

— Ну, передай ему то, что тебе сказали.

— Не могу я, миссис Элда. Ему так тяжело это слышать будет.

— Почему это?

— Потому, что человек Божий сказал, что у пожирателя грехов нету силы, чтобы грехи забирать. И он, на самом-то деле, у Бога поперек дороги стоит. Он сказал, что он козел отпущения, и еще сказал, что только Иисус Христос — Агнец Божий, Он один только грехи забирает, и никто другой это сделать не может. Он говорил, что не все мне сказал, но мне домой идти надо было, чтоб до рассвета успеть, а то меня бы так поколотили, да еще в сарай заперли до конца моих дней.

— И что, ты пойдешь опять и до конца слушать будешь?

— Да, как только получится. Мама так много всего по хозяйству заставляет делать, что мне и выйти некогда.

— Но ты ж сюда пришла?

— Папа разрешил, но сказал, чтоб я вернулась до того, как солнце сядет. У меня времени мало совсем. Днем я не могу идти слово Божье слушать. Если меня кто увидит, Кай сразу узнает, и человека того в живых не будет.

— Ну, тогда иди домой и скажи, что ты старушке Элде нужна очень. Она последнее время прихварывать стала.

— А что, правда это? — я с тревогой посмотрела на нее. На самом деле, выглядела она не хуже обычного.

— Не надо на меня так смотреть, будто я одной ногой в могиле стою. Пойди-ка домой и спроси маму, чтоб тебе у меня несколько деньков побыть. Скажи, что мне помощь надобна, и я ей благодарна буду, если она мне тебя на несколько деньков одолжит. А ты за это время все услышишь, что человек тот сказать хочет. Как думаешь, отпустят они тебя?

— Маме так все равно. Это папе всегда надобно знать, что я делаю, куда иду. И то, я думаю это потому, что он считает, что я с духом дружбу вожу.

В ответ миссис Элда весело на меня посмотрела, держа зубами трубку. — Да уж, странно, и почему это он так решил? — Потом махнула рукой, показывая, что мне пора идти. — Ладно, хватит жаловаться, иди домой и спроси.

— Они мне, наверно, скажут, пойти Гервазе Одара к вам позвать.

— Скажи им, я ее уж видела и лекарства принимаю, но мне бы кого-то рядом, кто помог бы мне, да и позаботился бы. Не смотри на меня так, детка. Скажи все точно, как я тебе говорю, а если папа твой сам прийти захочет — посмотреть на меня, то и пусть приходит.

— Он ведь вас здоровой увидит и нормальной, как всегда.

— Думаешь? — Миссис Элда вынула трубку изо рта, обмякла в кресле, открыла рот и закатила глаза. У нее стал такой вид, что краше в гроб кладут. Я захихикала, она снова выпрямилась и посмотрела на меня. — Теперь, давай, иди, пока я не передумала и не сказала тебе вообще не ходить к тому пророку.

Папа таки пошел к миссис Элде и поговорил с ней. Меня он оставил дома и вернулся уже почти затемно. Когда он вошел в дом, мама выгребала угли из жаровни.

— Миссис Элда и вправду нехорошо выглядит и говорит еле-еле. Этой душе несчастной уж недолго жить осталось.

— Неудивительно. — Мама зацепила жаровню и выдвинула из печи. Она открыла крышку, и дом наполнился аппетитным ароматом жаркого из оленины. Я стала собирать на стол.

— После ужина Ивон отведет Кади.

— Спасибо, папа, — радостно сказала я, мечтая поскорее уйти.

Мама посмотрела сначала на меня, потом на папу. — А ежели она к ней пойдет, чем это может ей помочь?

— Миссис Элде хорошо с Кади. Говорит, радостно ей, когда та просто болтает рядом. Говорит, будто по детям скучает, свои-то давно за горы ушли.

Мама выпрямилась, положила руки на пояс. — Да она ж сама их отсюда выслала.

— Это чтоб их жизнь получше сложилась.

— И с тех пор она про них ничего не слыхала. Разве хорошо это?

Папа слегка наклонился к ней, как бык, готовый пустить в ход рога. — Я думаю, Элда Кендрик интересы своих детей выше своих почитала.

В ответ на мамин упрекающий взгляд он повернулся к ней спиной и посмотрел на меня.

— Кади, иди во двор и руки вымой. Зови брата ужинать.

— Погоди, Кади, — сказала мама строго. — А кто будет за нее по хозяйству дела делать?

— Я тебе сказал, иди, — повторил мне папа. — Иди!

Он сказал таким тоном, что я поспешила уйти. Но прежде чем выйти за дверь, я услышала, как он проворчал маме:

— А ты перестань памятные украшения себе делать из волос бабушкиных. И перестань одеяло ткать в память Элен. Тогда и времени на хозяйство у тебя будет уйма!

Ивон был на конюшне и чинил сбрую.

— Папа сказал, чтоб мы руки мыли и ужинать шли.

— И все? У тебя вид такой, будто ты мне что-то важное сказать собралась.

— Я пойду к миссис Элде на время.

— А надолго?

— Пару дней, а может, больше.

— Кажется, ты этому только рада, — сказал он слегка вопросительно.

— Ну, я не против. — Мне хотелось сказать ему почему, но я знала, что он все передаст папе — он считает, что обязан это делать. Ивон никогда ни в чем ему не противоречил. И уж точно никогда не думал противиться Каю. Скажи я Ивону, что ходила к реке слушать человека Божьего, да еще и собираюсь пойти рассказать все пожирателю грехов… Тогда он бы позаботился, чтобы я дальше нашего двора никогда никуда не ходила. — Она очень славная старушка, — закончила я.

Он засмеялся. — Я слыхал, что миссис Элда колючая, как ежиха.

— Только когда у ней кости болят. Кроме того, она ведь лучшей подругой бабушкиной была.

— Да, точно.

Папа с мамой за весь ужин не сказали друг другу ни слова. — Возьми с собой копченой оленины, — сказал папа Ивону, — и несколько банок солений. Миссис Элда не шибко здорова, чтоб самой все делать.

— Хорошо, па, а на обратном пути я к Клани зайду, — ответил Ивон. — Сегодня луна полная, обратно идти легко будет — дорогу видно.

Папа понимающе улыбнулся. — Иди. Она хорошенькая малышка и подрастает быстро. Ружье захвати. Может, рысь увидишь, что на наших овец нападает.

В темноте громко пели лягушки и танцевали светлячки. Ивон шел, не торопясь, ружье висело на плече дулом вниз, его собака шла впереди и вынюхивала дорогу. — Куда так спешишь? — спросил он, покосившись на меня.

Я замедлила шаг, желая, чтобы он шел быстрее. — Я подумала, ведь ты, наверно, с Клани хочешь побыстрей увидеться.

— А Клани никуда не денется. Как солнце садится, так ее отец дальше крыльца не выпускает.

Клани мне нравилась больше, чем другие девочки в долине. У всех были свои догадки о том, что случилось с Элен, и они любили это обсуждать друг с другом, особенно, когда я была неподалеку. Клани была единственной, чье отношение ко мне осталось прежним. — Ты на ней женишься, Ивон?

— Не знаю.

— Она скажет «да».

— Почему ты так уверена?

— Бабушка говаривала, что когда рядом с девушкой парень, которого она любит, то она краснеет. А Клани всякий раз краснеет, когда ты рядом.

Он ухмыльнулся. — Ты хочешь сказать, как ты краснеешь, когда Фэйган рядом?

— Не краснею я!

Он засмеялся. — Да не кипятись так. И не убегай ты вперед, иди со мной рядом. Я пошутил только.

С разгоряченным лицом я пошла рядом с ним. Когда мы перешли луг, он стал серьезнее.

— Кади, а что это меж тобой и Элдой происходит?

— Ничего.

— Кади, я всегда знаю, когда ты скрываешь что-нибудь…

— Ну, с ней я могу поговорить.

— О чем поговорить?

— Так, о всяких вещах.

— О каких это, о всяких? — он был настойчивее, чем когда-либо. Может, папа сказал ему так делать?

— Да что на ум придет, — ответила я, надеясь, что этого ему будет достаточно.

— Но ты со мной раньше обо всем говорила.

— Да ты работаешь все время, а вечером около Клани увиваешься.

— Но это ж не значит, что у меня для тебя времени нету. Кади, почему ты не доверяешь мне вовсе?

— А кто сказал это?

Он взял меня за руку и остановил. — Ну, докажи это. Скажи мне, что там у вас с миссис Элдой и Фэйганом происходит?

— А почему ты решил, будто происходит что-то?

— У Фэйгана нет привычки такой ходить про людей расспрашивать, особенно про девчонку десятилетнюю. А к тому ж отец ему наказал не ходить к Элде Кендрик. Если б он так делал, то не сказал бы, что старушка про тебя спрашивает. И потом, почему бы это ей скучать по тебе? Значит, ты у ней часто бываешь, значит, она привыкла к тебе? Скажи мне все.

Я растерялась и постаралась вырвать руку. — Откуда я знаю? Спроси его.

— Я его спрашивал. Он мне путного-то ничего не сказал.

— Но он же твой друг, Ивон.

— Я так думал, но у него для меня больше времени нет. Все время, что у него свободное остается, он с тобой проводит. Тут что-то не то.

— А что не то?

— Кади, посмотри на меня. Ему почти столько ж лет, сколько мне. А ты ребенок, чего ему от тебя надобно?

— Может, у нас интересы общие!

— В чем это? Назови хоть что-нибудь.

— Ну, рыбалка, — сказала я неубедительно, вырвалась и быстро пошла вперед.

— Тебя раньше никогда к рыбалке не тянуло.

— Еще, например, капканы ставить.

— А для кого их ставить?

Я прикусила язык, боясь, что проболталась. — Фэйган белку принес миссис Элде.

— Кай бы сказал, что лучше уж пусть она голодает.

Я остановилась и уставилась на него. — Почему, Ивон? Что он против нее имеет?

— Не знаю. Он всегда ее терпеть не мог, сколько я помню.

— Но бабушке ведь это не мешало.

— Да. Я вижу, что и тебе не помешает. — Он громко свистнул, вернулся его пес, который успел уйти далеко вперед. — Мне кажется, ты, Фэйган и старушка в большую беду попадете.

Он больше не задавал вопросов. Я поняла, что между нами что-то изменилось. Я этого вовсе не хотела, но не могла сказать ему правду — если я это сделаю, на пути появится слишком много препятствий. Мне стало грустно из-за того, что я не могу довериться своему брату. Одна половина меня хотела, чтобы он расспрашивал дальше и копал глубже, а другая не хотела раскрывать секрет, боясь, что он в ответ станет что-то делать. Я остановилась и подождала его, стараясь снова построить мостик доверия между нами. Я не хотела, чтобы между мной и Ивоном возникла пропасть.

— Я просто хочу делать то, что правильно, Ивон…

Он стоял и смотрел на меня. — А старушка тебе в этом помогает?

— Она — мой друг.

— А Фэйган?

Я опустила голову, чтобы он не видел мои глаза. — У Фэйгана свои проблемы.

Ивон слегка потрепал меня по щеке. — Хорошо, только гляди, чтоб он тебя в них не затянул. — Он пошел дальше и больше ничего не говорил. Пес бежал рядом. Брат почесал ему голову, тот часто задышал и оскалился.

Миссис Элда сидела на крыльце и ждала меня. Подойдя к крыльцу, Ивон поздоровался и не двигался дальше, пока не услышал приглашение войти. Он снял с плеча холщовую сумку и положил на крыльцо. — Вам привет от наших. Жаль, что вам нездоровится.

— Передай им большое спасибо за то, что в этой сумке.

Ивон в ответ только кивнул и ушел, не оглянувшись.

Миссис Элда смотрела ему вслед.

— Твой брат не больно-то общительный.

— Он спешит к Бирнисам, чтоб с Клани повидаться.

— А-а. Ну, не удивительно вовсе, что он торопится. Клит Кай, я слыхала, глаз на эту девочку положил.

— Клани Ивон больше нравится.

— А Каям это все равно, — сказала угрюмо Элда, потом показала рукой на сумку:

— А там чего?

— Копченая оленина и мамины соленья. — Она снова внимательно посмотрела на меня, а я на нее. — Я их не украла, клянусь. Папа сказал так сделать.

— Думаю, могу в это поверить, потому как Ивон сумку принес, — сказала она с хитрой усмешкой. — Теперь пойди, отрежь немного оленины и замочи кусок в воде.

— Ивон молодого оленя подстрелил, миссис Элда, не старого.

— Не сомневаюсь, милая, но это мясо надо годами размачивать, чтоб я могла его жевать. У меня ж всего несколько зубов осталось.

Мы вместе уселись на крыльце, миссис Элда покачивалась, а я просто смотрела в темноту, туда, где высились западные горы. Мы молчали. Не знаю, о чем думала миссис Элда, а я думала о том, что я скажу, когда снова увижу человека Божьего. Я едва могла собраться с мыслями — так громко трещали сверчки и квакали лягушки, что в таком шуме было трудно сосредоточиться.

— Ты что, уж передумала туда вниз идти? — спросила миссис Элда.

— Нет, мэм.

— А то уж темно. Тебе лучше сейчас идти. Торопиться надо.

Мое сердце заколотилось. — Ну, если тот человек один раз мне разрешил реку перейти, не значит ведь, что он опять меня к себе допустит. — От страха я даже вспотела. Какая ж я трусиха!

— Кади, знаешь что: если б Господь хотел тебя убить, Он мог бы это прямо тут и сделать, на этом крыльце.

— Спасибо за утешение, миссис Элда, — сказала я, подражая ее тону.

— Вот это другое дело, — хихикнула она. — Давай, иди. Чем ты больше будешь тут сидеть и бояться, тем больше твой страх расти будет.

Я спустилась с крыльца и осторожно пошла вниз с холма миссис Элды. У меня оставалось только два дня, пока стояла полная луна, — потом это будет тоненький серп в черном ночном небе. А в новолуние темнота в горах, как в глубокой яме. Мне пришлось бы ходить с факелом, а это невозможно — тогда вся долина будет знать, где я нахожусь.

Когда я переходила реку, человек Божий поднялся мне навстречу. Вся дрожа, я выбралась на берег и встала перед ним, чувствуя себя растерянно и неловко. — Ну, вот ты опять пришла.

В смущении я заморгала глазами. — Куда ж мне еще идти, сэр, если вы сюда во имя Господа пришли?

— Тогда садись, дитя, мы с тобой еще поговорим. — Он сел у костра. Я с беспокойством посмотрела вокруг: костер было видно едва ли не на всю округу. Человек Божий посмотрел на меня. У него были внимательные голубые глаза, огненный взгляд. — Тебе мешает стыд или страх?

Я прикусила губу, посмотрела вокруг, на горы, потом опустила голову. — И то, и другое, наверно. — Я осмелилась снова посмотреть на него. — То, что я здесь, может вам навредить.

— Воля Господа важнее.

Я подобралась к нему поближе, стараясь держаться подальше от света костра. — А что хочет Господь?

— Чтобы ты открыла свое сердце для Иисуса Христа.

Я вздрогнула, вспомнив о своих грехах, и опустила голову. Я даже не осмеливалась смотреть на человека Божьего. Что он обо мне подумает, если узнает, что я сделала? Скажет он после этого, что Бог предлагает мне спасение? Или сразу прогонит меня и не скажет того, что он пришел сказать?

— Бог хочет быть милостивым к тебе. Он хочет проявить к тебе сострадание.

Я замотала головой: я не могла поверить, что мне будет дана милость, если человек Божий узнает все, что я сделала. Я заплакала. От стыда и смущения я не могла произнести ни слова.

— Сеявшие со слезами, будут пожинать с радостью, — сказал он мягко. — Печаль ради Бога производит покаяние и ведет тебя к спасению. Дитя, ты уже здесь, что тебе мешает?

— Я не достойна.

— Никто не достоин. Все согрешили и лишены славы Божьей. Только Иисус без греха, без пятна и порока, только Он святой. Только Он один никогда, ни разу не согрешил. И Он умер за тебя. Он умер ради каждого грешника, чтобы мы были спасены через веру в Него.

— Но вы ж не согрешили так, как я. Бог послал вас. Вы не могли сделать чего-то по-настоящему плохого.

— До того как Господь призвал меня, я был человеком с нечистыми устами. У меня был ненасытимый голод по богатствам этого мира. В поисках этого я плавал по морям и получал нечистые деньги, они доставались ценой крови. Я пил и дрался в разных портовых притонах. Я использовал женщин, потом бросал их, и все время заботился только о себе. А потом Бог обратился ко мне по имени. Прямо посреди шторма Он вдруг сбил меня с ног, так что я упал на палубу и не мог ни двигаться, ни говорить. Корабельный казначей поручил меня одному пленнику, который не представлял ценности, потому что за него нельзя было взять выкуп. Это был священник, его звали брат Томас. Он меня кормил, мыл, читал мне вслух Библию — от Бытия до Откровения. Тогда моя душа стала пить живую воду Иисуса Христа. Бог вкладывал в мое сердце и ум Свое Слово. Когда корабль пришвартовался в Чарльстоне, ко мне вернулись силы, и Бог снова заговорил со мной. Он сказал: «Иди в эти горы и говори слово Господне». Вот я и здесь, и буду здесь, пока Бог не скажет мне, что делать дальше.

Его история дала мне надежду. Может быть, я смогу рассказать ему правду. Может, он поймет меня. Может, он скажет мне, что делать и как выбраться из этого.

— Доверься ему, — сказала Лилибет. Она стояла прямо позади человека Божьего. — Что тебе терять, кроме греха и печали, которые тебя так долго терзали. Скажи ему все, что тебя печалит.

— Если я вам скажу, — мои глаза наполнились слезами, и я с трудом видела его лицо, — вы пообещаете, что не будете потом презирать и ненавидеть меня?

— Как Господь возлюбил меня, так и я буду любить тебя.

Я склонила голову, меня захлестнули стыд и душевная боль. Я не могла поверить в Божью любовь. Разве это любовь — послать человека, который плавал по морям, в наши горы, чтобы говорить слово Божье, когда все вокруг желают ему зла? Но я пришла к концу дороги, по которой шла, а другой дороги не знала. К тому же рядом стояла Лилибет, она знала обо мне все и говорила идти дальше.

— Я убила свою сестру.

Он ничего не ответил, и я поспешила рассказать все. Грехи, которые я сделала, прорвались наружу, как река несется через Ущелье и бросается в водопад. Я не могла остановить этот поток.

— Это был проклятый день от начала до конца. Элен хотела мою куклу, ту, что бабушка мне сделала. Она плакала и злилась на меня, потому как я не давала ей куклу. Она схватила ее и стала забирать у меня, тогда я ее отпихнула. Мама сказала, что я должна делиться, но я не хотела давать. Я сказала маме, что Элен всегда хочет забрать все, что только я в руки возьму. Мама сказала, что я думаю только о себе и что я злая. Меня это обидело очень. Я сильно разозлилась и сказала им, что я ненавижу ее, ненавижу Элен, и что лучше б они обе умерли. Мама дала мне пощечину. Она никогда меня так сильно не била. А в этот раз так сильно ударила, что у меня даже в ушах зазвенело. Она схватила куклу и забрала у меня. Она сказала, что я этой куклы не заслуживаю, и дала Элен мою куклу. Она сказала, что по-любому, я уже достаточно взрослая и хватит мне в куклы играть. — Я смотрела в темноту, вспоминая тот ужасный день и мои обиды так живо, будто это случилось только что.

— Я выбежала из дома. Побежала к реке. Элен побежала за мной. Я слышала, что она меня звала. Она кричала, что я могу забрать свою куклу. Кричала, что просит прощения. «Кади, где ты? Кади, ты где?» — так она все время кричала. А я не отвечала. Я хотела убежать подальше от нее и от мамы — как только можно дальше. Тогда я пошла к Ущелью. Мне говорили не ходить туда, но я часто туда ходила. А в тот день я хотела быть одна. Я пошла по поваленному дереву через речку. Перешла на другой берег, потом пошла по тропинке, откуда вы к нам в долину пришли. Потом села внизу, где озеро под водопадом. — Я перевела дыхание, от стыда у меня пересохло во рту.

— Я и подумать не могла, что она и туда за мной пойдет, да еще и через речку. А она пошла. Она следам за мной шла. Я оглянулась, смотрю, она на середине поваленного дерева стоит. Я просто посмотрела, вижу, она там. А я до сих пор злилась… и мне хотелось, чтоб она упала. Мне хотелось, чтоб она вообще на свет не рождалась. Я думала, может, мама тогда будет опять любить меня… ну, если ее не будет. — Я запнулась и больше не могла говорить. От этих воспоминаний было очень тяжело на сердце. Когда я вспомнила, как Элен кричала, как падала вниз, у меня от слез перехватило дыхание.

— Это из-за меня она упала. Я хотела, чтоб так было! Когда я увидела, что она летит вниз, я вскочила и стала кричать, но было поздно уже. Она упала в водопад и сразу ушла вниз, под воду. Я кричала, кричала, звала ее, думала, может, она выплывет, но она не выплыла.

Человек Божий встал и подошел ко мне. Он сел у костра и посадил меня к себе на колени, обнял своими сильными руками и прижал к себе. Я рыдала.

— Она упала из-за меня. Я виновата! Я хотела, чтоб она умерла, так оно и вышло. Это я убила ее.

Он держал меня крепко, нежно покачивая. Я нашла в себе силы сказать ему, как папа с Ивоном ныряли в озере, искали Элен, пока не выбились из сил, а мама все это время стояла на берегу и плакала, лицо у нее было, как смерть. Потом несколько дней они ходили вдоль реки, искали ее. Их не было неделю. Когда они вернулись, папа сказал, что ее так и не нашли. После этого уже никто не надеялся. Все знали, что Элен умерла. Она ушла, и наша семья даже не могла похоронить ее тело.

Папа нашел мою куклу, которую выбросило на берег. Он отдал ее мне. Хоронить было некого, поэтому не было ни похорон, ни камня на нашем семейном кладбище. Я нашла большой камень, который показался мне красивым. Мне пришлось несколько дней катить его с реки на гору вверх, а потом на кладбище.

Больше я не могла об этом говорить. Я подняла голову и посмотрела на него.

— Вы можете сказать Богу, что я очень раскаиваюсь? Можете попросить, чтоб Он простил меня?

— Ты должна сама попросить Его об этом. Бог не отталкивает тех, кто раскаивается, и у кого сокрушенное сердце. Он полон милости и сострадания, Он долготерпеливый и добрый. Ты исповедала свои грехи. Теперь ты хочешь довериться Ему?

Какое-то мгновение я подумала и решила: — Да.

— Молодец. Как тебя зовут?

— Кади Форбес.

— Ну, хорошо, Кади Форбес, принимаешь ли ты Иисуса Христа как своего Спасителя и Господа?

— Да, сэр, принимаю.

— Ты согласна избавиться от своих грехов и отдать их на крест Иисуса? Ты позволишь, чтобы Он очистил и омыл тебя?

— Да, пожалуйста.

— Да будет так. — Он поднял меня с колен, встал и протянул мне руку. — Надо еще кое-что сделать, и тогда ты первой в этой долине будешь в царстве Божьем. — Он повел меня к реке. Мы зашли в воду. Когда вода дошла мне по пояс, мы остановились. Я должна была очень крепко держаться за его руки, иначе меня бы унесло течением. — Кади, держись за меня, чтобы я мог тебя крестить во имя Отца, Сына и Святого Духа.

Ледяная вода сомкнулась над моей головой, тело на какой-то миг потеряло чувствительность. Но человек Божий уже поднял меня и поставил на ноги. Я дрожала от холода и возбуждения. Тело как будто зарядили энергией — как воздух заряжается от вспышки молнии. От радости мне хотелось кричать, но приходилось сдерживаться, чтобы не принести беду нам обоим. Течение было таким сильным, что пока мы шли на берег, я все время держалась за его руку.

— Мне надо идти теперь.

— Тебе надо еще кое-что узнать.

— Я вернусь. — Дрожа от холода и восторга, я обняла его за пояс, а потом, расплескивая воду во все стороны, побежала к броду и через реку. Едва выйдя на берег, я помчалась что есть силы. Кровь бурлила в сердце, кровь бурлила в ногах, они несли меня через луг, потом вверх по склону холма и через лес. Мне хотелось смеяться, кричать, петь гимн освобождения.

Миссис Элда сидела в качалке и ждала меня.

— Ну? — произнесла она, когда я, запыхавшаяся, едва дыша, появилась у крыльца.

— Свершилось!

— Что свершилось?

Я забралась вверх по ступенькам, стараясь отдышаться. Смеясь и плача, я обняла миссис Элду. — Я спасена, миссис Элда! И омыта от грехов!

— Ты мокрая, вот что! Ты что, всю ночь в реке плавала? Отойди от меня, Кади! Ты и меня всю насквозь промочила.

— Ох, миссис Элда, миссис Элда…

— Ну-ну, иди, я сказала! — Она оттолкнула меня и тяжело поднялась из кресла, но ее глаза сияли. — Иди в дом и снимай одежду. Завернись в одеяло, а то умрешь чего доброго и на небо вперед меня пойдешь. Потом мне все расскажешь.

— Теперь все хорошо, миссис Элда. Все будет хорошо.

Но было не так. Во всяком случае, не сразу. Я убежала слишком рано и не выслушала все, что человек Божий пытался мне сказать. Поэтому я не была готова к тому, что началось потом. Я даже не догадывалась, что вступала в битву, которую можно выиграть, только полностью доверяя Богу. А доверять Ему я не умела. Этому ведь нужно учиться, шаг за шагом. К тому же я ничего не знала об этом мире и о том, кто бродит в нем, ища кого поглотить…[1] А до этого я так отчаянно искала помощи, тонула в печали и осуждении…

Я не могла себе даже представить, что стану частью большого Божьего плана…

13

Утром к дому миссис Элды пришел Фэйган.

— Что с тобой такое? Ты другая какая-то…

— Какая? — спросила я и подумала: «Неужели я смотрюсь так же хорошо снаружи, как я чувствую себя внутри?». Я стояла на крыльце, держа на бедре корзину с бельем, как это делала мама.

— Ты улыбаешься. Ты раньше не слишком-то часто улыбалась. Ты красивая.

Я застеснялась и покраснела, и подумала, что должно быть, выгляжу глупо, когда краска продолжает заливать лицо. Это смутило меня еще больше, особенно после разговора с Ивоном.

— А чего это ты вся красная стала?

Если бы он этого не сказал, я б еще могла создать видимость душевного покоя.

— Ничего. — Небо затянулось тучами. — А чего ты здесь делаешь так рано? — спросила я, желая, чтобы он перестал рассматривать меня, как какого-нибудь нового интересного жука, которого нашел в лесу.

В руках у Фэйгана была связка форели — я не сразу ее заметила.

— Я подумал, миссис Элде свежая рыба-то понравится. Она встала уже?

— Нет.

— Поздновато для нее. Она всегда рано встает.

— Да мы почти всю ночь говорили.

— О чем это?

— А не твое это дело. — Я спустилась по ступенькам.

— Ну, чего ты так рассердилась вдруг? Чего я такого сделал?

— Если хочешь знать, я этой ночью ходила вниз и слушала человека Божьего. Мы про то и говорили.

Фэйган насторожился и быстро посмотрел по сторонам. — Не говори про него так громко. Ты ж не знаешь, кто тебя слышит. Ну, хочешь это или нет? — он протянул мне рыбу.

— Она будет очень благодарна. — Я поставила на землю корзину и взяла рыбу. — Я ее в воду положу. — Я поднялась по ступенькам и вошла в дом, не предполагая, что Фэйган пойдет за мной. Он остановился в дверях и осмотрелся. Это был маленький, плохонький домик, пропахший сыростью, но немного похорошевший благодаря моей уборке, вымытой посуде и открытым ставням, которые впускали внутрь свежий воздух. Я налила в миску воды и положила в нее рыбу.

— Твои-то знают, что ты туда ходила? — спросил он шепотом.

— Не-а. Если б не миссис Элда, я б не смогла уйти. Она мне помогает.

— Как?

— Я никуда не могла выйти — папа спрашивает, куда я иду, и зачем, и что я там делаю. Еще и мама стала вопросы задавать. Ну, так миссис Элда сказала им, что чувствует себя плоховато и ей надобно, чтоб я с ней побыла, ну и помогла ей. Вот я и здесь.

Он посмотрел туда, где на кровати спала миссис Элда. — Да, судя по всему, и вправду плоховато ей.

— Она всегда так спит. — Он постоял с минуту, прислушиваясь к ее храпу, похрипыванию и посвистыванию. — Я хихикнула. — От нее больше шума, чем от папы с Ивоном вместе.

— Не думаю, что тебе здесь нормально поспать удастся, — прошептал Фэйган насмешливо.

— А, это неважно. — Я пошла к дверям. Мне хотелось еще поговорить с Фэйганом и не хотелось будить миссис Элду. — Я ей по хозяйству помогаю, — сказала я, когда мы вышли на крыльцо. Я спустилась по ступенькам и подняла корзину. — Я уже убрала в доме, вымыла стол и посуду. Одежда у ней уж не знаю сколько не стиралась, и белье постельное тоже. Я хотела все это сделать, а потом матрас заново набить, когда она встанет. В сарае есть солома и клевер сушеный.

— Что это на тебя нашло?

— Надо ж мне что-то делать, пока ночь не наступит. Так время быстрей пройдет, да и миссис Элде помогу. Хочешь помочь? Грядки бы ей надо прополоть и полить.

— Это женская работа.

— Ну, тогда и неча тебе тут болтаться. Я скажу ей, что ты эти пару рыбок принес.

— Ну ладно, остынь. — Он пошел за мной. — Ежели ты мне скажешь, что тот проповедник тебе этой ночью говорил, то я ей на всю неделю дров нарублю.

Я ему рассказала все до мелочей, не упуская ни малейшей детали. По его взгляду я поняла, что этой ночью пойду на реку не одна.

Миссис Элда вышла из дома где-то в полдень, завернувшись в рваное одеяло, ее седые волосы торчали в разные стороны. — Кади Форбес! Куда ты всю мою одежду дела, паршивая девчонка?!

Я побежала и сняла с веревки ее платье и нижнее белье, подбежала к ней. — Я ее постирала, мэм. Я много всего делала и забыла вам это в дом занести.

— А что это ты делала?

— Огород вам полола и поливала. — Она посмотрела на Фэйгана, который складывал в кучу дрова. — Он вам форели немного принес. Она там, в воде, на столе у вас.

— Наверно, отцу его рыба показалась слишком мелкой.

Я обиделась за Фэйгана. — Фэйган заботится о вас, миссис Элда. Иначе б он не стал против воли отца к вам приходить. — Я кивнула в сторону Фэйгана. — Он там дрова для вас рубит.

— Вижу. Я не слепая еще. — Она хмуро посмотрела на меня. — Не слишком ли ты быстро на его защиту бросаешься? И что, долго он здесь-то?

— Сразу как солнце встало.

— Так долго? Думаю, ты ему уж все про прошлую-то ночь растрезвонила.

— Фэйган пойдет со мной, как только из дома улизнуть сможет.

Она нахмурилась. — Подумай, что ты делаешь, Кади Форбес.

— Он сам захотел туда идти, миссис Элда. Я ж его не просила.

— Ты в нем огонь разжигаешь, от которого он может сгореть и раньше времени прямо в царство Небесное отправиться.

— Может, он спасение получит так же, как я.

— Это хорошо, конечно, когда-нибудь после, но сейчас-то ему надо с отцом своим жить.

— Ну, его могут за это побить, но как только они услышат…

— Может, тебе глаза открыть надо, Кади, дитя милое. Или ты не замечала синяки, с которыми он ходит? Ты не думала, почему это он с утра до ночи дома не бывает? Броган-то из всех душу выбивает, запугал его маму, братьев, только Фэйгана одного переломать не может.

Когда миссис Элда говорила о Фэйгане, что-то странное было в ее глазах — там были и гордость, и отчаяние. Еще с минуту она смотрела на него, потом перевела взгляд на меня.

— Будь осторожна, а то пожнешь бурю!

Фэйган вернулся, как только стемнело. Его отец и братья сказали, что пойдут охотиться на енотов. — Я думал, папа Дугласа дома оставит. Он так злился.

— Почему?

— Дуглас опять в свое ружье слишком много пороха положил. Папа сказал, взорвет он себя когда-нибудь ко всем чертям, ежели не будет повнимательней. Мама пошла спать.

— Она что, заболела? — поинтересовалась миссис Элда.

— Устала просто. — Он посмотрел в сторону. — Иногда она очень грустная бывает, а почему, не говорит.

Старушка посмотрела в темноту. — Люди получают, чего добивались, а потом узнают, что это вовсе не то, что им надо было.

Фэйган посмотрел на нее. Что-то промелькнуло в его глазах.

Наступала ночь, и миссис Элда все больше беспокоилась.

— Я тут прошлое далекое вспоминала. А прошлой ночью мне мама моя приснилась, — сказала она. — Она сидела перед очагом, такой молодой смотрелась. Шила она что-то, а я была как будто бы опять маленькой девочкой. Она мне сказала: «Глаза Господа видят все, Элда, они видят и добро, и зло». А я спросила ее, почему Он просто не сделает так, чтобы все хорошо было.

Я подалась вперед. — И что она сказала?

— Она сказала, что Он ждет.

— Чего ждет, мэм?

— Ну, если б я это знала, я б так не тревожилась из-за этого сна!

— Ну, она ж только спросила, миссис Элда, — вступился за меня Фэйган.

— Она всегда задает вопросы, — сказала миссис Элда. — Всегда лезет не в свое дело, и идет туда, куда не надо. Такая она есть, а теперь пошла туда, втянула нас обоих в это и не говорит мне, что будет дальше!

— Вы просто за нас переживаете, миссис Элда, не надо! — Я так сильно хотела услышать, что еще скажет человек Божий, что ее опасения меня не расстроили и не остановили. — Я пойду сейчас, не буду ждать, пока еще стемнеет.

Фэйган с готовностью встал.

— Ну, пусть Бог поможет вам обоим, — сказала миссис Элда, положив руки на колени. — Пусть Бог поможет вам.

— Стой, — сказал Фэйган, потому что я побежала вперед. Он не мог идти рядом со мной, потому что я почти летела, едва касаясь земли. Я целый день ждала, чтобы, наконец, пойти вниз, к реке. Я быстро пошла через реку, вытянув руки в стороны, чтобы держать равновесие. На другом берегу навстречу нам поднялся человек Божий, он был готов говорить с нами.

— Сэр, со мной пришел Фэйган. Он тоже хочет слышать, что Бог говорит.

Человек Божий стоял перед нами, как черная тень на фоне звездного неба. — Ты слышал когда-нибудь про Иисуса, парень?

— Только всуе, сэр, во всяких выражениях, — сказал Фэйган дрогнувшим голосом.

Я покраснела. — Не от меня, сэр, — быстро сказала я.

— Не от нее. — Фэйган взял меня за руку. Его ладонь была потной, он дрожат.

— Успокойся, — мягко сказал человек Божий. Он приветливо протянул руки, жестом приглашая нас. — Садитесь, я расскажу вам о пришествии Господнем.

На этот раз он не разжег костер, и мы под покровом ночи чувствовали себя безопаснее. Мы не обращали внимания ни на что, кроме его голоса. Он начал свой рассказ с сотворения мира и грехопадения человека, закона, принесенного пророком Моисеем, который говорил с Богом лицом к лицу, а потом говорил о пророках, которые призывали к покаянию и были убиты за свою веру.

— Потом, в дни Ирода, царя одной дальней страны Иудеи, жили один иудейский священник по имени Захария и его жена Елизавета. Они оба были праведны перед Богом и ходили в святости, исполняли Его заповеди и повеления. У них не было детей…

Я слушала очень внимательно, впитывая каждое слово про то, как к священнику пришел архангел Гавриил, когда тот служил перед Богом, и сказал ему, что его жена родит сына по имени Иоанн. Он не поверил ангелу, поэтому стал немым до тех пор, пока не родился ребенок. Бог также послал ангела в город Назарет, что в Галилее, к девушке по имени Мария, обрученной с Иосифом, хорошим и смиренным плотником. Оба были потомками царя Давида, от которого, как все знали, должен был родиться Помазанник Божий.

— Ангел сказал ей: «Не бойся, Мария, ибо ты обрела благодать у Бога; и вот, зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя Иисус, Бог спаситель! Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего, и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его; и будет царствовать над домом Иакова вовеки, и Царству Его не будет конца».

