Александр Сапсай, Елена Зевелева

СЕМЕЙНАЯ РЕЛИКВИЯ:

Месть Нерукотворная

ГЛАВА 1

Пророчество Максима Хвана

— И как же ты, Ольга, будешь дальше решать? Как жить дальше будешь, я говорю? Смотри, бестолковая, здесь у тебя ошибка, здесь неточность, а здесь вообще неправильно с доски списала. Куда поехала, спрашиваю? — отвратительно громко, заглядывая через плечо в тетрадку, произнес Хван.

Максим Петрович Хван — гроза всех учеников школы с первого по десятый класс, один вид которого внушал страх и ужас даже случайным посетителям престижного учебного заведения города Ташкента, впервые увидевшим известного преподавателя математики, сегодня торжествовал больше, чем когда-либо. Еще бы, ему удалось наконец-то подловить и прилюдно прищучить одну из лучших учениц, которая, несмотря на все его хитромудрые и, можно сказать, даже в чем-то иезуитские педагогические приемы, продолжала держаться независимо и смело. А тут вдруг такой случай. Да еще на контрольной работе — в силу своего зловредного характера Хван просто не имел морального права не воспользоваться такой возможностью.

Максим Петрович, нужно сказать, в принципе не переваривал тех, кто никак не реагировал на его маленькие и большие «шпионские», как он говорил, фокусы. А их в учительской обойме «корейца», как только и звали его между собой практически все школьники и их родители, за долгие годы его послевоенной преподавательской деятельности накопилось совсем немало. Он мог, например, запросто в течение двух уроков кряду и не обращая ни малейшего внимания на переменку, высунувшись по пояс в окно, курить одну за другой любимые им папиросы «Беломор». При этом держал в постоянном напряжении застывших в ожидании чего-то непредвиденного всех учеников класса, а то и двух классов школы, сидевших все эти полтора часа за партами смирно, не шевельнувшись, положа правую руку на левую.

Обожал Хван, особенно когда был совсем в плохом настроении, что случалось достаточно часто, например, если проигрывала его любимая команда «Пахтакор», читать свои противные нравоучения всем и каждому и в любом случае поставить в журнал жирную двойку, а иной раз и единицу, вызванному к доске. Чаще всего это был один и тот же ученик — один из лучших по математике в школе, просто лузгавший, как семечки, наитруднейшие задачки даже из «Науки и жизни», Сашка Петушков, отличавшийся к тому же немалыми успехами в нелюбимом Хваном виде спорта — большом теннисе. «Для острастки», — любил говорить он. Острастка довела теннисиста в конце концов до того, что, забросив спортивное увлечение, тот всерьез увлекся математикой. А его родители, поощряя такую страсть сына к точной науке, наняли ему очень дорогого по тем временам репетитора — профессора местного университета.

Иногда Хван применял и такой прием. Заранее надрезал ножницами уголок на сгибе полос газеты «Правда». Затем на уроке, раскрыв газету во всю ширину, делал вид, что читает ее. А сам втягивал языком внутрь надрезанный наискосок маленький кусочек и в образовавшуюся щелку внимательно следил за поведением школьников, наивно думавших, что педагог увлечен чтением заинтересовавшего его материала. Оценки за проведенную таким образом во всех смыслах контрольную работу Максим Петрович выставлял исключительно по результатам своих наблюдений через газету, но никогда по степени владения темой или предметом.

В потрепанном кожаном портфеле учителя математики таились и многие другие «корейские» педагогические приемы устрашения, приучения к порядку, дисциплине, смирению, терпению, повиновению и уважению к старшим. Все это он считал наиважнейшим в учебном процессе. И потому накопленные «корейцем» за многолетнее учительство педагогические приемы, естественно, наизусть знали как все ученики, так и их родители. Хотя толку от такого знания было, в общем-то, мало. Возмущались все, конечно, и не один раз, прежде всего на родительских собраниях, но Хван продолжал из года в год настойчиво действовать по своей излюбленной методе. Но то, что он применит один из своих излюбленных финтов к Ольге, стало для нее полной неожиданностью.

— Вот здесь ты вообще неправильно написала и все сделала. Решать, понимаешь, оказывается, совсем не умеешь. Будем продолжать, поедем дальше или сразу двойку поставить, а? — совсем прищурив и без того узкие азиатские глаза, наполовину затянутые от голых бровей, как пленкой, желтоватыми веками, продолжал свирепствовать Максим Петрович. Его непроницаемое, смуглое, крупное широкоскулое лицо, по которому практически невозможно было определить реальный возраст педагога, существовало как бы отдельно от его субтильной фигуры, тщедушного маленького тела, скрипучего, все пронизывающего голоса и свисавших набок копной толстых черных волос.

— Вот я и говорю: двойка. Все слышали: двойка. И медали тебе не видать как своих ушей, — продолжал изгаляться Хван.

«Неваляшка прям какой-то, — подумала Ольга, прямо глядя перед собой в слегка замутненные карие глаза Максима Петровича. — А еще лучше: „ванька-встанька“ — вот кто он, а не педагог, не учитель».

Скрипучий, до ужаса противный голос Хвана становился все громче и невыносимей, сдавливая виски и заметно усиливая шум в ушах. Злость, не свойственная ей, заполняла все тело, всю душу. Кровь приливала к голове. Воздуха катастрофически не хватало. Ольга почувствовала, как краска начала заливать лицо:

«Что делать? — подумала она. — Встать и выйти из класса, хлопнув дверью? Или влепить мерзавцу пощечину и навсегда распрощаться со школой?»

Ни то ни другое в ее планы не вписывалось. А Хван тем временем продолжал торжествовать, глумиться. В самом конце его гадкой тирады Ольга уже просто не могла ручаться за себя и за свои дальнейшие поступки. Просто не выдерживала, не могла даже вздохнуть. Давление резко подскочило. Горло сдавило клещами, накатывала тошнота…

В эту минуту от приступа, казалось бы, неминуемой истерики ее спасла неожиданно прервавшая удушье трель новомодного будильника «Филипс» явно китайского производства, подаренного мужем недавно по случаю какого-то праздника. Как всегда, ровно в 7.30 из его нутра раздалась изрядно поднадоевшая за несколько месяцев мелодия «Полюшко-поле», через некоторое время плавно перешедшая в полюбившийся россиянам шлягер Олега Газманова: «Ты морячка, я моряк», не отвязывавшийся обычно чуть ли не весь день. Что в плохом настроении, что в хорошем — без разницы.

«Боже мой!» — открыв глаза, подумала Ольга, поняв наконец, что этот кошмар был всего лишь сном, да и только. Сном, который на удивление в последнее время она видела довольно часто. Сколько лет прошло… Школа. Математика. Хван. А до сих пор все это не выходит из головы.

Протерев руками глаза, Ольга мигом вскочила с постели, резко откинув теплое одеяло, спать под которым она любила даже жарким летом. Помчалась в ванную. Времени на сборы было не так уж много.

«Да, Максим Петрович, а медаль назло тебе я все-таки получила, — вспоминая ужасное сновидение и как бы убеждая саму себя, продолжала думать об этом Ольга. — Серебряную медаль. В аттестате всего одна четверка, и конечно же по математике».

С того времени много воды утекло. Много всякого было. Жизнь поворачивалась то темной стороной, то светлой, как в общем-то и у всех. Немало страшного и тяжелого пришлось за эти годы пережить. Но тот школьный страх и ужас перед математикой как был, так и остался неистребим в ее снах. И что самое необъяснимое: явление учителя Хвана с непроницаемым лицом, вибрирующим жестким голосом и свисавшей набок косой прядью жестких черных волос всегда повторялось накануне серьезных потрясений или изменений в ее жизни. Как будто Максим Петрович, как дьявол, язвительно улыбаясь одними уголками своего синегубого рта, готовил Ольге очередную гадость.

Резко сбросив с себя шелковую ночную рубашку, Ольга промчалась в столовую в чем мать родила и остановилась перед большим, чуть ли не в рост, зеркалом, висевшим напротив подаренной мужу картины, изображавшей большой букет полевых цветов, которая ей безумно нравилась. Как, впрочем, и ее зеркальное отражение.

«А что, для своих сорока четырех лет я девушка хоть куда! — внимательно оглядывая себя со всех сторон, подумала она. — Стройна. Высока. Красива. Румяна. Подтянута. Зря, что ль, гимнастикой каждое утро занимаюсь. Грудь пышная и высокая, как у совсем молодой девушки. То, что надо. Да и попка — любая двадцатилетняя позавидует».

На такой замечательно оптимистической ноте Ольга решила продержаться весь сегодняшний день. Однако уже стоя под сильными струйками душа в недавно приобретенной итальянской душевой кабине фирмы «Аристон», она вдруг вновь вспомнила Хвана. Последний раз она слышала о нем совсем недавно, когда принимала у себя в гостях двух школьных подруг: Галку Самсонову и Ирку Сапильникову. Сапильникова молчала, как всегда. А вот Галка, вспоминая школьные годы, неожиданно рассказала об одном эпизоде, о котором Ольга даже не догадывалась. Собирательница различных историй и сплетен обо всех, кого знала, Галка как раз и напомнила о Максиме Петровиче Хване, будь он неладен. Оказывается, «серебро» из-за него получила не только Ольга. Лучшие же ученики по математике в их школе — Райкин, Александров и тот же Сашка Петушков вообще лишились медалей, на которые претендовали больше других. Но Ольга восприняла подарок корейца как само собой разумеющийся и неизбежный факт. А вот тройка отважных не хотела смириться с совсем не понравившимся им результатом. К тому же их активно поддерживала директор школы, подсказавшая лучшим ученикам и их родителям, что и как нужно сделать, чтобы все-таки выбить по праву положенное им «серебро» или «золото». Это «выбивание» заняло достаточно много времени, большая часть которого ушла на поиски самого Хвана. Закатив всей троице в журнал четверки по всем математическим предметам, он скрылся в неизвестном даже его многочисленной семье месте. Поэтому ученикам и их родителям пришлось проявить немало талантов, чтобы отыскать хотя бы адрес удалившегося с глаз общественности на летний отдых и лечение учителя.

Скрывался он, как им удалось в результате неимоверных поисков выяснить, далеко за городом, где в одном из корейских колхозов-миллионеров лечил одолевший его радикулит народными средствами.

Для такой крупномасштабной акции — поездки в сельскую местность — родители пострадавших от педагога учеников наняли «ЗИМ», ибо все вместиться они могли лишь в такую огромную машину.

Вскоре, обсудив детали и тщательно подготовившись, родительски-ученический коллектив отправился в путешествие. Максима Петровича, как ни странно, они нашли быстро: данный им адрес, к великой радости путешественников, был точен. Без труда нашли и небольшую глинобитную избушку. Зашли все вместе в крестьянскую избу, где в темной прохладной комнате с окнами во двор, за старым деревянным, покрытым белыми пятнами от горячей посуды столом (в комнате, кроме стола и двух стульев, не было ничего) в одних длинных сатиновых трусах с наколенниками и поясом из собачьей шерсти собственной персоной восседал Максим Петрович Хван, куривший, как всегда, одну за другой папиросы «Беломор».

Со школьным журналом в руках первым взял слово отец Сашки Петушкова, выступивший вперед из столпившихся у беленой известью стенки халупы учеников и их родных.

— Максим Петрович, дорогой! — радостно, как будто поздравляя того с днем рождения, воскликнул он. — Извините нас всех, пожалуйста, за беспокойство, но мы вынуждены были приехать к вам сюда, ибо только вы один можете исправить в журнале оценки нашим детям. От вас одного зависит сегодня их судьба. Вы понимаете, Максим Петрович, о чем я говорю? Отличная оценка, что вы-то прекрасно знаете — это всего лишь один экзамен в вуз. Можно даже сказать, выигрышный лотерейный билет, который наши дети заслужили. Не будете же вы портить им все лето, а может быть, и жизнь. Тем более вы и без нас прекрасно знаете, все они это заслужили своим упорным, многолетним трудом. А мой сын вообще, и думаю, вам небезразлично, собирается поступать на математический факультет университета. Как фронтовик фронтовика прошу вас, дорогой, от имени всех родителей. Директор школы, как вы понимаете или догадываетесь, целиком и полностью «за», и обещала нам, если вы согласитесь, исправить все в журнале. Все свидетели этого, чтобы вы не подумали ненароком, что мы все по своей инициативе предприняли ваш поиск и решили оторвать вас от летнего отдыха, — произнес он глубоко торжественно, тряся перед совсем сузившимися от такой пламенной речи глазами Максима Петровича толстенной амбарной книгой, запечатлевшей в цифрах, аккуратно выписанных из школьного журнала, огромный труд последнего, одиннадцатого года учеников и педагогов по овладению математическими знаниями. Остальные родители, преданно и даже заискивающе глядя в глаза Хвана, молчали. А что им было говорить, если на фоне отца Петушкова они выглядели, мягко говоря, не на самом высоком уровне. Мать Райкина, например, работала парикмахершей, отец Александрова — тренером спортивного общества «Спартак», руководителем популярной секции байдарки и каноэ. А старший Петушков, не в пример им всем, был все-таки известным ученым, доктором физико-математических наук. Причем то ли завотделом, то ли завсектором научно-исследовательского института Академии наук республики. В общем, не чета ни им, ни корейцу. Так что, по общему мнению собравшихся в тот день в глинобитном домике за городом, выступил он правильно, да и тон разговора выбрал верный. И логикой отличался безупречной. Вдобавок ко всему в самом конце своей не совсем обычной просьбы уважаемый в республике человек предложил учителю математики, если он сомневается в знаниях троих школьников, устроить им тут же на месте экзамен. Своего рода «проверку на вшивость».

Хван исключительно внимательно выслушал речь известного ученого, выкурив за это время как минимум три, а то и четыре папироски, которые он с особым азартом тушил в банке из-под консервированной кильки, усиленно разминая пальцами аккуратно загнутый предварительно бумажный папиросный мундштук и постучав им по столу, чтобы табак не попадал в рот вместе с табачным дымом. Задумался на минуту-две, не больше, а потом очень тихо своим скрипучим противным голосом неожиданно проговорил:

— Как вы меня нашли?

— Сейчас, дорогой вы наш, это уже не имеет никакого значения, — ответил на его вопрос Петушков-старший. — Главное, что все мы здесь и дети наши тоже здесь. И вы — здесь. От вас, Максим Петрович, теперь зависит их дальнейшая судьба. Только от вас и больше ни от кого.

— Ну как же вы меня все-таки нашли? — настойчиво и подчеркнуто спокойно вновь промолвил Максим Петрович. — Даже жена моя не знает, где я сейчас нахожусь.

— Знает или не знает, какая разница? Нашли же, и это самое главное. Вот мы. Вы можете исправить оценки нашим детям, заниженные вами из каких-то там непонятных нашему разуму соображений, — не унимался отец Петушкова. — Вы же прекрасно знаете, Максим Петрович, что наши дети заслуживают большего. Мой сын, например, готов без всякой подготовки ответить на все ваши вопросы. Да и остальные ребята, уверен, готовы немедленно поступить так. Можете сами убедиться в этом прямо сейчас.

Да вы и без моих слов все прекрасно знаете. Так ведь? Не упорствуйте, Максим Петрович, прошу вас. Будьте снисходительны в конце-то концов. Убедительно прошу, даже умоляю вас.

— Но как же вы меня нашли? — продолжая курить вонючий «Беломорканал», опять задал свой единственный вопрос Хван.

— Ну какое, по существу, это имеет сейчас значение, а? — проговорил в ответ уже достаточно раздраженно Петушков-старший. — Мы здесь, Максим Петрович. Вот они, мы. Не кто-нибудь другой, а мы. Мы перед вами. А вот наши дети. Что вам еще нужно? Хотите, если здесь вам неудобно, то мы отвезем прямо сейчас вас домой или в школу. А потом сразу же привезем обратно. Может быть, так вам будет лучше. Здесь рядом «ЗИМ» стоит около вашего дома. Все поместимся, — сказал он, показывая рукой за стенку, где действительно давно заждался водитель машины, отпугивающий от нее толпу корейских детей, скорее всего, ни разу наяву не видевших блестевшей черным лаком большой представительской машины, на которой обычно ездили самые высокие руководители республики.

— Как вы меня нашли? — в который уже раз занудно повторил свой вопрос школьный учитель.

Когда невозмутимый Хван задал его в десятый раз, спокойный и всегда в жизни выдержанный и даже чересчур уравновешенный старший Петушков вдруг на глазах всех собравшихся в маленькой, душной, насквозь прокуренной комнатке буквально взорвался. Он налился краской, воздуха ему не хватало, тем более в задымленной атмосфере халупы с крошечным, с трудом пропускающим солнечный свет и плотно закрытым окном, выходящим во двор. Начав бешено жестикулировать, не обращая уже никакого внимания ни на Хвана, ни на других родителей, испуганно прижавшихся кучкой к побеленной известью стене, он яростно прокричал в лицо «корейцу», видимо, никогда до этого не произносимые им слова:

— Болван ты, Максим Петрович! Настоящий болван! Делай что хочешь. Я с тобой больше разговаривать, хоть застрелись, не буду. Настоящий болван. Вот кто ты. Думай что хочешь обо мне, но ты болван. Не нужны мне твои отметки. Подавись! Себе их поставь. Лечи и дальше собачатиной свой паршивый радикулит. Можешь даже совсем голым ходить. Что хочешь, то и делай. Подавись своими четверками. Я пошел. А ты пошел, подлец, сам знаешь куда. Не будь здесь женщины, я бы тебе сказал еще много чего, о чем ты не догадываешься.

С этими словами старший Петушков вышел на улицу. Тяжело вздохнул и мигом скрылся в машине, со страшной силой хлопнув при этом тяжелой задней дверцей. Вся компания, понурив головы, без звука проследовала за ним. Единственное, что все они услышали в открытую во двор скрипучую дверь комнатенки корейца в воцарившейся вдруг полной тишине, так это в очередной раз произнесенный абсолютно спокойным, как и прежде, Хваном вопрос:

— Как же вы меня нашли?

Все было кончено. Все трое, как были, так и остались с четверками по математике. О «серебре», а тем более о «золоте» они прекратили даже думать. Лето пошло насмарку. Пришлось вместо предполагаемого одного сдавать по полной программе все экзамены в вузы. Райкин, по словам Ольгиной подруги Самсоновой, и без медали поступил туда, куда и хотел — в мединститут в Новосибирске, стал известным хирургом, доктором медицинских наук, профессором, автором многих книг и учебников. Александров подался на стройфак в политехнический и к моменту встречи подруг возглавлял строительство реформированной Чубайсом ГЭС на Дальнем Востоке. Сашка же Петушков вынужден был навсегда зарыть в землю свой спортивный талант, став довольно посредственным математиком после окончания физмата университета.

Вот такая история вспомнилась Ольге сегодня утром, после ее жутковато-кошмарного цветного сновидения о Максиме Петровиче, ходящем с линейкой в руке по классу, а потом, как дьявол, сидящем на старом колченогом стуле в крошечной глинобитной мазанке, обмотанным радикулитным поясом из собачьей шерсти.

«Такого бы, конечно, ни я, ни мои родители, — подумала она, стоя под душем, — не позволили бы себе никогда даже в ужасном сне. Надо же. Перед кем унижаться? И за что, за несчастные отметки? Кого просить надумали? Хвана. Это же немыслимо. О таком нельзя даже без отвращения подумать».

Она воочию представила себе маленькую глиняную комнатку с побеленными известью стенами с одиноким столом посередине, где на качающемся, когда-то называемом венском стуле с изогнутой спинкой и твердым фанерным сиденьем одиноко сидел Максим Петрович в длинных, до колена, черных сатиновых трусах, опоясанный широченным бинтом из натуральной собачьей шерсти. Разминая скрюченными пальцами табак папироски «Беломор» и постукивая бумажным мундштуком по ничем не покрытому в пятнах столу, он как бы обращался к ней со своим единственным вопросом из совсем уж далекого времени. При этом, прямо глядя в Ольгино лицо своими узкими, затуманенными, слегка насмешливыми с поволокой глазами, предвещавшими какие-то очередные неприятности и гадости.

День предстоял ей сегодня-совсем непростой, а даже чрезмерно насыщенный многими серьезными событиями. Она это давно знала, заранее готовясь ко всему, что должно было произойти. А предстояло довольно многое. И не зря поэтому Хван со своей большой головой и свисавшей набок копной прямых, черных и всегда жирных волос, чуть ли не закрывавших его правый красноватый глаз, к этому времени давно покойный, явился сегодня ночью ей во сне. Так всегда у нее бывало. Сегодня не было исключением. В десять нужно было быть в МГУ. В альма-матер, на родном истфаке, Ольгу пригласили прочесть спецкурс выпускникам университета по современной историографии становления сталинского тоталитаризма в СССР. Днем — занятия со студентами в давным-давно ставшем своим техническом университете. А вечером — несколько чересчур ответственных встреч, от которых довольно многое зависело в дальнейшем.

Шум воды и жесткая, специально купленная в Германии для утренних обтираний светло-зеленоватая рукавичка-мочалка легко отбросили воспоминания и заставили Ольгу достаточно быстро вернуться к прозе жизни. В результате появившегося минут через пятнадцать протирающего глаза мужа на кухне уже давно ждали стакан свежевыжатого морковно-яблочного сока, пышный омлет из трех яиц с ветчиной и зеленью и большая чашка дымящегося кофе «Нескафе голд», который он любил.

— Оля! Ты не забыла, что завтра мы идем в гости к Иноземцевым? — сказал он с утренней хрипотцой в голосе, усаживаясь за стол и включив пультом телевизор. — Прошу тебя, не опаздывай, как всегда, приди, пожалуйста, пораньше. Я заеду за тобой домой, заодно и переоденусь. Будь к этому времени готова, ради Бога. Забыл, кстати, тебе сказать. Вчера на несколько дней по своим делам из Таллина приехал Стас. Имей в виду. Мы договорились, что он забежит к нам на пару минут сегодня вечером. Ты же знаешь, что такое у него пара минут. Наверняка будет голодным как волк. Сметет, как всегда, все, что ты приготовишь. Я куплю по дороге бутылку водки фирмы «Немиров», причем «На березовых бруньках». Ему это безумно нравится, хотя для приличия непременно отказывается и сам к тому же забывает что-либо принести. У него, кстати, с понедельника по телевидению, ты же знаешь, пойдет сериал про героя всех его книг — следователя со странной фамилией то ли Рожин, то ли Нерожин, которого играет приятный актер Андрей Соколов. Наверняка принесет кассеты с этим фильмом. Шестнадцать серий — тебе не фунт изюма. Серьезное дело. Я думаю, он сам обо всем расскажет со своим непременным матерком. Знаешь, ему, на мой взгляд, даже идет материться. Как-то и не представляю его без ненормативной лексики. Я тебе сказал, что он кассеты принесет с фильмом? Да, совсем забыл. Конечно, сказал…

Не договорив до конца и, видимо, забыв сказать еще что-то важное, Олег ухватил вилкой большой кусок омлета и положил его весь сразу в рот. Потом, уже не торопясь, отхлебнул глоток — горячего кофе из своей здоровенной английской чашки-кружки, запил половиной стакана сока и сделал громче звук телевизора.