— Когда Мария уже скоро должна была родить, император Август издал указ, что будет перепись населения, чтобы все платили налоги. Иосиф взял Марию, и они поехали в Вифлеем. Когда у нее начались роды, им негде было остановиться, поэтому Иосиф нашел для них убежище в стойле для скота. Мария родила Иисуса, Сына Божьего. Бога-Сына Всемогущего. Она спеленала Его и положила Его в ясли, в кормушку для скота. Ангел Господень явился пастухам и сказал им о рождении Иисуса, и все воинство небесное прославило Бога.

— Ангел Господень явился Иосифу во сне и сказал ему взять ребенка и Его мать и бежать в Египет, потому что царь Ирод хочет убить ребенка. Решив убить Мессию, Ирод послал своих людей и убил всех детей от двух лет и меньше в Вифлееме и во всех городах и селах.

— Потом Ирод умер, и тогда ангел Господень снова явился Иосифу во сне, сказал взять Ребенка и Его мать и вернуться в землю Израильскую. Тогда Иосиф привез Иисуса и Марию в Галилею, и они стали в жить в городе Назарете. Здесь Божий Сын вырос и жил среди людей. Бог, Творец Вселенной, жил как обычный плотник, пока Ему не исполнилось тридцать лет.

— Тогда появился Иоанн Креститель, который проповедовал в пустыне Иудейской и призывал людей покаяться, говоря, что приблизилось Царство Божье.

Мы с Фэйганом сидели, как прикованные, живо представляя себе все, что говорил человек Божий.

— Когда Иисус крестился и вышел из воды, небеса открылись над Ним, и Иоанн увидел Духа Божьего, Который спускался с неба как голубь. Тогда раздался голос с неба, который сказал: «Это Мой Сын Возлюбленный; в Нем Мое благоволение».

Человек Божий опустил голову и долго молчал, так что мы с Фэйганом переглянулись. Фэйган спросил: — А что потом было, сэр?

— Потом Дух Святой повел Иисуса в пустыню, где Его искушал дьявол. — Он поднял голову. Я знала, что он смотрит на нас. Я чувствовала силу его взгляда. — Тот самый дьявол, который держит в плену эту долину и хочет, чтобы она была во тьме, тот же самый дьявол, который выйдет против вас.

По моему телу пробежал холодок. Я всегда знала, что зло существует. Но мне хотелось забыть о его существовании.

— Тот же самый дьявол посмел искушать Господа Бога, Иисуса Христа, нашего Спасителя и Господа. Его имя сатана, и он великий лжец, полный гордыни, он убийца и отец лжи. Он пытался обмануть Иисуса, но Господь вышел победителем. Только Господь может победить.

— Когда Иисус вернулся из пустыни, Он поселился в Капернауме у Галилейского моря. Там Он стал выбирать учеников среди простых рыбаков. Он призвал двенадцать человек, обычных людей, которых ничего не связывало друг с другом, кроме Господа.

— И Бог Сын, Иисус Христос, исцелял слепых, так что они видели, глухих, и они слышали, хромых — так что они ходили, а немые заговорили. Он изгонял бесов и очищал прокаженных. Он успокаивал шторм, ходил по воде и воскрешал мертвых.

— Тогда силы тьмы собрались вместе. Против Него составили заговор, и один из его учеников предал Его. Его арестовали ночью, во время молитвы, на Него плевали, его били, над Ним насмехались и надругались.

— Потом Иисуса распяли.

Ночь вокруг нас была такой тихой, что у меня звенело у ушах. — Распяли? — переспросила я. — Что это значит, сэр?

Он широко раскинул руки. — Они прибили Его руки и ноги ко кресту, а потом подняли крест и выставили Иисуса на всеобщий позор. Так они оставили Его умирать между двумя ворами — долгой и мучительной смертью.

— Но почему? — спросил Фэйган, его голос дрогнул от нахлынувших чувств. — Он же ничего плохого не сделал!

— Он был презрен и умален перед людьми, муж скорбей и изведавший болезни. Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши. Наказание, которое должны были нести мы, упало на Него, и ранами Его мы исцелились. Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу: и Господь возложил на Него грехи всех нас. Иисус отдал Себя в жертву за наши грехи. Он отдал Себя на смерть и был причислен к злодеям, понес наши грехи, чтобы мы могли спастись.

— Это и есть путь к спасению? — огорченно сказал Фэйган. — Мы должны страдать за грехи других? — Он опустил голову и заплакал.

Я никогда раньше не видела, чтобы он плакал, и не знала, что делать. При виде его беспомощности мне стало жаль его.

— Они сняли Его с креста, и богатый человек положил Его в могилу, высеченную в скале. Вход завалили большим камнем, и римские солдаты охраняли могилу, чтобы никто не смог сорвать печать и украсть тело.

— Тогда пришел ангел Господень! Римские солдаты упали в обморок. Ангел откатил камень, и Иисус встал из гроба. Он воскрес! Смерть не могла удержать Его в могиле!

Человек Божий встал, воздев руки в святом восторге навстречу первым лучам солнца, поднимающегося над восточными горами.

Фэйган упал на землю вниз лицом.

Человек Божий поспешил говорить дальше, восторженные слова изливались из его уст.

— Сначала Иисус явился Марии Магдалине, потом Своим ученикам, а потом еще сотням людей. Он ходил по земле сорок дней, а потом вознесся на небо, чтобы занять Свое место на престоле Божьем.

У меня по всему телу побежали мурашки. В трепете, я вдруг поняла, что стою на коленях, тихо говоря хвалу Богу и плача.

— Господь Бог, Всевышний, царствует вовеки!

Я думала, мое сердце взорвется во мне. «Он царствует!» Утренний свет вытеснил темноту. «Он царствует!». Мой ум не мог этого полностью охватить, но отзывалось сердце, потому что Дух Святой жил во мне.

Человек Божий стоял, подняв руки, запрокинув голову, его лицо светилось, глаза были закрыты. Фэйган поднялся, сел на колени и стал смотреть на него, ожидая, что будет дальше; его бледное лицо было мокрым от слез.

Я перестала дрожать и тоже села на колени, мне было хорошо и спокойно. Я не хотела уходить. Человек Божий опустил руки и посмотрел на нас. Он нежно улыбнулся Фэйгану. — Ты веришь, что Иисус есть Христос, Сын Живого Бога?

— Да, сэр.

Человек Божий протянул ему руку. Сжимая ладони, я пошла за ними к реке. Я так радовалась, когда Фэйган крестился. Теперь нас было двое — двое, услышавших слово Божье и поверивших в него. Когда Фэйган вышел из воды, я знала, что он омыт от греха. Теперь он уже не будет беспокоиться, что ему придется платить за грехи отца.

Потом я увидела его глаза. Они светились внутренним светом, так же, как глаза человека Божьего, который шел рядом. Вдруг мне стало страшно.

Что же теперь с нами будет, ведь у него такой вид… Фэйган почти сиял от внутреннего огня. Мы оба были погребены и воскресли во Христе, две души из сотни других в нашей долине. Что сделает Броган Кай, когда узнает, что произошло с его сыном?

Все втроем мы стояли на берету. Фэйган буквально дрожал от какой-то внутренней силы. Я стояла рядом, смотрела на него и думала, как он теперь пойдет домой, ведь все увидят, что он изменился. Что я наделала? Я привела его сюда, к человеку Божьему, думала, что все это будет в секрете, только между нами, и это будет связывать нас.

Но все произошло не так, как я ожидала.

Пророк положил руки нам на плечи. — Теперь идите. Спите. И никому не говорите о том, что здесь было, и что вы слышали, кроме той старой женщины. Я скажу вам больше, прежде чем вы пойдете в мир, но осталось не много времени. — Он убрал руки.

«Пойдете в мир… осталось не много времени»?

— Что это значит?

Фэйган крепко взял меня за руку и потащил за собой. — Он сказал, нам надо идти.

— Но, Фэйган, подожди! Я хочу знать…

Фэйган не позволил мне больше сказать ни слова. Он потащил меня вдоль реки, к кустам и скалам. Он очень спешил. — Быстрее! — Потом он отпустил меня и стал прыгать с камня на камень. Один раз он оглянулся, убедившись, что я иду следом. — Быстрее!

— Зачем ты меня утащил? — Что он все-таки имел в виду?

— Он скажет нам в другой раз. Я иду домой, — сказал он, когда я перебралась на другой берег. — Мне надобно домой вернуться, пока не заметили, что меня нет. Иди к миссис Элде и делай, как он сказал. Вечером увидимся. — Он быстро исчез за деревьями.

«Осталось не много времени…».

Эти слова не выходили у меня из головы. Меня охватил страх. Где-то глубоко внутри я понимала, что имел в виду человек Божий.

14

Я сон видала, — сказала миссис Элда, прежде чем я успела ей что-то сказать о минувшей ночи. — Странный и кошмарный сон. — Я старалась отдышаться от быстрого бега и не могла говорить. Она же продолжала:

— Тот человек, что у реки, говорил, и из его рта шел огонь. И все вокруг него загоралось, прямо до самых вершин гор.

— И все погибало? — спросила я, все еще задыхаясь. Я боялась того, что натворила, и с тревогой думала о том, что теперь будет.

— Нет, и вот что странно. Пламя росло, повсюду расходилось, пока все в нем не оказалось; оно такое яркое было, как свет солнца, что глаза ослепляет.

— Мне очень страшно, миссис Элда.

— Видать по тебе.

— Мне не надо было Фэйгана туда брать.

— Почему? Случилось что?

Я все ей рассказала. Удивительно, но я помнила все, что сказал пророк, каждую мелочь, как будто через его рассказ слово Божье прочно впечаталось в мое сердце и ум. Я была уже не та Кади Форбес, что две ночи назад. Я изменилась и стала другой. И Фэйган тоже.

Теперь все изменится, и тот огонь, который миссис Элда видела во сне, сожжет нас всех.

— Отдохни теперь, детка. Ты же устала.

Я думала, что не смогу уснуть, но как только легла, погрузилась в сон без сновидений, такой спокойный, как будто я спала рядом с бабушкой. Я не почувствовала, как прошло время, и проснулась оттого, что меня трясла миссис Элда.

— Я тебе кашу сварила. Иди, поешь.

Было уже далеко за полдень, солнце клонилось к закату. Я поняла, что скоро придет Фэйган, от волнения мое сердце забилось быстро и часто.

«Осталось не много времени…».

Я села за стол, и миссис Элда поставила передо мной миску с кашей. Она взяла кувшин и полила толстой струей меда мелко накрошенные лесные орехи и изюм, которыми она посыпала кашу из овса, ячменя и пшеницы. — У меня гостья сегодня была. Блетсунг Маклеод.

Миссис Элда долго и с трудом устраивалась в кресле напротив меня. У нее опять болели кости. — Она сказала, что пожиратель грехов тебя ждет. Ждет, когда ты свое обещание исполнишь.

Я зажмурила глаза, прикусив губу, и опустила голову. Мне стало стыдно. — Я про него и забыла.

— Ну, так пора вспомнить. Ведь он-то и послал тебя туда. Если б не он, Кади Форбес, ты б так и жила, замкнутая в себе, в стыде погрязшая и всю жизнь бы мучилась от чувства вины. А он ведь так и живет, бедная душа.

Я почувствовала угрызения совести и жалость к этому человеку. Ведь мне придется все сказать ему. — Вы ей сказали, что я приду?

— Я сказала ей, что ты ходила в долину и слушала слово Божие, как ты обещала. Что у тебя только один день остался, а потом ты будешь готова ему все рассказать.

— Как вы думаете, он это имел в виду? Ведь он сказал, что мало времени осталось?

— Не знаю наверняка, о чем это он говорил, детка. Но думаю, к утру завтрашнему ты это будешь знать. — Она махнула рукой. — Давай, ешь. Тебе силы надобны будут.

Я думала, что не смогу есть, но когда съела одну ложку, стала уплетать все с огромным аппетитом. Съела все до последней крошки, оставив чистую миску.

— А где вы молоко берете, миссис Элда? — спросила я, когда она поставила передо мной полную кружку.

— Мама твоя принесла сразу, как рассвело.

— Мама? — спросила я с удивлением. Зачем она это сделала? — Это чтоб выпили, а не я. — Мама точно рассердится, если узнает, что я пила молоко, которое она принесла для старой больной женщины.

— Да я его никогда не любила, — сказала она и снова села. — Я хочу, чтоб ты передала тому человеку кое-что. — Она положила на стол небольшой кусок пергамента и тщательно его скрутила. Ее пальцы, как обычно, дрожали, пока она связывала пергамент ниточкой и подвигала мне его через стол.

— Что это?

— Ну, если так уж хочешь знать, это документ на мой дом и участок.

— А зачем это ему? А вы где жить собираетесь?

— Здесь же. Если он хочет где-то остановиться, у меня места в сарае вполне хватит. Как я понимаю, мне ведь не долго в этом мире жить. Он может жить здесь, пока я не умру, а потом забрать все. Может, церковь здесь построит. — Ее рот скривился в грустной улыбке. Потом она задумалась, наверно, о прошлом. — Если оно так будет, то Лаокайлэнд Кай в своей могиле перевернется.

— Лаокайлэнд Кай?

— Только Бог может исправить то, что сделано, — сказала она, не слушая меня. — Если Он вообще захочет иметь дело с нами, ведь мы это все допустили.

— А что такое случилось, миссис Элда? — я протянула руки через стол и накрыла ее руки своими. — Миссис Элда?

Она посмотрела на меня и вздохнула. — Просто отдай человеку Божьему этот пергамент. Скажи, что это все, что у меня есть, ну, то наследство, которое мои дети бы получили, если б остались здесь.

Это огорчило меня, и мне захотелось задать ей много вопросов.

— Мама сказала, что вы детей своих выслали за горы.

— Да, детка. Я сказала им уехать и никогда не оглядываться назад.

— Вы их не любили?

В ее глазах на секунду загорелся огонь. — Это потому что я их любила! Я их потому и выслала отсюда, дитя мое. — Она тряхнула головой и отвернулась. Посидела так с минуту, закрыв глаза. Она молчала, но я видела, какая внутренняя борьба идет внутри нее. Когда она снова заговорила, я удивилась. — То, что с парнем тем случилось, что на Горе Покойника живет, с любым из моих трех сыновей могло статься. — Она посмотрела на меня, в ее глазах выступили слезы. — Знаешь, они ведь друзьями были, мои сыновья… и тот, что пожирателем грехов сделался.

— А как это сделали, миссис Элда? Как его выбрали?

— По жребию, вот как. Лаокайлэнд Кай так захотел перед своей смертью. — Она грустно усмехнулась. — Так оно с жестокими людьми бывает. Когда конец уж близко, к ним страх Господень приходит. Понимают они ведь, что вот-вот лицом к лицу с Создателем будут. У Лаокайлэнда грехов было видимо-невидимо. Он сказал, что ему пожиратель грехов нужен, и Броган решил ему найти такого. Некоторые из нас не согласны с ним были, спорили, но Броган сказал, что отец его поклялся, что пока пожиратель грехов его грехи не заберет, он в своей могиле лежать не будет. Ну, мы испугались, конечно, как представили себе, что Лаокайлэнд Кай по нашим горам до скончания века бродить будет, как призрак. Ну, после такой угрозы никто и не осмеливался больше Брогану перечить. Стало быть, как он потребовал, так и сделали. Все мужчины, кому больше тринадцати лет было, написали свои имена на костях, да и в кубок положили. Жребий, понятно, вытащили, и все было решено. Разве только, никто и представить себе не мог, что это именно он будет. Мы ведь все думали, что это кто-то из семьи Кай будет.

— А почему?

— Да потому что, как Броган говаривал, Бог выберет самого последнего грешника из нас. И мы уж и подумать не могли, что Бог именно этого изберет. Никогда я взгляда его не забуду. — Она опустила голову. — Ох, сколько потом плакали, сколько слез было, но не Лаокайлэнда Кая оплакивали, хоть он в ту же самую ночь умер, когда пожирателя грехов выбрали. И этот парень пришел и сделал все, как надо было. И с тех пор так оно и было. — Она немного помолчала — мне показалось, она все еще горевала об этом, но, наверно, уже не так сильно, как раньше. — Все это уж двадцать лет, как случилось, двадцать долгих лет с тех пор прошло.

Больше, чем две мои жизни этот несчастный жил один на Горе Покойника. — Хорошо хоть Блетсунг Маклеод его другом все это время была, — сказала я.

— А это как раз самая тяжелая часть, — тихо пробормотала Миссис Элда.

Больше она мне ничего не сказала. Мы сели на крыльце и стали смотреть, как садилось солнце, и на небе одна за другой появлялись звезды. Мы слушали песни сверчков и уханье старой совы. Прохладный ночной ветерок пробежал по верхушкам деревьев, от него у меня по спине побежали мурашки. Иногда время идет так медленно, особенно если не терпится куда-то идти.

Где Фэйган? Почему его нет так долго?

Мне хотелось поскорее спуститься в долину, перейти через реку и опять слушать, что человек Божий будет говорить, — его слова насыщали меня больше, чем вкусная еда, что миссис Элда мне приготовила. Все мое существо благословляло Господа, Который искупил мою жизнь. Как небо высоко от земли, так велика милость, которую Он мне оказал. Так же, как восток далеко от запада, Он удалил от меня мой грех. Я была всего лишь прах, а Господь Бог Всемогущий сделал меня Своим ребенком.

— Не могу я ждать больше, — сказала я. — Фэйган дорогу-то знает.

Когда я спускалась по склону горы, у меня появилось странное предчувствие. Как будто злые силы собираются в темноте и сейчас наблюдают за мной. Я остановилась на опушке леса, чтобы немного отдышаться. Я уверилась, что никто не шел за мной следом, и побежала вперед, больше не беспокоясь. Раздвигая руками сплетшиеся лозы, я пробиралась через густую чащу у реки.

Вдруг кто-то схватил меня, чья-то рука зажала мне рот, заглушая крик. Когда я попыталась укусить эту руку, Фэйган прошипел мне в ухо: — Это я! Тихо, молчи! Ты и так столько шума наделала, пока спускалась, — мертвого разбудить можно! Будешь вести себя тихо? — Когда я кивнула в ответ, он меня отпустил.

— Где ты был? — сказала я, злясь на него за то, что он меня так напугал.

— Я же здесь, разве не так? Если б я мог прийти к миссис Элде, то я пришел бы. Тебе пора меня уж хорошо знать.

— А что случилось?

— Не будем терять времени. Пошли. Только тихо!

Человек Божий ждал нас. Он дружески поздоровался с нами, положив руки нам на плечи. Все втроем мы сели на землю, и он стал говорить нам то же, что Иисус говорил Своим ученикам. Он сказал, что Господь поднялся на гору около большого озера и стал учить множество людей. «Блаженны нищие духом…». На том же месте Он накормил пять тысяч человек пятью хлебами и несколькими рыбками.

Мы услышали историю о сыне, который взял свое наследство, оставил отца и стал вести неправедную жизнь. Когда он осознал свои грехи и отвернулся от них, отец ждал его, готовый обнять и принять обратно. Сердце мне подсказывало, что Бог именно такой. Он также рассказал о фермере, который сеял пшеницу, а его враг туда же сеял плевелы. Он говорил о горчичном зерне и о том, что даже совсем маленькой веры достаточно, чтобы Господь сделал ее большой. Потом он сказал, что Иисус вернется, — это было лучшее из всего, что мы узнали, Мы слушали об этом с радостью и страхом, потому что в тот день солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба. Каждый увидит Иисуса, грядущего на облаках небесных с силой и славой великой. Каждый увидит. Даже те, кто никогда не верили в Его существование.

— А когда Иисус вернется? — спросил Фэйган. — Это скоро будет?

— Истинно говорю вам, не пройдет род этот, как все это будет. Небо и земля пройдут, но слова Господни не пройдут. О том же дне и часе никто не знает, ни ангелы небесные, ни Сын. Но только Отец Один. Итак, бодрствуйте и молитесь, потому что не знаете, когда придет час этот. Будьте готовы.

— Лучше б это прямо сейчас произошло, — грустно сказала Фэйган, глядя вверх на горы.

Человек Божий склонил голову, он выглядел уставшим. Его руки неподвижно лежали на коленях, ладонями вверх — он сидел в позе индейца. — Это сделано, Господь. Пусть Твое слово будет светильником этим маленьким ногам и светом для этих больших гор.

Мы с Фэйганом переглянулись и снова посмотрели на него. — Сделано? Да вы ж только начали нас учить. Вы же не уходите уже, нет? — мне очень не хотелось, чтобы он уходил, и мне стало грустно. Я еще так много хотела узнать. — Куда ж нам идти, чтобы Слово услышать?

По правде говоря, я могла вечно так сидеть и слушать, но Бог планировал для нас нечто другое.

— Бог избрал вас, даже от утробы матери, и призвал вас обоих по Своей благодати быть Его детьми. Он дал вам Святого Духа. Сам Бог ваш учитель, не я. Мое время с вами подходит к концу.

Меня охватил страх, захотелось плакать, я подумала о своем одиночестве. — Но я же не могу слышать Бога так, как я слышу вас!

— Слушай.

— А как?

— В тишине и уповании. Узнай Бога. Он Бог, и другого нет.

— А мне что же делать? — сказал Фэйган серьезно, — До Кади-то никому дела нет, но мой папа с меня шкуру спустит, ежели узнает…

— Не ходи на совет нечестивых, не стой на пути грешных, не сиди в собрании развратителей. Утешайся Господом. Будь как дерево, посаженное при потоках вод, которое вовремя приносит плод свой. Те, кто презирает Слово Господне, не устоят в день суда, потому что дуновение Господа развеет их, как прах.

Фэйган дрожал. — Мой отец… братья…

— Бойся только Господа и служи Ему в истине от всего сердца, Фэйган Кай. Христос сказал: «Возлюби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, всей душой твоей и всей крепостью твоей. И любите других, как самих себя».

Я встала на колени и стала его умолять: — Не уходите! Вы так нужны нам.

— Я не Господь, дитя. Не полагайся на меня. Положись на Того, Кто призвал тебя, потому что надеющиеся на Господа обновятся в силе. Они полетят как орлы. Они потекут и не устанут, пойдут и не утомятся.

Но я не была орлом. Я была воробышком, который сидел на земле, съежившись от страха. Я посмотрела на Фэйгана, ожидая от него помощи, но он думал о своих трудностях.

В беспокойстве, он подсел ближе к человеку Божьему.

— Сэр, мы пришли сюда. Мы слушали. Мы приняли как истину все, что вы говорили. Что ж теперь с нами будет?

— Сатана пойдет против вас.

Мы оба занервничали и стали говорить одновременно.

— Сатана! Как мы будем против него сражаться?

— А раньше вы почему нам не сказали?

Человек Божий вытянул руки, чтобы нас успокоить. — Надеющиеся на Господа будут как эти горы, которые невозможно сдвинуть, — сказал он спокойно. Как эти горы вокруг вас, так и Господь со всех сторон вокруг вас. Он пойдет впереди вас и сзади будет охранять вас.

— Я не могу с отцом моим сражаться! — сказал Фэйган.

— А я еще маленькая! — я со страхом посмотрела в темноту.

— Господь есть Бог.

В те минуты я жалела, что пришла сюда во второй раз, после того, как мне стало легко и радостно. Теперь Божья милость и радость прощения были забыты. От того восторга не осталось и следа. Господь вытащил меня из темной ямы, а теперь, кажется, сам дьявол идет мне навстречу. Мне было страшно, и я сердилась.

Я вскочила на ноги и сжала кулаки. — А зачем вы вообще сюда пришли? Из-за вас я стала думать, что все меняется к лучшему!

— Ты должна знать, Кади Форбес, — сказал он. Его голос звучал так, будто сам Бог говорил со мной. — Сатана хочет просеять вас. Ты думаешь, что если ты отдала свою жизнь Иисусу и получила спасение, то битва закончена? Сам Господь прошел через пустыню, помнишь? Так все началось. Дьявол будет использовать твой страх и твои сомнения. Он постарается увести тебя от Господа, Твоего Бога. Он хочет получить твое сердце и будет атаковать твой ум. Но помни, что он — отец лжи и убийца.

Дрожа, я посмотрела в темноту. — Я спрячусь.

— Он тебя везде найдет.

— Лучше б я сюда вообще не приходила! Будет еще хуже, чем было. Лучше б я вас никогда не слушала!

— Замолчи, Кади! — сказал Фэйган. — Ты такая трусиха!

— Тебе-то нечего бояться, — сказала я, повернувшись к нему. — Семейство Каев за тебя чуть что драться будет.

Человек Божий грустно посмотрел на нас. Он медленно встал, глядя на другую сторону реки. — Идут.

Я повернулась и увидела три дрожащие точки факелов на другом берегу. Люди уже переходили реку.

— Это мой отец! — сказал Фэйган. — Вам надо бежать, сэр! Вам надо спрятаться!

Но слова Фэйгана не заставили его даже сдвинуться с места. Он по-прежнему стоял, полный достоинства, и ждал.

— Вы что, не слышите? — сказал Фэйган, хватая его за руку и пытаясь тянуть. — Вам надо идти. Говорю вам. Он убьет вас!

— Не бойся того, кто может убить тело, но душу убить не может.

— Фэй…ган!!! — послышался низкий гневный голос. — Я ведь тебя предупреждал!

Меня охватил ужас. Я бросилась в темноту и спряталась в кустах, где Броган Кай и его сыновья не могли меня увидеть. Фэйган оставался на месте, стоя впереди человека Божьего.

— Он ничего плохого не сделал, папа! Оставь его!

— Ты что ж это, против меня осмелился идти? — Броган Кай вышел на берег и схватил своего сына за горло. Ты кому будешь верить? Какому-то пришельцу из-за гор или своему отцу родному? — Он сильнее сжал его горло так, что Фэйган схватил его за руки, стараясь высвободиться. — Ты что, будешь тут слушать, как этот сумасшедший бредит? Слушать какую-то чепуху про то, что тысяча восемьсот лет назад было, а меня не слушать? — С озверевшим выражением лица Броган в бешенстве тряс Фэйгана.

— Отпустите мальчика, — спокойно сказал человек Божий.

— А-а-а-а..! — Броган отшвырнул своего сына. — Жалкий крысенок! Предатель! — Он плюнул на Фэйгана, который лежал на земле, кашляя, задыхаясь и плача.

— Царство Небесное принадлежит таким, как он, Броган Кай.

Голова Брогана повернулась, глаза холодно сузились. — Царство Небесное, говоришь? — Он злобно усмехнулся. — Ну, что ж, мужик, а тебя я этой же ночью в преисподнюю спущу! — Первый удар отбросил назад человека Божьего, но он продолжал стоять на ногах. — Говорил я тебе, чтоб ты из моей долины убрался, а то убью тебя! Надобно было тебя сразу, в первый же день прикончить! Но я, вместо этого, доброту тебе оказал! Гостеприимство. А ты моего сына против меня настроил.

— Бог создал тебя хорошим, Броган Кай, а ты так много зла наделал! — человек Божий сказал, вытирая струйку крови, текущую из разбитой губы.

— Это мой народ!

— Пути человека перед очами Господа, и Он видит все пути его. Покайся и будешь спасен…

Броган Кай подошел к нему, охваченный бешенством.

— Не-е-ет! — закричал Фэйган, вставая на ноги и стараясь остановить отца. — Папа, не надо! — Клит схватил его сзади.

Прячась в темноте за кустами, я закрыла лицо руками. Я слышала, как человек Божий стонал от боли, когда глава нашего клана избивал его кулаками. Когда тот упал на землю, Броган стал бить его сапогами. При этом он рычал, как дикое животное.

Потом все затихло, было слышно только шумное дыхание Кая. — Я предупреждал тебя про все это, не так разве? Сам виноват. — Он нанес лежавшему на земле человеку последний зверский удар, потом повернулся и посмотрел на Фэйгана. — Вот его Бог какой сильный! — На лице Брогана был написан триумф.

— Я ненавижу все, что ты есть! — Слезы полились по лицу Фэйгана. — И мне жаль, что я твой сын!

Самые разные чувства пробежали по лицу Кая. Боль? Скорбь? Что я тогда видела? Он подошел к Фэйгану. Братья стояли сзади и крепко держали его за руки. — Ты осмелился мне это сказать? Твоей же плоти и крови?

Клит и Дуглас отпустили Фэйгана и отошли в сторону, глядя, как их отец изливает ярость на своего младшего сына. Я не сомневалась, что Кай собирался его убить, поэтому стала отчаянно скрести землю вокруг себя, пока не нашла гладкий камень. Я бросила его изо всей силы, как только могла. Камень попал Брогану в затылок. В ужасе от того, что я осмелилась сделать, я нырнула обратно в заросли. Кай отпустил Фэйгана и застыл на месте. Дрожа от ужаса, я смотрела, как он прикоснулся к затылку. На руке осталась кровь.

— Кто это там?

Я сидела не дыша, молясь, чтобы Бог скрыл меня от них.

— Хочешь, мы посмотрим, папа? — сказал Клит.

Кай опять потрогал голову, поморщился. Он стал всматриваться в темноту, и я заметила на его лице то, чего никогда раньше не видела. — Стойте там. — Он стоял ко всем спиной, поэтому никто не видел того, что видела я: страх. Он промелькнул на лице Брогана всего лишь на какой-то миг, но я все-таки успела заметить: это был самый настоящий страх. Потом его лицо приняло прежнее жестокое выражение, он выругался. — Это вообще не твое дело! Слышишь меня?

— Кто там, папа?

— А, бросьте, — сказал он. — Пошли.

— А что с пророком этим? Он еще не умер, папа.

— К утру умрет он, — сказал Дуглас. — У него кровь изо рта идет. Я думаю, ты ему ребра пробил.

— Папа, понести Фэйгана? — спросил Клит, готовый делать все, что ни скажет отец, что бы это ни было.

— Оставь его там, где лежит. Скоро сам приползет домой с поджатым хвостом.

— Ты его сильно очень побил.

— Я сказал, оставь его.

— А что с Кади Форбес будешь делать? — спросил Клит, и мое сердце замерло. — Она здесь была.

— Забудь о ней пока. Она, наверно, бежит еще. Я днем с отцом ее поговорю. Ежели он с ней не разберется по-скорому, то я разберусь.

15

Огни факелов на другом берегу стали едва заметными точками. Я выбралась из своего укрытия и подошла к Фэйгану. Когда я его перевернула, он застонал. Плача, я приподняла его. Было уже достаточно светло, я увидела его разбитое и сильно опухшее лицо. Один глаз почти не открывался, а на челюсти была шишка размером с гусиное яйцо. По грязному лицу текли слезы.

— Он умер? — прошептал Фэйган окровавленными губами.

— Не знаю. — Вытирая слезы, я оглянулась на человека Божьего, который неподвижно лежал в нескольких футах от меня. — Я думаю, умер.

— Пойди, погляди. — Фэйган заскрипел зубами, с большим трудом ему удалось сесть.

Я подошла к человеку Божьему и наклонилась над ним. Он дышал, хотя едва заметно, и я слышала ужасный клокочущий звук где-то в его груди. Его легкие заполнялись кровью.

— Ох, мне так жаль, сэр! Мне так жаль, что они такое с вами сделали!

— Он жив? — спросил Фэйган. Со стоном он попытался встать на ноги.

— Фэйган, он умирает. — Я едва не зарыдала. — Что же мы будем делать?

Глаза человека Божьего открылись. Я чуть отодвинулась назад и поднесла ко рту грязные руки. Он посмотрел на меня, и я вспомнила те ужасные вещи, которые я ему наговорила. Мне стало стыдно до глубины души. Тут же зародились сомнения. Я была беспомощной и напуганной.

— Почему Бог не остановил его? Почему Он позволил этому произойти с вами?

Его губы задвигались. В глазах появилась мольба. Я опять склонилась над ним, стараясь услышать то, что он хотел сказать.

— По… мни…, — он сделал последний долгий выдох и больше ничего не сказал. Глаза были по-прежнему открыты и смотрели прямо на меня.

Дрожа, я отползла от него. Непонятно почему — я не могла это объяснить — я почувствовала, что он передал мне свое бремя.

— Кади, — сказал Фэйган. Я закрыла глаза, чтобы не видеть глаз человека Божьего.

— О, Боже, — я зашептала в слезах. Что же мне делать? — меня трясло от страха.

Я услышала стон Фэйгана, и это заставило меня обернуться. Он был очень сильно избит и ранен, но силился встать. — Мы должны помочь ему. — Он держался за свои ребра и с трудом дышал, преодолевая боль. — Гервазе Одара…

— Незачем, Фэйган. Он умер. — Я не могла бежать к миссис Элде. Что она могла сделать, такая старая? Не могла побежать и к папе, потому что он все равно ничего не сделает — не пойдет против Кая. Мама? Она бросит в меня еще один камень за непослушание.

Фэйган стоял на коленях, согнувшись от боли. Он рыдал. — Иисус, прости меня. Я пытался остановить его. Я пытался.

— Что же мне делать? — прошептала я. — О, Боже, что же мне делать? Кто ж осмелится нам помочь, мы же против Кая пошли?

— Катрина Энис, — я услышала тихий голос Лилибет и быстро подняла голову. Она стояла в нескольких футах от меня. За ее спиной был слабый солнечный свет — над горами уже поднималось солнце. — Отведи Фэйгана к Блетсунг Маклеод.

Я не стала раздумывать. Видя рассвет на горизонте, я решила, что нам надо уходить отсюда как можно быстрее. Тогда я поспешила к Фэйгану и помогла ему подняться.

Скрипя зубами от боли, он встал на ноги, опираясь на меня. — Папа будет искать меня у миссис Элды, — прохрипел он.

— Мы не пойдем туда.

— А куда ж тогда?

Я сказала куда.

Фэйган был слишком слабым и слишком тяжелым для меня, чтобы мы смогли подняться по ступенькам. Поэтому я оставила его в полусознании лежащим на земле, вбежала наверх и стала колотить в дверь:

— Мисс Маклеод! Мисс Маклеод! Помогите! Пожалуйста! — Я продолжала стучать, еще сильнее и громче. — Помогите нам!

— Кади, что ты делаешь, с ума сошла что ли, — Ой-ой-ой! — Она вышла и спустилась с крыльца, забыв о том, что ее светлые волосы разметались по спине и плечам. Она опустилась на корточки перед Фэйганом, потрогала, осмотрела. — Кади, помоги мне затащить его в дом. — Она взяла его за пояс, кивнула мне, и мы вместе его подняли.

Увидев, каким был внутри маленький домик Блетсунг Маклеод, я очень удивилась. Я была уверена, что там темно, сыро и грязно, полно паутины — это бы вполне сочеталось с тем, что люди говорили о ней — что она сумасшедшая и колдунья. Но там было чисто, ни одной пылинки, открытые окна впускали внутрь свежий, прохладный утренний воздух.

Мебели было совсем немного: стол, два стула с прямыми спинками, шкаф и большая кровать в дальнем углу. Рядом с кроватью небольшой столик. Под одним из окон, которое выходило в сад, была длинная полка. На ней стоял глиняный горшок, два кувшина, и два небольших бочонка. Справа от окна, на стене были подвешены кухонные принадлежности. Несколько горшков и сковородок висели на крюках около очага. Над тлеющими углями подвешен большой чугунный котел. У Блетсунг был и прядильный станок.

Здесь все было вроде бы простым, но не совсем. Все, куда бы я ни посмотрела, она постаралась сделать красивым. На спинках стульев были вырезаны летящие голуби, на шкафу — виноградные листья и гроздья. Вся мебель натерта до блеска пчелиным воском. Сухие виноградные лозы причудливыми узорами обрамляли окна. На подоконнике в треснутом кувшине стояли цветы. На одной из полок стояли банки, наполненные чистым имбирным медом. На кухонном столике была миска с яблоками, их сладкий аромат смешивался с запахом трав, подвешенных на стропилах, и розовых лепестков в жестяной банке.

Всюду были восковые свечи. Несколько свечей разного размера стояли на полочке посреди сосновых мисочек, по одной с каждой стороны украшали маленький стол, три на разной высоте были закреплены над комодом, четыре — в подсвечнике, подвешенном над обеденным столом. Самым большим чудом был изящный фарфоровый чайник с нарисованными на нем цветами. Он стоял в середине обеденного стола на цветной, причудливо вытканной шерстяной шали с красивыми складками по краям. Я никогда не видела ничего настолько красивого.

— Помоги мне его на кровать положить. — Большей частью она несла Фэйгана. Я положила его ноги, пока она осторожно укладывала его на кровать. Матрац был толстым, туго набитым кукурузными листьями. Даже старые, потертые покрывала были цветными и с красивыми узорами. Словом, все было сделано так, чтобы радовать глаз.

Фэйган глубоко вздохнул, когда Блетсунг аккуратно вынула из-под него свою руку.

— Он что, умирает?