— Вчера днем на десятом километре Московской кольцевой автодороги, — чересчур напряженным голосом с пафосом вещал комментатор программы «ЧП», — в перестрелке с неизвестными в камуфляже и в масках в кафе «Кольцо» был убит криминальный авторитет Вогез Хачатрян, больше известный в определенных кругах под кличкой Дед. Оперативники проверяют несколько версий происшедшего, в том числе связанную с предпринимательской деятельностью покойного, который, как известно, владел сетью ресторанов, рынков и магазинов в городе. По мнению следствия, это заказное убийство. Исполнители скрылись в неизвестном направлении. В столице введен план «перехват». Мы внимательно следим за событием. Обо всем, что станет известно дополнительно, будет сообщено в очередных выпусках программы «Чрезвычайное происшествие». Будьте с нами у экрана каждый час, за пятнадцать минут до новостей на канале НТВ.

— Олег! — еле слышно, прослушав это сообщение, проговорила Ольга. — Ты все понял? Тебе все ясно?

— Что все-то? — промямлил, слегка испугавшись, тот. — Что слышал, то и понял, — отхлебывая очередной глоток кофе, уже более уверенно сказал Олег. — Ясно мне все, как никогда. А что, собственно, как ты думаешь, мне должно быть ясно?

— А то, во всяком случае, что это, уверяю тебя, нам Спас сигнал подает. Обманул меня все-таки этот Вогез. Я так и думала, так и знала. Спас у него конечно же был. А ведь я почти поверила его вранью. Знал, подлец, где. Знал, у кого он все время был. Все знал от начала и до конца, негодяй. А бубнил, что еще, мол, нужно работать над этим вопросом. Всем нам сообща, и моя помощь ему, негодяю, в этой связи, дескать, очень и очень нужна. А без этого он якобы даже не готов еще принять окончательное решение. Ведь так именно все и говорил, веришь, всего лишь несколько дней назад. А я-то, дура, и впрямь поверила. И кому поверила? Бандиту. Уголовнику отпетому. Он тень на плетень наводил, врал безбожно, а я слушала, идиотка, уши распустив. Действительно, бестолковая я, прав был Хван, — вдруг вновь вспомнив школьного математика, проговорила в сердцах Ольга, зримо представив одиноко сидящего в темной комнатке на колченогом стуле и смотрящего в никуда своими узкими, замутненными карими глазами с красной поволокой Максима Петровича с его непременной «Беломориной» в уголке рта.

— Да какой там Спас? Ты, дорогая моя, думаешь, что говоришь? — довольно громко и раздраженно сказал Олег. — Причем здесь, задумайся, поразмысли головкой, Спас? И почему все время Спас да Спас? Надоело, ей-богу. Как что, так Спас. Как будто у нас с тобой, кроме этой иконы, и дел нет своих никаких и заняться совсем нечем. Только и живем тем, что ищем черную кошку в темной комнате, заведомо зная, что ее там нет, — неожиданно вспомнил он часто повторяемое высказывание китайского мудреца. — Поверь мне, что наверняка не из-за Спаса расстреляли этого бедолагу. Здесь, думаю, замешаны, как всегда, деньги. Большие деньги. Ведь этот Дед, ты не хуже меня знаешь, и даже диктор об этом сказал, который на все сто процентов никогда Вогеза в глаза не видел и не слышал даже о существовании такого криминального авторитета, был значительным воротилой отечественного бизнеса. Понимаешь, поверь мне, обыкновенная криминальная разборка. Очередной передел собственности. А возможно, это менты его шлепнули. ОМОН какой-нибудь или СОБР. Сама знаешь, такое сейчас тоже часто бывает. Отстреливают бандюганов, как волков охотники. И правильно делают, надоел людям беспредел многолетний. Хватит. Так что помяни мое слово: обыкновенная криминальная разборка, а возможно, и с участием милиции или фээсбэшников. Ты что, думаешь, среди них мало народа «крышует», что ли?

— Понимаешь, моя дорогая, — продолжал Олег, сам заводясь от своих слов, как многие известные ораторы — популисты или лидеры партий, привыкшие общаться с большой аудиторией слушателей и пытающиеся к тому же произвести на людей одновременно сильное впечатление и оказать соответствующее влияние. Но, в отличие от такой категории людей, Олега больше всего заводило отсутствие понимания, казалось бы, самых простых и общеизвестных тезисов и фактов. Что касается большой аудитории, то, в отличие от жены, он терпеть не мог чтения лекций или выступлений с трибуны. К тому же Олег органически не переваривал театральных эффектов, жестов и присущей актерам манеры пускать людям пыль в глаза. Считал, что в жизни все актеры, но только худшие из них попадают на сцену.

— Ты и сама не хуже меня знаешь, — допив свой утренний сок, дальше разглагольствовал он, — что сейчас весь криминалитет страны, который, как раньше говорили, в Отечественную войну сдал Одессу и оккупировал Ташкент, не только за деньгами устремился в Москву, но и во власть решил рвануть изо всех сил. А это ни для кого хорошо не кончится. Для них, помянешь меня, тем более. Перестреляют всех, кто на эту дорогу встал и встанет. Пострадают и правые и виноватые, и добрые и злые, и молодые и старые. Все, уверен, пострадают от этой необъявленной гражданской войны за власть и деньги. Еще как уверен. Так всегда было и так будет. И не только в нашей стране, объявившей себя частью цивилизованного мирового и европейского пространства, но и везде. Вспомни историю. Сталина, которого в последнее время люди неспроста стали так часто поминать незлым, тихим словом. Когда после войны у людей на руках море оружия скопилось, разные там «черные кошки» развелись, работать за четыре года многие фронтовики отучились вовсе, а другие, молодыми на передовую ушедшие, вообще, кроме как в атаку ходить, ничего и не умели, да и не могли уметь… Что он сделал тогда, а? Как поступил с бесчисленными ворами в законе? Не знаешь? А неплохо было бы знать, особенно тебе — историку, профессору, завкафедрой. Ведь, надо прямо сказать, обстановочка в стране в тот замечательный период была не чета нашей сегодняшней…

Олег бы продолжал философствовать на эту тему и дальше, но Ольга, почти не слушавшая мужа и думавшая все время исключительно о своих проблемах, оборвала его на полуслове.

— Да нет же, подожди ты! Я же не просто так говорю, не понимаешь, что ль? Уверена, что это Спас. Вспомнишь мою правоту. Мне поактивней нужно было отстаивать свою позицию, понимаешь? Надавить на его психику, в конце концов.

Нейролингвистические приемы, которым меня Люська Тулепбаева долго учила, применить, что ли? Но не слушать просто так бредни этого человека. Не идти у него на поводу. А я-то, дура, боялась палку перегнуть. А все, видишь, как вышло. А теперь уж и его нет, да и спросить уже совсем некого. Но это точно Спас. Мы на верном пути, Олег. И раз он дал о себе знать, должен совсем скоро объявиться, — как бы убеждая самое себя, монотонным, но твердым голосом, глядя куда-то далеко в одну точку, проговорила Ольга.

— А он все о душе мне говорил, — продолжила она, немного подумав. — Твердил, что искупит так грех свой многолетний. Что именно ему выпала миссия вернуть на место священную реликвию. И что именно на меня как помощницу указал ему перст божий. А я-то уши развесила, прониклась его болтовней о том, что, вернув нам Спаса, он душу свою спасет и очистит от всякой скверны. Вот что молол, негодяй. Бога не боялся. Но чувствовал, мерзавец, что недолго ему осталось ходить по земле. Это ведь у него я была, Олег, позавчера, когда ты меня заждался. У Деда в офисе на Рублевке. С ним, проходимцем, встречалась, — покаянно посмотрев на мужа, выговорила, покраснев, Ольга.

Олег уже вставал из-за стола, дожевывая последний кусок бутерброда с сыром, когда до него дошел смысл сказанного женой, связавший мигом в его голове новый факт со вчерашним происшествием, о котором вещал диктор.

— Я тебя предупреждал, Ольга. Я тебе говорил. Я ведь тебя просил не делать глупости.

И ты же мне слово, в конце концов, дала. Обещала, не посоветовавшись со мной, не предпринимать собственных шагов по поиску. Дочерью клялась, что забудешь навсегда эти семейные бредни. Ты понимаешь, куда ты идешь и куда ты влезла? Догадываешься, что этот Спас и нам бед немало принесет. А то, глядишь, и того хуже, вслед за бандитом Вогезом вереницей пойдем на тот свет. Все может быть. Ты что, так и не понимаешь, что ли? Кажешься умной женщиной, доктор наук, профессор, а совсем бестолковая. Как правильно говорит твоя мать: «умная голова, да дуре досталась». Это по твоему адресу точно сказано.

— Ты что, не соображаешь, что ли, как далеко зашла? — не унимался Олег, распаляя себя все больше и больше. — Сама, одна с этим бандитом Вогезом встречалась, с отпетым негодяем, убийцей. Мало, что ли, мы про него с тобой за время своих поисков узнали? Захотелось нервы пощекотать себе и всем нам, так, да? Ты бы о семье вспомнила. О себе я уж не говорю. Того и гляди, этот Спас нас всех до ручки доведет. Все вереницей загремим, может, даже следом за Вогезом-бандитом. Может такое быть? Конечно, может. Сама знаешь, что может. Теперь еще, упаси Господь, в милицию начнут таскать. Хорошо, если пронесет. А если не пронесет? Ты представляешь, что может быть? — все больше распалялся Олег.

В другой обстановке Ольга, конечно, ему возразила бы. Но сейчас в ответ мужу сказать было нечего.

— А кто тебе все это организовал? Кто посоветовал пойти на такой шаг? Молчишь? Тогда я скажу сам, хочешь? Я давно догадался. Это твой младший брат? Так? Геннадий, да?

Ольга сжала губы и промолчала, тем подтвердив догадку мужа. Он продолжил свой малоприятный для нее монолог.

— Геннадий, значит, посоветовал и организовал. Иного не могло и быть! — зло и громко не проговорил даже, а прокричал он. — От него ничего другого ждать было нельзя. Он еще и не такое тебе насоветует, вспомнишь меня. Я вовсе, Ольга, не удивлюсь, например, если выяснится, что он вместе с этим бандюганом Вогезом и в кафе был, где того расстреляли. Ну да черт с ним, с твоим братом. Он уже давно и надежно застрял по уши в этом дерьме. Но ты-то, дорогая моя, куда смотришь? Ты же доктор наук, профессор, академик, завкафедрой такого великолепного вуза… И этот вор в законе… Представить себе страшно. Подумай своей головкой, если станет известно о твоих контактах, что скажут, например, в твоем же институте. Твоя любимая Людка, и та начнет говорить всем и каждому о том, что она обо всем этом думает. А друзья? Знакомые? Все наверняка в ужас придут. За редким, конечно, исключением. Вот так, дорогая моя! А ты что думала — будут восторгаться, что ли? А если бы, представь себе, этот ворюга тебе встречу в том самом кафе назначил? Сказал бы, допустим, что что-нибудь новенькое поведает о Спасе? Или еще какую-нибудь историю расскажет почище этой? Ты бы и туда побежала, что ли? И где бы ты сейчас была, моя дорогая? Ты подумала? Нет же? Так о чем ты тогда думала? О чем? Скажи, может, и я пойму.