— Нет, милая. Принеси воды, Кади, скорее. — Она положила руку ему на лоб. — Ведра там, у двери. — Я побежала выполнять ее просьбу.

Когда я вернулась, она уже развела огонь, добавила в очаг дрова. Взяв у меня ведро, она вылила половину воды в котел, подвешенный над очагом. — Кажется, кости у него все целы, кроме ребер сломанных — одного, а может, двух.

— Может, мне сбегать Гервазе Одара позвать?

— От этого пользы не будет, Кади. Мы ведь уже сделали все, что она может сделать. И не надо маме его говорить. Сюда мало кто приходит, но уж точно не она. — Она пристально посмотрела на меня:

— Броган Кай это сделал? — Я кивнула. Она вздохнула: — Ну, тогда мы с тобой одни в этом деле.

Я поняла, что она имеет в виду. Даже мой отец боялся Брогана. Иначе почему он так легко склоняется перед волей этого человека? Достаточно одного визита и нескольких слов. Все беспрекословно делали то, что хотел Кай.

Кроме человека Божьего. И вот, что с ним стало!

Я стала плакать — это были рыдания, от которых меня трясло. Я дернулась от неожиданности, когда Блетсунг Маклеод обняла меня.

— Ну, все, все, милая, — сказала она нежно, и я позволила ей обнять меня крепче. Она погладила меня по спине, шепча мне ласковые слова утешения, как это делала мама, когда я была маленькой. До того, как Элен… — Ничего, не бойся, милая, с Фэйганом все хорошо будет. Вот увидишь. Вы с ним там были, с тем пророком?

— Да, и он умер. Кай его убил. Избил насмерть.

— Не думала я, что он так далеко зайдет… — Я почувствовала, как Блетсунг Маклеод содрогнулась. Потом она вздохнула и сказала:

— Вот так, значит.

Я подняла голову и увидела, что по ее лицу текли слезы. Она печально посмотрела в окно, которое выходило на Гору Покойника. — Не надобно надеяться на что-то особенное, Кади. Принимай от жизни то, что она дает тебе, и просто старайся как можно лучше жить с этим.

На что нам теперь надеяться?

— Надейся на Господа, Катрина Энис, на Его силу, — сказала Лилибет, стоя в дверном проеме; за ее спиной сияли лучи солнца.

Я повернулась на звук ее голоса. — Какая ж у Господа сила, если Кай смог Его человека убить? — Я высвободилась из объятий Блетсунг Маклеод и стала разговаривать с Лилибет. — Он ведь просто стоял там. Он просто принимал удары! А Бог ничего вовсе не сделал, чтоб Кая остановить! Почему он его убил? Почему он забрал у нас надежду?

— Так было со всеми, кого Бог когда-нибудь посылал к людям. Никого не приняли, даже Сына Его, Иисуса. Но ты слушай, что Господь говорит, Катрина Энис. Помни. Бог так возлюбил мир, что отдал Своего единственного Сына, чтобы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную.

— А что с тем человеком?

— Он живет, только не здесь, милая Кади…

У меня по телу побежали мурашки, я вздрогнула. — Нас тоже убьют? Ты это мне сказать хочешь?

— Истина освободила тебя, милая. Теперь тебе надо жить в ней.

— Легко тебе говорить, а как же Кай? Разве ж он позволит нам жить — мы ведь против него пошли?

— Верь Тому, Кто спас тебя, Катрина Энис.

— Я хочу верить. Правда.

— Тогда верь.

— Я стараюсь.

— Верь. Смотри на Господа и поступай по слову Его. Стой твердо, Катрина Энис. Сам Бог будет сражаться за тебя.

Хотя я не поняла всего, что она сказала, но почувствовала, как ушло отчаяние — как будто на смену тучам пришел солнечный свет. Господь будет сражаться ради такой, как я? Как я могу этому верить? Это же невероятно! И все же я верю. Моя душа впитала в себя слова Лилибет, и всякий страх исчез. Новая сила стала разливаться по телу, да такая, что я начала дрожать. Господь, мой Бог, будет сражаться за меня!

«Помни», — сказал человек Божий.

Я помнила. Каждое слово, которое он сказал. Я обернулась, окрыленная надеждой. — Бог защитит нас, — сказала я.

Блетсунг Маклеод стояла перед кухонным столом, прижав одну руку к сердцу, лицо было бледным, как кора березы. — А еще говорят, что это я сумасшедшая…

— Я не сумасшедшая, мэм, клянусь вам!

Блетсунг посмотрела сквозь меня туда, где стояла Лилибет. — Тогда с кем это ты говорила только что? — Нахмурив брови, она опять посмотрела на меня, ожидая моих объяснений.

А что я могла сказать? Я молчала, не зная, что ей говорить по поводу Лилибет. Не думаю, что она поймет меня, если я скажу, что Лилибет появилась, когда я собиралась прыгать вниз, в водопад, чтобы покончить свою жизнь там же, где погибла моя сестра. Как и все, она подумает, что Лилибет — это Элен, которая пришла с того света.

Заскрипели кукурузные листья. Фэйган приподнялся на кровати. — Она не сумасшедшая, мисс Маклеод, — сказал Фэйган слабым голосом. — Она просто немножко странная. Любит говорить сама с собой.

Блетсунг Маклеод выслушала его и вздохнула. — Ну, я и сама немного такая. Ложись и спи, парень. Вредно тебе вертеться.

— Не могу я оставаться здесь. С вами из-за меня беда случиться может.

— Если что и случится, так оно меня уже годами тут подстерегает. — Она распрямила плечи. — Тебя здесь никто не найдет.

— Мой папа точно сюда придет, мэм.

— Броган Кай тебя не тронет, пока ты под моей крышей. Ш-ш-ш! Поверь мне на слово. Здесь тебя никто не тронет.

Я стояла у кровати, где лежал Фэйган, и смотрела на его опухшее лицо. Блетсунг протянула руку и прикоснулась к пергаменту, который висел на ниточке у меня на шее. — Что это? Амулет какой или другое что?

Ох, я совсем забыла про пергамент, который должна была дать человеку Божьему. Может, оно и к лучшему, потому что если б я вспомнила, пергамент мог бы оказаться в руках Кая. — Миссис Элда, наверно, беспокоится, что там случилось. Если я сейчас к ней не пойду, то она может до смерти переволноваться.

Миссис Элда оказалась не одна. Когда я подошла к опушке леса, что рядом с ее домом, я увидела на ее крыльце Брогана Кая. Наклонившись к ней, он что-то говорил, его сыновья в это время стояли внизу у ступеней. Миссис Элда медленно покачивалась в кресле вперед-назад, смотря вдаль, на долину, и ни слова не говоря Брогану. Он повысил голос, и, хотя я не могла различить слов, его тон и поведение говорили о многом. Он спустился по ступенькам, кивнул головой, сыновья пошли за ним. Они шли по тропе, которая вела к дому моего отца.

Как только они скрылись из виду, я подбежала к миссис Элде.

— Что ты здесь делаешь, детка? Броган тебя ищет, тебе здесь нельзя быть.

— Кай убил человека Божьего.

— А Броган это и не скрывает, — сказала миссис Элда. — Сказал мне это прямо, да еще добавил, что все это ради блага нашего. Сказал, что человек тот хотел нас сбить с пути истинного. Где Фэйган?

— Он его очень избил. Он ранен. У него ребра сломаны, и в крови он весь. Блетсунг Маклеод за ним ухаживает.

— Он небось за него выступил, за человека Божьего?

— Да, мэм. — Я сняла с шеи пергамент и протянула ей. — Простите меня, миссис Элда.

Увидев пергамент, она сжала губы. — Он не взял это?

— Я про него совсем забыла.

Она коротко усмехнулась. — Может, оно и во благо, что ты сделала. — Она посмотрела в ту сторону, куда ушли Кай с сыновьями. — Кажется, все не так совсем, как нам хотелось бы. Ну, ладно. — Она нахмурила брови и посмотрела на свернутый пергамент. Я поняла, что она о чем-то размышляет. — Возьми это себе, девочка. Надень это снова на шею и спрячь под платьем, чтоб никто это не увидел. А когда мое время закончится, дай это Фэйгану.

— Фэйгану?

— Делай, как я сказала. Но пока ему про то не говори. Он меня все равно не поймет пока, а если стану объяснять, так ему больше беды может быть.

— Как? Почему? — я никак не могла понять, что она имеет в виду.

На ее лице была написана тоска. — Рано или поздно, все встанет на свое место.

— О чем вы говорите, миссис Элда?

Она замахала руками, показывая, чтобы я ушла. — Иди скорее к Блетсунг Маклеод. Иди, говорю тебе. Чем ты дольше здесь будешь, тем скорее беда прийти может.

Я стояла у перил с разбитым сердцем. Я не знала, когда увижу ее снова. А что, если она умрет до того, как я смогу сюда прийти?

— Я буду скучать по вам.

Ее глаза наполнились слезами. — Бог послал нам все эти мучения за то, что мы сделали.

Я видела, что она тоже страдает, но не из-за того, что я ухожу, а из-за какого-то греха, что она носила в себе и держала в секрете уже долгие годы. Я вернулась, встала на колени рядом с ее креслом и обняла ее в последний раз.

— Что бы вы ни сделали, миссис Элда, я люблю вас и буду всегда любить.

Разве я сама не согрешила и не получила прощение?

Она вздохнула и прижалась щекой к моим волосам. — Меня не то мучает, что я сделала, милая. А то, чего я не сделала. С каждым годом от этого мне все хуже становится. — В ее глазах были усталость и сожаление. — Думаю, теперь, когда человека Божьего убили, нам ничего не остается, как продолжать старым путем идти, пока эти горы не обрушатся на нас.

Слова сами вышли из моих уст:

— Возложите ваши заботы на Господа, миссис Элда. От любящих Его он не удерживает никаких благ.

— Это тебе тот человек в долине сказал?

— Да, мэм. Он еще сказал, что Иисус омывает наши грехи и делает нас белее снега. — Я сказала ей то главное, что человек Божий сказал мне. Дар благодати, который он излил на меня, я излила на нее. Ее старое, высохшее тело, впитывало эти слова, как потрескавшаяся от засухи земля впитывает капли дождя.

— Неужели это может быть так просто?

— Так для меня было.

Она нежно погладила меня по щеке и улыбнулась. — Это, деточка, потому, что то плохое, что ты сделала, было в твоей голове только.

— Дурные мысли — все равно что поступки. Так Бог считает.

— Может и так. Но я хочу, чтоб ты знала. Я и твоя бабушка никогда не верили, даже на секунду, что ты Элен в реку толкнула.

— А мама так думает.

Она не стала отрицать. — Тебе надо идти сейчас, Кади. Пока Броган Кай сюда не вернулся.

— Он к моему отцу пошел?

— Боюсь, что так. Ему не очень-то понравилось, что ты там была с его сыном. Он хочет всю вину на тебя переложить.

— Это я во всем виновата.

— Нет, дитя. Тут рука во всем этом побольше, чем твоя. Ты разбудила во мне слова, что моя мама мне говорила много лет назад, еще там, за морем. Я их вспоминаю теперь все больше и больше. А что до остальных, со временем посмотрим, что Бог сделает — или Он поднимет нас или сокрушит. Теперь иди, детка!

Я поцеловала ее в щеку и сбежала вниз по ступенькам.

— Кади, погоди!

— Да, мэм?

— Скажи Фэйгану, что я им сильно горжусь.

Блетсунг Маклеод обрадовалась, когда я вошла в дверь, которую она оставила для меня открытой. — Он спит крепко, — сказала она с улыбкой. Жилище было наполнено чудесным ароматом еды. Мой желудок сводило от голода, но я так устала, что едва стояла на ногах. — Садись туда, моя милая. — Она кивнула на стол, накладывая мне большую порцию жаркого, поставила передо мной миску с едой и налила воды в оловянную кружку. — Тушеное беличье мясо со свежеиспеченными булочками. — Она сняла тряпочку с небольшой корзинки.

— Ты мед любишь?

— Да, мэм!

Она взяла с полки бутыль, похожую по цвету на янтарь, и открыла. — Разломи булочку и положи на блюдце. — Я так и сделала, и она стала лить мед толстой золотой струей, пока не залила обе половинки. Мама никогда ничего такого не делала. Я заворожено смотрела на золотую струю, потом вставила в нее кончики пальцев и облизнула. Она засмеялась и поставила банку на место.

— Я никогда такого вкусного не ела. — Даже в бабушкиных ульях не было такого вкусного меда.

— Я всегда ставлю ульи около горного каштана. Наверно, лучшего меда не получишь.

Она села напротив меня. — Кади, ешь жаркое. Тебе мяса на твои косточки побольше надобно, это уж точно.

Блетсунг Маклеод готовила лучше, чем кто-либо, даже лучше, чем мама. Я съела жаркое и булочки и запила их родниковой водой. От сытости меня стало отчаянно клонить в сон. Больше не в состоянии с ним бороться, я отодвинула миску, положила голову на руки, готовясь уснуть прямо за столом.

Я проснулась от звука голосов и обнаружила, что лежу на кровати рядом с Фэйганом. Он по-прежнему крепко спал из-за обезболивающего зелья, которое дала ему Блетсунг.

— Тот человек умер, — сказала Блетсунг Маклеод. В полусне я не думала о том, говорит она сама с собой или с кем-то еще. — Да уж, мне так жаль тебе говорить об этом. Это Броган натворил. Я думаю, он его не трогал, пока люди к нему не ходили.

За окном зашумели листья, и я услышала едва доносящийся низкий тихий голос.

— Кади пошла опять к Элде, после того как мне с мальчиком тут помогла, — продолжала Блетсунг Маклеод. — Я удивилась, что ко мне она пришла. Не знаю, почему она так сделала, я ведь знаю, что обо мне люди думают. Она — единственный ребенок, кто сюда, к моей хижине приходил, она и парень этот. Вообще-то она странная, говорит сама с собой. — Она тихо засмеялась. — Когда она сюда пришла только, то стала говорить, как будто кто-то в доме тут стоял. Напугала она меня, скажу тебе. Я думала, она духа с собой привела. Но парень сказал, что она такая и есть. Наверно, это из-за разбитого сердца и того, что отвергают ее все…

Снова звуки того же низкого, тихого голоса.

— Точно. Я удивилась, что она сюда опять пришла, а не к папе с мамой.

На этот раз я очень ясно услышала ответ. — Она у миссис Элды была.

Кто это говорит? Блетсунг Маклеод сидела на табуретке около окна. Она продолжала говорить и все время при этом смотрела на гору. Мое сердце забилось чаще, я поняла, кто был под окном.

Пожиратель грехов.

Фэйган пошевелился, заскрипел матрац из кукурузных листьев. Блетсунг Маклеод замолчала, и я быстро закрыла глаза. Он был здесь. Если они поймут, что я не сплю, мне придется с ним говорить и рассказывать то, что сказал человек Божий. А как я ему скажу правду, чтобы это ему еще больше горя не причинило? Поэтому я притворилась спящей, когда Блетсунг Маклеод встала с табуретки и прошла через комнату к нам. Сначала она наклонилась к Фэйгану, намочила водой кусок ткани, промокнула ссадины на его лице, поправила покрывала. Она убрала волосы с его лба. — Кади? — Я слегка пошевелилась, тихонько застонала, будто во сне, и натянула на себя покрывало. Потом засопела, притворяясь спящей, и больше не двигалась, пока не услышала поскрипывание табуретки у окна.

— Они спят еще.

Пожиратель грехов что-то тихо спросил.

— Она ничего не сказывала, что человек тот говорил. И весь день, наверно, спать будет.

— Тебе хорошо будет в их компании, — я услышала, как он тихо сказал под окном.

— Да, точно. Я, что могу для них, то сделаю. Парень-то какой смелый, против отца таким образом пойти не побоялся. Броган-то сам никогда не осмеливался. А Кади — внучка Горавен Форбес. Тут можно не опасаться. Эта женщина к тебе так добра была. Я буду с Кади, как со своим собственным ребенком обращаться.

Потом опять он ответил.

— Ну, тут я не виновата, — сказала Блетсунг Маклеод с печалью в голосе. — Я не говорила им сюда идти. — Потом пауза и спокойный мягкий голос. — Нет, я не отведу их домой. — Потом ее голос зазвучал более резко. — Ежели б ты видел, что Броган со своим сыном собственным сделал, ты б это не стал предлагать. Люди, которые так к детям своим относятся, как эти двое, вообще не заслуживают того, чтоб их иметь. А еще и…

— Блетсунг, любовь моя, ну, а если б ты была на их месте?

Любовь моя?

— У нас нет права судить, — добавил мужской голос.

Блетсунг Маклеод долго молчала, и я подумала, что она рассердилась на мужчину из-за его мягкого назидания. Я осторожно приоткрыла глаза и увидела, что она сидит у окна, бледная и задумчивая. Она смотрела на горы. Наверно, пожиратель грехов уже ушел.

— Думаю, ты прав, — она вздохнула. — Иногда я не могу не думать о том, что было бы… — Она закрыла глаза и грустно склонила голову.

— Блетсунг, у меня дня не проходит, чтоб я не думал о том, что я сделал, и что из этого вышло. Я думал, я тебя от страданий избавляю, а вместо этого я тебя двадцать лет страдать заставил. Тебе надо было уехать за горы вместе с моими родными и начать сначала все, где-то в другом месте.

— Как же я могла уехать, если моя любовь здесь осталась?

— Ну, ты бы уже долго замужем была, и дети свои у тебя были бы.

— Я от тебя только детей хотела…

Они оба молчали. Зашелестели листья клена, жалобно проворковал голубь.

Мужчина тихо заговорил, и Блетсунг поднялась с табуретки. — Пожалуйста, побудь еще. Тебе ничего говорить не надо. Мне б только знать, что ты рядом.

— Я всегда рядом.

Она опять опустилась на табуретку, провела рукой по подоконнику. — Не так рядом, как хотелось бы…

— О том человеке надо позаботиться.

— Ну, а ты что тут сделать можешь?

— Ничего, пожалуй. Но могу тело его отнести на гору. Я знаю место хорошее, где его похоронить можно. — Он сказал что-то еще, голос звучал тихо и нежно. Потом был слышен только шелест клена и пение птиц.

Блетсунг Маклеод больше ничего не сказала. Она смотрела на Гору Покойника, по щекам текли слезы.

Когда он ушел, я опять уснула.

— Она его любит, Фэйган, — сказала я, проснувшись почти перед закатом. Я встала и быстро выглянула в окно — надо было убедиться, что Блетсунг Маклеод не слышит. Она была в саду в широкополой шляпе и полола сорняки.

— Не наше это дело. — Он застонал, когда я села на кровать, малейшее движение причиняло ему боль. Его лицо было смесью пурпурного и черного цветов, один глаз опух так, что вообще не открывался.

— Может и так, Фэйган, но это на мысли наталкивает, не понимаешь разве? Он тоже ее любит. Ты б слышал, как он с ней говорил, так мягко, нежно так. — Мне стало грустно от этой мысли. — Папа когда-то так с мамой разговаривал.

Фэйган старался не шевелиться, чтобы не расплескать переполняющую его боль. — Мой папа всегда с моей мамой так говорит, будто она для него вообще ничего не значит.

А она на него так смотрит, будто без него и солнце не взойдет. Не знаю, как она так может…

— Не трудно это, — сказала я, думая о своих обстоятельствах. — Бывает так, что любишь людей, а они тебя нет. Особенно, когда знаешь, за что они тебя не выносят.

Он повернул голову и открыл здоровый глаз. — Может, ты и не права насчет мамы твоей, Кади.

Я пожала плечами. Не похоже, чтоб оно по-другому было. — Теперь-то уж все равно. Я уже привыкла к тому, как все есть.

— Нет, не привыкла.

Я прикусила губу и молчала, пока смогла ответить без дрожи в голосе. — Я сама виновата, что все так, как есть. Я хоть и не толкала свою сестру в реку, но я пожелала, чтоб она туда упала.

— Я тоже желал плохого моему папе и братьям. Но не так оно происходит. Не ты виновата в том, что Элен умерла.

— Я теперь-то это знаю, Фэйган, но ты не понимаешь разве? Не в том дело, виновата я или нет. Я грешница. Даже когда я хотела хорошо сделать, оно в зло оборачивалось.

— Не больше, чем кто-то другой. Некоторые хуже, чем другие.

— Ты про своего отца говоришь?

— Да, про моего отца. И братьев. Я их ненавидел, Кади. — Его здоровый глаз заблестел от слез. — Так какая тогда между нами разница, скажи? Если б я Иисуса не принял и в реке тогда омыт не был, я б таким и остался. Я дьяволу принадлежал и думал, так всегда будет. А теперь все по-другому. Мы не такие, как были, Кади. Тебе верить надобно тому, что человек Божий нам сказал.

— Я хочу верить, Фэйган, но гляди, куда тебя вера в Иисуса привела. Мне не надо было туда идти.

— Почему это?

— Смотри, чем оно кончилось!

— Ты ведь надежду нашла, разве нет? Помнишь, как он весь светился, даже тогда, когда такой раненый был?

— Но это ненадолго было. Он ведь умер.

— Он сказал нам истину, Кади. Разве ты это в своем сердце не чувствуешь? Разве ты не слышала голос Бога в каждом слове, что он говорил нам?

— Да, когда он говорил, мне казалось, что это так. Но, может, я так хотела прощение получить, что всему верила, что мне говорили?

— Ты была такая счастливая, Кади. Ты б свое лицо видела. Ты сияла вся.

— Да, во мне столько счастья было, что оно наружу вырывалось, — сказала я со слезами. — А потом папа твой пришел и братья, и того бедного человека избили насмерть, а из меня будто душу выбили. Ну, где же здесь Бог, Фэйган? Я об этом думала и думала, и я все не могу понять, где Бог, когда все так? Ничего ведь не изменилось. И ничего никогда не изменится.

— Это потому, что мы все не так сделали, Кади.

Рассердившись, я посмотрела на него. — Ты ведь не слушаешь меня, Фэйган? Все так же, как всегда было?

— Нет, не так.

Из-за моей слабой веры все внутри меня сжималось от страха. Я-то выбралась целой невредимой и только напуганной, а Фэйган, избитый, со сломанными ребрами, был готов к святой битве.

— Он ничего ведь не сделал, только истину говорил, а его за это убили, — сказала я.

— Это еще не конец.

Это было так, и я не хотела говорить Фэйгану, какое тяжелое бремя на меня возложил тот человек. Вообще невозможное, как мне казалось. Я была всего лишь ребенком, кроме того, всеми отверженным ребенком. Что я могла сделать?

И все же я чувствовала, как рука Божья сжимает мое сердце. Все мое существо, подобно плющу, как будто прикрепилось к стволу великого дерева, к которому я была привита. Я была, как маленький побег этого дерева — не ветка еще. Я открыла свое сердце, и Бог вошел в него. Бог с Его прощением. С Его милостью. С Его любовью. Я ничего этого не заслуживала!

— Я верю, Фэйган. Я верю, но мне очень страшно. Твой папа с миссис Элдой говорил, а потом в наш дом пошел. Если он тебе это сделал, мне он куда хуже сделает.

— Бог защитит тебя.

— Но Он не защитил того человека у реки. И тебя не защитил.

Фэйган сильно сжал мое запястье. — Бог был там. Я не знаю, почему все было так, но я знаю это. Ты должна людям истину говорить.

Я криво усмехнулась, вырвала свою руку. — Каким людям, Каям твоим? Ты про них говоришь? Думаешь, мне надо пойти и папе твоему все сказать?

Фэйган скривился от боли, опять закрыл глаз. — Нет. Я ему сам скажу, когда время придет. Мне стало стыдно. После всего, что его отец ему сделал, Фэйган не терял мужества. — Я миссис Элде рассказала, — заметила я, ища его одобрения.

— Значит, уже есть один человек. Хорошо.

Я содрогнулась, вспомнив о том, что меня ищет Броган Кай. Я снова причинила горе своей семье, теперь еще больше, чем когда-нибудь. Но даже теперь мне не терпелось поделиться тем, что я услышала. Говорить слово Божье миссис Элде было легко, потому что она хотела это услышать. Я могла бы сказать это Ивону, моему брату, но он поспешит занять сторону мамы и папы. А если я появлюсь там сейчас, мне не дадут и рот открыть, потому что папа сразу возьмет ремень и запрет меня в сарае из-за этой истории с Броганом Каем.

— Может, миссис Элда расскажет Гервазе Одара.

— Может быть, — тихо сказал Фэйган.

— Я еще вот что думала, Фэйган. Люди не обрадуются, если я им буду говорить то, что человек Божий сказал.

Он медленно повернул голову, открыл здоровый глаз и посмотрел на меня. Я почувствовала себя, как Петр, который отрекался от Христа.

— Ну, подумай об этом, — тихо сказала я. — Все наши люди верят, что пожиратель грехов их грехи забирает, и они перед Богом чистыми становятся. Думаешь, они счастливы будут, когда узнают, что их близкие все пошли в могилы и все их грехи с ними? Думаешь, они захотят узнать, что их близкие в аду, наверное, горят? — Я подумала о бабушке. — Кто захочет в это верить? — Я надеялась, что Господь увидит все хорошее в сердце бабушки. Она любила меня, когда я этого не заслуживала, была добра к пожирателю грехов, когда никому до него не было дела, только бы он свое дело делал. Она приносила для него еду на кладбище, когда другие давали ему в пищу только свои грехи.

— Тот человек сказал, что Бог сердце видит, — сказал Фэйган, более убежденно, чем я. Мы должны верить ему, Кади. Нам не надо смотреть назад на мертвых. Нам теперь надо смотреть на живых.

— А что, если мы людям истину говорить будем, а они слушать не будут, Фэйган? Что тогда? Они ведь до сих пор не слушали. Человек Божий для всех говорил, а только мы пришли к нему.

— Это ничего не меняет, Кади.

— Значит, и с нами может то же случиться, что с тем несчастным человеком.

— Не надо думать о том, что может случиться. Надо нам думать о том, как волю Бога исполнять. Мы ведь с Ним когда-то встретимся, Кади. Ты и я перед Богом Всемогущим стоять будем. Что ты тогда Ему скажешь? Ты ведь знала, что Сын Его за всех в этой долине умер, а ты про это одной только женщине старой сказала? Так ты Ему отвечать будешь?

Я в стыде опустила голову. Я думала о том, что Фэйгана избивали, а я в это время пряталась в темноте в зарослях.

— Кади, Иисус знал, чего это будет Ему стоить. И Он знает, чего это будет тебе стоить. — Фэйган снова взял меня за руку. — Это не от Иисуса страх приходит, Кади. Он от моего папы приходит. Не позволь ему останавливать тебя, Кади. И ты не должна про истину молчать. Если так, то ты не Богу служить будешь, а Каям. И тогда точно ни для кого из нас надежды не останется, если этот страх тобой управлять будет.

Я вспомнила о своем обещании пожирателю грехов, и у меня все внутри сжалось. Ему я должна была рассказать все в первую очередь. Я никогда бы не пошла к реке и не услышала слово Господа, если бы он меня туда не послал.

Что он будет чувствовать, когда я скажу ему правду? Ведь все, что он делал, выходит, напрасно?

— Кади, пожалуйста. — Фэйган попытался сесть, но застонал от боли, лег опять и закрыл глаза.

Я наклонилась над ним. — У тебя голова болит?

Он скривился от моего прикосновения. — Не переставая.

Я осторожно встала с кровати, чтобы не причинять ему боль, намочила полотенце и положила ему на лоб.

— Спасибо, — сказал он. Затем стал искать мою руку. Я вложила свою руку в его ладонь, и он стиснул ее. — Мы вместе будем это делать. — Он опять уснул. Не выпуская его руку, я легла на покрывала и смотрела на него, пока мои глаза сами не закрылись.

Похоже, что Бог, не взирая ни на что, все-таки поведет меня Своим путем.

Путем Иисуса и креста.

16

Я обошла вокруг дома и нашла то место под окном, куда приходил пожиратель грехов. Узкая тропинка вела отсюда к лесу у подножия Горы Покойника. Я пошла было по этой тропинке, но Блетсунг позвала меня из окна.

— Кади, куда ты идешь?

— Искать пожирателя грехов.

— Почему б тебе не подождать денек-другой. Он спустится. Тогда сядешь на мою табуретку, да и поговоришь с ним через окно.

Я замотала головой. Я знала, что если подожду денек-другой, потеряю всю свою храбрость. — Мне сейчас идти надо, мэм.

— Ну, тогда подожди малость, я тебе дам кое-что для него. — Она исчезла в доме, а я вернулась на утоптанную полянку под окном и стала ждать. Скоро она появилась в окне и спустила мне корзину. В ней были лепешки с изюмом и кувшинчик меда. Еще она дала мне пустую флягу с веревочкой и пробкой. — Иди по тропинке, Кади. Когда пройдешь где-то с милю, увидишь родник. Тебе тогда уж пить захочется.

Подъем на Гору Покойника был тяжелым, к тому же пришлось бороться с искушением лепешками и медом. Тропинка бежала вверх извилистой лентой, проходя между высокими цветущими акациями, сахарными кленами, желтой березой и красными елями. Скоро я увидела родник и, встав на колени, стала зачерпывать рукой воду и пить, стараясь быстрее утолить жажду. Вокруг пели птицы, было спокойно и уютно, и я решила малость передохнуть.

Я сидела и слушала, как вода струйками стекает со скал. Веселый пересмешник спорхнул на землю, что-то поклевал, потом опять взлетел и скрылся в деревьях. Пора было идти дальше. Я наполнила водой флягу, повесила ее на плечо, взяла корзину и стала обходить родник, пока снова не вышла на тропинку. Становилось жарко, горный воздух наполнялся влагой. Теперь тропинка шла через густые папоротники по пояс высотой, сверху надо мной был высокий полог из елей и сосен. Впереди я услышала шум воды и вскоре вышла к водопадам. Немного задыхаясь от быстрой ходьбы, я подошла ближе и чуток постояла под струей воды, которая падала с высоты и разбивалась о камни. Было жарко, и этот прохладный душ оказался очень кстати. Я огляделась. В лучах солнца красивой аркой стояла радуга. У подножия водопадов я увидела небольшое озеро. Я подумала, что пожиратель грехов, наверно, здесь купается. Потом осторожно перешла через поток и пошла дальше вверх по извилистой тропинке. Вскоре я почувствовала, как запах земли сменился запахом разогретого солнцем камня. Я остановилась. Передо мной были огромные залежи гранита. Ноги ныли от усталости. Неужели я проделала такой длинный путь, чтобы заблудиться и забрести в эти каменные ущелья? Я попила воды и посидела несколько минут в тени сосны, росшей из трещины на камне. Потом все же пошла дальше — через плоские каменные плиты стала подниматься вверх, будто по гигантским ступеням, и оказалась в небольшом редком лесу. Опять прошла через гранитные ущелья и попала в густую березовую рощу. Теперь меня окружали белые стволы, которые отчетливо выделялись на фоне ярко-зеленой листвы, кое-где уже одетой в золотисто желтый и оранжевый цвета. Там, с другой стороны леса, я нашла жилище пожирателя грехов. Это была горная пещера.

— Эй, здравствуйте! — крикнула я, мое сердце билось громко и беспокойно. Никто не отозвался. Я подошла ближе и увидела выложенные кругом камни: здесь разводили огонь. У входа в пещеру стоял разобранный железный вертел. Я чуть постояла, потом крикнула еще раз, на этот раз громче: «Эй! Отзовитесь!»

Ответа не было.

Меня охватило любопытство. Я подошла ближе я снова негромко крикнула:

— Пожиратель грехов! — Потом набралась смелости я заглянула внутрь пещеры. — Сэр, я пришла сказать вам то, что мне тот человек у реки сказывал!

Когда мои глаза привыкли к темноте, я увидела груду звериных шкур, сваленных у дальней стены пещеры. Был здесь также грубо вытесанный шкаф, в котором стояли несколько горшков, два чистых стеклянных кувшина, таких, как тот, который был в моей сумке, и простая глиняная посуда с отбитыми ручками и трещинками. Это была вся обстановка, никакой мебели у этого бедного человека не было. На корне, проросшем из гранитного потолка, был подвешен светильник. Откуда-то сверху пробивалась тонкая струя дневного света. Я зашла внутрь и увидела, что своды пещеры достаточно высокие, чтобы стоять в полный рост. Одна стена заканчивалась расщелиной, которая, как я поняла, выходила наружу — за долгие годы она почернела от дыма и копоти.

По крайней мере, здесь было сухо и прохладно после жары позднего лета, и, наверно, достаточно тепло во время зимнего холода. Все же мне стало жаль человека, который прожил так много лет в этой мрачной, убогой пещере.

Я поставила корзину на ложе из шкур и вышла наружу.

Неужели я зря проделала такой долгий путь?

— Пожиратель грехов! Где вы? — В ответ ветерок зашелестел березовыми листьями. Может быть, он где-то рядом, прячется и наблюдает за мной? — Я пришла обещание свое выполнить! — Я прошла вдоль скалы, думая, что мне делать дальше. Подождать его? А когда он вернется? А что, если настанет ночь, а он так и не придет? А что, если он был здесь, и ему не понравилось, что я вошла в его дом? В моей голове пронеслась целая вереница страшных. «А что, если…».

Каменная стена исчезла, и передо мной открылся мир, где ряд за рядом возвышались темно-зеленые и сине-пурпурные горы, покрытые легкой белой дымкой тумана. Надо мной издал свой клич орел, паря над потоками ветра. Потрясенная величием того, что я увидела, я стояла и смотрела вокруг. Я никогда не думала, что мир такой огромный и такой прекрасный. Я стала взбираться выше, решив подняться на самую вершину и посмотреть на чудесную панораму с самой большой высоты. Пожиратель грехов и мое обещание были забыты — теперь я стремилась только на самый верх. Здесь подъем стал намного круче. Я присела немного отдохнуть и вдруг услышала стук и скрежет камня о камень. Тогда я встала, пошла вдоль больших каменных глыб…

И увидела его, сразу вспомнив, зачем пришла.

Пожиратель грехов стоял на корточках около длинного каменного выступа и складывал камни, делая гробницу для человека Божьего, который лежал в расселине на вершине горы. Под ним было ложе из сосновых веток, руки сложены на груди, глаза закрыты с помощью плоских белых камушков. Я присела на корточки, закрыла рот рукой и смотрела туда, как завороженная. Пожиратель грехов складывал камни очень тщательно, меняя их местами и передвигая, пока они не оказывались точно подогнанными один к другому. Так он замуровывал в скале человека Божьего. Закончив, он немного постоял, опустив голову в почтении. Потом быстро взобрался на вершину. Он стоял там, подняв руки к небу, как будто ожидал ответа на какой-то вопрос. Потом опустился на колени, склонил голову. Я слышала, как он плакал.

Я спустилась со скалистой вершины и вернулась к пещере пожирателя грехов, села у входа и стала его ждать. В голове пронеслись грустные мысли: я думала, сколько еще страданий добавит знание истины этому и без того несчастному человеку. Прошел час, потом другой. Солнце было уже близко к западу, а пожирателя грехов все еще не было. Мне надо было уходить, иначе я не успею спуститься с горы до наступления темноты.

— Ты его не нашла? — спросила Блетсунг Маклеод, когда я переступила порог хижины, усталая и грязная.

Я упала на стул, поставила на стол пустую флягу. — Вы знали, что он в пещере живет?

Она нахмурила брови и замотала головой:

— Нет, не знала я.

— У него там нет почти ничего.

— Ты заходила туда? — спросил Фэйган. Он с трудом поднялся и сидел на краю кровати.

— На минуту только. Я позвала, а он не ответил. — Потом я рассказала им, что пожиратель грехов похоронил человека Божьего.

— Он мне говорил, что похоронит его, — сказала Блетсунг Маклеод, но я не думала, что он его на вершину горы понесет.

— Хорошее место, — сказал Фэйган с торжественностью в голосе.

Она грустно улыбнулась и села на табуретку у окна, глядя на гору. — Бедный Сим. — По ее щеке пробежала слеза. — Он так надеялся…

— Сим? — сказала я, подойдя к ней. Она ничего не ответила, и я слегка погладила ее по руке.

Она повернула голову и рассеянно посмотрела на меня.

— Вы ведь сказали Сим? — По выражению ее лица я поняла, что она случайно произнесла это имя. — Его зовут…

Она остановила меня, приложив палец ко рту. — Не говори это вслух. Я так, просто не подумала, детка.

— Эй! — раздался снаружи мужской голос, который напугал нас обеих. Блетсунг схватила меня за руку, быстро отдернула меня от окна. Отпустив мою руку, она жестом показала, чтобы я немедленно убралась в дальний угол хижины. Лицо Фэйгана стало землисто-серым — он хорошо знал этот голос. Это был его отец.

— Блетсунг, ты дома?

Она пошла к двери. — Спрячься за кровать, — прошептала она. — Я оставлю дверь открытой, а то ведь он догадается. — Она вышла на крыльцо и ответила:

— Неужто это Броган Кай? Сколько лет, сколько зим!

Фэйган закрыл глаза. Я видела, как на его шее бился пульс.

— Я сына своего ищу, Блетсунг.

— А чего ж это ты ко мне пришел?

— Фэйгана последний раз видали с девчонкой Форбес. — Его голос приблизился. Я беспокойно зашевелилась, стараясь залезть под кровать, но Фэйган схватил меня за запястье и поднес палец к губам. Его отец разговаривал с Блетсунг, стоя у самого крыльца. — Сын Хьюмов слыхал, что она сюда приходила пару раз.

— Ты за этим пришел? Ну, тогда зря шел так далеко. А с чего это они оба убежали? — Когда она это спросила, у меня тревожно забилось сердце: я боялась, что Броган может заподозрить, что мы здесь.

— Ты девчонку видала или нет?

— Ты мне сам еще не ответил!

— Не твое это дело, Блетсунг.

— А что мое дело? И в самом-то деле! Я одна живу, Броган. Больше, чем двадцать лет уж. И чего там у вас происходит, не знаю. Ежели кто сюда приходит, так только чтоб пожирателя грехов позвать.

Наступила долгая пауза. Мы боялись пошевелиться, и Блетсунг не подходила к двери. Мы понимали, что отец Фэйгана не ушел, но не знали, что там происходит.

— Все могло быть по-другому, Блетсунг. — Его голос звучал удивительно мягко, он говорил так, как будто жалел о чем-то.

Фэйган нахмурился и поднял голову.

— Нет, оно должно было быть именно так! — жестко ответила Блетсунг.

— Я бы хотел по-другому. — Его голос зазвучал жестче. — И ты знаешь это.

— Да уж, я знаю, как ты того хотел. И ты решил, что только таким путем надо идти.

— Тебе было б куда лучше, ежели бы ты такая упрямая не была!

— Да не упрямство меня здесь держало, Броган Кай. А любовь. — Судя по звуку ее шагов, она пошла обратно к двери. Когда он снова окликнул ее, она остановилась.

— Но ведь ему жребий выпал! Он уже двадцать два года как пожиратель грехов. Когда ты перестанешь о нем думать, наконец?

— Никогда! — ответила она с вызовом. — Никогда, — повторила она, повернулась и вошла в дом. — Никогда, никогда, никогда… — Она плотно закрыла дверь, задвинула засов. Закрыв глаза, постояла, прислонившись лбом к двери, прислушалась. Когда она открыла глаза, я увидела страх в их глубокой синеве. Она подошла к окну, выходившему на крыльцо, чуть отодвинула занавеску. Потом выдохнула с облегчением.

Мне надо было лично убедиться, что он ушел, поэтому я поспешила к ней и осторожно выглянула. Кай медленно шел через ее небольшой лужок, ссутулившись, за плечом болталось ружье.

Я тихонько подпрыгнула, когда Блетсунг положила руку мне на плечо. — Держись подальше от окон, Кади.

Я радовалась, что на этот раз все обошлось. — Фэйган, он ушел, мы спасены!

— На время. — Фэйган сидел на краю кровати. Он серьезно посмотрел на Блетсунг Маклеод. — Он ведь придет опять, да?

Она пожала плечами, лицо ничего не выражало.

Глаза Фэйгана сузились. — А что у вас с моим отцом?

— Ничего.

— Тогда почему вы покраснели?

Она вздохнула. — Это давно очень было. Тебя еще тогда на свете не было. — Она села за стол. Вид у нее был усталый и печальный. Она положила локти на стол, закрыла ладонями лицо и потерла лоб, как будто у нее болела голова.

Фэйган встал, подошел к столу и сел напротив нее. Взгляд у него был решительный. Положив руки на стол, он внимательно смотрел на нее. — Я хочу знать.

Она опустила руки и посмотрела на него долгим взглядом. По его виду нетрудно было понять, что он не отступит, пока не получит ответ. — Он хотел на мне жениться.

— Значит, он любил вас.

— Когда-то давно он так думал. Или он огорчен был сильно тем, что случилось тогда, ну, что его отец сделал. Я больше ничего не знаю, Фэйган. И теперь это все и неважно вовсе. Так давно все это было. А по правде говоря, даже если бы Броган Кай был королем Англии и мне предложение сделал, ничего б не вышло. Я другого любила. И сейчас люблю, и всегда буду.

Я подошла ближе. — Пожирателя грехов.

Она подняла голову и посмотрела на меня: «Да, милая», — ответила она с грустной улыбкой. — Я пожирателя грехов люблю.

— Вы, наверно, отца моего ненавидите, — сказал Фэйган. — Вы оба.

Блетсунг Маклеод протянула руку и коснулась его. — Это Лаокайлэнд Кай был, кто пожирателя грехов потребовал, а не отец твой. Некоторые отказывались, а потом все согласились из-за страха. Старик сказал Брогану, что будет по горам нашим бродить, ежели от него грехи не заберут. А мы все верили, что так оно и будет.

— Он такой плохой был?

— Жестокий невероятно. Все знали — он не скрывал ни от кого — что неспроста он из Шотландии уехал. Он там что-то ужасное сделал, но что, никто не знает. Рассказывают, как нам эта земля досталась. Он был тот самый Кровавый Шотландец, если такой на самом деле был. И он этим гордился. Его все боялись. — Она убрала руку со стола и выпрямилась. — Но были и другие не лучше.

— Мой отец, — мрачно сказал Фэйган.

Она покачала головой и встала со стула. Подошла к окну и села на табуретку, глядя на гору, как она обычно это делала.

— Так как же это случилось? — спросил Фэйган. — Как пожирателя грехов выбрали?

— Взяли кусочки кости, да и написали имена всех мужчин. Положили их в большой кубок, потом потрясли его. А потом бабушка Кади, Горавен Форбес, один из них достала. Когда она увидела, кто там был, то заплакала. Однако ж спиной к нему встала, как и все остальные.

— А вы?

Она повернулась на табуретке, глядя на нас. — Если б Сим мне разрешил, то я бы даже одна против старика Кая вышла. Но Сим сказал, что это сам Бог так сделал, что его имя вытащили, и мы никак это изменить не можем. Поэтому я убежала от них и пришла сюда. С тех пор я с людьми из долины не вижусь почти, и только некоторые сюда ко мне ходили.

— Кай, — сказала я.

— Да, и Гервазе Одара пару раз в году заходит, меду у меня взять, и еще когда пожиратель грехов нужен, — сказала она уныло.

— Они вот так бросили вас, все эти годы? — спросила я грустно.

— Не все. — Она улыбнулась мне. — Бабушка твоя приходила, пока болеть не начала. Она, да Элда Кендрик. Я уж привыкла, что как осень, так они обязательно придут — когда листья пожелтеют. Потом на Рождество и весной. — Она засмеялась приятным воспоминаниям. — Твоя бабушка всегда приходила, когда цветы весенние цвели, и корзину фиалок мне приносила. Они никогда с пустыми руками не приходили. То каштаны принесут, то цукаты из арбузных корок, или пасту яблочную, а я их домой с банкой меда всегда отправляла. Однажды Элда одна пришла и мне покрывало принесла — то, цветастое, на котором ты сидишь, Фэйган. — Она в недоумении нахмурила брови. — Я так и не поняла, почему она мне его принесла, ведь тогда Иона как раз Клита родила. Но она настаивала, чтоб я его взяла.

— Миссис Элда никогда моей маме ничего не дарила — я ни разу не видел, — грустно сказал Фэйган. — Я не видел, чтоб они в гости друг к другу ходили. Почему так?

— Что-то, наверно, случилось такое, что стена между ними встала, — сказала Блетсунг. — Плохо, когда человек один, от семьи своей оторван.

— Да, наверно, так, — сказала я. — Миссис Элда всех своих детей послала за горы много лет назад.

— Не всех.

— Что вы имеете в виду? — спросил Фэйган, уставившись на нее.

Блетсунг Маклеод посмотрела на нас. — А вы разве не знаете?

Мы посмотрели друг на друга, потом опять на нее.

— Чего не знаете? — спросил Фэйган.

— А что вы знаете про Элду Кендрик?

— Папа сказал мне не ходить к ней. Однажды сказал, что она хуже чумы. Один раз я только слышал, как он о ней говорил — проклинал ее. Сказал, чтоб про нее вообще в доме у нас не говорили.

— А мама твоя?

— Она про нее ни разу ничего не сказала.

Она тряхнула головой, по щекам потекли слезы. Она посмотрела куда-то в сторону.

— Скажите мне!

Она опять посмотрела на Фэйгана, в ее глазах были слезы и гнев. — Не говори со мной так, парень. Я не должна вам больше ничего говорить. У миссис Элды, значит, была на то причина не говорить это вам. Может, я пойду к ней и спрошу, какая это причина. Господь знает, как мне ее не хватает. — Она посмотрела в сторону. — Пока все спокойно, так мы и не торопимся с людьми видеться, смотрим на это, как на работу обычную: в саду что-то сделать или еду на зиму заготовить. А между тем люди стареют и уходят, и по кусочку сердца у нас забирают, пока там пустота не останется.

— Вы можете ведь сходить к миссис Элде, — сказала я, прекрасно понимая ее. — Она рада будет вам. Можно с ней на крыльце просидеть хоть целый день.

Блетсунг грустно засмеялась и покачала головой. — Нет, не могу я, Кади.

— А почему?

— Потому что ей через ручей Кай переходить надо, чтоб туда попасть, — мрачно сказал Фэйган.

— Не поэтому, — ответила Блетсунг. — Не думай, что только из-за отца твоего я одна все эти годы здесь прожила.

— Тогда почему? — спросила я.

— Я знаю свое место.

Но Фэйган был настроен решительно. — Я уйду отсюда. А если нет, то вам еще больше проблем будет.

— Твой отец ничего мне не сделает.

— Сделает, если узнает, что я здесь.

Она улыбнулась. — А мы сделаем так, что не узнает.

Фэйган откинулся на спинку стула, и она заскрипела. — А как вы это сделать собираетесь? Не могу ж я всю жизнь в вашем доме оставаться, мэм. Мне не место здесь, и я уйду, как только я смогу!

Она встала, прошла в другой конец комнаты. — А куда ты пойдешь? Обратно домой к твоим родственникам кровожадным? Боюсь я за тебя, Фэйган. Думаешь, раз твой папа проповедника того убил, теперь что-то изменится? Скажу тебе, нет. А будет еще хуже. Ты против него пошел, а кто тебя защитит? Твоя мама? Нет. Братья твои? Да никогда! Будешь ты один, и тебе будет хуже, чем вообще когда-то было, а может, на этот раз он тебя убьет. Хочешь, чтоб так было?

Он молча смотрел на нее потухшими глазами. Выражение ее лица смягчилось. — Ты здесь в безопасности, и будь здесь столько, сколько пожелаешь, — сказала она более мягко. Она встала с табуретки. — Мне пора делами заниматься.

Как только она вышла, Фэйган встал, скривившись от боли. Я хотела ему помочь, но он вырвал свою руку. — Я могу сам до кровати дойти.

Я стояла посреди комнаты, свесив руки, и смотрела на него. Он опустился на кровать, потом улегся, поморщившись от боли. Куда ему пойти, чтоб его не нашли?

— Есть место, где он будет в безопасности, Катрина Энис, — сказала Лилибет. стоя у кровати, где лежал Фэйган. — Ты знаешь, где это.

Это было как озарение. — Я знаю.

Фэйган повернул голову и посмотрел на меня. — Знаешь что?

Я внимательно смотрела на Лилибет, удивляясь тому, что она сказала. — А что, нам сейчас туда идти?

— Нет, но помни об этом. Вы будете знать, когда идти туда.

— Я думала, мне одной туда надо идти.

Она улыбнулась. — Иисус Своих учеников по двое посылал.

— Ты опять сама с собой говоришь? — недовольно спросил Фэйган. — Ну что ты как сумасшедшая себя ведешь?

Я усмехнулась. — Я не сумасшедшая! Я знаю, куда мы можем пойти, и где никто нас не найдет.

— Куда?

Я подошла к нему и натянула на него покрывало. — Спи спокойно. Фэйган. Когда придет время, я тебе покажу, куда идти.

У Блетсунг Маклеод для меня оказалось очень много дел, и я нисколько не возражала. Иногда она просто стояла и смотрела на меня, потом улыбалась и шла делать свою работу. Мы не разговаривали много, но это молчание вовсе не было тягостным. И потом, сама природа вокруг нас производила множество звуков. Ветер шелестел листьями дуба, клена, играл с ветвями белой сосны и красной ели. Пели птицы, они то и дело слетали на землю, потом снова взмывали в небо. Пчелы оживленно гудели, а рядом на лугах, в высокой траве стрекотали насекомые. Недалеко был ручей, который издавал неизменную мелодию журчащей воды.

Я не часто думала о маме, пока однажды не увидела ее на опушке леса за завесой горного лавра. У меня защемило сердце от ее печального вида. Она тихо стояла в зарослях и смотрела, как я работаю рядом с Блетсунг Маклеод. Я выпрямилась и посмотрела в ее сторону, она быстро повернулась и исчезла в гуще дикого винограда. Мне захотелось плакать, я едва не задохнулась от нахлынувших слез. Одна часть меня хотела догнать маму. Другая радовалась, что она ушла.

— Что там? — спросила Блетсунг, посмотрев в сторону леса, туда, где тек ручей.

— Ничего, — ответила я и продолжала полоть. Глаза мои жгло и резало от подступивших слез. Я не думала, что мама придет сюда. Должно быть, она пошла к миссис Элде, та сказала ей, что я здесь, и она прошла такой длинный путь до самого конца долины, чтобы самой убедиться в этом. Интересно, миссис Элда сказала ей, что Кай убил человека Божьего? Что она думает обо всем этом? Или ей все равно?

Я почувствовала, как по щеке потекла слеза. Я вытерла ее тыльной стороной ладони и стала полоть дальше. О чем думала мама, когда стояла там и смотрела на меня? Что она, наконец, от меня избавилась? Зачем она столько времени потеряла, чтобы просто прийти сюда, посмотреть на меня и уйти?

— Ты в порядке, Кади?

— Да просто грустно стало. — Я решила больше никогда не врать.

Блетсунг посмотрела на меня, потом в сторону леса. — Я не знаю в этой долине никого, кто печальным бы не был.

Мы работали в саду, пока не стало жарко, потом вернулись в дом. — О! — сказала Блетсунг, улыбаясь, и пошла к окну, где лежали два убитых кролика. Она выглянула наружу и отвернулась от окна расстроенная. — Он приходил и уже ушел. Странно, почему он ушел? Он так хотел услышать то, что ты слышала от того человека у реки.

— Наверно, у него причина была. — Он, наверно, маму мою увидел.

Фэйган освежевал кроликов, и Блетсунг их приготовила. Потом мы все трое ждали, когда придет пожиратель грехов, но он не пришел.

— Иногда он поднимается на вершину горы, — сказала Блетсунг, укрывая меня одеялом. — Потом, когда он будет готов, он спустится.

Фэйган настаивал на том, чтобы ему спать на полу. Он долго спорил, и Блетсунг, в конце концов, уступила и позволила ему лечь на тюфяке около очага. Ночью поднялся ветер, который приближал осенние холода. Я проснулась оттого, что по крыше стучали капли дождя. Ночь была такой темной, что даже звезды утонули в ее густом мраке. Только в гаснувшем очаге светились тлеющие угольки. Дрожа, я придвинулась ближе к Блетсунг, но все равно не могла уснуть. Я не переставала думать о пожирателе грехов, который спал в холодной горной пещере. Мне стало грустно и больно. Каково жить там совсем одному, особенно, когда среди деревьев и скал завывает зимний ветер, и вокруг нет ни одной живой души?

— Там есть Бог, — сказала Лилибет.

Я села на кровати, но было слишком темно, и я не могла ничего разглядеть. — Да, но разве пожиратель грехов с Ним разговаривает?

— Его сердце очень долго взывало к Богу, Катрина Энис. Бог слышит тех, кто Его ищет. Он принимает отверженных. Он — отец для тех, у кого нет отца, свет — слепым, путь — для заблудших…

Мое сердце как будто загорелось огнем. Я знала, что эти слова — от Бога. Они наполняли меня надеждой. Сим будет спасен. Бог придет к нему.

— Я думала, все кончилось, когда Кай человека Божьего убил, — сказала я тихо. — Я так испугалась.

— Все только начинается, Катрина Энис. Ничего не бойся. Бог с тобой.

Я обрадовалась и, теперь уже не чувствуя холода, выбралась из-под одеял, стараясь не разбудить Блетсунг Маклеод. Осторожно подобралась к краю кровати и села, скрестив ноги, желая слушать дальше. — А что начинается?

— Ты начала ходить с Богом. Ты открыла свое сердце для Иисуса Христа, и тебя крестили в реке. Теперь твои глаза и уши открыты. И уста тоже будут отрыты.

— Мне надо опять идти на гору и говорить пожирателю грехов то, что мне человек Божий сказал?

— Да.

— А это его огорчит?

— Да.

— Ох, — вздохнула я, размышляя. — Может, я ему понемножку буду говорить каждый раз, чтоб ему не так больно было?

— Нет.

— А если я забуду то, что мне говорить ему надобно? А если не так скажу, и он не поверит?

— Бог даст тебе слова. Верь Ему, Катрина Энис. Он любит тебя. Ты драгоценна в Его глазах. Он даже знает, сколько у тебя волос на голове. И все твои слезы у Него в чаше собраны. Он написал твое имя на Своей ладони. Он знает тебя по имени.

От этих слов по моему телу побежали мурашки. — Господь любит меня?

— О, да. — Она подошла ближе, так близко, что я почувствовала тепло, которое от нее исходило. — И Господь также любит Сима. Тебе не надо беспокоиться, что ты скажешь ему. Тебе не надо отступать, когда придет время.

— Мне надо сейчас идти?

— Ты будешь знать когда.

— А это скоро?

— Скоро, Катрина Энис. Скоро ты пойдешь во имя Господа.

— Кади? — Блетсунг положила руку мне на плечо, и мои глаза широко открылись. Я лежала на кровати на спине, а не сидела на краю, как мне казалось. — Ты говоришь во сне, милая. — Я сильно дрожала и она прижала меня к себе, поплотнее натягивая на нас одеяла. — Плохой сон приснился?

— Нет.

— Ты дрожишь, как осиновый лист. Тебе холодно?

— Нет.

— Ты можешь мне рассказать?

Дух внутри побуждал меня говорить. — Да, могу. — Я повернулась к ней и села на кровати. Завернувшись в расшитое цветами покрывало миссис Элды, я стала говорить. О, как я говорила! До самого утра я рассказывала Блетсунг Маклеод все, что слышала у реки.

Потом солнце взошло над горами, его лучи, как копья, ворвались в дом через то окно, откуда Блетсунг смотрела на Гору Покойника. Как она плакала! Она плакала и плакала, еще сильнее прижимала меня к себе. Тогда я поняла.

Господь спас ее тоже.

17

Мы едва успели встать с кровати, как снаружи раздался чей-то голос: «Э-э-й!» Фэйган сразу проснулся, попробовал быстро подняться — и от боли прижал руку к ребрам.

— Это моя мама! — Ему было больно дышать, это было легко заметить по его перекошенному лицу.

Я соскочила с кровати и помчалась выглянуть в окно, пока Блетсунг быстро натягивала через голову черную юбку и застегивала ее поверх ночной рубашки.

— Она сюда направляется! — закричала я. — Она уже почти здесь!

— Отойди от окна, Кади! Она тебя увидит.

— Она одна. Ну, по крайней мере, я никого рядом с ней не вижу.

Фэйган провел рукой по волосам. — Папа так рано никогда не встает. Скорей всего, она одна пришла. Но это на нее непохоже… Что-то здесь не так…

— Сиди тихо, — сказала ему Блетсунг. — Тебе лучше сесть, а то ты вот-вот упадешь.

— Эй!

Блетсунг взяла шаль со спинки стула и набросила на плечи, ее лицо было спокойным, но неприветливым. — Вот уж не думала, что когда-нибудь еще увижу Йону в моем конце долины, — сказала она угрюмо, потом открыла дверь и вышла. Йона Кай не остановилась, но продолжала идти к дому, пока не подошла так близко, что могла бы добросить камень до окна.

— Йона, что ты хочешь? — спросила ее Блетсунг. Она стояла на крыльце, расправив плечи, с высоко поднятой головой, и с вызовом смотрела на Йону. — Что ты здесь делаешь?

— Ищу своего сына!

— Уже Броган приходил, искал его!

Наступило тяжелое молчание, после чего Йона язвительно сказала:

— Он ведь не только в этот раз здесь был, правда, Блетсунг Маклеод?

— У тебя всегда душа злая была, Йона. А язык и того хуже!

— Ты ведь знаешь, где мой сын, разве нет?

— А если б и знала, с чего бы это я такой, как ты, говорила?

— Он мой сын, а не твой. Ты б меня поняла, если б у тебя свои дети были.

— Да уж, ты и другие позаботились, чтоб у меня их не было, разве не так?

Они старались уколоть одна другую словами, вынося на свет старые обиды. Я слушала, пытаясь понять, что они имели в виду.

— Отойди от окна, — сказал мне Фэйган.

— Не мешай!

— Это Бог сделал, а не я, — сказала Йона Кай уже не так воинственно.

— Ну, а раз так, то ты под ноги себе не гляди, когда говоришь это, Йона. Смотри мне в глаза тогда уж. Бог это сделал? Ты уверена?

— Это не моих рук дело! — сердито крикнула женщина.

— А я разве говорила, что ты это сделала? То, что ты делала, так это людей потом против меня настраивала!

— Никогда я такого не делала!

— Делала, и ты хорошо про то знаешь! Ты и ложь твоя подлая! Никогда я не колдовала!

— Блетсунг, я не о прошлом говорить пришла.

— Может и так, но оно ведь все равно между нами стоит, не так разве, Йона? Как стена каменная… Ты ее построила! Броган ведь на тебе женился, разве нет? Ты получила, что хотела. Что ты мне еще мучений добавляешь?

— Я тебя ненавижу, Блетсунг Маклеод! Чтоб тебя дьявол забрал! Ненавижу тебя!

— Да уж, это я знаю.

Йона Кай расплакалась, лицо было злым от унижения. — Где мой сын, ты, ведьма? Где он?

Мне всегда казалось, что Йона Кай — спокойная и сдержанная, но сейчас она стояла здесь, исторгая слова, в которых было столько ненависти и зла, что, казалось, дом от них содрогался. Я посмотрела на Фэйгана: его лицо было бледным, как полотно, и выражало горький стыд.

Блетсунг стояла на крыльце, плотно закутавшись в шаль, с достоинством подняв голову. — Йона, ты не заслуживаешь такого сына, как Фэйган.

— А ты права не имеешь мне такое говорить!

— Имею или нет, а говорю, что думаю. Мать должна сына своего защищать.

— Не женское это дело против мужа своего идти. Ну да что ты понимаешь, у тебя ж мужа нету!

— Даже если муж злое делает? Какая ж ты жена и мать, ежели стоишь в стороне и спокойно смотришь, как муж твой грешит, а сын за то расплачивается? Вот что я тебе скажу, Йона. Я против ада самого стоять буду, чтоб Фэйгана защитить, а он мне даже не сын.

— Фэйган! Парень, ежели ты там, выходи!

Усталый и измученный Фэйган пошел к двери.

— Он в безопасности, Йона. Или тебе все равно? Он сейчас поправляется после тех побоев, что Броган ему учинил — из-за того, что Фэйган за человека у реки вступился. За человека Божьего. Ты не знала?

— Нечего ему было против отца своего идти! Не надобно было ему так делать! Если б отца послушался, ничего того не вышло бы! Говорили ему не ходить туда, а он пошел!

— Фэйган по правде поступил!

— Наш он! Он своей семье принадлежит!

— А что будет с ним, ежели он домой сейчас пойдет, интересно? Что, разве отец к нему по-другому относиться будет? Сын твой каждое слово в свое сердце принял, что тот человек у реки сказал. Он не пойдет по следам Кая. Он теперь Богу принадлежит!

— Я хочу, чтоб он домой шел!

— А зачем?

— Не твой он! Это мой сын! Я его здесь не оставлю!

— Вот она правда! Тебя после стольких лет все еще ревность гложет! Да такая ревность, что ты скорей готова свою же плоть и кровь под угрозу подставить, чем со мной оставлять?

— Фэйган! Иди сюда, мальчик! Иди к маме!

Фэйган грустно посмотрел на меня, потом покорно встал и открыл дверь. Превозмогая боль, он вышел и остановился в дверях, в сумраке крыльца. Я видела, что ему было больно не только от ран, ушибов и ссадин. У него еще и душа болела. И у меня тоже. У меня было так тяжело на сердце, что я вышла и встала рядом с ним. Он не знал, что я рядом, пока я не взяла его руку и не сжала в своей.

— Ты, девчонка! Отойди от него! — Лицо Йоны Кай покрылось красными пятнами. — Это все твоих рук дело! — Она кипела от злости, — я никогда не видела более искаженного, уродливого от ярости лица.

Она почти не смотрела на Фэйгана, но изливала свой гнев на меня и Блетсунг. Она во всем обвиняла нас, не оставляя ни капли вины себе. — Я знала, что он с тобой! Я знала! Да я как только домой приду, сейчас же скажу Брогану, как ты его сына от него прятала. Тогда он поймет, наконец, кто ты такая!

От ее угроз у меня холодок пробежал по спине — я вспомнила, что он сделал с тем человеком у реки. Сделает он то же и с нами? Было очевидно, что он не питает большой любви даже к собственному сыну.

Блетсунг сделала шаг вперед, ее лицо покраснело. — Скажи, скажи ему, Йона. Если ты не скажешь, то я сама ему скажу, когда он опять сюда придет.

Эти слова больно ударили Йону, и она снова заговорила:

— Пойдем, мальчик. Пойдем в твой родной дом.

Я сильнее сжала его руку. — Ты не обязан идти туда. Фэйган. Останься здесь с нами.

— Оставь меня, Кади. Я должен идти.

— Они тебя не любят. Они тебя не любят так, как мы! Скажи ему, Блетсунг.

— Он это знает, Кади.

— Пусти меня, я сказал!

Я прикусила губу и сделала, как он велел. Мне стало больно, и я прижалась к Блетсунг, обняв ее за талию. Она тоже обняла меня, прижимая к себе. — Ты можешь остаться, Фэйган, — сказала она прерывающимся голосом. — Можешь быть у меня, сколько захочешь.

— Мэм, она моя мать. Господь сказал слушаться. Я должен так делать. Я должен слушаться Бога, или грош мне цена. — Он сделал шаг вперед и оглянулся на нее. — Простите за все то зло, что она вам причинила. Мне так жаль…

Блетсунг протянула руку и погладила его по щеке.

— Отойди от нее! — закричала Йона своему сыну.

Фэйган вздрогнул от ее крика. Он отвернулся от нас и с трудом спустился по ступенькам, держась за перила. Йона Кай пошла ему навстречу, расправив плечи и с вызовом глядя на нас. Когда Фэйган спустился на землю, он выпрямился и отпустил перила. Подняв голову, он посмотрел на мать. Она остановилась, ее лицо ужасно побледнело. Руки сами потянулись ко рту. Фэйган пошел к ней, каждый шаг причинял ему сильную боль, а она просто стояла и смотрела на него, прижимая руки ко рту. Когда он остановился перед ней, она не могла сдвинуться с места.

— Все нормально, мама.

— Ох. — Она протянула руку и прикоснулась к его разбитому, опухшему лицу, не веря своим глазам. — О-о-о-ох! — Она отвернулась, и, наклонившись вперед, упала на колени. — О-о-о-х! — она продолжала стонать, стоя на коленях и раскачиваясь взад-вперед.

Фэйган обнял ее. — Мама…

Он поднял ее. Она прижалась к нему и стала рыдать, уткнувшись лицом в его рубашку, на которой все еще были пятна крови.

Блетсунг обняла меня обеими руками и смотрела куда-то вдаль. Она сильно дрожала.

Я стояла и слушала, как плакала Йона. Я почувствовала, как Дух внутри меня говорит: «Все идет правильно. Все приходит в порядок».

— Я бы забрала его, если б он только согласился остаться, — сказала Блетсунг надломленным голосом. — Они не заслуживают такого сына. Они вообще не заслуживают иметь сына.

— Не надо так говорить. Если вы сможете простить ее всем сердцем, то и у вас все устроится. Вот увидите. — Я не знаю, откуда я это знала, я просто знала. Бог зажег Свой светильник внутри меня, и он теперь ярко горел.

Блетсунг Маклеод коротко засмеялась и посмотрела на меня сверху вниз. Погладила меня по щеке и засмеялась. — Ты всегда странная была, Кади Форбес. Куда более странная, чем я. Я могла бы простить ее тысячу раз, но она ко мне относиться по-другому не станет. Я давно научилась не надеяться на людей, особенно на Йону Кендрик.

Я открыла рот от удивления. — Кендрик? Она Кендрик?

— Да. Дочка Элды. А ты не знала?

— Нет, мэм. Никогда не слышала. — Это означало, что Элда — бабушка Фэйгана. А он знал это? Нет, я знала, что нет. Но где-то в глубине сердца он это чувствовал, и его к ней тянуло. Почему тогда Элда сама ему об этом не сказала?

Иона отстранилась от Фэйгана, посмотрела на него. На ее лице ясно читался стыд и раскаяние. Она снова дотронулась до его плеч и стала что-то тихо говорить ему, но нам не было слышно. Фэйган стоял перед ней неподвижно и ничего не отвечал. Йона опустила руки и медленно пошла к дому Блетсунг. Она остановилась у ступенек, стояла, опустив глаза, шевеля губами. Потом глубоко вздохнула и подняла голову, глядя на нас.

— Я вижу, правда это, что ты говорила. Он не может домой идти. — По ней было видно, чего ей стоило это признание. Она выглядела старой, измученной и потерявшей надежду.

Блетсунг удивленно посмотрела на меня, потом опять на Йону.

— Он может здесь оставаться, сколько захочет, Йона. — Потом, после недолгого колебания, добавила: — И ты тоже, ты можешь приходить сюда, пожалуйста.

Йона Кай от удивления заморгала глазами. Она быстро опустила голову, смотря в землю. Потом опять подняла глаза и тряхнула головой. — Здесь он тоже не может оставаться, Блетсунг.

— Ты что, всегда будешь свою горечь хранить?

— Не в том дело. Броган вчера ночью сказал, что придет сюда. — Краска залила ее щеки. — Я не знала, что он уже был здесь. От этого ничего хорошего не будет. Я думала, ну, самое большое, ну, высечет он его, а сейчас вижу, что он как безумный. Нет, парню уйти отсюда надо. Ему спрятаться надо где-то, где Броган его найти не сможет. Не знаю, куда ему идти. Но если Броган его найдет, то что он сделает… Боюсь я очень.

— Так он точно придет сюда? — переспросила Блетсунг — очевидно, ей хотелось, чтобы это было только в голове Йоны.

— Он придет. Тебя-то он точно не тронет, — сказала она, все-таки не без яда. — К тебе-то он не переменился, чувства все те же остались, хоть и столько лет прошло.

— У тебя никогда не было причин переживать за то.

— Он из тех мужчин, что если что-то себе в голову взял, то не отступится. Фэйгана он иудой назвал, а Кади — козлищем. Он считает, что это она сманила его. Я думала, это он виски выпил, что так говорит. Но не поэтому. Он прошлой ночью сказал, что если б Фэйгана нашел, он бы его к стене охотничьим ножом пригвоздил. С тех пор, как он к реке пошел и того человека убил, он просто как безумный стал. Он сказал, что покончит с ложью, что тот человек говорил.

— Это не была ложь, мама, — сказал Фэйган. Он подошел к маме и встал рядом. — Он говорил истину Евангелия.

— Сейчас не важно, истина это, или нет. — Она умоляюще посмотрела на Блетсунг. — Ты его так же хорошо знаешь, как я, Блетсунг. Если он что-то себе в голову возьмет, то ни за что не отступится. Он сам не знает, когда слишком далеко зашел. Я не вынесу, если он этому мальчику еще хуже сделает. И не хочу, чтоб на его руках еще больше крови было. — Она подошла к Фэйгану и обняла его. — Тебе надо уходить, сынок. Тебе сейчас уходить надо. — Она горько заплакала. — И лучше тебе девочку с собой взять.

Блетсунг отпустила меня и спустилась по ступенькам вниз. — Йона, ты тоже не можешь к нему вернуться. Он узнает, что ты мальчика предупредила, и он тебя точно убьет, как пить дать.

— А куда я еще пойду? Обратно к маме? Мы уже восемнадцать лет друг с другом не разговаривали.

Я увидела вопрос на лице Фэйгана. — О чем ты говоришь, мама? Твоя мама ведь давно умерла. Ты говорила…

— Иона, оставайся со мной, — сказала Блетсунг. Йона немного отступила от нее.

— Не могу я с тобой остаться! Я всю жизнь Брогана любила, а из-за тебя мне в его сердце даже уголка никогда не было!

— Но он ведь женился на тебе, разве нет?

— Ему сыновья нужны были. — Ее лицо выражало противоречивые чувства: любовь, горечь, отчаяние. Она посмотрела на своего сына. Ее губы дрожали. Ты в моего отца пошел. Вот почему вы с папой никогда поладить не могли. Донал Кендрик единственный был, кто Лаокайлэнду Каю противоречил.

— Миссис Элда?

Из глаз Йоны Кай текли слезы. — Прости меня, сынок. Твой папа заставил меня обещание дать: не говорить тебе никогда про то.

— Если все оно так идет, не отдавай себя в жертву этому дьяволу! — сказала Блетсунг.

Йона повернулась и посмотрела на нее с негодованием. — Он не дьявол! Нет! Он просто из тех людей, что если они чего-то хотят, то все что угодно для этого сделают. Но оно все потом ему же на голову возвращается! — Она закрыла лицо руками и горько заплакала.

Блетсунг посмотрела на Фэйгана. Он обнял свою мать, и она прижалась к нему, ухватившись за его рубашку. Через ее голову он смотрел на Блетсунг, не зная, что делать с матерью, расстроенный и шокированный ее плачем. Видно было, что он растерялся, не зная, как ее защитить или утешить.

— Зайдите в дом, — тихо сказала ему Блетсунг. — Пусть она со мной останется. Если надо, я ее тут привяжу, но к нему идти не надо ей. Он только на нее посмотрит и сразу поймет, что она сделала. — Она зашла в дом следом за ними. — Ты и Кади соберите себе вещи какие и в погреб идите. Он на горе, сразу за домом.

— Нет, туда не надо, — сказала Йона, всхлипывая. — Не пройдет это. Он туда заглянет. Он везде рыскать будет. Он знает, что Кади здесь, а значит и Фэйган где-то рядом. Он говорит, что связь какая-то непонятная между ними есть, и порвать ее хочет. Им надо через горы в Кентукки идти.

— Йона, они ж дети еще совсем! Ты что, на смерть их послать хочешь? Там же рыси и медведи, и змеи. Индейцы еще — они помнят, что им когда-то сделали. Да еще к тому ж осень идет, а там и зима скоро.

— Ежели пойдут они, у них хоть надежда есть. А если нет, то ни один не выживет!

— Короче всего через Ущелье, а потом по реке вниз на Голубой Хребет…

— У меня родня в Кентукки есть, — сказала Йона. — Один из братьев моих возьмет их к себе, точно. — Ее губы дрогнули, когда она посмотрела на разбитое лицо Фэйгана. — У тебя родных больше, чем ты думал. Прости меня. Прости меня, пожалуйста.

— Мы дойдем туда, — сказал Фэйган с мальчишеской храбростью и бравадой.

Я знала лучшее место, куда мы могли пойти, но промолчала. Не сейчас. Если я скажу хоть слово об этом, Йона Кай может передумать и еще постарается нас не пустить…

— Господь пойдет с тобой, Катрина Энис, — сказала Лилибет, стоя в дверях и рукой подзывая к себе. — Идите сейчас.

— Нам надо идти. — Я взяла Фэйгана за руку. Когда я потянула его, он вздохнул от боли. — Прости, Фэйган, но если мы Господа не послушаем, то надежды нам не будет.

Йона перевела взгляд с меня на Блетсунг. — Что девочка говорит?

— Это быстро слишком, — печально сказала Блетсунг. Она пыталась задержать нас. — Вам же еда понадобится и одежда теплая. Вы в лесу можете спрятаться, а когда все уляжется, назад придете. Подождите еще деньков несколько.