Олег то переходил на крик, то начинал спокойно размышлять.

— Понимаешь? Само по себе сегодняшнее известие, конечно, кошмарней не придумаешь. А твоя встреча с этим головорезом — и того хуже. Но будем надеяться на лучшее. Для этого тоже есть достаточно обнадеживающие факты. Во-первых, все профессионалы из милиции давно подались в бизнес. Осталась одна лимита, которая, как в анекдоте, умеет только отнимать и делить. Во-вторых, будем думать, что и дружков своих Вогез предупредить не успел, а может быть, и не хотел предупреждать. Мало ли причин у него для этого было. Все зависит от того, насколько серьезными данными об иконе он располагал. Так что будем ждать и надеяться на лучшее.

Уйдя в кабинет одеваться на работу, Олег еще раз буквально заорал оттуда как резаный:

— Ольга! Христом Богом тебя прошу, прекрати эти бессмысленные поиски, остановись, живи своей жизнью и жизнью своей семьи. Хватит, навоевались. Достаточно. Ничем хорошим, еще раз предупреждаю тебя, все это не кончится. Опомнись, наконец. Это сигнал не Спас подает, это тебе сигнал остановиться, оглянуться. А может, и Спас включил тебе красный свет светофора.

Олег плавно перешел с крика на свой обычный, спокойный тон, одновременно одеваясь, застегивая рубашку и повязывая галстук. Одевался он быстро и решительно. Не прошло и десяти минут, когда, чмокнув жену в щечку и еще раз взяв с нее слово ничего не предпринимать самостоятельно, то есть не посоветовавшись с ним, Олег с помощью длиннющей металлической ложки быстро сунул ноги в стоявшие давно наготове у порога начищенные до блеска черные мокасины. А буквально спустя несколько секунд он, спокойно закрыв за собой дверь, ушел на работу.

«Не случайно мне приснился сегодня Хван, — подумала Ольга. — Ох, не случайно, Максим Петрович, собственной персоной ты явился ночью, как дьявол, из небытия. Не случайно. Что-то еще произойдет. На все сто процентов…»

ГЛАВА 2

Званый ужин

(Оренбург. Начало XX века)

— Ольга Петровна! Ольга Петровна! До чего же ты, душенька моя, сегодня хороша, слов нет. Белое тебе всегда к лицу. Очень хорошо. Лучше не придумаешь. И шляпка из Парижа как нельзя кстати. Эх, братец мой, Василий Васильевич, распрощайся со спокойствием, уведут красавицу твою, поверь мне, старому ловеласу. И не посмотрят, учти, на все твои чины, звания и регалии. Вот так-то.

Михаил Васильевич — родной брат Василия Васильевича — сидел, раскрасневшийся, за большим обеденным столом, с шумом отхлебывал чай из тонкой, почти прозрачной чашки кузнецовского фарфора, с видимым удовольствием ел пышную кулебяку с капустой и, внимательно оглядывая содержимое стола, глазами выбирал, за что бы взяться такое еще, чего он сегодня не пробовал. Выбор был достаточно велик, чтобы озадачить даже такого явного чревоугодника, каким был Михаил Васильевич. Несмотря на достаточно раннее утро, прямо на него со стола смотрели огромные куски свежайшего пирога с налимом, расстегаи с вязигой. Вдобавок ко всему этому огромное блюдо с краснющими, здоровенными вареными раками, называемыми в народе пожарниками, было здесь также не лишним.

— Михаил Васильевич, сколько раз тебе говорила, — не забыла вставить свою обычную реплику Ольга Петровна, — ты же не простолюдин какой-то, чтобы так громко хлебать чай. Пей, дорогой, тогда из блюдечка, как купцы любят, если горячо слишком. Или подожди немножко, будь любезен, наберись терпения. Успеешь и поесть, и выпить, и закусить. Не опаздываешь же никуда. И не морочь нам голову своей откровенной, всех нас отвлекающей лестью и дифирамбами, знаем небось тебя. Сказать больше, что ли, нечего?

— Пойми, дорогая Ольга Петровна, и уж поверь моему жизненному опыту — лести никогда не бывает много. И нельзя в ней переборщить, как считают некоторые, особенно из разночинной интеллигенции. Лесть и похвала всем и всегда нравятся и очень, я бы даже сказал, приятны. Но в данном случае я ужасно далек от этого, кажущегося на первый взгляд, человеческого порока, который на самом деле есть не что иное, как достоинство. И раз вы все меня так прекрасно знаете, то знайте и то, что я, может, и напрасно, но истинную правду в глаза людям говорю, так воспитан. А уж тут-то, в семье родного брата, — повысив голос, с выражением заключил он, еще раз оглядев своим острым взглядом накрытый от всей души утренний стол, — сам Бог, как говорится, велел.

После такой тирады он все же не удержался и еще раз достаточно громко хлебнул глоток чайку. А потом протянул через весь стол правую руку с широченной ладонью, с массивной золотой печаткой с замысловатым, в причудливых узорах вензелем в виде буквы «А» на мизинце, за давно привлекшим его внимание хрустальным штофчиком, наполненным прозрачной на просвет и игравшей на солнце малиновой настойкой. Налив себе до краев хрустальную граненую рюмку, он почмокал и с нескрываемым удовольствием залпом выпил до дна ее содержимое, закусив при этом пышным куском пирога с вязигой. Потом не забыл откушать по смачному куску не меньше прежнего серьезно заинтересовавших его, будто дышащих, с пылу с жару пирогов с сагой и белугой с рисом. Опробовал в обязательном порядке и сладкого, включая ноздреватые пироги с маком, с малиновым вареньем и яблочным джемом. А выпив с превеликим удовольствием и даже крякнув вторую рюмашку, запустил себе в рот несколько маленьких горячих пирожков с луком и яйцом, с рисом и яйцом, с мясом. Третий лафитничек с малиновой крепчайшей настойкой Михаил Васильевич, заметно взбодрившийся и порозовевший, не закусывал уже ничем, только спустя несколько минут запил глотком уже остывшего к тому моменту чая с мятой и зверобоем.

— Не много ли с утра будет, а, Михаил Васильевич? — с доброй нескрываемой улыбкой, обнажившей ее ровные жемчужные зубы, спросила Ольга Петровна.

— Ты же знаешь, дорогая моя, что Михаил Васильевич свою меру знает. А тем более утреннюю, — парировал тот, продолжая последовательно уничтожать все стоявшее на столе.

Он очень любил зайти позавтракать к брату, да и вообще обожал бывать в его хлебосольном, гостеприимном, известном на весь Оренбург гастрономическими изысками и находками хозяйки доме.

— Хотел, конечно, извини, дорогая, попробовать еще и черничной, но, думаю, на сегодня и малиновой с меня хватит. Отменная, кстати, «малиновка», нужно сказать, в этот раз удалась. И самое главное — крепость при настаивании не потерялась, как в прошлый. Компот тогда у тебя вышел, а не напиток, Ольга Петровна, помнишь? А сегодня — выше всех похвал, просто прелесть. Можно сказать, и душу, и тело греет. Чудо, скажу вам, а не напиток. Как вам, дорогая моя, только удается это за всеми делами-то?

С этими словами Михаил Васильевич, оперевшись обеими руками о край покрытого белоснежной скатертью стола, довольно неспешно и тяжело встал. Затем немного театрально достал свой любимый швейцарский золотой брегет «Павел Буре» с толстой плетеной цепочкой из кармана рыжего цвета жилетки, выделявшейся на черном фоне его выходного костюма и, открыв с музыкой крышечку, взглянул на стрелки. Было всего-то ничего: 12 часов пополудни. Потом он так же невозмутимо-довольно прошелся вокруг стола с явным желанием то ли выпить еще лафитничек, то ли откушать еще пирога, но воздержался. Похлопал себя громко обеими руками по слегка вываливающемуся за пределы пояса животику.

— Нет, хватит. Отставить! — сам себе, как вояка, скомандовал вслух он, отходя от стола, как от греха, подальше.

Взгляд его на этот раз остановился на висевшем здесь же, в большой гостиной, внушительного размера фотографическом портрете брата в золоченой рамке. Его сделал ему в подарок известный оренбургский фотомастер, державший в городе с десяток дорогих и одновременно несколько достаточно дешевых (для простого фабричного люда) фото- и художественных салонов, немец по происхождению Адольф Мариенгоф, представлявший в губернии в качестве ученика и продолжателя дел, пожалуй, самого известного в России фотохудожника Карла Буллу, имевшего официальный титул поставщика двора Его Императорского Величества. Признанный мастер съемки, он работал в лучших салонах Санкт-Петербурга и Москвы и снимал, конечно, по согласованию с министерством императорского двора, официальные мероприятия с участием самого государя императора. Поэтому наряду с известными «водочниками», хлебопеками, ювелирами, изготовителями шоколада, полиграфистами, производителями часов и мебели его творчество также не раз отмечалось золотыми и серебряными наградами на всевозможных всероссийских и губернских выставках и конкурсах, в том числе проводимых Его Императорским Величеством. Однако мировую славу ему и его семье принесли вовсе не фотографии царя и его свиты. Самую большую известность и популярность получили сделанные Буллой высокохудожественные снимки Федора Шаляпина и Льва Толстого. Оренбургский ученик, не раз помогавший прославленному мастеру портрета, преуспел не меньше своего учителя и в свои еще молодые годы уже пользовался широкой известностью не только в Оренбуржье, но и в столице. Стоили такого рода фотопроизведения достаточно дорого. Поэтому, подражая учителю, Мариенгоф из гордости не дарил их даже самому генерал-губернатору. Выполнить по заявке мог, конечно, но дарил только особо интересным для себя людям.

«А вот брату Василию, на тебе, пожаловал, да еще с дарственной надписью с обратной стороны», — подумал Михаил Васильевич.

«Надо бы узнать, — решил он, — что хотел за это от брата хитрый Адольф? Может, и мне, на память потомкам, сделать такой же? А то живу на свете, как одуванчик. Зато брат мой — настоящий молодец. Имя нашей семьи не только не посрамил, но высоко поднял, да и себя не забыл. Стал начальником канцелярии генерал-губернатора Оренбурга, действительным статским советником. Мало ли земляков учились с ним вместе на юридическом в Питере? А такой вот удачливый оказался он один. И не только в делах, должностях и званиях преуспел — в семейной жизни мало, что ли, достиг? Женился молодец даже наперекор родителям на такой красавице. Так она, можно сказать, назло им, оказалась не только умной женщиной, заботливой матерью, но и прекрасной умелой хозяйкой, приветливой, гостеприимной, радушной. Каждое утро пироги не сами по себе на столе появляются? Их же приготовить и испечь надо. А она-то сама это делает. Да и подать как следует, — дальше размышлял Михаил Васильевич, — все умеет».

От этой ласкающей его сердце мысли он в конце концов все же не, выдержал, вновь протянул руку к столу и взял огромный, блестевший масляной корочкой кусок пирога с белугой и прямо стоя стал с величайшим видимым удовольствием жевать его, рукой иногда поддерживая и подхватывая снизу отваливающиеся кусочки и крошки.

Потом, не вытерев даже салфеткой усов, робко протянул замасленную после такого «белужьего рая» руку к поблескивающему на солнце графинчику, с превеликим удовольствием наполнил свой лафитник славившегося по России гусь-хрустальненского производства полюбившейся ему крепкой малиновой настойкой и мигом осушил его.

— Эх, хороша, брат, — сказал он, глядя на портрет начальника канцелярии генерал-губернатора. — За тебя пью! Желаю тебе всегда счастья и здоровья! И детям твоим того же!

С портрета, похоже, в самую что ни на есть натуральную человеческую величину, развернувшись вполоборота, на него смотрел брат Василий в своих генеральских погонах и с непременным «Владимиром» на левой стороне мундира, прямо за «Святым Станиславом». Помимо них парадный мундир брата, в котором его запечатлел Мариенгоф, украшали и другие высокие государственные награды, полученные Василием Васильевичем в благодарность на службе.

— Ай да Васька, ай да молодец! — продолжил Михаил Васильевич, полностью осушив при этом хрустальный штоф с «малиновкой» и глядя с подобострастием на пышные портретные усы с сединой, внимательные, слегка раскосые глаза и чуть-чуть широковатые скулы брата, свидетельствовавшие, по его собственному, запомнившемуся всему семейству выражению, о трехсотлетием татаро-монгольском иге на Руси.

Сам Михаил Васильевич хоть и не любил говорить об этом, но тоже достиг немалого. Он был преуспевающим горным инженером, имевшим довольно неплохой по тем временам достаток. Но брату своему почему-то всегда от души завидовал, как говорится, белой завистью. Гордился им.

— Ох, и высоко ж ты поднялся, Васька-шельмец, — опять снизу вверх посмотрев на портрет, промолвил Михаил Васильевич, вновь протянув руку к столу.

— Может быть, все же хватит с утра-то, — не замедлила прервать своим командным голосом все не заканчивавшуюся его трапезу Ольга Петровна. — Небось дел у тебя сегодня по горло, я даже знаю. А ты забыл, верно? С чего бы это? Уж не влюбился ли, а, Михаил Васильевич?

Рука Михаила Васильевича после этих слов так и осталась протянутой над столом на полпути уже к графинчику черничной.

— Больно вкусно у вас, моя дорогая, аж уходить неохота вовсе. Хотя ты, конечно, права — дела ждут, — довольно быстро сказал он и по привычке проскочил в небольшую темную комнату поблизости, где в углу, освещаемая тусклым светом лампад, висела большая, в полроста, семейная икона. Встав перед ней, он истово троекратно перекрестился, низко склонив голову, и затем, резко развернувшись на каблуках, вскоре вышел на улицу. Там его уже давно дожидался в пролетке постоянно позевывавший от скуки кучер Данила.

— Поехали на прииск. Гони, Данила, что есть мочи, нам надобно еще вернуться до темноты, — медленно, выделяя каждое слово и удобно усаживаясь на мягкое кожаное сиденье, сказал Михаил Васильевич.

Коляска резво понеслась на легких резиновых шинах по мостовой, а Михаил Васильевич, тронутый своими размышлениями, вновь погрузился в воспоминания, связанные с домом и семьей брата.

«Да, похоже, правы злые языки, — подумал он, — утверждающие, что все успехи брата начались как раз с его женитьбы. С того самого момента, когда пришла в его дом Ольга Петровна. А может, это сам Бог помогает ему во всех его добрых делах? Ведь даже горничная Дуняша и та расцвела, считай, на хозяйских харчах. И повадки у нее совсем другие, не прежние, не деревенские… А уж об Эмилии Карловне, выписанной специально из Баварии — бонне, симпатичной немочке — и говорить нечего. Просто павой теперь выступает, белобрысая, а не просто, как все другие. И то сказать, что дочек Василия прекрасно обучает языкам и светским манерам. Дочери Василия — Вера, Надежда, Любовь — все просто красавицами растут, все в мать, в Ольгу Петровну…»

Михаил Васильевич вспомнил, как сильно разгневался их отец — отставной царский генерал Василий Васильевич Агапов (в роду Агаповых было принято с незапамятных времен старшего сына обязательно называть в честь отца, вот и шли уже какой век подряд чередой Василь Василичи), когда донесли ему, что его первенец Васька влюбился в простую казачку-станичницу Ольгу Писареву. Бравого генерала от такого известия чуть удар не хватил. Считал он тогда, что заканчивавшая Орское приходское училище девица, хоть и ладная собой, вовсе не пара его сыну — преуспевающему выпускнику юридического факультета Петербургского университета, служившему на хорошей государственной должности в том же Орске и имевшему прекрасные перспективы карьерного роста не только в губернии. На его будущее отец имел абсолютно другие виды.

«Докладывали тогда папашины соглядатаи, — вспоминал Михаил Васильевич, бывший непременным участником всех семейных-обсуждений, — что, мол, казаки Писаревы из станицы Наследницкой род свой ведут от писаря бунтаря и негодяя, преданного анафеме Емельки Пугачева. И что Тимофей Писарев — глава их рода — истово служил своему хозяину верой и правдой, составляя те самые указы и послания „изверга и бездельника“, как его называла государыня императрица, которые привлекали в его бандитское войско простой люд. А заодно и повергали в нескрываемый трепет и ужас честной народ чуть ли не всей России, особенно тех, кто побогаче. И немалое время обучившийся грамоте и небесталанный Тимофей мотался по оренбургским просторам вместе со своим хозяином-извергом. Почитай, чуть ли не всю „крестьянскую войну“ прошел вместе с тридцатилетним кровопийцей, а это, почитай, чуть ли не целых три года. И длилась, сказывали, Тимофеева служба разбойнику как раз до того момента, пока его „бес не попутал“. А выразилось это в том, что приглянулась писарю старинная византийская икона Спаса Нерукотворного, неведомо как доставшаяся убивцу Пугачеву. Скорее всего, попала к тому вместе с другими награбленными в славном Яицком городке ценностями. Говаривали даже, что с помощью иконы внушал будто бы авантюрист простому люду, что он и есть не кто иной, как покойный муж императрицы, царь Петр III. И что пришел он в оренбургские степи яицкий народ собирать, чтобы дать людям волю и землю, избавить их от дворян и других притеснителей, спиногрызов. А сам Бог будто бы ему в этом помогает. Так бы бывшему хорунжему вряд ли кто поверил, а с помощью такой иконы мошенник и негодяй внушал им веру в себя. Знал, чем безграмотных крестьян взять можно. Вот и пользовался представившимся случаем. Даже сам поверил, что он и есть законный престолонаследник. Особо как выпьет чарку-другую, так и вовсе забывал, кто он есть такой на самом-то деле. Врал люду безбожно, особливо башкирам, черемисам и другим представителям волжских и уральских народов, изнищавших в те годы до изнеможения и беспросветно темных да и притесняемых наглым купечеством до ужаса.

Не выдержал честный казак Тимофей Писарев в конце концов такой наглой лжи своего хозяина. Тем более что очень уж многое знал о действительных похождениях, грабежах, убийствах, насильничаньях и планах на будущее бывшего хорунжего, доверявшего ему, конечно, безгранично. Однажды решился и припрятал его главный талисман — священную икону, за что скорый на расправу даже со своими близкими и догадавшийся об истинной причине исчезновения Спаса палач Емелька казнил его прилюдно. Растерзал, можно сказать, на куски в тот же день, как обнаружил пропажу. А уж как зверствовал, как лютовал, как грабил, насиловал и убивал тот, гуляя со своим многочисленным разбойным войском по оренбургским степям, знали в этих краях многие, даже на своем собственном опыте, слагая передаваемые до сей поры легенды о разрушительных, все уничтожающих походах бандитов того смутного времени.»

«Что во всем этом сказка, а что быль, — думал Михаил Васильевич, — сегодня определить уже трудно. Одно известно доподлинно: как только ускользнула из рук убивца с помощью казака Тимофея Писарева священная икона, все Емелькины дела, можно сказать, наперекосяк пошли. И сколько ни искали пугачевские опричники Спаса, сколько душ ни загубили, сколько крепостей, городков и деревень ни перепотрошили — все равно не нашли. А вскоре рассеял в пух и прах все его трехсоттысячное войско сам Александр Васильевич Суворов. „Разбойника всея Руси“ великий полководец в клетке будто зверя какого в Москву на Болотную площадь привез. Там-то и четвертовали головореза, как и повелела императрица Екатерина в своем указе, на месте народного гульбища. Чтобы побольше людей видели и другим рассказали, как голову негодяя палач на кол надел, а руки и ноги его на колесах в четыре разных конца Москвы разнесли. При этом простила кровопийце перед смертью его все небылицы, которые он о ней народу рассказывал, в том числе о ее сексуальной ненасытности и бесчисленных любовных оргиях. Во всех своих выдумках этот патологический лжец откровенно признался на следствии. Сам все без утайки рассказал, подлец.»

А дело бывшего хорунжего, посягнувшего на императорский трон, тогда генеральный российский прокурор Шувалов — наичестнейший, справедливейший человек вел. Он-то и обнародовал вместе с указами императрицы все нечеловеческие похождения дезертира Емельки с Красного крыльца Кремля в тот морозный январский день, когда страшной смертью казнили негодяя. Вместе с другими ценностями, награбленными пугачевскими бандитами, он и его следователи потом и священную икону Спаса Нерукотворного искали, да безрезультатно. Надежно ее казак Писарев, принявший смерть за святое лика Христа изображение, упрятал.

А вот что касается семьи бывшего писаря, под страхом неминуемой смерти скрывавшей от глаза чужого святой лик, то с некоторых пор дела их на лад пошли.

«Ничем дурным, сказывали отцу доброхоты, — вспоминал Михаил Васильевич, — оренбургские казаки Писаревы свою жизнь не запятнали, ничем Бога не прогневили, да и людей тоже. Дворянского звания, правда, они не заслужили и генералов, как у нас в роду, у станичников Писаревых и подавно не было. Зато дети их выросли образованные, деловые, хозяйственные, честные и справедливые, что по нынешним временам-то не хуже титулов и орденов. Простоваты, правда, по сравнению с нашими потомственными служаками, однако предприимчивые все, хваткие, что в промышленный век поценнее будет, да наверняка дорогого стоит. Неизвестно еще, куда Россия повернет. Но то, что вряд ли так и останется темной крестьянской страной, видно наверняка. Причем самым невооруженным глазом».

«И хотя вся эта загадочная история с Емелькиным писарем папаше нашему совсем не нравилась, даже повергала его в ужас, но Оленьку-то Писареву, — продолжал вспоминать Михаил Васильевич, — отец, конечно, привечал с самого начала. Это правда. Она ему, старому ловеласу, очень нравилась. Красоту ее ценил, стать лебединую, орлиный взгляд, ум, способность к рукоделию, да и многое другое, в чем он, несомненно, толк знал. Однако при этом не уставал повторять, что не чета она Василию, не чета. Да и рано, считал, тому жениться. Думал, что сам он это тоже прекрасно понимает и у него хватит благоразумия и осмотрительности, чтобы не жениться до поры до времени. Да и другие совершенно виды на жизнь своего сына имел отец. Потому, узнавая про Орск, обычно интересовался службой казачьих войск да всякой другой ерундой, не имевшей к личной жизни Василия в общем-то никакого отношения».