Я посмотрела в глаза Фэйгана. Он крепко держал меня за руку. — Мы идем сейчас, — сказал он.

— Я знаю, куда идти, — тихо сказала я ему.

Мы только успели спуститься по ступенькам, когда я увидела у ручья Брогана Кая. Он шел к нам.

— Сюда, — сказала я, подталкивая Фэйгана на тропинку, по которой ходил пожиратель грехов.

— Фэйган! Ты иуда!

— Не останавливайся и назад не смотри!

— Беги, Кади, — сказал он, задыхаясь. — Я не смогу.

— Броган! — Блетсунг сбежала вниз по ступенькам.

— Идем, идем, — говорила я Фэйгану, потом обхватила его рукой за пояс. Я поддерживала его, как только могла.

Он споткнулся, и мы чуть не упали оба. Я помогла ему выпрямиться и оглянулась. Блетсунг боролась с Броганом, стараясь удержать его. Он отбросил ее в сторону и побежал за нами. Я увидела его лицо — сама смерть смотрела на нас.

— О, Господь, — я молилась. — О, Господь, помоги нам! Пожалуйста, помоги нам!

Мы подбежали к лесу, но я понимала, что Фэйган не сможет подняться на гору. Он уже задыхался, изнемогая от боли, был бледным и потным.

— Фэйган!

В мои руки и спину влилась сила — теперь я могла поддерживать его и тащить на гору. На нас стал сходить плотный туман, он спускался от верхушек деревьев и окутывал нас густым облаком. Пока мы поднимались по тропинке, он клубился вокруг наших ног. Я ожидала, что Кай вот-вот набросится на нас. Мое сердце дико стучало в ушах.

— Не сдавайся! Идем! Идем!

— Фэйган! — голос Кая жутко прогремел из тумана. — Я тебя найду, мальчишка! — Он был в ярости. — А когда я тебя найду, ты пожалеешь, что родился!

Фэйган зацепился за корень и тяжело упал. — Иди, Кади. Я не могу.

— Ты должен!

— Без меня ты скорее спасешься. Иди.

— Я подожду, чтоб ты отдышался. — Я посмотрела назад на тропу, удары сердца громко отдавались в моих ушах. В любую секунду Кай может появиться из тумана. Тогда он сделает с нами то же, что сделал с человеком Божьим.

— Иди, говорю тебе! Мой отец лучший охотник в этих горах. — Он резко оттолкнул меня от себя. — Иди!

— Не пойду! Я тебя не оставлю!

— Я тебя найду, мальчишка! — голос Кая звучал теперь дальше, его самого не было видно из-за тумана. Как скоро он найдет нас? Я смахнула слезинки и попыталась поднять Фэйгана.

— Ты не слушаешь, что я тебе говорю.

— Если ты можешь говорить, значит можешь идти. Давай, вставай! Пошли!

— А что ты будешь делать, ежели он найдет нас? — спросил он, умудрившись кое-как встать на ноги. — Ты ж не больше комара!

— Побереги лучше дыхание…

Я вскрикнула, когда он опять, споткнувшись, завалился на меня.

На подъеме мы старались не сбиться с тропы. Когда мы дошли до водопадов, нам обоим ужасно хотелось пить. Фэйган опустился на колени, бледный и обессилевший. Напившись холодной воды, он лег на мшистую землю, закрыл глаза и не двигался. Я утолила жажду и дала ему немного отдохнуть, не сводя глаз с тропы. Я уже довольно долго не слышала голос Брогана, но это еще не значило, что он потерял тропу. Я лишь слабо надеялась, что его ярость уступила место страху перед пожирателем грехов.

Здесь не было тумана, но немного ниже под нами он все еще стоял густой дымкой. Туман был таким плотным, что я видела только деревья на пару шагов вниз и ничего дальше.

— Надо идти, Фэйган. — На этот раз поднять его мне было труднее. Теперь он плотно сжал губы, не говорил ни слова, но я видела, как он собирает все силы, чтобы сделать каждый очередной шаг. С такой скоростью мы не поднимемся на Гору Покойника до наступления ночи.

Не успели мы подняться над водопадом и на четверть мили, как Фэйган потерял остаток сил. Он снова упал на колени. Когда я попробовала ему помочь, он резко вздохнул от боли. — Не могу… — сказал он и уронил голову мне на плечо.

— Фэйган?

Он не ответил, и я поняла, что он потерял сознание. Я слегка отпустила его, и, держа на коленях его голову, повторила: — Фэйган? — Его лицо было совсем белым, и я подумала, что он умер. Я приложила руку к его груди и почувствовала слабое биение сердца. Он еще дышал.

— Фэйган, я не смогу одна тебя тащить. Мне помощь нужна. — Он не ответил.

Где-то рядом хрустнула ветка. Я затаила дыхание. Я не могла оставить Фэйгана на тропе на растерзание его отцу. Я стала лихорадочно смотреть вокруг, ища выход.

«Спрячьтесь в расселине скалы».

Я узнала этот голос, хотя он был, как шум многих вод. Я узнала этот голос и сделала, как мне было сказано. Я схватила Фэйгана под руки и потащила к скалистому уступу горы. Под ним шуршали упавшие листья, этот звук показался мне оглушительным. Кай что, тоже его слышал? Я добралась до скалы и затащила Фэйгана в широкую расселину. Если его отец найдет нас здесь, мы станем легкой добычей — скрыться здесь было негде. Камень был над нами и вокруг нас. Затащив Фэйгана внутрь, я обошла вокруг него и встала у входа, прячась за камнем так, чтобы можно было выглядывать наружу и видеть лес.

Внизу на тропе появился Кай. Опустив голову, он шел по нашим следам, как охотничий пес, который находит путь по запаху. Мое сердце замерло: когда я тащила Фэйгана в расселину, на упавших листьях остался четкий след. Это была целая хорошо заметная дорожка, которая вела прямо в наше укрытие. Я поняла, что Кай вот-вот придет сюда, как злая собака, готовая разорвать свою добычу.

Он дошел до того места, где упал Фэйган, и остановился. Мое сердце отчаянно билось внутри, как пойманная птица, которая бьет крыльями, стараясь вырваться на свободу. Кай всматривался в землю, как будто пытался понять, куда ведут следы. Он выпрямился и не спеша посмотрел вокруг, подняв голову, как будто старался уловить запах. Он нахмурился, явно не понимая в чем дело. Когда он посмотрел в сторону скал, где прятались мы, я отступила в глубину пещеры и затаила дыхание.

Бог, пожалуйста, помоги нам! Я не хочу умирать! Я не хочу, чтобы Фэйган умер!

Тишина. Никаких звуков, кроме легкого дуновения ветра. Замолчали насекомые.

Он ждал.

И смотрел.

Я старалась почти не дышать, открыв рот и изо всех сил напрягая слух.

Раздался хруст веток.

Я услышала тяжелые шаги, которые приближались к скале. Они были все ближе. Кай подошел так близко, что я слышала его дыхание сквозь скрежет зубов; он был совсем как дикий зверь, выслеживавший добычу. Мое сердце громко стучало в ушах. Он прошел мимо, и был так близко, что я чувствовала запах его пота.

Опять тишина.

Я осторожно выглянула. Он озирался вокруг, ничего не понимая. Мне оставалось только удивляться, ведь даже такой плохой охотник, как я, вряд ли мог бы не заметить дорожку на упавших листьях, которая вела от тропы прямо к скалам, где мы прятались.

Зло озираясь вокруг, Кай выругался. Он посмотрел вверх на тропу, и что-то промелькнуло на его лице, из-за чего он решил не подниматься выше. Меня снова охватил страх. Он злобно пнул землю, развернулся и пошел вниз, отбрасывая от себя сучья. За ним сомкнулся туман, и лес опять начал издавать свои привычные звуки.

Я соскользнула вниз по скале и села на корточки. Меня переполняла такая благодарность, что слезы подступили к горлу. Бог сделал туман. Я знала, что это Он, хотя многие потом убеждали меня, что это совпадение. Я знала, что Бог Всемогущий защищал нас. Мы с Фэйганом оказались в беде, не имея никакой надежды выбраться, но Сам Бог простер Свою руку и закрыл нас, так что даже такой отличный охотник, как Броган Кай, не мог нас найти.

Я прислонилась спиной к холодному камню и прижала руки к груди: я поняла, что Бог любит меня. «О, Иисус, Иисус…». От переполнявших меня чувств мое сердце готово было взорваться. Как бы мне хотелось, чтобы сам Бот был рядом, чтобы я могла Его обнять, забраться к Нему на колени и быть там в безопасности всю вечность.

Фэйган тихо застонал, и весь мой восторг улетучился, как туман, который только что был стеной между нами я врагом. Фэйган не мог подниматься на гору, идти обратно мы тоже не могли. Я знала, откуда придет наша помощь. Дух Бога Живого прошептал мне: «Беги. Ты не утомишься и не устанешь. Беги…».

Я так и сделала, нисколько не беспокоясь, что оставляю Фэйгана. Бог обязательно поставит ангелов вокруг него. Я быстро пробежала остаток пути к вершине горы, где жил пожиратель грехов.

— Пожиратель грехов! — закричала я, ворвавшись в его пещеру, даже не поздоровавшись.

— Не заходи сюда! Стой там!

Не слушаясь, я вошла внутрь и услышала шорох. Мои глаза быстро привыкли к темноте, и я увидела, что он лежал вдоль стены, укрытый старым, потрепанным одеялом.

— Ты не можешь сюда заходить, Кади. Выйди! — Он вытянул руку, стал ощупывать постель и, найдя свой кожаный колпак, быстро схватил его.

— Пожиратель грехов, мне нужна ваша помощь.

— Я не могу помочь тебе, я уже сказал. Уходи и оставь меня в покое!

— Фэйган сознание потерял. Он там, на горе, внизу. Я его в трещине скалы оставила, сразу как мы водопады прошли.

— Что ты наделала, девочка? Теперь подожди малость и отведи его обратно вниз. Никто из вас не должен быть здесь. Это гора мертвых.

Святой Дух побудил меня заговорить:

— Вставай, муж сильный! Хватит в темноте прятаться! Хватит жить, как покойник! Ты встанешь и будешь жить так, как тебе следует!

Он вскочил, отбросил одеяло и быстро натянул на голову колпак, закрыв лицо. — Ты что, сумасшедшая?! Подумай, что ты делаешь. Зачем ты привела ко мне своего друга? Ты ведь знаешь, кто я!

— Да, я знаю, кто вы. Вы такой же, как все люди!

— Не как все. Я уже двадцать лет съедаю грехи. Я сам стал грехом. Ты что не понимаешь? Это мной управляет. И с тобой то же будет, ежели ты не уйдешь отсюда и не пойдешь домой.

Я сделала шаг вперед и встала перед ним, положив руки на пояс и подняв голову. — А вы что забыли, что сами послали меня слушать слово Господне? Ну, я послушала! — я вышла из пещеры на свет.

Он испытывал такой голод и жажду по слову Божьему, что вышел за мной следом.

— Ну? — спросил он, все своим видом показывая, с каким нетерпением он хочет слышать слово.

— Я ничего вам не скажу, пока Фэйган не будет в вашей пещере в безопасности.

Он издал крик отчаяния. — Несчастья будут висеть над вами, как черное облако.

Я не спорила, а просто повела его вниз, радуясь, что иду впереди, спиной к нему, и он не видит улыбку на моем лице.

Фэйган был там, где я его оставила, по-прежнему без сознания. Пожиратель грехов не зашел внутрь пещеры, но остановился у входа, глядя на лежащего парня. Я видела сострадание в его глазах, но он не пытался ничего сделать.

— Вам придется нести его, — сказала я.

— Я не прикоснусь к нему, я не хочу ему еще больше беды принести.

— Больше, чем что? Чем оставить его здесь? Вон уже гром слышно. Скоро дождь будет. Он промокнет. Заболеет. Умрет, наверно. Вы еще это на свою голову хотите, кроме всего другого?

— Я так понял, ты не будешь говорить со мной, пока он не будет в моей пещере.

Я покраснела от возмущения и стояла, молча глядя на него.

— Ну ладно. Я носилки сделаю. Тебе придется только затащить его на носилки, а я его потащу наверх.

18

Фэйган пришел в себя, когда мы были уже в пещере в полной безопасности. — Что случилось? — спросил он слабым голосом. Я рассказывала, глядя, как его взгляд скользит по сводам и рассматривает это странное место. Пахло сыростью, древесной золой и мокрым камнем. Где-то в глубине пещеры капала вода.

— Он здесь живет?

— Да.

— И где же он?

— Пошел куда-то. Наверно, вниз с горы, с Блетсунг повидаться. — Солнце уже давно село, и потрескивающий костер был нашим единственным источником света и тепла.

— Там дождь идет, — сказал Фэйган. Было слышно, как дождь свирепой лавиной шумел снаружи. Я добавила хвороста в огонь. Фэйган дрожал, и я уже собралась взять с постели одну из шкур, когда сзади меня раздался голос:

— Не прикасайся к этому! — Пожиратель грехов стоял у входа в пещеру. Фэйган присвистнул от удивления, глядя на высокого худощавого человека в кожаном колпаке. В одной руке у него был большой освежеванный кролик. — Отвернись, парень. — Фэйган быстро отвернулся.

— Ему холодно.

— Это его согреет. — Пожиратель греха снял с шеста большой узел, который он принес на плече, и поставил передо мной. — Это от Блетсунг. Она сказала, что вам придется здесь пожить некоторое время. — Он кивнул на узел. — Заверни его в одеяло. Не волнуйся, я к нему не прикасался.

Я быстро развязала узел и протянула Фэйгану плотно свернутое сухое одеяло. Еще Блетсунг прислала три буханки хлеба, кувшин меда, небольшой мешочек сушеных яблок, другой, побольше, с фасолью и дюжину длинных кусков копченой оленины, связанных веревочкой.

Пожиратель греха установил вертел, насадил на него кролика и поставил жариться над огнем. Потом сломал о колено свой шест. Одну половину он переломил еще раз и бросил палочки в костер. Другую половину оставил про запас.

— А что про Кая слышно?

— Он, видать, домой другой дорогой вернулся.

— А моя мама? — спросил Фэйган взволнованно. Он дрожал. Пожиратель грехов повернул к нему голову, стараясь не смотреть на него. — Она в доме у Блетсунг. Пока она там, он ее не тронет.

— Спасибо, сэр, — сказал Фэйган.

Пожиратель грехов ушел в глубину пещеры и сел. Снаружи шумел ветер, заставляя шелестеть темный лес. Где-то далеко прогремел гром. Огонь потрескивал, наполняя пещеру мягким теплым светом и запахом жареного мяса. Мой желудок сжался от голода, но ждать, пока приготовится кролик, приходилось еще долго. Тогда я отломила немного хлеба, обмакнула в мед и дала Фэйгану. Отломила другой кусок побольше, полила его медом и встала.

— Там, наверно, холодно, да, пожиратель грехов? Садитесь у костра с нами.

— Нет, мне лучше здесь сидеть.

— Вы ведь промокли, пока шли.

— Я не должен быть рядом с вами.

Я почувствовала такую жалость к нему, что пропал всякий страх. Я потянула шкуру с его постели и попыталась дать ему.

— Брось это! — Мужчина приподнялся, схватил шкуру и бросил ее на место. — Ты не понимаешь, что делаешь!

Тогда я протянула ему ломоть хлеба.

— Вы ж голодный, поешьте.

— Кади, ну не будь такой непослушной, дитя. Тебе надобно избегать пожирателя грехов, или тебя осквернит нечистота, которую я на себе несу.

— Я не буду избегать вас! — Я подошла ближе. — Возьмите хлеб и сядьте с нами.

В ответ он грустно сказал: — Ежели узнают, что вы здесь были и к моим вещам прикасались, вы будете такими же изгоями, как я. Я не хочу, чтоб с вами так было!

— Мне все равно, что они скажут.

— Мне тоже, — спокойно сказал Фэйган, глядя на него без тени страха.

Пожиратель грехов тяжело вздохнул и в отчаянии опустился на земляной пол около каменной стены пещеры. Он взялся руками за голову.

— Не можете вы здесь быть! Не можете! — Он поднял голову, в глазах было мучение. — Для меня нет надежды. Я думал, она есть, но после того как похоронил того пророка на вершине горы, надежда вся ушла. Я — пожиратель грехов и буду им до конца моих дней. Для меня нет избавления.

— Нет, есть! — сказала я, переживая его боль, как свою собственную.

— Что б вы мне ни говорили, от этого ничего не изменится. На моей душе грехов уж столько, что как только придет мое время, то Бог меня во тьму внешнюю бросит, и там будет только вечная мука и скрежет зубов.

Фэйган подался вперед, спокойно и решительно глядя на него. — Если другой пожиратель грехов не заберет ваши грехи.

Пожиратель грехов слегка вытянул шею, и подобно зверю, замер в ожидании, готовый слушать дальше.

— Что это вы говорите? Да я лучше умру со всеми этими грехами, что уже на мне, чем увижу, как кто-то другой так мучиться будет.

— Когда вы умрете, они другого выберут. Хотите вы этого или нет, но так у наших людей заведено, — сказал Фэйган. — Вы ведь знаете, что оно так.

— Да, но до этого далеко еще. Я ведь сильный и здоровый. Тебе не надо беспокоиться. А кроме того, ты ничего такого плохого не сделал, чтоб жребий тебе выпал.

— Откуда вы знаете? — спросил Фэйган.

— Знаю, потому что наблюдал за вами. Жребий всегда падает тому, кто заслуживает того. — Он грустно посмотрел на землю. — Бог разделяет дух и душу, проникая до суставов и мозга костей. Он знает мысли человека и намерения его сердца. Нет творения, скрытого от него. Я тоже это знаю, но в моем сердце было большое зло, и оно толкнуло меня сделать ужасный грех. Я не понимал тогда, что делал зло, но потом Бог показал это мне. Я увидел, что в сердце у меня сплошная тьма. Он показал мне намерения моего сердца, а они были зло.

Он приподнял голову, но старался не смотреть на нас, вместо этого глядя на огонь. — Я просил Бога простить меня, пытался объяснить то, что я сделал. Но видите ли, я себя обманывал. Мои душа и сердце были обнажены перед Богом Всемогущим, и Он видел весь мрак моей души. Когда мне выпал жребий, я понял, что Бог судит меня.

Я села на корточки, мне хотелось, чтобы он смотрел на меня. Тогда я могла бы видеть его глаза.

— А что вы такое ужасное сделали?

— Теперь это не важно.

— Но вы важны.

— Нет. Наши люди важны. Вам надо понять это. Мне надо работу свою делать, и это важно очень. Кто-то должен быть живой жертвой. Кто-то должен грехи на себя брать. Кто может стоять перед Богом в день суда и нести на себе свои грехи?

— Никто, — сказал Фэйган просто.

— Вот именно, — мягко сказал мужчина. — Поэтому я делаю то, что делаю. Мне печали много нести приходится, правда, но я не жалею. Никто не виноват, что я — пожиратель грехов. Я сам виноват. Но Бог меня благословил в этом. Всякий раз, как кто умирает, я его грехи забираю и вижу, как он чистым становится. Твоя бабушка понимала это, Кади. Однажды она на кладбище была. Она знала, что я в лесу стою, смотрю за ней. Тогда она громко сказала, чтоб я слышал. Она сказала, что нет любви большей, как если кто жизнь полагает за друзей своих. И людей наших я люблю. Я с расстояния смотрю за ними, и как бы частью их жизни становлюсь. Я хочу платить за их грехи. Лучше пусть один в ад брошен будет, и тогда другие, может, на небо попадут.

— Один Кто-то, да, но не вы, — сказал Фэйган.

— Не понимаешь ты, парень. Это еще с незапамятных времен в Уэльсе и в Шотландии так делали, и так же и здесь будет. Жребий-то люди бросают, а там уж Бог Сам располагает. Это Божья воля для меня была.

— Людей это воля, а не Бога.

— Не знаешь ты, что говоришь.

— Я знаю истину, и вы узнаете! Думаете, вы можете занять место Бога? — спросил Фэйган.

— Да никогда! Никогда в жизни!

— А вы пытаетесь. Все эти годы вы пожирателем грехов были, думали, что грехи других на себя берете, а на самом деле вы только у Бога на пути стояли.

Я съежилась. Фэйган говорил правду, но его слова падали, как раскаленное железо на открытую рану. Я видела, какую боль они приносили.

— Как ты можешь мне это говорить, парень? Кто-то должен быть живой жертвой. А я всегда хотел Богу служить.

— Я ничего не говорю сам от себя. Я говорю то, что нам человек Божий сказал. Есть только один Агнец Божий, это Иисус Христос. Нам больше не нужен козел отпущения. Нам нужен Христос.

— Я съел грехи моих друзей, чтоб они могли спасение иметь. — В его голосе прозвучал гнев. — Разве я не делаю то, что Бог призвал меня делать? Разве не Его это воля была, чтоб меня выбрали?

— Это сатана жребий бросал, и вы все ему послужили.

— Никогда я сатане не служил! Я всегда только и хотел, чтоб Господу служить и чтоб Он простил меня за то, что я сделал!

— Тогда исповедайте грехи и покайтесь! И будьте свободны от этого!

— Тебе, парень? Ну, нет!

— Вы в самом деле верите, что Бог в вас нуждается, чтобы добиться Своей цели?

— Фэйган, не будь таким жестоким, — я стала умолять Фэйгана, видя обиду в глазах пожирателя грехов. Его сердце было кротким и уже сокрушенным. Разве нельзя было помягче?

— Отойди от меня! — сказал мне Фэйган, его глаза сверкали. — Он узнает истину, и истина сделает его свободным!

— А что есть истина? — спросил пожиратель грехов. — Скажи мне! Я хочу знать истину! Перед Богом клянусь! Сказывай мне все, что тебе человек Божий сказал!

— Да будет так, — сказал Фэйган. — Слушайте и примите свободу от греха и смерти. Слушайте слово Господне. Сначала было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. И Слово стало плотью, и обитало с нами. И мы видели славу Его, славу, как единородного от Отца…

Языки пламени танцевали на стенах пещеры, и пока Фэйган говорил, я чувствовала будто покалывание на своей коже, — через Фэйгана сейчас говорил Тот же, Кто говорил через человека Божьего у реки.

— Наш Господь Иисус полон благодати и истины. Иисус из Назарета был помазанником Божьим, посланным взять на Себя грех мира, чтобы мы могли спастись. Он совершал чудеса исцеления. Он изгонял бесов. Он воскрешал мертвых. И Его казнили, прибили ко кресту, потому что Он — единственный Агнец Божий. Только Он. Святой Божий, может забрать грехи этого мира. И Христос это сделал на Голгофе. Он умер, чтобы освободить людей. Но Бог воскресил Его на третий день и позволил людям увидеть Его, чтобы никто не сомневался в Его воскресении. Ведь никакая сила не могла удержать Его в могиле, Тогда Иисус повелел тем, кто верил в Него, проповедовать всем людям и свидетельствовать, что Он и только Он один поставлен Богом, как судья живых и мертвых. Потому что об Иисусе Христе все пророки древности свидетельствовали, что через Его имя каждый, кто верит в Него, получает прощение грехов и вечную жизнь. И даже сейчас Иисус Христос сидит по правую руку Бога.

Мое сердце возликовало, и я встала. Дух Святой развязал мой язык, и я подняла руки к небу.

— Он взял на себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились. Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу; и Господь возложил на Него грехи всех нас.

Пещера была наполнена теплом и светом. Фэйган встал и говорил слово Господне, которое Дух Святой вкладывал в его уста.

— Иисуса, не знавшего греха, Бог сделал грехом, чтобы в Нем мы могли стать праведностью Божьей. Нет никакого осуждения тем, кто во Христе Иисусе. Потому что закон духа жизни во Христе Иисусе освободил нас от закона греха и смерти.

Дух Святой снова побудил меня говорить:

— Ни смерть, ни жизнь.

— Ни ангелы, ни начала, ни силы.

— Ни настоящее, ни будущее. Ни высота, ни глубина…

— Никто не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем!

Дрожа всем телом, пожиратель грехов наклонился вперед и обхватил голову руками.

— Мне конец!

— Вы можете спастись, — сказал Фэйган. — Вам надо только принять Иисуса Христа.

Я обошла костер и встала на колени рядом с ним. — Бог любит вас.

— Прочь от меня! — Он отпрянул назад. — Это и есть истина, которую я так хотел услышать? Что за двадцать два года я ни одного человека не спас от ада?

— Только Бог может спасти душу, — сказал Фэйган.

— Тот человек сказал, что нам надо только верить и открыть сердце для Иисуса, чтобы спастись, — сказала я ему. — Почему бы вам не исповедать Его имя?

— Как я могу? Теперь, когда я знаю…

— Вы искали истину, и вы ее сейчас слышали, — сказал Фэйган.

— Слишком поздно! Слишком поздно!

— Все эти годы вы жили, как изгнанник и взывали к Богу. Ну вот, Он пришел. Примите Его!

— Не могу! Не могу!

— Впустите Его в свое сердце, — сказал Фэйган. — Тогда уже не вы будете жить, а Христос, живущий в вас.

— Я никогда не смогу!

— Он так любит вас, что пришел к вам, — умоляла я. — Почему вы не хотите ответить Ему любовью?

Пожиратель грехов поднял голову. — Я думал, что служу Ему. Как Он может отменить то, что я сделал? Они все потеряны из-за меня!

— Отдайте себя в Его руки и увидите, что Он будет делать, — сказал Фэйган.

— Все эти люди. Мои люди… — Он выбежал из пещеры.

— Подождите! — закричала я и побежала за ним. Я стояла под проливным дождем и кричала, чтобы он остановился. Я опять забежала в пещеру промокшая и замерзшая. — Фэйган, почему он не слушает?

— Он слушает. Он знает, Кади. Он верит!

— Тогда почему он убегает?

— Он не убегает.

Где-то рядом ударила молния — это было так близко, что волосы у меня на руках поднялись.

— Он побежал к Богу для суда.

— Но его же убьет!

— Имей веру!

— Молния всегда бьет по высотам! — Я выбежала из пещеры.

— Кади, подожди!

Я не остановилась.

Гром прогремел, как величественный голос Бога, призывавший пожирателя грехов на вершину горы. Я побежала за ним, смахивая с лица капли дождя, боясь за него. Поднялся ветер, он хлестал ветками деревьев и свистел среди скал. Каждый раскат грома я как будто ощущала в своей груди. Сверкнула молния — я услышала, как надо мной с громким треском сломалось дерево. Послышался запах гари. Взбираясь по мокрым, скользким камням, я увидела, как пожиратель грехов прыгнул на вершину, которая высилась над пурпурными горами и покрытыми мраком долинами. Он стоял на пике, выпрямившись во весь рост, запрокинув голову и вытянув руки к небу.

— Боже! О, Господи Боже! — кричал он в небеса. — Они верили, что я заберу их грехи! — кричал он ветру. — Они шли ко мне за спасением! А я ничто! О, Господи, это из-за меня они пошли в ад со всеми своими грехами!

— Спуститесь с вершины! — я стала кричать ему. — Спуститесь, а то вас убьет!

— Оставь его! — сказал Фэйган, стоя сзади меня. Он отодвинул меня в сторону и пошел вперед. — Не все пошли в ад! — закричал он пожирателю грехов.

— О Боже, они не знали!

— Господь есть Бог милости, Который судит помышления сердца!

Пожиратель грехов повернулся. — Что с ними стало?

Фэйган пошел вперед и встал на каменный выступ.

— Гнев Божий изливается на всех неправедных. Они были такими! Все, ни у кого оправдания нет.

— Но им никто не говорил!

— Те, кто ищет Бога, имеют глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать! Не вашей волей, но волей Божьей, чей Дух по всей земле ищет тех, кто любит Его. Бог открывал Себя от сотворения мира. Бог Сам вложил вечность в наши сердца. Разве вы не видели? Разве вы не слышали? Вы видите Его вечную силу и божественную природу в небесах, и горах, и долинах вокруг вас. Разве вы не видели в каждой зиме созданную Им смерть, а в каждой весне — воскресение? Вы видели! Вы знали! И вы жаждали. Вы взывали к Нему. И Он ответил.

— Лучше б мне оставаться проклятым за тех, кого я любил.

— О Боже, прости его, — я стала горячо молиться. — Он не ведал, что творил.

Молния ударила в уступ скалы, где стоял Фэйган. После вспышки света посыпались искры. Пожиратель грехов и Фэйган упали. Пробираясь по камням, я поспешила к ним. — Фэйган!

В изумлении он сел, убирая со лба мокрые волосы. — Где он?

— Там, — сказала я, уверенная, что он мертв.

Ветер стих. Дождь стал ослабевать. Мы с Фэйганом подошли к пожирателю грехов и опустились на колени.

— Пожиратель грехов, — тихо позвал Фэйган.

— Все, хватит, — тихо и сокрушенно сказал мужчина. Лежа на боку, он плакал. Его пальцы сжимали кожаный колпак, закрывавший его голову.

— Боже, прости меня. Я никогда больше не буду стоять на Твоем пути.

— Что вы сделали? — спросил Фэйган.

— Убил человека. Рассердился и ударил его, сбил с ног.

Фэйган сел рядом с ним на корточки и посмотрел туда, где виднелась долина. Снова ударила молния, и в ее свете я увидела печаль на его лице. Я поняла, что он думал о своем отце.

— Вы верите, что Иисус есть Христос, Сын Живого Бога?

— Да!

— Вы принимаете его как Своего Спасителя и Господа?

— Да!

— Тогда вставайте.

Он так и сделал. Довольно долго он стоял на месте, потом поднял дрожащие руки, медленно стянул колпак и прижал к груди. С закрытыми глазами он поднял голову, подставив лицо под дождь. Я подняла глаза на него, слегка волнуясь, боясь увидеть какое-нибудь чудовище, потому что нам всегда внушали, что это так.

Он был обычным человеком.

— Иисус, — сказал он тихо, его губы дрожали. — Иисус, моя жизнь принадлежит Тебе. Делай с ней, что хочешь.

Мы все трое стояли на вершине горы под дождем, ожидая, что с ним произойдет что-то значительное. Сверкнет молния, прогремит гром. Землетрясение. Но вместо этого буря стихла, ветер перестал свистеть и стал едва заметным.

— Как вас зовут? — спросил Фэйган.

— Сим, — ответил он после недолгого колебания. Он опустил руки. — Сим Джиливрэй.

Я подошла к нему, мокрая и дрожащая, и взяла его за руку. — А можем мы пойти сейчас в вашу пещеру, Сим Джиливрэй? А то мне холодно.

Он как то странно закашлялся, но не двинулся с места.

— Что с вами? — спросил Фэйган, подойдя ближе.

— Ничего, — ответил Сим хриплым голосом. — Просто… Ко мне же никто не прикасался с того дня, как жребий вытащили.

19

Была глубокая ночь, а Сим Джиливрэй и Фэйган все еще говорили. Сим хотел знать каждое слово, сказанное человеком Божьим. Я же так устала, что уснула в самый разгар их беседы, убаюканная треском костра и шумом дождя. Это был хороший сон, здоровый и глубокий, который был так необходим после всех волнений последних дней. Во сне я видела Лилибет, которая гладила меня по волосам и говорила, что Бог любит меня и защищает меня. Тогда я не знала, что Бог готовил меня к тому, что будет дальше. Мир наполнял мое сердце и успокаивал душу.

Но за сводами пещеры, внизу, в долине надвигалась такая буря, какой я не видела ни в своем прошлом, ни в будущем.

Когда я проснулась, дождь прекратился. Через небольшую щелку в кожаной занавеске, которая закрывала вход в пещеру от непогоды, сочился свет. Мрак пещеры пронизывала тонкая сверкающая полоска света, в ней танцевали пылинки. Лучи света упирались в широкую трещину на задней стене пещеры, за которой была темнота. Я впервые заметила эту трещину.

Движимая любопытством, я встала, переступила через Фэйгана, который спал, завернувшись в одеяло, и подошла к задней стене посмотреть, куда ведет это ущелье. Там было холоднее, но пройдя всего несколько футов по узкому каменному коридору, я уже ничего не видела. Темнота здесь была беспросветной и плотной, как стена. Где-то далеко капала вода. Я уже слышала этот звук, но не придала этому значения, потому что мое внимание было направлено на другие вещи. Теперь же во мне опять проснулось то самое любопытство, о котором говорила бабушка. Оно заставило меня забыть обо всем другом. Теперь у меня было одно единственное желание: узнать, что скрывается за этой темнотой.

Сначала нужно было сделать факел. Я прошла сквозь пещеру, выскочила наружу и оказалась в лесу. Там я набрала тонких веточек и прутьев, нашла прочную лозу и села, чтобы связать их вместе. Вязанка оказалась довольно большой, и мне ее должно хватить надолго, по крайней мере, чтобы быстро осмотреть пещеру. Я поспешила внутрь и зажгла свой факел от горящих углей.

Узкий проход извивался, как змея в норе кролика. Я было уж совсем растеряла храбрость, когда передо мной вдруг открылась пещера, в несколько раз больше, чем та, которую Сим Джиливрэй сделал своим жилищем. В конце пещеры виднелись каменные наросты — они спускались с потолка и поднимались с пола. Они были похожи на гигантские клыки, и я представила, что стою в пасти дракона. Пол в пещере был скользким, гладким и влажным, совсем как язык этого чудовища. Мне надо было перестать фантазировать, потому что я чувствовала, как мое сердце от страха подкатывает прямо к горлу.

Кап-кап-кап, — падали капли воды; теперь этот звук был уже громче. Каменные столбы блестели от влаги.

Я пыталась заставить себя думать о чем-то другом вместо дракона, но ум ребенка может так привязаться к чему-нибудь… Мне надо было отвлечься, и я подняла факел повыше. Это было странное место, которое вызывало гнетущее чувство. Как будто здесь и вправду жил какой-то монстр. Дрожа от страха, я стала медленно поворачиваться и осматривать все вокруг, снизу вверх, проверяя, не следят ли за мной чьи-то глаза.

Кап-кап-кап.

Одна часть кривой стены была черной от сажи. Внизу, на земляном полу, камни были выложены кругом, внутри которого я увидела серую золу кострища. Я посмотрела на другую стену — там были нарисованы фигурки людей. При мерцающем свете факела они казались танцующими.

Кусок горящей лучины упал мне на руку. Я дернулась от боли и уронила факел. Как только он упал на пол, пламя тут же погасло, теперь факел едва тлел. Я быстро подняла его и стала дуть, отчаянно пытаясь оживить пламя. Но веточки факела одна за одной переставали тлеть и полностью гасли. Я оказалась в полной темноте.

Кап-кап-кап.

Сердце стучало в ушах. Я слышала собственное частое дыхание. Поднесла факел к лицу, но совсем ничего не могла разглядеть. Факел уже не излучал даже тепла. К тому же я забыла, где был выход. Я повернулась вокруг себя. Потом повернулась еще раз, медленно, вглядываясь в темноту, но не видела ни малейшего проблеска света, который мог показать, как вернуться к Фэйгану я Симу Джиливрэю.

Ничего не видно.

Я впервые оказалась в такой кромешной, полной темноте. Для моего детского ума эта темнота была живой и полной всяких ужасов.

Кап-кап-кап.

Я представила себе белые, сверкающие зубы.

Кап-кап.

Наверно, это слюна течет изо рта дракона, который решил меня съесть.

Я закричала. Звук моего голоса усилился и стал эхом раздаваться со всех сторон. Вдруг раздалось хлопанье крыльев и резкий, пронзительный визг. Я остолбенела от ужаса. Что-то коснулось моих волос, и я опять закричала, упала на колени и закрыла голову руками. Я представила, что вокруг меня собрались все демоны ада, которые хотят схватить меня и утащить в темную бездну. — Помогите! — опять закричала я.

— Кади! — издалека раздался голос Сима Джиливрэя. — Не двигайся! Мы идем к тебе, девочка! Стой на месте!

— Где вы?

— Сим пошел делать факел! — крикнул Фэйган.

— Быстрей! Пожалуйста, быстрей!

— Стой спокойно, Кади! — крикнул он в ответ.

— Они нападают на меня!

— Кто нападает? — обеспокоенно крикнул Фэйган.

— Демоны! Здесь демоны!

— Там нет демонов! Сим говорит, это летучие мыши! Он сказал, чтоб ты стояла спокойно, они тогда улетят в свои гнезда. Присядь! Хватит кричать! Хватит дурака валять! Он уже факел зажигает.

Я сидела на корточках и слушала свистящие, хлопающие звуки над своей головой. Когда в темном коридоре показался свет, стало тише.

— Кади, где ты?

Я посмотрела вверх и увидела несколько летучих мышей, которые пронеслись между каменными наростами и исчезли в темноте. Я вскочила и побежала к свету в узком коридоре и налетела на Фэйгана. Он застонал от боли и стал падать назад. Но, к счастью, сзади был Сим, который помог ему устоять на ногах.

— Ну, и что ты делаешь? — спросил Фэйган, задыхаясь от боли и стараясь освободиться от меня.

Но я прилипла к нему, как лишайник к дереву.

— Там призраки!

— Призраки? — прошептал Фэйган, его глаза блестели в темноте.

— На стенах, везде там. Везде! Клянусь. Не ходи туда!

— Это просто рисунки, Кади, — спокойно сказал Сим. — Бояться нечего.

— Рисунки? — спросил Фэйган. — А что там нарисовано?

— Люди.

— Я хочу посмотреть.

— Надо Кади вывести отсюда.

— Я очень быстро. Кади, стой здесь. Мы сейчас вернемся.

— Нет, я здесь не останусь!

— У нас только один факел, и пока мы тебя назад отведем, он погаснет. Успокойся, стой здесь и не будь такой трусихой.

Его слова подействовали, я ведь не хотела, чтобы Фэйган обо мне плохо думал.

— А как же мыши летучие? Их на меня там сотни налетело, а может, тысячи!

— Ну, не так много, — сказал Фэйган, вопросительно глядя на Сима.

— Этих зверюг здесь много, но они сейчас, наверно, вернулись в свою пещеру. Они там и сидят, если их чем-нибудь не спугнуть.

— Как, например, воплями Кади ни с того, ни с сего.

— Хотела б я посмотреть, что б ты делал в этой пещере без факела!

— Они вылетают другим путем, он намного дальше, — сказал Сим. — В горе есть трещина, она выходит прямо в небо. Это далеко отсюда.

— А вы как далеко заходили?

— Ну, сколько может человек пройти, я думаю.

Я восхищалась его смелостью. Кто может быть настолько смелым, чтобы идти так далеко по этой ужасной пещере, населенной летучими мышами и кто знает, чем еще?

— У меня было целых двадцать лет, чтоб эту пещеру изучать. Я тут каждый дюйм уже знаю. Даже те места, где только проползти можно. В некоторые места лучше не ходить. Как та большая пещера сзади, к востоку от нас. Там летучие мыши живут. Их там тысячи вниз головой на потолках висят. Я туда не хожу.

Фэйган выглядел заинтригованным. — А что там такого?

— Там от них грязь на полу по колено высотой и такая вонь, что дышать не сможешь. Думаю, мыши эту пещеру уж сотни лет как облюбовали.

Фэйган взял у Сима факел и пошел вперед.

— Фэйган! — прошептала я сзади.

— Я иду рисунки смотреть, про которые ты говорила. Можешь идти со мной или здесь стоять. Как хочешь.

— Да, Кади, — сказал Сим, — ты можешь подождать здесь, все будет в порядке.

С ужасом я все же пошла за ними, надеясь, что Фэйган не захочет пойти в ту пещеру, где летучие мыши. Мы остановились в середине пещеры, и на нас повеяло холодом. Фэйган подошел ближе, высоко держа факел.

— Это вы их нарисовали, Сим?

— Нет. Они тут задолго до меня были. Я тут несколько недель провел, когда только пожирателем грехов стал. Не спал почти, все их рассматривал.

Люди были нарисованы прямыми линиями, как дети рисуют, очень просто. Даже я могла бы так нарисовать, а то и лучше. — Думаете, это ребенок нарисовал?

— Высоко слишком, — сказал Сим.

— А что это за бугры? — спросила я. — Холмы или что другое?

— Жилища индейцев, я думаю, — сказал Фэйган, рассматривая их.

— Я тоже так решил, — сказал Сим, стоя на прежнем месте.

— Мужчины, женщины и дети, которые играют. — Фэйган пошел к следующему рисунку. — Посмотрите, они танцуют и играют. А на следующем — человек в шляпе.

— Белый человек, — сказал Сим тихо и как-то угрюмо.

— Они руки пожимают друг другу, да? Белый человек и вождь.

— Наверно.

— Больше белых появилось, две женщины с ними. А это что?

Я встала рядом с ним. — На огонь похоже.

— Да. Вигвамы горят, — сказал Фэйган. — Правда, Сим?

— Похоже, что так.

Я подошла ближе и стала смотреть на множество фигурок, разбросанных повсюду. У человека в шляпе была в руках палка, направленная на другую линию фигурок. От шеи к шее проходила черная линия, связывая фигурки вместе. Некоторые фигурки были согнуты. Они ранены или это старики? Другие стояли прямо, но были ниже ростом. Женщины? Трое из них держали младенцев. На следующей картине были люди над шестью черными толстыми прямыми линиями, направленными сверху вниз и двумя волнистыми линиями внизу. Человек в шляпе стоят за ними, его палка была направлена на них. Я посмотрела на следующую картину. Там короткие линии во всех направлениях выходили из палки, которую держал человек, и люди падали, запрокинув руки и ноги, в волнистые линии. На последней картинке фигурки людей лежали под тремя вертикальными линиями, которые заканчивались закручивающимися кружками.

Единственный звук, который мы слышали, был кап-кап-кап.

Никто из нас троих не двигался с места. Мы стояли и смотрели на картинки. Я оглянулась. Сим Джиливрэй выглядел подавленным и печальным. Фэйган не переставал смотреть на стену пещеры, в его глазах был ужас. Я посмотрела на последнюю картину. Все те же люди, старики, женщины и дети. Их тела как будто плыли по закручивающимся кругам. Я не была уверена, что поняла смысл этих картинок. Хотя мне и подсказывало сердце, но так не хотелось признавать горькую правду.

— Он выстрелил в одного, и все остальные упали с ним, они ведь связаны, — сказал Фэйган. — Человек в шляпе убил их.

— Их бросили в Ущелье, да? — сказала я. — Они упали в Ущелье, и их понесло в водопады.

— Не всех, — сказал Сим, выйдя вперед и показывая на одну фигурку, которая пряталась в лесу на третьей картинке. — Он убежал, поднялся сюда и скрылся в этой пещере. Он нарисовал эти картинки.

Что с ним случилось? — спросил Фэйган.

— Он умер. Я нашел его кости там, за этими двумя наростами.

— Они все еще там? — спросил Фэйган, направляясь туда.

Я видела бабушку, которую готовили к похоронам, но никогда раньше не видела кости человека. Скелет, все еще одетый в наполовину сгнившую кожаную одежду, вытянулся на земле, одна нога была согнута и повернута в сторону. Череп был обращен к нам, челюсти открыты. Я представила себе глаза его души, которые смотрели на меня из черных пустых глазниц, и спряталась за Фэйганом.

— Он тебя не тронет, Кади, — сказал Фэйган.

— А что это рядом с ним? — спросила я.

Фэйган наклонился и поднял маленький деревянный кубок. Я отступила назад и встала поближе к Симу Джиливрэю.

— Его чаша для краски, — сказал Сим.

— Там еще осталось немного засохшей.

— Поставь это обратно, где ты взял это, — мягко сказал Сим. — Это конец истории рассказывает.

— Конец? — Фэйган поставил чашу обратно. — А что с ним случилось?

— Как я понял, он был ранен и умирал, когда сюда пришел. Я знаю точно, что он хотел показать правду и оставить это после себя.

Я посмотрела на рисунки на стене пещеры. — Поэтому он нарисовал все это.

— Да, это так.

— Откуда вы знаете, что он был ранен и умирал? — спросил Фэйган. Он склонился над скелетом и рассматривал его.

— Или это так, или он убил сам себя.

— Но откуда вы знаете?

— Потому что он рисовал не глиной и не сажей. А своей кровью.

— Я хочу знать, когда это было и кто это сделал, — сказал Фэйган, когда Сим ушел проверить капканы.

Я едва могла поверить в то, что увидела. — Я за всю свою жизнь не видела ни одного индейца, Фэйган. Только слышала про них.

— Может быть, но как я помню, люди всегда про них говорили, что это большая опасность. Папа часто говорил, что индейцу что посмотреть на тебя, что убить — все равно. Теперь я понимаю, кажется, почему они такие.

— Но мы же не делали им зла. Когда это все было, мы и знать ничего не знали, Фэйган. Это ж не наша вина.

— Не важно. Ты не понимаешь разве? Мы же родственники кровные тем, кто это сделал.

— Мои родственники не могли такое делать — чтоб женщин и детей убивать. Не верю я!

Он посмотрел на меня, сжав губы. — А про мою родню ты можешь в это поверить?

Я почувствовала, как краска залила мое лицо. Это была страшная правда. Я видела, как отец Фэйгана избивал его с лицом, как у дьявола, и клялся убить его, — мне было нетрудно представить себе, что они способны на что угодно. В семействе Кай все были кровожадными людьми, кроме Йоны и Фэйгана.

— Прости, — сказала я, опустив глаза. Мне не хотелось верить, что это могли быть мои родные, и было очень обидно за Фэйгана, что он из семьи Кай.

— Я знаю, что моей родне за многое ответить придется, — сказал он с мрачным лицом, — но на третьей картине и другие были. Помнишь? Человек в шляпе не один был.

— Не хочу я больше думать об этих рисунках. — Мне не хотелось думать и о человеке, который рисовал их собственной кровью. Мне не хотелось размышлять о том, кто мог быть с тем человеком, который стрелял из ружья и убивал столько людей. — Может, о чем другом поговорим?

— Нет, Я хочу знать.

— Зачем? Что хорошего, если ты будешь знать это?

— Я не могу так просто забыть, что я там увидел! У меня это перед глазами теперь стоит. Я понять должен, что там было и кто это сделал.

— Зачем?

— Мне кажется, Дух Святой говорит мне найти ответ.

— Но Бог уже знает, кто это сделал, разве нет, Фэйган? Ему не надо, чтоб мы это для Него находили.

— Конечно, Бог знает, Кади. Не в этом дело.

— А в чем?

— Он хочет, чтоб мы знали.

Я кусала губы, раздумывая, какой дорогой Бог поведет нас на этот раз. Будет это еще большим огорчением для Фэйгана и новым потрясением для меня?

— Что скажешь, Кади?

Мне не хотелось искать правду, но я чувствовала, что Дух Святой побуждает к этому Фэйгана. И я не собиралась предлагать ему идти против водительства Господа, хотя чувствовала себя так спокойно и безопасно в пещере Сима Джиливрэя. Пока мы здесь, Броган Кай не придет за нами. Его взгляд тогда красноречиво говорил, что он боится идти сюда. Но в долине он уж точно ничего не боится — в этом можно не сомневаться. Он ждал, когда мы спустимся вниз. А я уже за этот день натерпелась страха: осталась одна в темноте, среди летучих мышей, да еще посмотрела на скелет этого мертвеца. У меня не хватало смелости еще и с живыми встречаться.

— Ничего, — мягко сказал Фэйган. — Ты и не должна идти. Я сам могу это сделать.

Сквозь слезы я увидела Лилибет. Она сидела напротив меня у костра рядом с Фэйганом, нежно мне улыбаясь. — Помнишь ту ночь у реки, Катрина Энис? Помнишь, как Броган Кай избивал Фэйгана? Кто бросил камень?

— Я.

— Ты? — спросил Фэйган, наклонив голову удивленно. — Ты что?

— Я бросила камень.

— Какой камень?

— Бог не дал тебе боязливое сердце, — сказала Лилибет. — И вам следует ходить по двое.

Я выпрямилась, страх и сомнения исчезли. Я посмотрела на него. — Я пойду.

— Куда пойдешь?

— Куда ты пойдешь, туда и я пойду.

Его лицо просияло, исчезли следы тревоги. — Вот это моя Кади. — Он улыбнулся. — Нам лучше идти, пока Сим не вернулся. А то он нас отговаривать только будет.

— Он волноваться будет, если нас не будет.

— А мы Блетсунг скажем.

— А куда мы пойдем?

— Миссис Элда здесь в долине самая старая. Может, она нам кое-что скажет.

Спустившись с Горы Покойника, мы были осторожны, но не боялись. Мы остановились на опушке леса, откуда было видно дом Блетсунг Маклеод. Она в это время открывала улей.

— Она что, не в своем уме? — спросил Фэйган. — Среди бела дня улей открывает! Хочет с собой покончить?

— Да нет, не хочет. — Я вовремя схватила его за руку, потому что он уже собрался выйти на открытую поляну. — Она всегда так делает. Пчелы ее не кусают.

Мы видели, как пчелиный рой поднялся из улья, как густое облако, и облепил Блетсунг со всех сторон плотной серой шалью. Наполнив медом кувшин, она медленно пошла к дому, а темный рой спокойно улетел обратно в улей. Подойдя к дому, она увидела нас, замахала руками и побежала к нам. Мы встретились с ней на тропинке, по которой Сим Джиливрэй приходил к ее окну.

— Вы одни? — спросила она, ее глаза горели, она с тревогой смотрела в лес.

— Мы одни.

Она нахмурилась. — А где… где пожиратель грехов? Я с ним уже два дня не говорила.

— Этим утром он вышел капканы проверить. Он, наверно, вам что-нибудь на ужин принесет, — сказала я.

— Я не об этом спрашиваю. Мне все равно, что он принесет. С ним все хорошо? Вы говорили ему то, что вам тот человек сказал?

— Да, говорили, — ответил Фэйган.

— Ну, и что?

— Он знает истину.

— А что он сказал? Что сделал?

— Он принял Иисуса Христа как своего Господа и Спасителя, мэм.

— А тогда, где ж он? Почему он не спустился с горы? — Она с беспокойством смотрела на нас. — Что он теперь делать собирается?

— Он не сказал, мэм, — ответил Фэйган. — Может, ему времени больше надо, чтоб подумать.

Она не могла скрыть свое разочарование… Затем заставила себя улыбнуться и погладила Фэйгана по плечу. — Ну, ты уж точно выглядишь лучше, чем в последний раз, как я тебя видела.

— Я и чувствую себя чуть получше. Как мама?

— Не так, чтоб хорошо.

— Она заболела?

— Не то чтобы заболела, нет… Душа у ней болит, наверно. Я ей сказала все, что ты мне про Иисуса говорила, и она как стала плакать… До сих пор плачет.

— Почему?

— Не говорит. — Она посмотрела на меня. — Тебе бы баньку хорошую горячую, и волосы расчесать. Вид у тебя совсем неподходящий для такой хорошенькой девочки маленькой.

— Я в пещере была, и там везде мыши летучие, и мы нашли…

— Нам надо идти. — Фэйган потянул меня за собой. — Вы скажете Симу, когда его увидите, что мы в порядке? Мы пойдем к моей бабушке.

— Элде? Будьте осторожны.

— Мы постараемся не попасться на глаза моему папе.

— Может, вам лучше несколько деньков подождать?

— Она беспокоится за нас, наверно, и нам спросить у нее кое-что надо.

На лице Блетсунг было написано недоумение, но она не задавала вопросов. Она снова с тревогой посмотрела на гору. — Если б я могла что-то сделать…

Я знала ответ — это было ясно, как день. — Вы можете молиться.

Она посмотрела на меня, готовая расплакаться. — Я уже годами молилась все время, милая моя. Может, я не так это делала…

— Так, — с улыбкой сказал Фэйган. — Вы с Симом спасены, правда ведь? Вот и результат.

Я потянула ее за рукав. — Просто скажите Иисусу, что доверяете Ему. Попросите, пусть Он Сам скажет вам, что делать.

Она посмотрела на меня и слабо улыбнулась. — Уста младенца меня учат, да? — Что-то промелькнуло в ее глазах, и из них полились слезы. — Ну, ладно, — сказала она тихо. Я не знала, почему от моих слов в ее глазах появилась такая боль.

— Пошли, Кади, — сказал Фэйган и двинулся в путь.

Я пошла за ним, оглядываясь на Блетсунг. Мы пошли прямо через луг, а Блетсунг все стояла на том же месте и выглядела такой печальной и одинокой, что мне стало жать ее.

— Подожди, — сказала я и побежала к ней. — Я люблю вас.

Она погладила меня по щеке. — Я тебя тоже люблю.

Я крепко обняла ее. — Бог тоже любит вас, Блетсунг. Я знаю, что это так.

— Я буду держаться за это, — прошептала она сокрушенно. Она поцеловала меня в лоб и отстранила от себя. — Тебе надо идти. Фэйган тебя ждать не будет, а у меня такое чувство, что ты ему сильно понадобишься.

Мне не очень хотелось, чтобы он так торопился все сразу выяснить. Мне казалось, что некоторые тайны лучше бы вообще не выносить на свет, а какие-то вещи из прошлого попросту забыть.

Но что-то внутри настойчиво побуждало меня догонять Фэйгана и продолжать то, что уже начато.

20

Мы с Фэйганом шли по тропе с северной стороны лесного ручья. Азалии уже потеряли свои бело-розовые соцветия, и последние летние цветы — огненные настурции и пурпурный чертополох цвели вдоль всего берега, прячась среди скал и деревьев. Вокруг нас летала стайка бабочек. Мы пришли туда, где ручей впадал в реку, и пошли дальше по берегу к месту, где речку можно было перейти по камням. Фэйган пошел впереди, а я стояла, смотрела на него и думала: понимает ли он, что делает? Мы шли через реку в восточной стороне земли Кай. Он остановился на плоском камне на середине реки:

— Ну, давай!

Я стала прыгать с камня на камень, но слишком спешила и поскользнулась. Падая, я всем своим весом уселась на камень, намочив при этом ноги.

— Осторожно!

Я сердито посмотрела на него, потерла ушибленные места и пошла дальше. — Я думала, мы пойдем вокруг. — Фэйган шел прямо через ручей Кай.

— Все в порядке.

— Мы ж пройдем как раз мимо вашего дома.

— Не беспокойся.

— Ну, слишком уж денек хороший, чтоб умирать, — пожаловалась я.

— Помолчи. Я не могу это словами высказать. Но папа нас здесь вовсе не ждет. Я просто знаю. — Мы перешли на другой берег. — Тем более, — продолжал он, глядя, как я делаю последний прыжок, — папа ждет, что мы пойдем тем длинным путем вокруг. Ежели он нас и ждет, то уж точно там. Там, на северной стороне, где видно тропинку вдоль реки.

— Надеюсь, оно так.

Мы пошли к холму через заросли кизила, лесного ореха и черники. Над нами каштаны, как огромный шатер, раскинули ветви. В лесу было прохладно. Я вздрогнула от неожиданного хлопанья крыльев — это испуганная индейка взлетела почти у нас из-под ног, взметнув в воздух свое убежище из листьев. Фэйган быстро достал рогатку из заднего кармана, зарядил камушек и подстрелил индейку.

— Что ты делаешь? — спросила я. Мое сердце билось, как крылья индейки, пока Фэйган не свернул ей шею.

Фэйган взял мертвую птицу за ноги. — Красавица, правда?

Как он мог быть таким спокойным, когда с минуты на минуту мог появиться Броган Кай с его гигантскими кулаками. — Что ты делать с ней собрался?

— Разделывать ее.

— Сейчас? Дай мне. — Я обеими руками вырвала у него индейку.

— Подожди. Миссис Элда не любит, когда я приношу ей что-то неразделанное.

Я посмотрела на него с негодованием. — Давай еще с тобой котел поищем, ошпарим птичку, сядем перья ощипывать. — Я развернулась и пошла по тропе, птицу я перебросила через плечо, держа ее за ноги. — Может, еще каштанов соберем и расколем, чтоб уж было чем индейку нафаршировать?

Фэйган догнал меня. Он смеялся! А мне хотелось поколотить его индейкой.

— Кади, ты сама индейку подстрелила? — спросила миссис Элда, покачиваясь в своем кресле в глубине крыльца.

Я заметила выражение ее лица, когда она увидела синяки и ушибы на лице Фэйгана. В ее глазах промелькнуло что-то яростное и мрачное.

Я сняла с плеча индейку и бросила на крыльцо. — Фэйган ее убил. Как вы и говорили, миссис Элда, разве ж Кай, ежели идет куда-нибудь, может чего-нибудь не убить. — Я тут же пожалела о своих словах, и мне стало ужасно стыдно.

— А сам он ее нести не стал?

— Я б ее нес. — Фэйган посмотрел на меня.

— Он хотел ее сначала освежевать. — Я с недовольным видом уселась на нижнюю ступеньку — от жары и усталости мне не хотелось подниматься выше. — Я думала, мы ее лучше уж здесь разделаем, тогда может доживем, чтобы и съесть удалось.

— Ну, хватит тебе ворчать. Я тебя прощаю. — Добавил еле слышно Фэйган.

— Ну что ж, спасибо за птицу. Я уже сто лет как индейку не ела. Пойди в дом и разожги огонь, Фэйган. В бочке есть вода. Налей в котел.

— Да, мэм. Освежевать ее?

— Лучше ошпарить сначала.

Фэйган взял индейку, поднялся по ступенькам и вошел в дом. Я прошла за ним полпути, жалея, что не попросила прощения до того, как он простил меня. Я села в тени рядом с миссис Элдой, опираясь о столб крыльца. Она вертелась в своем кресле и смотрела, что делает Фэйган. — Ты можешь обрезать крылья и повесить перед огнем сушиться. Из них хороший веер получится.

— Хорошо, мэм.

Она уселась неподвижно, немного покачиваясь, и молча смотрела на меня. Я слишком устала, и говорить мне не хотелось. На деревьях пели желто-коричневые дрозды и пурпурные зяблики.

— Тебе бы искупаться надо, Кади Форбес. Если б твоя мама тебя сейчас увидела, ты бы больше никуда из дома не вышла.

— Некогда было.

— Ты нашла то, что искала, дитя?

— Да, мэм, и больше. Мы хотели все вам рассказать и кое-что спросить.

Миссис Элда наклонилась ко мне и положила руку мне на голову. — Я уж начала сомневаться, что вы с Фэйганом выживете.

Я взяла ее руку обеими руками и прижалась к ней щекой. — Еле выжили. — Я отпустила ее руку, она откинулась назад с нежной улыбкой и опять стала покачиваться. Над нами пролетел ястреб, и три ласточки взлетели так быстро, что бутыли, которые миссис Элда подвесила на крыше сарая, стали раскачиваться. Нет лучшей защиты для цыплят от ястребов, чем семейство ласточек. Лишних цыплят, чтоб делить с ястребами, у миссис Элды не было.

Она снова откинулась на спинку кресла. — Не клади индейку в воду, пока она не закипит!

Фэйган вышел на крыльцо. — Вода греется, и крылья сушатся! Я пойду, помоюсь. — Он застенчиво посмотрел на миссис Элду и стал спускаться по ступенькам.

— Куда ты идешь?

— На ручей.

— Оставайся здесь. В доме большое корыто есть, его возьми, — решительно сказала миссис Элда. — Возьми воду из бочки. Когда закончишь, вылей воду под то окно. Фиалки будут очень рады. — Она взялась за ручки кресла. — Пошли, Кади. Поговорим в доме, чтоб никто нас не видел.

Первым делом она попросила нас опять рассказать все слово в слово, что говорил человек Божий у реки. Мы это с удовольствием сделали, хоть нам и не терпелось задать ей свои вопросы.

— Мне никогда не надоест слушать про Иисуса, — сказала она, кивая. — Хоть миллион лет бы слушала.

В котле забулькала вода, оттуда пошел пар. Она встала со стула, взяла за ноги индейку и бросила в кипящий котел. — Ну, так что у вас там за вопрос такой важный, что надо было жизнью рисковать и сюда идти?

— Мы про индейцев хотели спросить, мэм, — сказал Фэйган.

— Индейцев? — спросила миссис Элда, стоя к нам спиной. — А что вы про индейцев хотите знать?

— Ну, они здесь жили до того, как наши люди пришли?

— Ну, мальчик, это было очень давно, — сказала она, по-прежнему не глядя на нас. — Она продолжала окунать индейку в воду. Я поняла, что она ничего не скажет, если мы не будем задавать прямых вопросов. Я так и сделала.

— Мы хотели узнать про индейцев, которых убили. — Фэйган посмотрел на меня так, будто хотел укоротить мой язык. Я посмотрела на него. — У вас не много времени.

Миссис Элда больше не отвлекалась.

— Кто вам это рассказал?

Как мне показалось, ее это не очень-то удивило и не рассердило, — она спрашивала только из осторожности.

— Никто, миссис Элда, — вежливо сказал Фэйган. — Не рассказывал никто, это уж точно.

Я облокотилась на стол. — Мы видели рисунки в пещере на Горе Покойника, они кровью нарисованы.

— Кровью? — это ее поразило.

— Помолчи, Кади, дай мне все рассказать.

Я его не слушала. Он, пожалуй, еще захочет, чтобы мы сначала ощипали индейку. — В пещере, что сразу за той, где Сим живет двадцать лет уже. — Фэйган недовольно закатил глаза. Но чем быстрее мы получим ответы, тем быстрее уйдем обратно на Гору Покойника подальше от его разъяренного папы.

— Сим? — переспросила миссис Элда.

— Сим Джиливрэй, — ответил Фэйган. — Пожиратель грехов.

Она улыбнулась мне. — Ну что, он, наконец, тебе имя свое сказал? Или Блетсунг сказала?

— Он сам сказал, как только Иисуса своим Спасителем принял.

— Слава Богу, — выдохнула миссис Элда, ее глаза засияли. Но сразу же в ее взгляде появилось беспокойство.

Я наклонилась вперед. — А что насчет этих индейцев, миссис Элда?

— Ты опять за свое, девочка, — сказала она раздраженно. Она достала индейку и за ноги принесла к столу. Потом взяла корзину, положила в нее птицу и стала ее ощипывать.

— Давайте я ощипаю, мэм, — сказала я, взяв птицу за ноги и подтягивая к себе. — А вы скажете нам, что там было.

— А почему это вы решили, что я буду говорить про то?

— Вы не скажете нам правду?

— Я так не говорила. Не спеши только. Это не шибко красивая история, да к тому ж очень давняя. Мне с мыслями надо собраться.

Она посмотрела на Фэйгана, дотом закрыла глаза и отвернулась. — Если я это рассказывать буду, то мне придется о мертвых плохо говорить.

— Ничего, мэм, — мягко сказал Фэйган. — И про меня не беспокойтесь. Я ведь не слепой и не глухой, я понимаю, что моя родня веками делала. Если они во всем этом участвовали, то меня это не удивит нисколько.

— И потом, Фэйган от этого все равно не станет таким, как они, — сказала я, выдергивая пучок перьев и кладя их в корзину.

— Мне бы это и в голову не пришло, это уж точно, — сказала она спокойно.

— Надеюсь, я больше в мамину родню пошел.

Миссис Элда подняла голову и посмотрела на него, — Ну, так ты уже все знаешь. — Он кивнул. — Тебе Сим Джиливрэй сказал?

— Я от мамы узнал.

— А…

Я впервые слышала, чтобы в одном коротком слове было столько горя. Я вытащила еще несколько перьев и посмотрела на нее, потом положила перья в корзину. По ее высохшему лицу катилась слеза, она посмотрела на Фэйгана. Все одиночество и боль прошлых долгих лет давали себя знать.

— Я уж и не надеялась…

Фэйган наклонился вперед и накрыл ее руки своими. — Я не знаю, почему она мне ничего не говорила.

— Наверно, не могла. Твой отец меня ненавидит.

— Но почему? Что вы ему такого сделали?

— Это не из-за меня, но кажется мне, это как раз с теми рисунками связано, что вы в пещере нашли. — Она похлопала его по руке, потом взяла его руку в свою, как будто не хотела его отпускать. — Но правду-то тебе нелегко будет слышать.

— Господь — мое утешение.

Она кивнула головой, сделала долгий вздох.

— Фэйган, это твой дед родной, Лаокайлэнд Кай убил тех индейцев. Но он не один это делал. Я тебе с неохотой это говорю, но и мой дорогой Донал там был с ним вместе, разве только он детей и женщин не убивал. Но с того дня он как будто другой стал. Как будто больной в душе, все время печальный ходил. И другие тоже. Мы хотели все это выбросить из памяти и не думать больше, забыть, да видно не выходит. Все, что во тьме делается, все равно, рано или поздно, на свет выходит.

— Начни сначала, бабушка, — мягко сказал Фэйган. — Я не понимаю, почему все так случилось.

— Я не люблю плохо о мертвых говорить, парень, особенно если они мои родственники кровные. Но Лаокайлэнд Кай был самым жестоким, холодным и кровожадным из всех, кого я когда-то знала. Первый раз, как я это поняла, это когда мы сюда, в эти горы шли, и назад уже не могли вернуться. Однажды ночью он у костра сидел, напился и стал хвастаться, как он одному помещику отомстил, еще в Уэльсе. Тот сказал ему, что он недостоин, чтоб на его дочке жениться. Так тот взял и девушку испортил.

— А что значит «испортил»?

— Это значит, он взял у нее то единственное, что она своему мужу только отдать могла. — Она посмотрела на меня, а я посмотрела на нее, все еще не понимая, что она имела в виду.

— Не важно это, Кади, ты еще маленькая, чтоб такие вещи понимать, но так оно было. Лаокайлэнд сказал, что уж ежели для нее он недостаточно хорош, тогда она ни для кого хорошей не будет. И так и сделал. Когда он это сделал, она его умоляла взять ее с собой в Америку. А он ей сказал, что уж получил от нее все, что хотел.

— А ее отец ничего не сделал? — спросил Фэйган, на его лице читалось негодование.

— А девушка не сказала ему, где найти Лаокайлэнда. Она любила его и боялась, что отец может убить парня. Думаю, она все надеялась, что он передумает и за ней вернется. А отец ее только через два года дознался, что Лаокайлэнд Кай в Америку уехал, а к тому времени девушка умерла уж.

— Умерла? — я оторвала взгляд от ощипывания птицы и посмотрела на нее. — А что с ней случилось?

— У нее ребенок родился от Лаокайлэнда Кая, а потом она сама утопилась и ребеночка с собой вместе утопила в озере, в поместье своего отца. Ее отец пообещал две тысячи фунтов тому, кто принесет доказательство, что Лаокайлэнд Кай мертв. Один за одним, четверо охотились, за ним и убить его пытались, и всех четверых он же и убил. Мы с Доналом думали, что поэтому Лаокайлэнд Кай сюда, на восток, в эти горы так рвался. А кроме того, он хотел сам землей владеть и власть над людьми иметь.

— Почему ж вы за ним сюда пошли, за таким человеком, миссис Элда?

— Потому что лучшего ничего-то мы и не знали, Кади милая. Да и не знали мы, какой он на самом-то деле. Он ведь такой обаятельный был и так людей очаровывать умел. Сам красивый он был, говорил складно. Обманул он нас. Да, бывало, я чувствовала неладное, но никак не могла ухватить, что именно не то. Душой чувствовала, что тут нечистого много, но я это чувство подавляла в себе. Лжец он был, Лаокайлэнд Кай, и убийца.

Она убрала свою руку от рук Фэйгана и в стыде опустила голову. — А когда мы под его власть себя поставили, то и сами стали такими, как он.

Фэйган сидел неподвижно, с бледным лицом, не говоря ни слова. Он ждал, что миссис Элда сама расскажет остальное, как бы печально это ни было.

Миссис Элла посмотрела сначала на него, потом на меня. Она подвинулась вперед и стала заниматься птицей, как будто ей надо было как-то занять свои руки. — Когда мы пришли в эту долину, я подумала, что еще ничего такого красивого не видела. Все такое разноцветное. Цветы желтой акации, красно-оранжевые гроздья рябины, кизилы, как в белой дымке, ежевика вдоль реки всей, лавандовые заросли сирени, — все это на фоне коричневой земли леса, где только-только новая трава начала расти. Горавен назвала это Божественное пробуждение.

— Бабушка Форбес с вами была?

— Да, дитя, Горавен среди первых была и твой дед Ян тоже. И твоей мамы мать и отец. Пусть Господь успокоит их бедные души. Семь семей сюда пришли с Лаокайлэндом Каем. Мы пришли по тропе от водопадов, потом вдоль Ущелья вышли в долину. У нас дух захватило. Я такой счастливой себя почувствовала. У меня такая надежда появилась. Потом мы подошли к поселению индейцев, нам навстречу дети выбежали, стали с нами здороваться.

Она перестала щипать индейку и сжала руки так, что пальцы побелели.

— Вышел вождь и пошел прямо к Лаокайлэнду Каю, протянул руку в приветствии. Знаете, Лаокайлэнд Кай уже здесь раньше побывал и с ними дружбу заключил. Они все радовались, что он вернулся. Очаровал он их, тоже. Не знали они… — Ее голос дрогнул, она замолчала.

Фэйган протянул руки и положил их поверх ее рук. Он поглаживал ее руки, старался ее утешить, хотя и сам был печальным. — Если мы исповедуем грехи, то Господь, будучи верен и праведен, простит нас и очистит от всякой неправды.

Она открыла рот от удивления. По ее щекам потекли слезы. Она стала быстро рассказывать остальное. — Лаокайлэнд Кай пожал руку вождю одной рукой, а другой ружье достал. Выстрелил прямо в лицо ему. На поясе у него еще пистолет был, он его достал, другого индейца убил, а нашим мужчинам кричал, чтоб поджигали вигвамы. Вокруг нас самый настоящий ад был. Женщины и дети кричали. Мужчины падали — кто раненый, кто мертвый. Иногда я по ночам до сих пор слышу, как они кричат. А Донал, и Ян, и все другие за нас воевали.

— Когда все кончилось, то Лаокайлэнд Кай всех наших мужчин послал разыскивать женщин и детей, которые разбежались, чтоб спрятаться. Потом от стал добивать раненых. Одного только не убил, сына вождя. Когда мужчины остальных привели, Лаокайлэнд Кай сказал, чтоб те их убили тут же. Донал отказался и все другие тоже. Никто не хотел женщин и детей убивать. Тогда Лаокайлэнд Кай их вместе связал, одного за другим, и повел к Ущелью. Он выстрелил в сына вождя, убил его, а когда он стал падать, то и все остальные за ним упали в реку. Всех в водопады отнесло.

Мне не хотелось этому верить. Все мое существо отчаянно не соглашалось с этим. Но тихий спокойный голос внутри говорил, что это правда. Каждое слово было правдой.

— Бабушка, теперь это не имеет над тобой власти, — мягко сказал Фэйган.

— Я так боялась, что Бог узнает об этом.

— Он всегда знал, Он видел.

— Должно быть, так, — сказала она сокрушенно. — С тех пор у нас никогда мира не было. При всей красоте этой долины, то, что мы сделали, — как страшное пятно лежит на всей этой земле. Никто из нас не процветал. Многие умерли. Две семьи заболели и вымерли полностью. А в души детей наших грусть поселилась.

Я подумала о своей маме. Разве я была единственной причиной ее печали?

Фэйган посмотрел на меня, и я почти читала мысли в его синих глазах. У нас были похожие мысли, наши умы как будто двигались в одном направлении. Возможно, Господь, Который был внутри нас, давал нам похожие мысли — потому что мы узнали Его истину. Правдой оказалось то, чего я больше всего боялась. Все согрешили. Не только семья Фэйгана, но и моя тоже, и все другие. Ни один не был лучше другого. Все разделяли наследие убийства.

Но я знала кое-что еще. Я знала это где-то внутри, и от этого знания моя душа пела в благодарении Господу. Иисус Христос искупил нас. Без Него я была бы такой же, как они, запертой в тюрьме вины и стыда, боясь смерти, в постоянном ужасе от мысли, что придется умереть, так и не расставшись со своими грехами.

— Но для Иисуса, для Иисуса…, — сказала я и ничего другого сказать не могла.

— Бабушка, ты веришь тому, что мы сказали тебе об Иисусе, ведь правда? — сказал Фэйган.

— Да, я верю вам, каждому слову.

— А ты принимаешь Его как твоего личного Спасителя и Господа?

— Принимаю, хотя я недостойна произносить Его имя.

— Скажи его, бабушка.

— Не могу.

— Никто из нас не достоин. Он умер за нас, бабушка. Его пригвоздили ко кресту за все, что ты нам сейчас рассказала.

— О, Иисус, — сказала она тихо и заплакала. — О, драгоценный Спаситель, мой Господь.

Фэйган встал и обнял свою бабушку. — Можешь сейчас сложить с себя все, что тебя мучает, бабушка. Можешь все это отдать Ему, и Он даст тебе покой.

— Я устала. О, я так устала, — сказала она тихо. — Я могу проспать целую неделю.

— Я провожу тебя в постель.

— Разве вы не должны крестить меня? Вы сказали, что тот человек так сделал.

Фэйган помог ей подняться. — Завтра будет время.