«Не думал не гадал, — улыбаясь, воскресил в памяти события тех лет Михаил Васильевич, — что принесут ему новость оттуда его преданные люди совсем другую: женился старшенький на Ольге и не спросил в результате ни у кого согласия. И надо сказать, что брак их оказался счастливым и крепким, потому что по настоящей любви был заключен, а не просто так, из-за увлечения сиюминутного, как бывает частенько. За долгие годы совместной жизни поэтому брака в их браке не было никакого».

Покачиваясь в кресле пролетки, Михаил Васильевич достал свой золотой портсигар, дорогущий, изготовленный по его заказу фирмой самого придворного ювелира, поставщика двора Его Императорского Величества Карла Болина, ставившего обычно на всех своих этикетках, упаковках и визитках герб Российской империи — двуглавого орла со скипетром и державой. Причем не просто фирменный, а еще и с семейным, как и на печатке, вензелем «А», чем он особо гордился. Вынул из него придерживаемую тоненькой резиночкой аккуратную темно-коричневую с золотым мундштуком цигарку сигарного табака. Не подделку какую-то, а самую настоящую, привезенную ему в подарок с известного всему миру острова Куба. С превеликим удовольствием затянулся крепким дымком, почувствовав на губах сладковатый привкус свернутого в тонкую трубочку заокеанского табачного листа. До прииска оставалось всего ничего. Да и там дел не особо много было: если повезет всех разом ведущих инженеров и мастеров встретить, то на час — не больше. Потом можно и назад вернуться.

«День такой уж выдался, воспоминания одни, — решил он, подъезжая ближе к прииску и подводя итог своим бесконечным мыслям о прошлом, навалившимся вдруг сегодня. — Это хорошо, что я когда-то для себя навсегда решил, что Писаревы с женитьбой старшего брата стали нашими любимыми родственниками. А уж если хорошо подумать, то породней и поприятней, даже поотзывчивее некоторых двоюродных и троюродных, живших поблизости от Оренбурга и невдалеке от того же Орска, да и не такими простыми, как считал отставной генерал-папаша, оказались они на поверку. Отцовские да и маменькины родственники по какой-то неведомой для всех причине считали всех себе должными, благодарности за любую помощь и поддержку им, особенно со стороны отца, не испытывали никакой вовсе, а только непонятно почему и чего ради требовали для себя немало. Хотя понятно, конечно. Отец, например, устроил на учебу и обеспеченную работу трех своих племянников. Младшего — на медицинский факультет в Питере, где тот учился на дантиста. Среднего — в Оренбурге в жандармское управление к своему приятелю, обер-полицмейстеру фон Дрейеру. А старшему помог открыть свое дело».

Что же касается Писаревых, то совершенно другие люди были они. Старшая сестра Ольги, Машенька, например, вышла замуж за простого казака из той же станицы Наследницкой, старателя Степана Рюнина. Так тот просто везунчиком оказался. Открыл Степан вскоре после женитьбы золотую жилу близ Орска, за несколько лет ставшую знаменитым на всю Россию Айдырлинским прииском. Известен он стал, пожалуй, не только ювелирным домам поставщиков двора Его Императорского Величества, но и за пределами России. Золото рекой потекло. Миллионы заработали. Да вот, жаль, беда случилась: как только Степка-то Рюнин миллионщиком нежданно-негаданно стал, пристрастился он к самому любимому русским народом напитку со всей своей удалью и страстью. Понесло его без оглядки в объятия зеленого змия — взялся пить по-черному, буянил днями и вечерами, скандалил, жену, как напьется, колотить стал, сквернословил, обзывал ее всячески на глазах своих собутыльников в кабаках, когда она его оттуда силком домой волокла. А потом девок публичных пачками в дом водить принялся, не обращая внимания даже на жену и детей. Причем все по-пьяни, все под парами. Смирновкой да дешевой дроздовской вместе со своими пьяницами-друзьями просто заливался. Иногда, правда, когда горевал, две-три бутылки шустовского коньяка за вечер выдувал, а так в основном по хлебному вину специализировался. И, что удивительно, когда трезвый был, хотя это бывало крайне редко — милейшей души человек был Степан Рюнин, добрый, отзывчивый, даже застенчивый малость. Но вот пристрастился к беленькой со страшной силой, она-то его и погубила.

«Хотя поговаривали, что смерть Степана напрямую с какой-то страшной семейной тайной была связана. Так ли это, нет — поди, разберись сегодня, — думал Михаил Васильевич, — кто его знает? Зато доподлинно известно другое: после смерти мужа Мария Петровна крепко взяла его дело в свои руки, стала рачительной, настоящей хозяйкой Айдырлы, золотопромышленницей, известной не только в округе, а и в стране, миллионщицей. Осталась при этом заботливой сестрой и внимательной родственницей, да и во всех смыслах приятной и интеллигентной женщиной».

Брата своего Дмитрия, к примеру, послала учиться на горного инженера в Петербург, на тот же факультет, где в свое время учился и Михаил Васильевич. Теперь брат, после учебы поездивший по Европе и некоторое время по поручению сестры занимавшийся закупками новейшего горного оборудования в Германии, — правая рука Марии Петровны. К тому же во время путешествия по Европе он досконально изучил постановку горного дела на лучших месторождениях Рурского горнорудного бассейна и в Лотарингии. Набрался на Западе либерально-демократических идей, посмотрел, как там устроена жизнь, особенно рабочих горных и добывающих отраслей, на золоторудных месторождениях, как обустроены их поселки, какие социальные блага представляют своим наемным работникам крупные европейские тресты, концерны и синдикаты, какие зарплаты им платят…

И на Айдырле решили они с сестрой после его рассказов и впечатлений по-новому, по-европейски то есть, все обустроить. Чтобы не хуже, упаси Господь, а лучше даже, чем у тех, все было. Как порешили, так и сделали. Причем с размахом, с каким только на Руси и можно. Какой себе ни колбасники, ни лягушатники, ни макаронники, конечно, и представить не могли. И стали с Машенькой новую жизнь на прииске создавать. И потекли к ним со всей России лучшие мастеровые люди… Не к немцам прижимистым на прииски по соседству, а к ним за лучшей жизнью, которую брат с сестрой не только обещали, но и на глазах у всех создавали, не жалея на это ни средств, ни времени, ни здоровья.

Михаил Васильевич очнулся от своих мыслей. Некоторое время заняло у него общение с мастерами и инженерами на прииске. А потом, как он и предполагал, только с небольшим опозданием, его пролетка уже стремглав мчалась на своих мягких шинах той же дорогой назад к брату. После всех своих воспоминаний ему нестерпимо захотелось вновь пообщаться и с Ольгой Петровной, и с ее постоянной домашней компанией, во-первых. А во-вторых, Михаил Васильевич вдруг вспомнил, что именно сегодня Мария Петровна с братом Дмитрием обещала зайти к ним в гости. Да со своим старинным знакомцем — известнейшим российским писателем Дмитрием Наркисовичем Маминым-Сибиряком. Да и брат должен был уже появиться к этому времени, завершив свою службу. Так что не только утро, но и вечер обещали быть приятными для Михаила Васильевича во всех отношениях и даже очень интересными.

— Оленька, а что, Мария Петровна с Дмитрием уже пожаловали? — спросил он первым делом, едва переступив порог и заглядывая в гостиную, которую покинул несколько часов назад.

— Ждем с минуты на минуту. А хорошо, что ты, Михаил Васильевич, вспомнил и вернулся, — ответила Ольга. — С тобой нам всем веселей и интересней будет, да и тебе, наверное, с нами тоже.

Михаил Васильевич по привычке достал из жилетного кармана свой золотой швейцарский брегет «Павел Буре» с музыкой из гимна «Боже, царя храни», открыл крышечку, нажав на кнопку, и взглянул на циферблат. Стрелки показывали 16.30. Потом он опытным глазом гурмана пробежался по столу. Утренние яства сейчас сменились специально приготовленными для приема званых дорогих гостей блюдами. И хотя пышный пирог с белорыбицей, любимое блюдо Ольги, как всегда украшал стол, кроме него прямо на Михаила Васильевича смотрел томящийся в сметане кролик. Закопченная баранья нога с картофелем, индейка под белым соусом и многое другое, что не ускользнуло бы от острого взора Михаила Васильевича, появись они на столе во время утренней трапезы, были здесь совсем не лишними. Опытный взор потомственного гедониста выделил здесь и прямо на него глядевшего из большого блюда майсенского фарфора с красными цветами и позолотой молочного поросенка с гречневой кашей, и длиннющую, чуть не в метр, тонко порезанную осетрину с непременным в таком случае острым хренком со свеклой. На остальное Михаил Васильевич уже не обращал никакого внимания. Отметил только про себя, что к графинчикам с наливками добавилось несколько бутылок особо любимой интеллигенцией водки «Смирнов» в заводской упаковке по 610 граммов и российским гербом — непременным атрибутом всех поставщиков двора Его Императорского Величества — на красочной этикетке. В кабаках обычно разливали на троих — 500 граммов, а 110 граммов опытный предприниматель-водочник специально предусмотрел в качестве чаевых официанту.

Михаил Васильевич еще раз театрально достал свой золотой брегет.

«Видно, действительно гости будут с минуты на минуту, — подумал он, — горячее уже на столе».

— Ты что на часы все время поглядываешь? Любуешься, что ли, своим новым приобретением, а, Михаил Васильевич? — весьма заинтересованно спросила его Ольга Петровна.

— Конечно, Оленька. Хорошую вещь наконец-то я приобрел нынче в Швейцарии. Любо-дорого и самому взглянуть, и другим показать, правда ведь? Фирма «Павел Буре» известная, часы такие можно всю жизнь носить и гордиться своей вещью. Хотя, скажу я вам, их можно, конечно, и в Москве, и в Санкт-Петербурге купить — небось поставщик двора Его Величества! А меня вот угораздило эту покупку сделать в Швейцарии. Я вот еще что решил: цепочку от них обязательно подарю твоей дочери, скорее всего, Надежде. А часы достанутся ее мужу на долгую память. Может так случиться, что и дети их будут потом моим подарком гордиться. А какое, кстати, сегодня число? Что за день такой интересный выдался?

— С утра было 16 августа. Большой христианский праздник. Мы к нему нашей семьей самое непосредственное отношение имеем. Я тебе как-нибудь потом расскажу об этом, Михаил Васильевич, а то с минуты на минуту гости прибудут, а у меня еще не все готово к их приему. Садись, подожди. Совсем скоро уже они будут.

Михаил Васильевич аккуратно, пуговицу за пуговицей, расстегнул свою рыжую жилетку, почесал округлый животик, хотел было даже сесть, но удержался, решил сделать это вместе с другими гостями. А пока их нет, стал прохаживаться вокруг стола по большой гостиной, оглядывая знакомые давно картины на стенах. Особенно нравились ему несколько полотен известного московского художника-анималиста Евгения Тихменева, подаренные им брату в юбилей. Изображенные на этих картинах реалистичные сцены охоты на волков и на лосей, которые мастер писал здесь, в Оренбуржье, были близки и понятны сердцу Михаила Васильевича, за что он превозносил эти творения мастера живописи, члена российской Академии художеств, много выше даже любимых им полотен новомодных французских художников-импрессионистов, разглядывая которые во время поездки в Париж, провел не один час.