— А вдруг она умрет до утра? — сказала я.

— Кади! — Фэйган посмотрел на меня так, как будто у меня рога выросли.

— Ну, а что, разве нет? Потом она не может идти на реку. Ей тяжело идти туда.

— Ты замолчишь?!

— Я думаю, благой Бог призвал ее говорить правду, как она есть, — сказала миссис Элда Фэйгану. — Парень, у двери есть ведро. Лучше крестить меня сейчас, а вдруг я правда до утра не доживу?

— Она не это имела в виду, правда, Кади?

Я пошла за ведром.

— Давайте, — сказала миссис Элда. Она снова села положила руки на колени. — Окуните меня хорошенько. Тогда мы все будем спокойны.

— Ты уверена? — спросил Фэйган.

— Она так сказала, разве нет! Давай, делай!

Ее хрупкое тело содрогнулось, когда Фэйган опрокинул на нее ведро воды. Она стала задыхаться, откашливаться, отфыркиваться. С минуту нам обоим казалось, что она умирает — оттого, что так много воды вылито на ее бедную, седую голову. Потом я поняла, что она вовсе не умирает. Она хихикала. Нет, она даже не хихикала, она смеялась!

— Ну, — сказала она, когда, наконец, откашлялась и отдышалась. — Это меня точно пробудило!

Мы с Фэйганом обняли ее, и мы все трое стали смеяться, радуясь свободе, которую мы обрели. Нам казалось, что у нас были крылья и огненные языки над головами. От счастья наши души пели.

Однако вокруг нас уже собиралась тьма.

Мы спустились с Горы Покойника, чтобы узнать правду, и мы ее узнали. Но только часть. Мы только лишь ухватили зверя за хвост и потянули. Как только мы нашли первую ниточку и потянули за нее, дракон проснулся.

21

Миссис Элда стала начинять индейку сухариками, мелко нарезанной зеленью и жареными каштанами, а я в это время вытирала лужи воды, которые образовались после крещения, хоть большая часть воды и вылилась сквозь трещины в полу под хижину. Фэйган во дворе носил и рубил дрова, складывая их на переднем крыльце у самой двери, чтобы миссис Элде было легко их достать. Уже темнело, когда сели за стол, чтобы поблагодарить Иисуса за прошедший день и за чудесную индейку на ужин. Это весьма отличалось от обычной трапезы миссис Элды — супа и хлеба, принесенного Гервазе Одара.

— Жаль, что она сегодня не пришла, — сказала миссис Элда. — Могла бы с нами поесть. Последний раз я так вкусно ела на похоронах Горавен, но тогда мне ничего не хотелось вовсе.

Я опустила голову, ощущая горечь этой потерн и думая о судьбе бабушки, которая так и не услышала Евангелие.

Миссис Элда наклонилась ко мне и потрепала по щеке. — Не надо тебе о ней беспокоиться, детка, — она похлопала меня по руке. Потом с улыбкой отклонилась на стуле. — Последние годы, пока мы могли в гости друг к другу ходить, мы и говорили о многом. О том, что с нами дальше-то будет. Скажу тебе честно, мы с ней не думали, что Сим Джиливрэй сможет наши души спасти, как бы ни старался бедный парень.

— Но она Евангелие никогда не слышала.

— Может, в таких словах и не слышала, но когда я сейчас о ней думаю, я мир внутри чувствую. Она не однажды говорила, что Бог, который так много всего красивого создал, обязательно должен был дать нам путь назад к Нему, что бы мы ни натворили. Он так сделал, правда ведь? Иисус — это путь к Богу. Твоя бабушка это чувствовала — она часто сидела на своем крыльце и смотрела на красоту чуда Божьего, помнишь? И сердце у нее благодарное было.

Я вспомнила, как бабушка посылала меня забираться на скалы, с высоты которых открывался чудесный вид нашей долины; на луга, где росли дикие цветы, к реке, где вдоль берегов цвел кизил. Она использовала то природное любопытство, которое было во мне заложено. А ведь, наверное, это она посылала меня находить вокруг чудеса Божьего творения.

— Ой, посмотри на это! — говорила она, и смотрела вверх, где, направляясь на юг, пролетала стая перелетных голубей — подобно дымке над горизонтом. — Они каждый год на юг летят. По ним можно время сверять. Интересно, куда это Бог их посылает?

В один теплый день, когда она видела, что я опять погрузилась в свою печаль, она сказала: — Хотелось бы мне немного камушков гладких с реки. Будет у тебя времечко, чтоб для меня туда сходить, а то я ведь не могу уже. — И я пошла на реку: смотрела на стаи форели всех цветов радуги с белыми плавниками и яркими красно-розовыми боками, которые метали икру в глубине речных заводей и затонов. Это была жизнь, и она обновлялась год за годом. Весной бабушка посылала меня собирать подснежники. Потом несколько недель спустя, она посылала меня за венериными башмачками и фиалками, а позже за ветками шиповника и белого рододендрона, которые росли вдоль реки. Казалось, она точно знала день, когда появлялись, кружились и умирали сверкающие на солнце майские жуки. Когда я возвращалась из очередного своего похода, она говорила мне, как прекрасна и драгоценна жизнь. «Ты в каждом дне старайся какое-нибудь чудо увидеть, Кади. Не надо тебе в доме сидеть и печалиться о том, что у тебя с мамой произошло. Выходи лучше из дома и посмотри на красоту вокруг».

Там всюду был Бог.

Бог был везде.

Размышляя об этом, я поняла, почему мне не удалось найти ответ у пожирателя грехов. Не там надо было искать. То, в чем я нуждалась, уже давно было рядом; все вокруг меня свидетельствовало об этом — куда бы я ни посмотрела — даже самый воздух, которым я дышала. Разве не Сам Бог дал мне жизнь и дыхание?

Я задумалась о бабушке. Вспомнила, как мы сидели с ней на крыльце в жаркий летний день и ждали, когда наступит ночная прохлада. А когда она приходила, смотрели в бесконечное черное небо, все в сияющих проблесках, а вокруг нас в лесу сверкали светлячки, будто упавшие звезды.

Осенью бабушка всегда посылала меня поймать одну королевскую бабочку — в это время их пролетали тысячи. Она могла долго держать в руках банку и смотреть на это прекрасное создание. «Это из гусеницы получилось. Ну, разве не здорово?» Потом она открывала банку и смотрела, как бабочка улетала.

Первый мороз всегда был большим событием для бабушки Форбес. Горы в это время одевались в золото, а легкий ветерок поднимал вихри из красных, оранжевых и желтых листьев. «Клены всегда последними свой цвет теряют», — любила она повторять. Клен, росший около нашей хижины, был как красное пламя на фоне серого зимнего неба, его листья казались алыми искрами на мертвой, коричневого цвета земле.

Зимой бабушка садилась у окна и смотрела, как ветер наметал сугробы, и как с карнизов над крыльцом нарастали сосульки. Они притягивали к себе солнечный свет и излучали радужное сияние. Бабушка обычно запасала крошки хлеба, а потом посылала меня разбросать их под окном, чтобы туда слетелись снегири, синицы, красные кардиналы и голуби. Она любила смотреть, как эта птичья стая набрасывалась на еду, когда кругом была безжизненная белая пустыня. Во время ледяных ветров и холодных зимних ночей, она говорила мне, что горы зимой — как спящие великаны, которые уже скоро проснутся: «Бог об этом позаботится…».

Бог так и делал. Горы всегда просыпались. Год за годом земля возвращалась к жизни — бабушка называла это Божественное пробуждение. Еще она всегда говорила, что как ни поливай растение, оно никогда не будет такого цвета, как если его польет всего один единственный дождь — эта живительная вода с неба.

Теперь я понимаю, почему это так; что именно бабушка старалась показать мне словами, которых она не знала. Не было случайности или совпадения в этой смене времен года: это Бог говорил к нам — Он снова и снова, год за годом показывал нам рождение, жизнь, смерть и воскресение Своего единственного Сына, нашего Спасителя, Иисуса Христа, нашего Господа. Это, как чудесная история, которую Он рассказывает день за днем, с каждым рассветом и закатом, год за годом через смену времен года, и так было с самого начала времен.

С тех пор, как я услышала слово Господа, я уже никогда не смогу смотреть на мир по-прежнему. Весной, когда природа зеленеет и расцветает, я буду видеть Иисуса-младенца. Когда я увижу красоту летнего цветущего поля, то не смогу не думать о яркой жизни Иисуса, которую Он прожил для нас. Краски осени — красные, оранжевые, желтые леса — будут говорить мне о невероятной любви Иисуса и Его великой жертве. И, наконец, зима, когда все становится безжизненно-белым, напомнит о Его смерти. А потом опять весна — Его воскресение, вечная жизнь…

Я всегда буду с тобой.

Ты всегда со мной, Господь. Это звучит внутри меня.

— Она видела, Кади, — сказала миссис Элда. — Я все-таки верю, что Господь — Он ведь может все, что угодно сделать — открыл ее ум и сердце. Он показал ей путь домой.

С этими словами меня наполнил мир, но он не пришел от слов утешения миссис Элды или моих детских размышлений. Это был дар от Самого Бога — справедливого, милостивого, для Которого возможно невозможное. Я просто знала, что мне не нужно больше беспокоиться о бабушке. Обо всем Бог уже позаботился. Потому что Господь есть Бог, и Иисус знал ее сердце. Нет, мне точно не надо о ней беспокоиться.

Мы закончили ужин, убрали и вымыли посуду, и пошли спать. Пару раз за ночь я просыпалась от уханья совы и храпа миссис Элды, спавшей рядом. Фэйган, который спал на полу, проснулся еще до рассвета и сидел на крыльце, подперев голову руками.

Миссис Элда проснулась, когда я уже встала. Мы не говорили много. Все были озабочены, думая о том, что ждет нас впереди.

— Нам надо скорей идти обратно, — сказал Фэйган, но я видела, что он обеспокоен чем-то другим. Я догадывалась, в чем дело, и мои догадки подтвердились, пока мы ели овсяную кашу, приготовленную миссис Элдой.

— Кажется, будто у одних есть глаза, чтобы видеть, а другие слепы, — сказал Фэйган.

— Ты про папу своего говоришь, да? — спросила я, видя, как ему больно. Удивительно, как он после такого избиения может его любить. Фэйган ненавидел то, кем был его отец, но он любил его самого. Я думаю, что и Бог так чувствует. Он так любил нас, что послал Иисуса, но Он ненавидел то, как мы жили. Он ненавидит грех, а не грешника.

— Папа. И другие. Почему они не видят этого? Почему они не видят вокруг того, что видела твоя бабушка?

— А ты почему не видел?

Он повернулся и посмотрел на миссис Элду. — Я видел!

— Может, и так, парень, но ты не гордись. Тебя ведь к реке не голод и жажда по слову Божьему привели. Ты туда пошел, потому что отец твой запретил тебе ходить, всего-то навсего. — Фэйган посмотрел себе под ноги и ничего не ответил. Миссис Элда взглянула на меня:

— А ты почему пошла туда, Кади?

— Я пошла потому, что Сим Джиливрэй с меня обещание взял. Он даже сказал мне, что пока я слова не дам, он даже пытаться не будет мои грехи с меня снять.

— Вот как вы оба пришли! Вовсе не из-за смирения вашего перед Богом вы туда пошли, оба! А значит, ни один из вас не лучше других. Даже потом, правда? Фэйган, ты хотел от отца своего отличаться, а ты, Кади, хотела от своего ужасного чувства вины избавиться.

— А вас-то что привело?

— Мне умирать скоро, я в аду гореть не хочу. — Она засмеялась. — Наверно, это эгоизм наш всех нас к Господу подталкивает, а потом уж Он Сам изменяет нас, правда? Он знает тех, кто будет искать Его, и даже показывает им путь. Все с Него начинается и Им заканчивается. Так что я думаю, Бог и дальше будет делать с нами то, что Ему угодно.

Я почувствовала важность ее слов. Она долго размышляла, поэтому в ее уме все так ясно выстроилось. Но у меня не так. — А как вы думаете, что Бог хочет, чтобы мы делали?

— Говорили правду, делали то, что правильно, и принимали то, что придет.

— Мы так и будем делать, — сказал Фэйган. — Только мой папа немного поостынет, мы спустимся с Горы Покойника и станем говорить людям то, что человек у реки нам сказал.

Миссис Элда покачала головой. — Нет. Так не пойдет.

— Что ты хочешь сказать? — спросил он. — Ведь надо же им говорить.

— Да. Но вы больше ничего не скажете, ежели опять на Гору Покойника вернетесь.

— Даю слово.

— Ты уже дал свое слово Богу, парень. Когда ты с тем человеком в реку заходил, ты знал ведь, что обратного пути нет у тебя. Знал ведь? А что будет, если ты по-старому будешь жить?

— Я не буду!

— Погоди. Но ты разве не видишь? Если ты на ту гору пойдешь, ты слово свое не сдержишь. Ты туда уйдешь, и вся истина на том закончится.

— Почему это? — горячо спросил Фэйган.

— Ну, подумай. Ты не думаешь, что это Бог открыл тебе путь прийти ко мне сюда? Он повел Кади в эту пещеру, она там нашла рисунки, которые о грехе том ужасном рассказывают. Ведь этот грех держал всю долину эту во тьме уж сколько лет! И как вы думаете, почему Господь это сделал?

Фэйган отвел глаза от ее пронизывающего взгляда. — Но сейчас-то мы ничего сделать не можем.

— Можете! Вы уже начали дело Божье делать! Ну, так и не переставайте!

Фэйган отвернулся, я видела, что он взволнован. — Нам подождать немного надо! Папа в бешенстве просто. Мама говорит, он нормально думать не может. Вы видите, что он мне сделал? А что с Кади будет, если она со мной против него пойдет? Да он ее раз ударит, и нет ее!

— Может, и так, но не это же главное!.

Я едва не поперхнулась, наблюдая за их спором со стороны. Я надеялась, что Фэйган выиграет этот поединок характеров, но боялась, как бы он не поддался на убеждения миссис Элды.

— Как ты можешь говорить так, бабушка? Ты ведь так же любишь ее, как я!

Мой рот открылся от удивления. Он любит меня? Он любит меня?

— А сейчас слушай свою бабушку, парень. Что-то у тебя мысли вкривь идут. Ты ведь не один теперь, правда? Это не ты против папы своего идешь. Если Бог мог воскресить Иисуса, почему ты думаешь, что Он о тебе и Кади не может позаботиться? Вы двое были избраны, чтоб Его свидетелями быть, и сегодня, сейчас — тот день, который Господь сотворил. Не завтра или послезавтра. Не на следующей неделе, в следующем месяце или году. Сегодня!

Фэйган побледнел. — Может, ты и права, но папа не даст нам много сказать, разве что пару слов.

Я училась узнавать, когда через кого-то говорил Бог. Когда Он говорит, Он всегда это повторяет. Он говорит нам опять и опять, потому что мы упрямые, глупые и медленные на подъем. И боимся. Когда Он говорит нам не бояться, мы все равно боимся, беспокоимся и переживаем о каждой безделице. От одной мысли о том, куда Бог направлял нас, меня просто трясло от страха.

— Кади может рассказать своим родителям и Ивону, — продолжала миссис Элда. Она, наверно, думала, что мне будет легко это сделать, но все как раз наоборот. Им, самым близким людям, сказать это будет труднее всего. Они, скорее всего, думают, что после всех моих грехов, что я сделала, мне только в ад дорога. Вряд ли, слушая меня, они поймут доброту и любовь нашего Господа. А если они слушать не станут, что тогда? Я буду думать, что опять их подвела и прямо в ад послала. Получится так, что они услышат истину, а значит, им нет оправдания.

— Мы уже сказали Блетсунг и маме. — По лицу Фэйгана я видела, что он задумался о словах миссис Элды, — как раз этого я и боялась. Я не думала, что он так легко сдастся ей. Но все оказалось наоборот. В том, что она говорила, он услышал голос Духа Святого и был намерен идти вперед, чего бы это ни стоило нам обоим.

Я же… Я же, когда вспоминала, как он сказал, что любит меня, — я была готова идти за ним куда угодно, хоть на смерть, если понадобится.

— Мы им всем по очереди говорить будем, — сказала миссис Элда. Я сегодня могу начать с Гервазе Одара. Она мне лекарства принести собиралась.

Я вздохнула. — Хорошо бы их всех в одном месте собрать, чтоб сразу всем сказать.

Миссис Элда от удивления сделала шумный вздох. — Ну, конечно! — Она посмотрела на меня. — Устами младенца… — Она засмеялась.

— Что? — спросила я и подумала, какую еще беду я навлекла на свою голову.

— Мы можем собрать всех вместе. — Она широко улыбнулась, глаза загорелись от радости.

— Где?

— Да прямо здесь, дитя мое!

— Как? — спросил Фэйган.

Она захихикала. — Да это ж самое простое. Вам надо только у меня из сундука колокол взять и позвонить в него восемьдесят пять раз.

— Но они подумают, что вы умерли! — запротестовала я.

— Правда, бабушка, — уныло сказал Фэйган, но потом его глаза загорелись, как и у бабушки. — Да, точно. Они подумают, что ты умерла!

— Ну, и придут они. Все до одного, со всей долины. Все дела свои оставят и придут. — Она опять засмеялась, эта мысль ей явно нравилась.

— Даже мой отец, — медленно вымолвил Фэйган.

— Да, он-то конечно придет. Может, и быстрее других.

Он этого дня долго ждал — когда я умру. Бьюсь об заклад, это была его единственная молитва за все эти долгие годы. Вот так сюрприз ему будет!

Но мы забыли о Симе Джиливрэе.

И о той беде, которую он может навлечь на нас.

22

Первым на звон колокола пришел мой брат Ивон, вскоре за ним — Гервазе Одара. Дядя Роберт и тетя Винни приехали верхом. Конноры, Хьюмы, Бирнесы, Сайры, Трент и Макнамара — все поспешили собраться у хижины миссис Элды. Вскоре присоединился Пэн Дэншам с сыном Питом, чья сломанная нога так до сих пор и не срослась. Пришли О’Ши, Джиллиан со своей малышкой и тетя Кора с дядей Димисом и со своими сорванцами, которые все вокруг переворачивали вверх дном.

Как ни печально, никто не обрадовался, увидев миссис Элду в добром здравии в своей качалке. Мало того, на нее злились. Но не потому, что ее не любили. Миссис Элду уважали в нашей долине — уж по крайней мере, за ее возраст — если не находили других оснований. Но все были недовольны, что их оторвали от работы без какой-либо серьезной причины. Так, во всяком случае, им казалось, и скоро они стали кричать на Фэйгана и сердито спрашивать, зачем он звонит в колокол.

— Что здесь, черт возьми, делается?

— Ну чего ты звонишь в этот колокол, ежели старушка сидит себе в своем кресле, качается, как ни в чем ни бывало?

— Ну, папа твой с тебя шкуру за это снимет! И я буду не я, ежели ему не помогу!

— Ты зачем это нас сюда созываешь?

— Потому, что я ему так сказала, вот зачем! — закричала на них миссис Элда. — Вы что думаете, мы просто так бы звонить стали? Ежели б это не вопрос жизни и смерти был? Потерпите малость! Когда все придут, мы вам скажем, что в этой долине делается! — Ей это явно доставляло удовольствие. — А я-то думала, вы порадуетесь, что я жива еще! А я не только жива, я лучше себя за всю свою жизнь не чувствовала!

Пришел Броган Кай с двумя старшими сыновьями. Когда он увидел, что в колокол звонит не кто-нибудь, а Фэйган, его лицо вытянулось и стало багрово-красным. Я думала, он сейчас же на него набросится, но он этого не сделал. Он держался на расстоянии, тихо расспрашивая других, что случилось. Но его глаза… они еще больше почернели от злобы и ненависти. Увидев эти глаза, я поняла: произойдет что-то ужасное и если не сейчас, то чуть погодя или завтра — при первой же возможности, как только у него будут развязаны руки.

— Где Файя? — спросила миссис Элда моего папу, как только он подошел к ее крыльцу.

— Лежит она. Тяжко ей.

Я не придала значения этим словам: я привыкла к тому, что маме «тяжко» с тех пор, как умерла Элен.

— Ну, что ж, Ангор, тогда я надеюсь, ты ей новости перескажешь.

— Да, мэм, что услышу, то и передам. — Он вопросительно посмотрел на меня. Наверняка он думал, что я сделала какой-нибудь ужасный грех, еще хуже того, что, как они считали, я сделала раньше. Это я прочитала в его взгляде. И мне от этого стало грустно — от того, что мой отец так плохо обо мне думает. Но я не стала его переубеждать.

Последними пришли Блетсунг Маклеод и Иона Кай. Когда Фэйган увидел их, все затихли. Он перестал звонить и не сводил с них глаз. Все тут же повернулись к нему, пытаясь понять, в чем дело и почему он не звонит. Когда женщины поднялись на гору, он опять зазвонил. Обе несли по букету. Иона была бледной, как сама смерть. Она увидела Брогана Кая и остановилась. В ее глазах была мольба о понимании, но он только бросил на нее презрительный взгляд. Потом он, прямо перед всеми, плюнул на землю у ее ног. Блетсунг быстро взяла Йону за руку и потащила прочь.

Когда они подошли к дому миссис Элды, люди перед ними расступились, а как только они прошли, толпа опять сомкнулась, перешептываясь.

Миссис Элда во все глаза смотрела на обеих женщин. Она уже не смеялась. Йона шла молча. Я заметила, как миссис Элда положила обе руки на колени, стараясь скрыть их дрожь. Она явно пыталась совладать с сильным волнением. Поэтому я подошла к ней и положила руку ей на плечо. Дочь пришла навестить ее спустя долгих восемнадцать лет — ничего удивительного, что она дрожала всем телом от избытка нахлынувших на нее чувств. Но что это были за чувства? Что она скажет ей после стольких обид?

Я подумала о маме: мне так хотелось, чтобы она простила меня, и я стала молиться. Я молилась очень усердно.

Йона Кай остановилась у крыльца и довольно долго стояла с опущенной головой рядом с Блетсунг Маклеод. Та наклонилась к ней и что-то ей прошептала, потом отпустила ее руку и отошла назад. Йона Кай медленно подняла голову. Потом ее губы дернулись, она сжала их и еще немного постояла молча.

— Мама, я рада, что с тобой все хорошо, — наконец, выдавила она дрожащим голосом. Потом вопросительно посмотрела на свою мать. Все вокруг замерли в ожидании, что будет делать миссис Элда, которую всегда считали суровой и злопамятной. Миссис Элда с минуту помолчала. Я видела, что это было не от недостатка слов — она просто не могла говорить. — Я и не надеялась тебя уж опять увидеть, — сказала она наконец. Потом улыбнулась и раскрыла объятия. — Добро пожаловать домой, доченька дорогая. — Йона взлетела по ступенькам. Она упала на колени, положила голову на колени матери и заплакала. Миссис Элда тоже плакала и нежно гладила дочку по волосам. Она посмотрела на Брогана Кая. Тот ответил ей полным мрачной ненависти взглядом.

— Можешь больше не звонить в колокол, — сказала миссис Элда. — Мы уж все собрались, кроме тех, кто прийти не может. Пора тебе говорить.

Посмотрев на всех собравшихся, я стала очень сомневаться, что из этого что-то получится. Судя по настроению людей, они не очень-то хотели что-то слушать, особенно если это отличалось от того, во что они верили. Ну, кто из них станет слушать Фэйгана, который восстал против своего отца, или меня, которая, как они думали, убила свою сестру? В страхе и смущении я поспешила спрятаться за миссис Элду.

Фэйган глубоко вздохнул, расправил плечи и вышел вперед, встав на верхней ступеньке. Он посмотрел на своего отца, потом окинул взглядом все собрание.

— У меня есть хорошая новость для вас! — сказал он громко. — Это новость, которая даст вам великую радость!

— Замолчи и спускайся вниз, мальчишка! — заорал Броган.

Фэйгана это не испугало, он не двинулся с места и стал говорить слово Господа. Речь потекла из него, как прозрачная, чистая струя свежей воды, она звучала ясно и прямо, слова казались громче колокола — так же, как нам говорил тогда человек у реки. Фэйган отвечал на все вопросы, вроде «Кто? Что? Когда? Почему? Где? Как?» простыми фразами, понятными даже ребенку. Мы ведь поняли. Значит, и они поймут. Благость и милость Божьи точно коснутся их…

Когда Броган Кай приблизился к крыльцу, все было уже сказано.

— Вы с ума сошли! — заорал он на нас. — Вы все с ума посходили! Я говорил вам, что так оно и будет, ежели того ненормального у реки будете слушать! Ложь он говорил, и не в себе был явно!

Фэйган посмотрел на него:

— Ты поэтому убил его, папа? — Раздался всеобщий вздох — все онемели от изумления и уставились на обоих: сына и отца Кай.

Броган повернулся к людям, расправил плечи и высоко поднял голову. — Да, я его убил! И еще раз убил бы! Я это сделал ради нас всех. Это ж мой долг защищать нашу долину. Посмотрите только, сколько вреда пришло от того человека, даже за то короткое время, что я ему дал. Да какое право он имел прийти сюда невесть откуда, говорить тут ложь всякую и наших детей против нас обращать? Раньше мне его убить надобно было, долго ждал я слишком!

— Бог сделал нас свидетелями Ему, — громко сказал Фэйган. — Он избрал нас Своими служителями, чтобы мы знали Его, верили Ему и понимали, что Он есть.

— Ты нам ничего нового не говоришь, парень, мы это сами давно знаем! — закричал кто-то из толпы, вставая на сторону Брогана.

— Слушайте слово Господне! — громко крикнула миссис Элда.

— Все вокруг свидетельствует о славе Божьей, — сказал Фэйган. — Даже звезды над нами говорят о Его делах. Бог сотворил мир и все в нем так, чтобы мы видели, что Он Господь неба и земли. Он Тот, кто дает дыхание и жизнь. Им мы живем и движемся, и существуем. Итак, мы, будучи родом Божьим, не должны думать, что можем спастись человеческими путями.

— Он против пожирателя грехов говорит! — опять заорал Броган Кай. — Вот он что делает! Вы что ж это, не видите! Мы все эти годы верили ему, мы веками знали, что нам пожиратель грехов нужен, чтоб мы с Богом могли встретиться. И вы тут стоите и слушаете его?

— Наше спасение зависит только от единственного Сына Божьего Иисуса Христа! — выкрикнул Фэйган.

— Он же мальчишка! Что он знает!

— Это истина! Это Иисус, Которого прибили ко кресту. Это Иисус пролил Свою кровь, чтобы заплатить за наши грехи. Это в Иисуса мы должны верить, потому что Он есть воскресение и жизнь!

Лицо Кая приобрело дикое выражение. Он с ненавистью посмотрел на Фэйгана. — Ты дурак! — Он повернулся к толпе:

— Не слушайте его! Он того вранья наслушался!

— Я говорю правду, ты это знаешь. И поэтому так яростно говоришь против этого. Не было никого до Христа, и после Него не будет. Он Господь, и нет другого спасителя.

— Ну, кто тут из вас рискнет пойти к Богу со всеми своими грехами? — спросил Броган. — Может, ты, Ангор Форбес? А может, ты, Джон Хьюм? Ты, Хирам Сайр? Кто первым хочет умереть без пожирателя грехов? Кто первый хочет в ад пойти на веки вечные?

Люди казались испуганными и сбитыми с толку, как овцы без пастыря. Броган прошел сквозь толпу и встал перед домом миссис Элды. Как будто хотел встать между ними и Христом, заграждая путь к спасению паствы.

— Вы мертвы в своих грехах, — сказал Фэйган в эту ужасающую тишину. — И мертвыми останетесь, если будете на пожирателя грехов надеяться. Только Бог может снять с вас грехи, а Иисус есть Христос, Помазанник, Агнец Божий.

— Ложь! Все ложь!

— Слушайте парня, люди! — сказала миссис Элда. — Потому что наш народ гибнет из-за недостатка знания.

— Бог послал в мир Своего Сына не для того, чтобы судить нас! Он послал Его, чтобы спасти нас. Верьте в Того, Кто умер за вас. Всякий верующий в Него не погибнет, но будет иметь жизнь вечную, — продолжал Фэйган.

— Он говорит, что наши пути — это зло!

Фэйган сошел вниз по ступенькам и посмотрел в глаза отцу. — А те, кто не верят, уже осуждены. Они осуждены, потому что свет пришел в мир, а вы любите тьму, потому что ваши дела злы!

Броган сильно ударил Фэйгана, и тот упал на землю.

— Броган! — закричала Йона. — Не надо!

— Не надо? Мне давно надо было это сделать. И больше не открывай свой рот, женщина! — сказал он угрожающе спокойно. — Ты испортила мальчишку, и вот результат.

Я почувствовала побуждение внутри, по моим жилам пробежал огонь. Я вышла из-за кресла миссис Элды и остановилась на верхней ступеньке. — Ни один человек не поможет нам оправдаться перед Богом! Иисус — единственный, Кто взял наши грехи и пригвоздил их ко кресту! Это уже сделано! Совершилось!

— Да, тебе уж это точно нравится! — Броган, казалось, забыл Фэйгана и переключился на меня, как на своего врага. — Ты толкнула свою собственную сестру в реку и смотрела, как она тонула!

Эта атака была копьем, которое вонзилось прямо в сердце. Я посмотрела на своего папу — ему было стыдно, и его лицо пылало от гнева, но это был гнев из-за того, что кто-то открывал перед всеми наши семейные грехи.

— Я ее не толкала, — сказала я так спокойно, что это превосходило мое понимание. — Элен пошла по поваленному дереву и упала в реку.

— Ты, маленькая лгунья! — сказал Броган. — Все знают, что ты это сделала. Все так говорят. Все знают, как ты ей завидовала!

— Да, это правда, я ей завидовала. Да, это правда, я иногда жалела, что она родилась. — Я видела триумф и удовлетворение в глазах Брогана Кая, но это меня не остановило. — В тот день, когда она пошла за мной туда, где я спряталась, я хотела, чтоб она упала. Но я не толкала ее. А с тех пор я все это время скорбела о моей сестре.

Папа стоял впереди молча. Когда он опустил голову, я поняла, что он по-прежнему думает обо мне все самое плохое.

Вперед вышел мой брат Ивон. Он оглянулся на Брогана Кая, а потом посмотрел вверх на меня, стоявшую на крыльце Элды Кендрик.

— Я верю тебе, Кади. И я верю, что Фэйган говорят истину.

— Я тоже верю, — сказала Клани Бирнес. Она стояла за спиной родителей, а теперь вышла вперед и встала перед ними. Она улыбнулась Ивону, ее глаза сияли.

Кай злорадно посмотрел на нее. — Конечно, вы оба верите. Потому как вы двое прощения хотите за то, что втайне сделали! Клит, ну-ка расскажи нм. Расскажи, что ты видел — как Ивон Форбес и Клани Бирнес в лесу вдвоем валялись! Давай-ка, расскажи, чего эти двое за спиной отца ее делали.

Брат Фэйгана вышел вперед с ухмылкой. Подшучивая, он рассказал все в подробностях. Клани попыталась убежать, но отец схватил ее и развернул к себе. Он схватил ее за плечи и начал трясти. — Это правда?

— Это не так было, как Клит говорит, — закричал Ивон, но как только он сдвинулся с места, отец схватил его.

— Ты, шлюха! — сказал отец Клани, продолжая трясти ее. — Срамишь меня перед всеми.

— Отпустите ее, я люблю ее. Я хочу на ней жениться!

— Ты думаешь этим все загладить? — сказал Броган.

— Папа, мы не хотели, чтоб так было, — говорила Клани со слезами. — Клянусь тебе!

— Мы все согрешили, — миссис Элда встала со своего кресла. — И все лишены славы Божьей. Эти двое исповедали грех и покаялись, и они прощены.

— Нет уж! — закричал Броган Кай. — Даже если ее отец простит, они все равно этот грех до конца своих дней нести будут! Вот почему нам пожиратель грехов нужен!

Отец Клани плакал от стыда и разочарования; он оттолкнул от себя Клани и повернулся к ней спиной. И бедная девушка разрывалась между отцом, умоляя простить ее, и Ивоном, который протягивал к ней руку.

— Пожиратель грехов — не путь к спасению! — закричал Фэйган, поднявшись на ноги.

— Вы все знаете, что нам надо делать, люди! — сказал Броган, поворачиваясь к собранию. — Вы всегда знали. Так в нашей старой стране делали! И здесь так будет!

— Если так оно будет, мы опять зло делать будем, так же, как делали, когда впервые на эту землю ступили, — сказала миссис Элда. Она с трудом подошла к ступеням и тяжело облокотилась на перила. — Я вам правду расскажу, как мы эту землю получили.

Она так и сделала, не упуская ни одной детали. Некоторые во время рассказа опустили глаза, и я поняла, что они слышали эту историю от своих родных, участвовавших в этой расправе. Другие были просто ошарашены услышанным.

— Они ж дикари были! Они б ночью с нас скальпы поснимали! — сказал Броган, защищая своего отца.

— Если б оно так было, Лаокайлэнд Кай в пожирателе грехов бы не нуждался. Он бы не боялся за свою бессмертную душу. Но он знал, что кровь на его руках, невинная кровь! Вот как это злое дело с пожирателем грехов началось!

— И дальше оно так будет! — прорычал Броган Кай. — До моего последнего вздоха! — Он повернулся к людям и стал бросать вызов мужчинам — одному за другим; между тем, все знали, что у обоих сыновей Кай заряжены мушкеты. — У кого смелости хватит конец этому положить? — Ну? У тебя, Ангор? У тебя, Клем? — Он повернулся и презрительно посмотрел на своего сына:

— У тебя, Фэйган?

В глазах Фэйгана я увидела желание ударить в ответ своего отца, который так много бил его.

— Не поддавайся на уловки дьявола, парень, — спокойно сказала миссис Элда.

— Дьявола, говоришь? — Броган усмехнулся. — Я не дьявол. Это он дьявол.

— Ты лжешь нам, Броган Кай, — сказала миссис Элда. — Твои слова отражают то, что в твоем грязном уме рождается. Ты свое сердце настроил против Бога, и сатане ты служишь! Кто путь Иисусу Христу преграждает, тот от дьявола!

— Пусть Бог поразит тебя смертью, старая женщина, — сказал он, опустив голову, как вол в упряжке.

Элда стояла твердо. Фэйган встал рядом с ней. Она кивнула: — Он придет, но в Его время, не твое.

От них обоих исходила такая сила веры, что даже Кай почувствовал это. Я заметила, как на какой-то миг в его глазах промелькнула тень страха и сомнения. Потом заговорила Блетсунг Маклеод.

— Незачем больше вам состязаться. Все равно уже все кончено.

Броган уставился на нее. — Что значит кончено?

— Си… пожиратель грехов… Он ушел.

— Куда ушел?

— Не знаю.

Все сразу заговорили. — Что мы теперь будем делать? Кто нам теперь поможет? Бог нас никогда не простит… — Люди были испуганы, запутаны, сбиты с толку и надеялись, что кто-то скажет им, что делать.

Неужели они ничего не слышали и не поняли? Они что, все глухие и слепые?

— Теперь я покажу, как я о своих людях забочусь, — сказал Броган. — Я вам докажу. Я отдам вам свою собственную плоть и кровь. Фэйган принес на нас это горе, и Фэйган теперь нашим новым пожирателем грехов будет!

— Нет! — закричала Йона. — Нет, не Фэйган!

— Заткнись, женщина. Я решаю.

— Броган, ты не можешь с ним так поступить!

— Я в этой долине хозяин и что хочу, то и делаю!

— Ты не сделаешь это, Броган! После всех моих страданий… Ты не заберешь от меня сына!

— Я решаю, кто пожирателем грехов будет, а не ты! И никто больше!

— А может, жребий бросить? — кто-то крикнул из толпы.

— Да, а как насчет жребия? — добавил кто-то.

Краска залила лицо Брогана — он почувствовал, что повеяло бунтом. — Вы слышали, как Фэйган говорил против нашего пути. Вы слышали, как он против семьи своей же говорил. Не надо нам никакого жребия!

— А жребия-то и не было никогда, Иуда, и ты это знаешь! — закричала Йона на своего мужа. — С самого начала это ложь была, ложь!

Броган посмотрел в горящие гневом глаза жены, и кровь отлила от его лица. — Она с ума сошла. Не знает, что говорит.

— Знаю. Я знала все, что ты тогда сделал, много лет назад. Я кости нашла, что ты под домом тогда спрятал. — Ее руки, лежавшие на перилах, побелели. Она смотрела на своих друзей, которых потеряла из-за того, что они боялись ее мужа. — Фэйган тогда спрятался от отца, когда тот побил его. А когда Броган пошел на охоту, я сына пошла искать. Он под домом был, в дальнем углу. И костями какими-то играл. Куриные кости это были. А потом я на них надписи увидела. Они все одинаковые были — все до одной.