Привлек его глаз и подарок, сделанный брату известным поставщиком двора Его Императорского Величества ювелиром с мировой славой Фаберже — большое лазуритовое яйцо в тончайшем золотом обрамлении, изготовленное специально для Василия Васильевича по заказу его друзей.

— А брат когда же пожалует? — вспомнив по ассоциации о нем, спросил Михаил Васильевич.

— Ты и не знаешь, оказывается? — заметила Ольга Петровна. — Сегодня из Ташкента поездом приезжает Надежда Александровна фон Дрейер погостить к своему отцу. Помнишь ее? Так Василь Васильевич, конечно же, встречать поедет на вокзал со всеми почестями, которые положены супруге великого князя. А потом уж прямо к нам. Вместе с ней, думаю, и ее отец обер-полицмейстер Оренбурга пожалует. Уж сколько она для всех нас доброго сделала. Сколько помогла нам всем, сам Бог ведает. Тебе небось тоже они с Николаем Константиновичем в жизни кое в чем подсобили, так ведь? В Горную академию в Питер тебя небось сам царев дядя на поездку благословил.

— А во сколько поезд? Может, и мне встречать Надежду Александровну стоит на перроне? Наверное, там весь цвет Оренбурга соберется?

— Думаю, не стоит. Жди здесь, Михаил Васильевич. На мой взгляд, это не хуже. Тем более что поезд часа через два. Со встречей и Василь Васильевич не хуже справится. Он поедет на своей новой машине фирмы «РуссоБалт» с водителем. Хочет показать, что и Агаповы не лыком шиты. Он сообщил нам об этом по телефонному аппарату, который у нас в доме недавно установили. Не видел небось еще? Так иди в кабинет и посмотри. Занятная и полезная вещь. Трещит только все в трубке, но различить слова и голоса можно. А сейчас муж в департаменте разговаривает с представителем украинской общины, георгиевским кавалером Филимоном Петровичем. Фамилия у него какая-то особенная, степного сокола напоминает. Я вот никак запомнить не могу. По уговору с Петром Аркадьичем Столыпиным они первые к нам в Оренбуржье пожаловали из-под Днепропетровска. Взамен своих плодородных небольших участков, которые отдали, земли здесь получили большие близ Сорочинска, кредиты солидные на обустройство своей жизни взяли у государства, поселки и станицы, все с украинскими названиями, выстроили. Так вот, брат твой сегодня хочет уговорить некоторых из них в Айдырле обосноваться. Выгодное это дело для всех, а для приезжих — особо, поскольку там и поселок с хорошими домами давно есть, и школа, и больница, как в Европе. Вот и встречаются они поэтому с предводителем украинской оренбургской общины. Интересный человек он. Василь Васильевич сказывал, что не только казак отважный, но и хозяин умелый, да и просто всесторонне талантливый. В церкви, например, по воскресным дням на службе басом поет — голосище, хоть в оперу. Если получится, то и он сегодня у нас гостем будет, сам увидишь, познакомишься не без пользы для себя.

— Миша, а ты разве в Орске у нас не встречался с Дмитрием Наркисовичем Маминым-Сибиряком? — вдруг, неожиданно оборвав свое повествование, спросила Ольга Петровна. — Он тогда, по-моему, все никак предпочтение свое отдать никому из нас не мог. И я ему, думаю, нравилась, и Мария. Кто из нас для него был лучше и краше, так мы и не узнали. Но пока он думал, думал, нас обеих-то и увели разом…

— Все шутить изволите, а? — заметил, слегка удивившись такому рассказу, Михаил Васильевич.

— Да это не шутки вовсе, — ответила ему Ольга Петровна. — Дмитрий Наркисович, правда, когда в Орске бывал, частенько в наш дом захаживал. Вы если об этом не знаете, думаете, этого и не было, что ли? Я вам больше скажу, на меня он всегда очень внимательно поглядывал да и говорил со мной подчеркнуто вежливо, любовно даже, ласково, можно сказать.

А вот что касается других разговоров, то в основном я-то очень хорошо помню, он все больше про нашего пращура расспрашивал, про писаря пугачевского. Он тогда обо всей той пугачевской эпопее роман писал. Тот изверг вместе со своим многотысячным войском Оренбург долгое время в осаде держал, чуть было не взял город. Что-то ему помешало. Но преград, говаривают люди, особых и не было. Голодом морил наш город не один месяц, без воды, почитай, оставил жителей в крепости. А потом развернулся неожиданно и ушел. Бог от него отвернулся, от злодея. Пути ему больше не было. Земля после этого гореть у него под ногами стала. Дмитрий Наркисович до того, как к нам по этим делам обратился, долго архивы изучал, читал многие тома следственного дела, которые российский прокурор Шувалов по велению императрицы Екатерины вел. Потом заключение следственной комиссии анализировал. Прежде чем казнить изверга, императрица специальную комиссию назначила, чтобы все злодеяния негодяя описать, ничего не пропустить. Все по закону, как положено.

И у нас поэтому Дмитрий Наркисович все вызнавал, выспрашивал, выпытывал в подробностях, что родители нам рассказывали да дед с бабкой. Пращура-то нашего казненного, сказывают, он в следственных документах Шувалова и обнаружил. Ничего не утаил под пыткой негодяй Пугачев, все рассказал в тайной канцелярии. И истории об интимной жизни императрицы, которые выдумывал и которые до сей поры народ вспоминает. И о предателях-дворянах, презревших свой долг перед Отечеством и из корысти переметнувшихся к убивцу. Таких, как Швабрин из крепости близ Оренбурга, помогавший злодею расправляться с благородными людьми своего сословия, не изменившими присяге, данной царю и Господу. И о тех, кто случайно, как Гринев, обманом были втянуты в Емелькины сети. И о некоторых купцах, снабжавших разбойника провиантом, чтобы только он их конкурентов устранил, разорил, разграбил, а дело их им, предателям, передал. Деньги они-то, злодеи, пуще матери родной любили, как выяснилось. Вот там-то и упоминался наш пращур, о котором из документов Дмитрий Наркисович узнал. А говоря с нами о тех временах и пугачевском бунте, особенно нас расспрашивал об истории, связанной с нашим Спасом Нерукотворным. Уж больно сильно его эти истории заинтересовали. А уж как увидел Спаса, так и обомлел… Мы тогда много чего ему рассказали из того, что знали. А потом даже на экскурсию его на тот берег Урала водили, где норы и окопы, войском Пугачева понаделанные, до сей поры близ самой воды остались.

У Михаила Васильевича от этого рассказа, хоть и не любил он семейных историй, буквально пересохло в горле. Дабы избежать этого и не выказывать особого интереса ко всей этой истории, он небрежно протянул руку к столу, налил привычно из штофа рюмочку черничной настойки и, не торопясь, маленькими глотками, опорожнил свою граненую меру. Хотя слушать продолжал не отрываясь, что не так часто бывало в его жизни.

— Да и то правда, — продолжала Ольга Петровна, — что особенно тогда приглянулась Дмитрию Наркисовичу наша Машенька… Уж я-то своим женским глазом и внутренним чутьем это поняла сразу. По взглядам его, по жестам, по словам… А уж когда она овдовела, стала настоящей хозяйкой Айдырлы, тут и вовсе зачастил к нам в дом. Он и туда, на прииск, не раз наведывался.

Когда Дмитрий Наркисович-то свои «Приваловские миллионы» писал, да и «Золото», «Золотопромышленники» и многие другие известные теперь романы, он ведь сколько по Уралу поездил, сколько исколесил, сколько намотался. Предостаточно будет не для одного, а для целого десятка писателей, почитай. А вот лучше Айдырлы, как сам говаривал, так и не увидел. Михаил Васильевич, как считаешь, спросить его давно хочу, но стесняюсь: правда ль, что героиня его книги Наденька Бахарева во многом нашу Марию напоминает? Может, это она и есть, а? — засмеялась и зарделась одновременно Ольга, задавая свой вопрос.

— А что, матушка, так и спроси у него, как хочешь. Возможно, так оно и есть. Но пусть лучше он сам об этом тебе скажет без утайки. Чай не чужой человек вам Дмитрий Наркисович, да и мне интересно будет услышать об этом, — пробубнил басом себе под нос Михаил Васильевич.

В этот момент шумная компания гостей во главе с Марией Петровной буквально ввалилась в комнату, наполнившуюся мигом громкими голосами, смехом, шутками. Машу сопровождали Дмитрий Наркисович, ее советник — молодой инженер, вернувшийся из Германии, где обучался, Илья Ляховецкий, талантливый ученый и известный рудознатец Евгений Козлов.

Машенька была в преотличном настроении — говорлива, энергична, как всегда, и удивительно обаятельна. Ее летняя панамка с гирляндой цветов выглядела сегодня как нельзя кстати. А особую привлекательность Марии придавала, конечно, близость Дмитрия Наркисовича, на которого она, скорее всего, хотела произвести впечатление гораздо большее, чем на всех остальных, что ей и удавалось.

Шумная компания вскоре уселась за стол. Смех не утихал. Говорили все разом, каждый о своем и все одновременно. А вскоре к ним присоединился с гостями и приехавший прямо с вокзала брат Василий, княгиня Надежда фон Дрейер с отцом и, как и предполагала Ольга, лихой казак в заправленных в хромовые сапоги галифе с широкой красной полосой, в синем, застегнутом на все пуговицы мундире с Георгиевским крестом — лидер украинской Оренбургской общины Филимон Петрович, который не смог игнорировать предложение Василия Васильевича посетить его гостеприимный дом, тем более в такой веселой и интересной компании.

Сколько пили, сколько ели, сколько смеялись и шутили, Михаил Васильевич, придя домой, и упомнить не мог. До того все было хорошо, весело и душевно!

Уже у себя дома, ложась спать на свою просторную, мягкую, с высокой подушкой кровать и перебирая в уме все мелочи и детали такого замечательного, приятного, во всех отношениях дня, он вдруг подумал, что, как ни странно, ни брат, ни его жена никогда не рассказывали затронутой сегодня истории, связанной с Емелькиным писарем и Спасом Нерукотворным.

«Не та ли это икона в углу в отдельной комнате, которую я у них видел и даже молился перед ней? А если та, то в чем ее секрет? Большая, конечно, красивая, по всему видно, старинная и безмерно дорогая, но разве в этом тайна? Нет, наверное, здесь не все так просто, как мне кажется на первый взгляд. Давненько я таких насквозь пронизывающих глаз не видел. А может, и никогда не видел», — подумал он, засыпая и воочию представив себе грозный Святой лик в доме Ольги Петровны.

«Нужно будет обязательно спросить обо всем этом у Василия и у Ольги, тем более что она сама мне это обещала», — подумал Михаил Васильевич и провалился в глубокий сон. Стрелки на циферблате его раскрытого брегета фирмы «Павел Буре», лежащего вместе с цепочкой возле лампы с большим розовым абажуром на прикроватной тумбочке гамбсовской работы, показывали пять часов утра.