— Лжет она!

— Да?! — переспросила миссис Элда, ее глаза горели огнем. — Не думаю, что Лаокайлэнд Кай беспокоился о том, что Бог о нем думает. Я его хорошо знала. Я его знала лучше, чем кто-то еще в этой долине. Это муж мой, Донал Кендрик, пошел против него. Он не хотел с ним заодно быть. Так он и умер из-за этого, прямо там, где Броган сейчас стоит. Да если б у меня ружье тогда в руках было, я б его убила за это, и он это знал. Он мне сказал тогда, что если только я кому про то расскажу, он заберет последнее, что у меня в этом мире осталось — дочку мою Иону.

Йона прислонилась лбом к столбу, ее плечи вздрагивали.

— Он сказал, что ее голову об скалы разобьет, как он детям индейцев сделал. — Она посмотрела вниз на Брогана Кая. — А ты той же крови, и мысли у тебя те же.

— Ну, тогда и Фэйган такой же, — сказал тот, явно не стыдясь своей наследственности.

— Я докажу, что я правду сказала! — сказала Йона отойдя от столба и расстегивая пуговицы своего поношенного платья.

— Она помешалась! — закричал кто-то.

Броган засмеялся. — Заберите свою мать, ребята, — сказал он двум другим сыновьям. — Уведите ее в дом. — Парня стали пробираться к ней вперед сквозь толпу.

— Я покажу вам! — повторяла Йона. — Я покажу вам! — Она развязала на себе что-то похожее на корсет, стала дергать и тянуть за тесемки, пока не развязала и не вытянула это из-под платья.

— Смотрите! — Она показала всем что-то вроде корсета, куда аккуратными рядами были зашиты кости с написанными на них именами.

Все застыли в молчании, рассматривая кости. Некоторые подошли вперед, чтобы лучше видеть, потом повернулись к остальным, их ошеломленные лица говорили о том, что сказанное было правдой.

— Зачем ты это сделала, женщина? — спросил ее дядя Димис. — Почему ты молчала столько лет?

— Потому что я люблю его. Боже, помоги мне! Я всю жизнь свою любила Брогана. И боялась за него. Боялась того, что вы все с ним сделаете, ежели узнаете про это дело. — Она прижала к груди корсет. — Еще боялась я, что как только скажу, так пожиратель грехов тотчас с горы своей спустится и убьет его.

— И у него было право такое, разве нет? — Блетсунг говорила тихо, но в голосе звучали горечь и гнев. Я посмотрела на нее и испугалась. В ее голубых глазах застыли слезы, а выражение лица говорило о том, что ее сердце совершенно разбито.

— Броган это из-за меня сделал, так ведь? Йона, так? Вот почему ты меня так ненавидела все годы.

— Да. — Это слово, полное печали и боли, повисло в воздухе. Йона вздохнула и продолжила:

— Да, это он из-за тебя сделал, Блетсунг. Прости меня за злость эту мою. Это не твоя ведь вина, что Броган тебя так добивался. Он так сделал, потому что любил тебя, тебя одну, все годы эти. А меня он никогда не любил, ни минуты, даже когда я сыновей ему подарила, которых он так хотел. Я хоть и надеялась, но ничего не менялось. Он никогда тебя не забывал. Потому он и сделал так, чтоб твой ухажер стал пожирателем грехов. Чтоб избавиться от него. Чтоб тот несчастный на Гору Покойника отправился, а ты ему досталась.

— А я за всю жизнь одного только любила: Сима Джиливрэя, — сказала Блетсунг.

— Я и подумать не мог, что ты свою жизнь из-за него выбросишь прочь, чтобы ждать его.

Услышав эти полные горечи слова, она повернулась к Брогану.

— Хоть он и не касался меня все эти годы, я все равно буду ждать, — сказала она. — Я буду ждать и любить его до моего последнего вздоха.

Броган помрачнел:

— Или до его последнего вздоха.

— И даже после этого, — сказала она, продолжая сопротивляться ему. Она вскинула голову.

— Сим! — крикнула она. — Я люблю Сима Джиливрэя. — Она заявила это во всеуслышание, а потом опять посмотрела на Брогана Кая, по ее лицу текли слезы. — После Бога никого другого я так любить не буду.

Йона плакала на крыльце, все еще прижимая к груди корсет. Броган с отвращением посмотрел на свою жену и повернулся к Фэйгану:

— Это все из-за тебя, иуда! У тебя больше нет отца. Слышишь меня? Нет у тебя отца, парень! Безотцовщина!

Это был жестокий удар: Фэйган, несмотря на все, любил этого человека, от которого родился.

— Тут ты ошибаешься, Броган, — сказала миссис Элда мягким голосом. — Хоть ты его изгнал, у него есть Отец. Его отец царствует на небе и на земле. Фэйган принадлежит Господу!

— Аминь! — донесся низкий голос из леса над домом миссис Элды.

Люди посмотрели туда и остолбенели от ужаса. Черные глаза Брогана расширились от удивления, а лицо побледнело, — когда человек высокого роста в поношенной кожаной одежде появился на опушке леса. Он быстрыми решительными шагами спускался с холма. Все могли видеть его лицо — кто осмеливался смотреть.

Сим Джиливрэй, пожиратель грехов, вернулся к нам.

23

— Добро пожаловать, Сим, — закричала ему миссис Элда. — Как давно мы не виделись!

— Да, мэм, в самом деле.

Люди в спешке расступались перед ним, как будто от него исходила смертельная чума. А я никогда не видела человека, в котором было столько силы и смиренного достоинства. И решительности.

От его взгляда Блетсунг словно растаяла. — Сим, — сказала она. В это короткое слово она вложила все свое сердце. Когда она попыталась подойти к нему, Броган развернулся и посмотрел в ее сторону. Не глядя не нее, Сим протянул руку, удерживая ее на месте. Он не сводил глаз с Брогана Кая, пока подходил ближе.

Почти вся наша родня и друзья отвернулись, стараясь не смотреть на Сима. Некоторые стояли спиной. Даже Броган поначалу отступил, но сейчас он смотрел на него в упор черными, как угли, глазами.

— Тебе здесь не место, Пожиратель Грехов. — Он поднял руку и крикнул своему сыну: — Дуглас! Дай мне свое ружье!

— Не надо, папа! — Фэйган встал между ними. — Не делай это!

— Отойди назад, Фэйган, — спокойно сказал Сим. — Это только между мной и твоим папой.

— Правду ты сказал, — зло усмехнулся Броган. — Тебе незачем было сюда спускаться, пока тебя не позовут.

— А его позвали! — громко сказала миссис Элда, так, чтобы все слышали. — Так же, как и всех вас. Мы звонили в колокол.

— Не для доброго дела, старуха.

— Лучшего повода не придумать. Сим Джиливрэй домой возвращается.

Броган посмотрел на нее с ненавистью. — Дьявол, ты хочешь сказать? Он не может к нам вернуться! Он уж больше двадцати лет грехи съедал! — Он стал взывать к людям:

— Вы что, хотите, чтоб он среди нас жил, он и душа его, грязная от грехов?

Люди старались отойти подальше от них обоих и в страхе и недоумении перешептывались.

Сим стал говорить со спокойным достоинством.

— Как бы я ни хотел спасти всех ваших друзей и соседей, я мог только пить вино и есть хлеб. Но это только пустая церемония. От этого нет никакой пользы.

— Не правда это, — закричал кто-то. — Быть не может!

— Это правда, — сказал Сим, глядя в глаза потрясенных людей. — Где-то в моем сердце я это знал, но надеялся все-таки. Но напрасная это была надежда. Сейчас моя надежда — Иисус Христос.

— Но нам говорили, ты можешь грехи наши забирать!

— Не могу. Нас всех обманывали. Всех нас. — На его лице появилась печаль. — Все вы надеялись, что я дам вам спасение, а я всего лишь человек, такой же, как любой другой.

— Твое имя вытащили из кубка, потому что ты был самым худшим грешником в долине! — заявил Броган.

— Что ты такого сделал, сынок? — спросила миссис Элда. — Почему ты пошел на ту гору, ни слова не сказав?

— Не надо говорить, Сим, — сказала Блетсунг. — Ты им ничего не должен после всех этих лет.

— Надо сказать это, любимая, — нежно проговорил он и снова посмотрел на остальных.

— Я убил отца Блетсунг.

— Убийца! — закричал Броган. — Вы слышали? Он убийца!

— Не больше, чем ты, папа, — сказал Фэйган, ему было больно и стыдно за отца.

— Но я никого из своих не убивал. Я пришельца убил, который стал нас тут будоражить и ложь нам говорить. А он своего же убил! Вот поэтому-то он и пожиратель грехов!

Блетсунг покраснела от гнева.

— Хотите всю правду знать? — закричала она собравшимся. — Все хотите знать? — Ее лицо исказилось от боли, и мне вдруг захотелось остановить ее. Я не знала, что она собиралась сказать, но если это так же страшно, как ее взгляд, это ей самой же причинит страдания.

Сим опередил меня. Он подошел ближе к ней и сделал знак рукой, чтобы она молчала. — Блетсунг, не говори…

Но она продолжала говорить. — Ты сам сказал, Сим, что надо все сказать. — Расправив плечи, она посмотрела на собрание, ее губы дрожали. — Моя мама убила себя из-за жестокости моего отца. Она наелась отравы только ради того, чтобы уйти от него, потому как дня не проходило, чтобы он ее не бил и не издевался над ней. — Она посмотрела вокруг на всех собравшихся. — Многие из вас знали, что он делал. Вы знали и ничего не сделали, чтоб нам помочь. — По ее щекам потекли слезы, а голос стал тише. — Кроме Сима. Сим меня от него спас.

— Тем, что одного из своих убил!

— Нет уж, одного из твоих, — горько сказала она, — если уж тебе так хочется к нему присоединиться.

— Это не все, так ведь? — сказала Элда Кендрик. — Что еще было?

Блетсунг посмотрела на Элду, ее лицо побелело.

— Скажи им, детка, — сказала Эдда. — Скажи всю правду раз и навсегда. Сними с себя это бремя.

— Ты не должна это говорить, милая, — сказал Сим. Это был мой грех, а не твой.

— Из-за этих тайн наша долина во тьме, Сим Джиливрэй, и там и останется, ежели их не раскрыть. — Миссис Элда опять посмотрела на Блетсунг и мягко сказала. — Детка! ты хочешь, чтоб так дальше было?

— Нет, мэм, — сказала Блетсунг голосом маленькой девочки. Она медленно повернулась и подняла голову, посмотрела на всех. — Через несколько лет после того, как мама себя убила, папа вбил себе в голову, что имеет право использовать меня, как женщину.

Я не поняла, о чем она говорила, но судя по лицам других людей, они поняли. Должно быть, это было что-то ужасное, потому в их глазах были ужас, отвращение и жалость. Блетсунг закрыла лицо руками и отвернулась.

— Сим, расскажи остальное, — тихо сказала Элда. — И покончим с этим.

Страдания Блетсунг отражались в глазах Сима, как в зеркале. — Я шел через луг и услышал, как Блетсунг кричала. Я побежал в дом. Когда увидел, что он собирался с ней сделать, я схватил его и… — Вспоминая, он закрыл глаза.

— Разбил его голову об очаг, — сказал Броган. — Вот что ты сделал. Череп ему разбил об камни.

— Да, — тихо сказал Сим, глядя на него. — Да, я это сделал.

— И ты, трус, позволил Блетсунг врать. Позволил ей сказать, что ее отец упал, когда пьяный был.

— Да, — спокойно сказал Сим.

— Мой отец и был тогда пьяным! — сказала Блетсунг. — Пьяный от виски и от того, что власть надо мной имел. И, да простит меня Бог, я рада была, когда он умер!

— Ничего удивительного, — сказала миссис Элда. В ее глазах были слезы.

— Ты не радовалась тому, что он умер, — сказал Сим. — Что б он ни сделал, и каким бы он ни был, а все равно он твой отец. И все равно человек. — Он перевел взгляд с нее на собравшихся. — Хочу, чтоб вы все это знали. Блетсунг здесь не при чем. Все делал только я один.

Блетсунг протянула руку и прикоснулась к нему. — Ты не собирался его убивать, Сим. Ты был в гневе и не понимал, что делал.

Он не стал брать ее руку. — Это не важно. Это был человек, и я его убил. Поэтому я решил, что Бог меня наказывает и делает пожирателем грехов. Поэтому я согласился идти на Гору Покойника. А сейчас я спустился оттуда, чтоб сказать вам истину. Я нашел ее! Я никогда не мог помочь ни вам, ни вашим родным. Но вот, что правда: я стоял на вашем пути и мешал вам. — По его лицу потекли слезы. — Боже, прости меня, я был как Иуда, который вел людей на убиение и даже не знал, что это сатана меня использует. И пора с этим покончить!

— Не слушайте его! Он просто ищет способ улизнуть и не делать свое дело! — закричал Броган.

— Фэйган говорил правду, — сказал Сим. — Вам не нужен пожиратель грехов. Вам нужен Иисус Христос!

— Говорю вам, не слушайте его! Мы всегда так жили с незапамятных времен, и не будем мы свои законы менять!

— Теперь конец этому! — крикнул Сим властным голосом. — Все было сделано на кресте Иисуса Христа!

— Это моя долина! — закричал Броган в бешенстве. — И никто мне перечить не будет, если хочет живым остаться!

— Это не так, папа! — крикнул Фэйган.

— Ты тут про Бога говорил? Ну, пусть Бог нас рассудит! — Броган Кай поднял ружье Дугласа и прицелился прямо в сердце Сима. Фэйган бросился между отцом и Симом, но Сим двигался быстрее. Он успел схватить Фэйгана за руку и уложить на землю, прежде чем Броган нажал на курок.

Ружье взорвалось. Я услышала крик и в изумлении поняла, что это крик Кая. Он уронил ружье, часть руки была оторвана, лицо было черным от пороха и красным от крови. Он упал на колени, крича от ужасной боли. Дуглас смотрел на него с ужасом.

— Броган! — закричала Йона, сбегая по ступенькам. — Броган! Броган… — Она упала на колени и прижала его к себе. Фэйган подошел и встал на колени рядом с ней. Он плакал, видя страшные мучения отца, в то время как мать прижимала его к себе, слегка покачивая.

— Ты, дурак! — сказал Клит Дугласу. — Ты опять слишком много пороха зарядил. Тебе ж папа сто раз говорил! — Дуглас скрылся за спиной своего брата и быстро исчез в лесу.

Сим с жалостью смотрел на Брогана. Он прошел вперед, присел на корточки рядом с Броганом и Йоной и передавил запястье Брогана, чтобы остановить кровь.

Кай перестал кричать и обмяк на руках Йоны.

— Он умер! Ох, он умер, — плача сказала Йона.

— Нет, милая, — сказал Сим. — Он просто сознание потерял.

— Пусть умирает! — раздался чей-то злобный голос. — Лучше б от него избавиться!

Сим поднял голову и посмотрел вокруг. — Вы что, будете проклинать раненого? Он не хуже, чем любой из нас.

Подошла Гервазе Одара. — Нужно чистое полотно.

Миссис Элда с трудом поднялась из кресла. — Занесите его ко мне в дом.

Сим Джиливрэй, которого обманули и у которого украли двадцать два года жизни, поднял Брогана Кая и понес в дом. И старая женщина, которой Броган причинил столько зла и обид, помогала своей отверженной дочери и горной знахарке ухаживать за ним.

Люди толпились около дома миссис Элды, ожидая известий и бормоча о том, что следует делать. Спустя какое-то время Сим вышел из дома.

— Он выживет. От правой руки ему уж пользы не будет, и на правый глаз он ослеп. Но жить он будет.

Я вздрогнула от удивления, когда вперед вышел мой папа, Ангор Форбес. — Мы тут поговорили и подумали, что ежели кто и заслуживает, чтоб уйти от всех и пожирателем грехов стать, то это сам же Броган Кай. Он тебя обманул, Сим. Надо, чтоб он заплатил за это.

Сим нахмурился и посмотрел на остальных. — И вы с ним согласны?

— Да!

— Вы думаете, что меня обманули?

— Да! — ответили они громко.

— Как ты решишь, так и будет, и мы так и сделаем, — сказал мой папа.

Сим стоял на крыльце и смотрел на него. — Ты надеешься, что я скажу, будто мести хочу?

Краска залила лицо папы. Было видно, что ему стыдно, но он стал защищать себя. — Он же столько лет нас в страхе держал. И меня, и всех мужчин здесь. Нам бы лучше было, если б его больше с нами не было.

— Вам не нужно больше Брогана Кая бояться, — просто сказал Сим. — У него бы никогда над вами власти не было, если б вы ему не дали. Вы говорите, будет, как я скажу? Ну, так я говорю. Я его прощаю. Я никогда его судить не буду. Разве у меня есть право судить кого-то? Разве у кого-то из нас есть право?

Фэйган стоял, в дверях, весь напрягшись и слушая, как решается судьба его отца. Я не могла оторвать от него взгляд: пока Сим говорил, в его глазах загорелся святой огонь. Он подошел к перилам и посмотрел на собравшихся внизу людей.

— Не судите, потому что каким судом судите, таким и вас будут судить, — говорит Господь, — сказал он громким голосом.

— Аминь, — тихо сказал Сим. Он улыбнулся. — Вот что я скажу на это. Я — последний пожиратель грехов в этой долине. Больше не будет. А вы слышали истину Божью от этого парня и этой девочки. Иисус есть путь, братья и сестры. Иисус есть истина. Он есть жизнь.

Я почувствовала, что Дух подталкивает меня, оперлась на перила и посмотрела на людей внизу. — Вы слышали истину. Перед вами жизнь и смерть. Что вы выберете?

24

В тот день креститься на реку пошли всего несколько человек. Сим нес на руках миссис Элду — она была слишком старой, чтобы спускаться самой. Она заявила, что желает видеть все своими глазами. Блетсунг шла рядом с Симом, нежно касаясь его руки. Пошел и мой брат Ивон. Клани Бирнис побежала за нами. Отец пытался удержать ее, но она вырвалась и догнала нас. Отец кричал ей вслед, чтобы она больше не приходила домой и что она ему больше не дочь.

В общем, нас было только семь человек — это все, кто решил прославить Бога. Только семеро попросили Его царствовать в их жизни. Всего только семь…

Даже мой папа повернулся и пошел домой. Когда я увидела, что он уходит, у меня чуть не разорвалось сердце. Я догнала его, схватила за руку и умоляла пойти с нами на реку и креститься.

— Мне работать надобно и маму твою проведать. Она уж четыре дня, как слегла и не встает.

Тогда я отпустила его руку и заплакала, глядя ему вслед. Я пошла на реку, но мне было грустно, даже когда на моих глазах крестились Ивон и Клани. У меня было чувство, будто что-то не доделано, что Бог хотел от меня большего, — и даже смех и радость не могли его заглушить. Сим поднял миссис Элду и понес обратно, тогда я пошла за всеми. Фэйган взял меня за руку. Он знал, что я переживала.

Когда мы подошли к дому, оказалось, что там никого нет, Клит и отец Клани отнесли домой Брогана Кая.

Миссис Элда от счастья была сама не своя. Она была старой и даже дряхлой, но глаза излучали столько жизни, что они сияли. Она улыбалась, как будто вода крещения смыла все ее заботы. А так оно и было.

Если бы все могли так же расстаться со своими заботами.

— Кади, что тебя беспокоит, детка? — спросила она меня.

— Папа не пошел с нами.

— Он придет, только время надобно. Я уверена.

— Я о маме тревожусь, — сказал Ивон. — Она четыре дня назад как домой пришла — она куда-то далеко ходила — и слегла в постель. Мы с отцом понять никак не можем, что с ней такое, — она ничего не говорит, а только к стенке отворачивается. Как будто жизнь безразлична ей стала, и что б мы ни говорили, ничего не помогает. Ей все равно, что вокруг нее.

Ветер в долине растрепал белые волосы миссис Элды, и теперь они торчали в разные стороны, как у ежа.

— Четыре дня тому назад, ты говоришь? — Она убрала волосы со лба.

— Да, мэм, — ответил Ивон.

— Она сюда четыре дня тому назад приходила, про Кади спрашивала. Я ей сказала, что она у Блетсунг. — Она огляделась вокруг. — Где моя расческа? Боже мой, ничего не вижу из-за волос этих. Не смейся, Фэйган. Нехорошо смеяться над своей бедной старой бабушкой.

— Вот она, мэм, — сказала Блетсунг, подавляя смех. — Я вас расчешу.

— Ну, хорошо бы.

— Мама приходила туда и видела меня, — сказала я, вспомнив, как она стояла у самого луга, у ручья, за кустами горного лавра. — Она не подошла к нам, не позвала меня. Просто стояла там и на меня смотрела. Потом повернулась и ушла.

Миссис Элда задумалась. — Тогда, наверно, это она за тебя так переживает, детка.

— Нет, она Элен любила. А меня нет. Она была бы рада никогда меня больше не видеть.

— Не правда это, Кади, — сказал Ивон. Он отпустил руку Клани, подошел ко мне и опустился на корточки рядом со мной. — Она любит тебя. Я уверен, что это так.

Я замотала головой, а боль в душе была сильной, как никогда. Почему сейчас? О, Боже, почему сейчас? Сейчас надо бы радоваться, а не печалиться.

— Дитя, надо тебе пойти к ней и поговорить. Спроси, что мучает ее.

Все посмотрели на меня, как будто видя насквозь, и мне стало неловко, я почувствовала себя незащищенной и уязвимой. — Не могу! — что-то сдавило мне горло, как будто меня душили. Я изо всех сил старалась не заплакать, но горячие слезы полились сами собой, и, казалось, жгучими каплями падали прямо в сердце.

— Ты можешь, милая, — сказал Сим. — Тебе хватало смелости прийти прямо к пожирателю грехов, когда все кругом меня боялись, как чумы. Разве не так? А потому как ты искала себе Спасителя, то и нашла Того, Кто грехи забирает, Иисуса Христа, Господа нашего. Он тебе путь к спасению показал. А теперь ты маме своей покажи.

— Кади, я думаю, это из-за твоих молитв человек Божий сюда пришел и истину нам принес, — сказал Фэйган.

Я задумалась. И я почувствовала, что кто-то другой взывал к Богу еще задолго до моего рождения. Сим Джиливрэй.

— Господь отвечает на молитвы, — произнес хорошо знакомый мне голос. Я подняла голову. В дверях стояла Лилибет. — Теперь пусть любовь ведет тебя домой, Катрина Энис. Все, что тебе нужно, будет дано тебе. Тебе надо только попросить.

Я встала и вышла за двери, думая догнать ее, но ее уже нигде не было.

— Кади? — сказала Блетсунг, отойдя от миссис Элды. Она подошла ко мне и положила руку мне на плечо. — Что с тобой, милая?

Меня била дрожь. — Я иду домой. Можно попросить вас всех о чем-то?

— Что, милая?

— Молитесь за меня. И за маму. Сильно молитесь.

Всю дорогу домой я бежала. Я знала, что если пойду не спеша, то дорогой начну размышлять и смогу передумать. А я должна была это сделать — я чувствовала внутри, что мне надо идти домой. От быстрого бега закололо в боку и пересохло в горле, но я не останавливалась. Скоро я вбежала по ступенькам нашего дома и остановилась в дверях.

Папа сидел на краю кровати, положив руку маме на плечо. Он оглянулся, и я увидела слезы в его глазах.

— Файя, Кади пришла, — сказал он мягко. Я заметила, как мама напряглась. Папа медленно встал и подошел ко мне. — Не слушает она меня. Ни до чего ей дела нет. — Он с надеждой посмотрел на меня, потом вышел на крыльцо и сел на верхней ступеньке, решив оставить нас мамой вдвоем.

Чтобы отдышаться, я постояла в дверях. Когда дыхание немного восстановилось, я тихо сказала:

— Мама… — и пошла к ней. Я подошла ближе, но она лежала, отвернувшись к стене и не двигалась. — Мама, мне очень жаль, что так случилось с Элен. Я ей завидовала.

— Я знаю.

— В тот день я такие ужасные вещи ей говорила. И тебе.

— Я помню.

Мне не хотелось говорить, почему так было. Не хотелось говорить, что мне так не хватало ее любви и внимания. Я не хотела искать себе оправданий.

— Я видела, мама, как она по поваленному дереву шла, а я все еще так на нее злилась, что хотела, чтоб она упала. А когда она упала, мне хотелось вытащить ее оттуда. Я хотела, чтоб все обратно вернулось, чтоб она жива была. Когда она упала, у меня уже никакой ненависти ни к ней, ни к тебе не было. Вообще никакой. Но было поздно слишком. Я не толкала ее, мама. Клянусь тебе моей жизнью, я ее не толкала.

— Я знаю, что ты не толкала, — сказала она хрипло. — Я никогда так и не думала, ни одной минуты.

— Не думала? А я считала…

Она медленно повернулась ко мне. Ее лицо было худым и землисто-серым, и к тому же вытянулось от горя. — Я никогда тебя не винила в том, что с Элен сталось… никогда. — Она прикоснулась к моему платью, перебирая пальцами потертый ситец. — Ты так считала? А я это про себя думала, с того самого дня, как это случилось.

— Что ты думала, мама?

— Надо было, чтоб это со мной случилось, — она прошептала в отчаянии.

После этих слов на меня нахлынуло теплое чувство, как будто весенний бриз, который развеял всякое непонимание. — Мама, но почему? — спросила я нежно, и тут же поняла каким-то внутренним чувством.

— Потому что я послала Элен тебя догонять. — Ее лицо передернулось. — Я послала ее. — После этих слов она прерывисто зарыдала. — Я знала, что плохо сделала, когда забрала у тебя куклу и ей дала. Эта кукла для тебя так много значила. Это жестоко было. Я об этом горько жалела. Я хотела было все исправить, а ты уж убежала. Бабушка сказала, будто ты думала, что я Элен больше люблю, чем тебя. Я знаю, что так оно казалось. Она маленькая была для своих годков, к тому ж мы едва не потеряли ее, когда она только родилась. Она слабенькая такая была, и ей внимания было больше надобно. А ты непоседа была с самого начала, независимость твоя испытанием для меня была постоянным…

— Бабушка говорила, что это мой дух любознательный…

Мама грустно улыбнулась. — Да, точно. — Она дотронулась до моих волос. — Она тебя так хорошо понимала. Куда лучше, чем я. Я ей завидовала даже, что ты часами с ней сидеть могла и разговаривать, а со мной и словом не обмолвишься.

— Ой, мама… — Как мне хотелось, чтобы она посидела со мной и с бабушкой, хоть бы несколько минут. Я думала, она всегда была в стороне, потому что ненавидела меня, потому что винила меня в смерти Элен.

— Я никогда не хотела, чтоб ты себя винила, Кади. Это из-за меня случилось. Я сказала Элен идти за тобой и отдать тебе куклу. И она пошла. И умерла там.

— Ты ж не знала, что я пошла к реке, мама. Ты ж не знала, что я пошла к Ущелью.

— Мне надобно было идти тебя искать. — Ее губы задрожали. — Мне надо было идти за тобой. Не Элен посылать. Мне надо было тебя догонять и просить у тебя прощения. Это я виновата, что она в Ущелье упала. Моя вина, что она умерла, Кади, не твоя.

— Это случайность была, мама.

— Случайность, но оно бы не вышло, будь я хорошей мамой. — Она убрала свою руку от моих волос и стиснула руками покрывало, которым укрывалась. — Я вас обеих потеряла в тот день на реке. Ты уж с того дня ко мне не подходила, и я тебя не винила. Ох, а когда я на тебя смотрела, то видела в твоих глазах печаль эту ужасную. И знала я, что это из-за меня все. Ты так мучилась, что я думала, что с ума сойду. Я в тот день обеих девочек моих потеряла. И ее, и тебя, — Она закрыла глаза и отвернулась.

Мне стало больно из-за ее мучений, и я слегка погладила ее по бледной, похудевшей щеке. — Ты меня не потеряла, мама. — Я погладила ее по волосам так же, как она гладила меня, когда я была маленькой. Я заметила, что напряжение оставило ее. Наверно, она это тоже вспомнила. Она медленно повернула голову и опять посмотрела на меня со слезами на глазах.

— Ты такой счастливой была с Блетсунг Маклеод. Кажется, вы так хорошо друг друга понимаете.

— Да, это правда.

— Я знаю, что люди про нее говорят, но неправда все это. Она добрая и верная. Она столько лет прожила у этой горы ужасной. Надеялась, верно.

— Да. — Я прикоснулась ладонью к ее щеке. — Да, Блетсунг такая, как ты сказала, но если б ты тогда позвала меня… когда ты пришла туда и там стояла в зарослях, я бы к тебе сразу побежала.

Она заморгала глазами. — Ты бы побежала? Правда?

В ответ я только улыбнулась, потому что говорить я не могла.

В глазах мамы промелькнула надежда — совсем маленькая искорка, а потом появился страх. Я его сразу узнала. Она подняла одну руку, собираясь обнять меня. Это все, что мне было нужно. Я наклонилась к ней. Когда ее рука обняла меня, у меня перехватило дыхание. — Мама, я тебя так люблю!

Она притянула меня к себе, крепко обнимая, так что я легла рядом с ней. Так мы лежали, обнявшись, и обе плакали.

— Кади, я тебя тоже люблю, — сказала она, целуя меня.

Я упивалась звуком ее нежного голоса. Потом она назвала меня так, как называла, когда я была совсем маленькой. — Ты по-прежнему моя маленькая частичка неба…

Лилибет[2]. Маленькая частичка неба. Эти слова действительно похожи. Я позже много думала о том, кем она была на самом деле — ангелом? Но я до сих пор не знаю, кем она была. Я размышляла об этом время от времени и поняла: некоторые вещи мы узнаем только тогда, когда встретимся с Господом и спросим Его самого. Бабушка Форбес говорила со мной понятными для ребенка словами, а Лилибет говорила то же самое по-своему. Она всегда направляла меня на Божьи высоты.

Не могу точно сказать, существовала она на самом деле, или нет. Все что я знаю — она была всегда рядом, когда я в ней нуждалась. Но со дня нового завета я ее больше не видела. Так мы назвали тот день. День начала новой жизни. Ведь с тех пор я и не нуждалась больше в Лилибет. У меня был Господь.

Мне нравится думать, что это Господь послал мне Лилибет, и что она не была плодом моего воображения, хотя оно у меня очень живое. Но если бы Господь явился мне в горящем кусте, как Моисею, я бы умерла на месте от ужаса. Это понятно. Я думаю, Господь намеренно послал ко мне маленькую девочку, похожую на мою сестру Элен, которая при этом говорила, как бабушка Форбес. Я очень благодарна Ему за такую милость ко мне.

Впрочем, все мы видели столько Его милости я любви, что невозможно перечислить. В тот далекий день Его свет пришел в нашу долину, и с тех пор он светит ярко. Довольно скоро к нам присоединилось еще много людей. Некоторым потребовались месяцы, даже годы, чтобы поверить в истину и пойти на реку креститься.

Мне очень грустно об этом говорить, но некоторые так и не пришли вовсе.

Йона осталась с Броганом Каем, взяв на себя ответственность за все случившееся и нося свою вину, как мантию. Кай прожил остаток жизни — долгие, жалкие годы — исполненный гордости и злобы, и, в конце концов, впал в руки Всемогущего Бога.

Дугласа с того дня больше не видели. Решили, что он ушел за горы, наверно, захотел как можно дальше уйти от своего отца. Его брат Клит умер следующей весной — во время охоты он оказался между медведицей и ее медвежатами.

Что сталось с другими? Ну, некоторые оказались слишком гордыми и не хотели поверить, что из-за своих грехов заслуживают ад. Одной из них была Гервазе Одара. Она хранила это убеждение до своего последнего дня на это земле. Были и другие, кого она убедила в том же, и ничто — никакие наши молитвы, никакие убеждения не смягчили их сердца. Я так думаю, они верили в ее лекарства и в Свои добрые дела. И хоть это давало им какое-то удовлетворение в этой жизни, меня глубоко печалит тот факт, что это не принесло им спасения после смерти.

Многие из тех, кто присоединился к нам позже, были так же, как и я, движимы чувством вины и грехом, стыдом, отчаянием. Они жаждали прощения и внутреннего покоя. По Божьей благодати и милости они его получили, а потом всю свою дальнейшую жизнь радовались этому.

С того дня я не перестаю молиться, чтобы все в нашей долине последовали за Господом и перестали служить дьяволу. Как ни печально, но некоторые так и не приняли этого решения. Некоторые были убеждены, что меняться не обязательно, дьявол и так не может к ним подступиться. Поэтому, они просто шли по жизни, будучи смертельно ранеными, но не зная об этом.

Но тем из нас, кто открыл свое сердце, Бог Всемогущий дал мир и радость — куда больше того, что мы когда-либо знали. А конец истории вы знаете, потому что я вам, детям, ее часто рассказывала.

Мы переименовали Гору Покойника и назвали ее в честь Божьего человека, который принес нам слово Господа. Теперь она Гора Пророка.

Сим Джиливрэй женился на Блетсунг Маклеод, и следующей весной у них родился чудесный сын. Морган Керр Джиливрэй. Ваш отец.

Фэйган Кай на время ушел из нашей долины. Он спустился в Каролину, там работал и учился. Когда он достаточно хорошо выучился читать, то вернулся в наши горы и принес с собой Библию. Первым делом он пришел в наш дом — посмотреть, как я подросла. Наверно, ему понравилось то, что он увидел, потому что не прошло и месяца, как он попросил меня выйти за него замуж. Через два года Господь благословил нас чудесной малышкой Анабэль Бэтас Кай. Ее имя означает «красивая и мудрая» — именно такая ваша мама.

А теперь мы с вашим дедушкой стали слишком старыми, чтобы много ходить по горам, и ваши папа и мама вместо нас проповедуют Евангелие в Доме Нового Завета. Конечно, теперь он побольше стал. Уже не тот маленький плохонький домик, в котором жила миссис Элда Кендрик. Она отдала его вашему дедушке Фэйгану, когда он вернулся домой.

К сожалению, некоторые в наших горах так и не увидели свет, и благую весть так и не приняли. Во всяком случае, пока. Мы не перестаем молиться за них и говорим истину. Что же касается нашего дома, то мы служим Господу — Тому самому, Кто привел вашего дедушку, последнего пожирателя грехов, обратно в долину, и он вернулся к обычной человеческой жизни.

А теперь, мои хорошие, вам давно пора спать. Ваша мама уже идет вас укладывать. Обнимите и поцелуйте вашу бабушку Кади. Я люблю вас.

Спите спокойно, и пусть вам снятся сны о Господе.

Вы для меня — маленькие частички неба.

От издателя

Дорогие читатели!

Надеемся, вы получили удовольствие от чтения замечательного романа «Последний пожиратель греха»: радовались и печалились вместе с Кади Форбес, с замиранием сердца ожидали, куда приведут тропинки среди мрачных ущелий Скалистых гор, улыбались шуточкам старой миссис Элды, были взволнованы словами пророка…

Хотя речь идет о начале 19-го века, о селении, заброшенном далеко в горах Северной Америки, кое-что делает эту книгу удивительно близкой нам. В попытках найти ответы на те же вопросы, что мучают Кади, наши современники тоже обращаются к суеверию, хотя Истина находится рядом с ними.

«Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную»

(Евангелие от Иоанна 3:16)

Как и любая заслуживающая внимания книга, этот роман заставляет задуматься о многих извечных вопросах. Не проходите мимо них.

Мы будем рады, если вы напишете в редакцию по электронному адресу: mail@cer-pxo.com или по почтовому адресу:

125190, Россия, Москва, а/я 15

«Я есть путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня».

Иисус Христос; Евангелие от Иоанна 14:6

Я был потерян,

Ты меня смог вернуть,

Ведь Ты — это Путь.

Я был потерян,

но Ты указал мне путь.

Я был обманут,

но Ты снял обман.

Ты — истина Сам.

Я был обманут,

но Ты — это Истина.

Я умирал,

но Ты дал мне жизнь.

Ты Сам — это Жизнь.

Я умирал,

но Ты подарил мне жизнь.

(Слова современной песни)

1

«…противник ваш, диавол ходит, как рыкающий лев, ища кого поглотить». — Библия. Апостола Петра 1-е Послание (5:1).

2

Лилибет (little bit) на шотландском диалекте созвучно со словами «маленькая частичка».

Content

Франсин Риверс
Последний пожиратель греха

Благодарность

От автора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

От издателя

1