ГЛАВА 3

Заклинание «Коротышки»

Самолет авиакомпании «Сибирь», рейсом из Красноярска, приземлился точно по расписанию: в 12 часов 15 минут пополудни. Май стоял в Москве превосходный: не особенно жаркий и не дождливый. И вышедшим на трап пассажирам в глаза ударило яркое, почти летнее солнце.

— Какое сегодня число? — спросил Вогез одного из сопровождавших его охранников, высоченного детину с густым бобриком черных волос.

— С утра было шестнадцатое, — спокойно пробубнил тот.

— А что это за день такой, не знаешь, случайно?

— Тот мумзель в рясе, с которым мы «забивали стрелку» две недели назад, говорил, что какой-то особый религиозный праздник, если я не путаю. Но самым для тебя главным, если ты не забыл, он назвал все же шестнадцатое августа. А почему, я так и не понял.

Странное чувство охватило Вогеза при этих словах, и он сам не знал и даже не догадывался почему. В общем-то оно не покидало его уже больше двух недель. С того самого момента, когда по наводке Сашка — его старого школьного и лагерного товарища, легко и почти без всяких потерь, как обычно, взяли в старой церквушке на Яузе здоровенную икону. Всю в серебре с огромным нимбом из чистого золота вокруг лика, сплошь в огромных драгоценных камнях по всему полотну, да еще под стеклом. Изображение на ней Иисуса Христа на фоне то ли полотенца, то ли простыни, по разумению Вогеза, — неповторимый образ, особенно глаза, которые, можно сказать, прожгли его насквозь. Ни на минуту не забывал он их с того самого момента, когда впервые увидел его. Даже во сне. Так же, впрочем, как и заклинания ни за что ни про что пришитого из «Макарова» священника о том, что икона эта чудотворная и привезена якобы из древней Византии. И что трогать ее никому нельзя. Что изображение на этой, сзади на самой середине склеенной доске, бормотал тот, создано чуть ли не по воле самого Иисуса в помощь страждущим, совестливым людям. Что владыка мира, по словам того же священнослужителя, одновременно является и его судьей, и будет творить свой последний суд над теми, кто предал предписанные христианской моралью законы и заповеди Господа.

«А вот не знал несчастный бедолага, что я и есть тот самый „кадрик“, который давно переступил эти законы и даже плевать на них хотел с высокой колокольни. И ничего, никакого суда божьего так и не состоялось. Сам сужу кого надо и не надо. И не по закону, а, можно сказать, по справедливости, по человеческим понятиям, а не по надуманным статьям Уголовного кодекса, который даже менты не знают», — подумал неожиданно Вогез, сам вдруг испугавшись смелости этих мыслей так, что аж дрожь взяла.

— Ты не помнишь, — спросил он попутчика-верзилу, пытаясь отогнать свои бредовые мысли подальше от себя, — что еще молол этот коротышка?

На ходу, прямо на трапе вытирая вынутым из правого кармана пиджака носовым платком пыль со своих новых, сшитых на заказ английских туфель, он вновь повторил свой вопрос охраннику, но уже более жестко и требовательно.

— А ты что, сам забыл, что ли, Вогез, а? Всякую белиберду нес, — не торопясь, ответил тот, проявляя при этом явное недовольство. — Глупости какие-то молол, ахинею, короче.

— Заткни хлебало, — резко оборвал его спрашивавший. — Твое дело телячье, сам знаешь. Пожрал — и на бок. Понял? Если не понял, то повторю еще раз для таких, орел, тугоухих, как ты. Ну ладно, не обижайся, поехали. Вон я вижу, наша машина давно ждет на поле. Артур, видно, совсем офонарел от жары. Видишь, все дверцы открыл. Стоит, понимаешь, курит и не видит ничего вокруг. Небось часа полтора, не меньше, как «грушевой болезнью» страдает.

Они не торопясь спустились по трапу на бетонку взлетной полосы, где уже действительно давно ждал голубой «Роллс-ройс» ручной сборки, специально, можно даже сказать, по блату, выполненный на заказ. Не купленный с рук по случаю у знаменитого актера, как у Аркаши-боксера, а самый что ни на есть новый-преновый. Новье, короче.

Устроившись поудобней на заднем сиденье серой мягчайшей кожи, Вогез выпил стакан воды без газа из небольшой пластиковой бутылочки и с нескрываемым страхом, моментально отразившимся на его лице, пощупал правый карман своих брюк, в котором лежал один из довольно больших камней, выковырянный им еще вчера из иконы.

— Все на месте, — успокоившись, довольно громко, чтобы слышали и водитель, и детина-охранник, сидевший рядом с тем на переднем сиденье, проговорил он. — Самое главное, это, оказывается, настоящий сапфир, только необработанный. Тогда не умели, оказывается, наносить грани, как сейчас. Да и ювелиров таких, как сегодня, и в помине не было. А камень самый настоящий, натуральный, таких, как этот, сейчас тоже нет. Обработан, конечно, плоховато, херово даже. XIV век все-таки, не хухры-мухры. Не зря же ювелир в Красноярске сказал, что ценности неимоверной, — добавил он громко, опять-таки чтобы все остальные хорошо слышали и понимали, кто такой Вогез. И то, чем он обладает сегодня. Один этот камень — целое состояние. Как у потомственного английского лорда. А может, и почище того.

Вогез еще раз мысленно вернулся в темное, слегка освещенное лампадами, пропахшее специфическим свечным запахом, намоленное поколениями верующих помещение старинной церквушки.

«А все-таки зря замочили коротышку, — подумал он. — Жаль его, как ни странно».

В принципе Вогез этого не хотел, да и не сразу решился на такой шаг. Икону взяли спокойно. Коротышка находился в тот момент в храме один, и, на удивление, тогда не было даже вонючих, пропахших мочой и потом старух-богомолок, от которых обычно не скроешься и которых Вогез не терпел с детства. Сняли со стены бесценный образ в дорогом серебряном с золотом окладе. Несмотря на все перестраховочные предупреждения и бесчисленные проверки, сигнализации здесь не оказалось. Спокойно вынесли, завернув в белую простыню, аккуратно, на заранее приготовленное и со всех сторон устланное толстенным поролоном место, уложили в просторный багажник «мерса». Также спокойно, не торопясь, привезли на дачу. Даже пробок, на удивление, обычных в это время на подъезде к Рублевке, не было. Потом к нему в Жуковку приехал известный московский ювелир, неплохо живший и в доперестроечные времена за счет скупки краденого, но особенно сильно развернувшийся в период перехода к капитализму. И прежде всего за счет того, что Емельян Иванов, как «в натуре» звали ювелира, ни на йоту не потерял, а только повысил приобретенную еще при Советах свою и так высокую квалификацию мастера. И конечно же за счет своей специфической, не дававшей скучать от безделья мастеру, из года в год увеличивающейся постоянной клиентуры.

Известный в бандитских кругах по прозвищу Емелька, Емельян Иванов — солидного вида, прекрасно одетый, лысоватый, с глазами слегка навыкате мужчина лет так пятидесяти пяти, после чая с горячими пирогами с капустой, с осетриной, с мясом, которые к моменту их дневной трапезы с Вогезом украсили стол загородной резиденции известного воровского авторитета, внимательно осмотрел икону. Достав большую, в золотой оправе линзу, покруче чем у заядлых филателистов, он осмотрел через увеличительное стекло камни — синие, зеленые, красные, желтовато- и голубовато-прозрачные. При этом не преминул сказать, что их когда-то, видно, совсем давно, кто-то довольно небрежно вынимал из оправы. Почему Вогез, серьезно раздухарившись, и вытащил рукой на глазах у него один из камней размером почти с голубиное яйцо из оклада, намеренно сообщив при этом Емельке, что в самое ближайшее время слетает с этим камнем в Красноярск, где покажет его еще одному знакомому ювелиру, дабы определить истинную стоимость. Цену набивал. Однако на Емельку, за свою жизнь видавшего и не такие приемы и фокусы, это ровным счетом не произвело вовсе никакого впечатления.

Емелька открыл маленьким старинным ключиком крепкую красного дерева раму с толстенным стеклом, в которую был вставлен образ, и стал спокойно, миллиметр за миллиметром осматривать всю икону в свою здоровенную лупу. Потом достал записную книжку с листами, как у школьника, в клеточку, и достаточно долго что-то писал в ней и считал. Немного подумав после завершения этой процедуры, Емелька серьезно предложил.

— Слушай, Вогез, я к тебе очень хорошо отношусь, ты же знаешь. Давно, как мы только познакомились, ценю твой авторитет и твои деловые и человеческие качества. Пойми меня правильно: больше «поллимона» баксов я за икону дать не смогу. Возможно, тебе предложит кто-то гораздо больше. Может, даже раза в два. Может быть, и еще больше, я цены хорошо знаю… Думай и решай сам. Я больше, чем сказал, дать не смогу. Одно знаю, что хлопот с этой иконой ты не оберешься в любом случае.

«И действительно, прав оказался Емелька», — подумал Вогез. Хлопоты его начались, как только ювелир, вытерев бумажной салфеткой замасленные после пирогов бороду и рот, покинул его большой хлебосольный загородный дом, почище, да и повнушительней, чем у былых дворян. И даже не хлопоты, а, можно сказать, большие проблемы и несчастья, исключительно связанные с этой старинной иконой. Заминать и решать которые Вогезу пришлось немедленно, то есть «не отходя от кассы», как говорится.

Вначале, спустя всего лишь пару часов, ему позвонил вдруг полковник Николай Сергеев — начальник управления внутренних дел округа, не первый год знакомый с Дедом, как его зачастую называли близкие ему люди, и со страхом в голосе сообщил, что нужно что-то срочно предпринимать, что-то делать. На след иконы, по его словам, вышел следователь прокуратуры по особо важным делам полковник Шувалов — опытный, старый «следак», которого еще во времена Лаврентия Берии называли «следователем с голубыми глазами». Сергеев, как правило, не блефовал, и жути, как некоторые, не нагонял, а прекрасно знал, что говорит. Бывало, конечно, что ему просто в очередной раз требовались деньги. То дачу ему нужно было починить иди расширить, то квартиру сыну купить в элитном доме. Но в данном случае Вогез сразу понял: речь шла совсем не об этом, а о чем-то гораздо более серьезном и важном. В голосе Сергеева чувствовались страх и прямая угроза, нависшие не только над Вогезом и его дружками, но и над самим «полканом».

«По всей вероятности, отбиться от Шувалова будет совсем непросто, даже с помощью денег, больших денег», — прикинул в уме Вогез.

Сергеев не врал и не преувеличивал. Да и шестое чувство не подвело Вогеза.

«Узнал же откуда-то Сергеев про это дело? — довольно быстро смекнул Дед. — Да и какой смысл ему гнать пургу?» Что касается денег, то уж он-то выкачал их из Вогеза и его товарищей за годы реформ столько, сколько смог. А может быть, и много больше того. Да ему и не отказывали в общем-то никогда. Бывало, конечно, что запаздывали выполнять свои денежные обещания, но помнили о них всегда. Тем более что Сергеев знал свое дело. Да и с Вогезом его связывала многолетняя настоящая дружба. Хотя и были они изначально по разные стороны баррикад, но это ни в коей мере не мешало им сообща обсуждать многие, волнующие их вопросы, встречаться семьями на различных тусовках и банкетах, а подчас и совместно делать дела, приносившие что одному, что другому немалые барыши.

— Вон какую дачу отгрохал Сергеев неподалеку от меня в Жуковке, — вспомнил вдруг Вогез. — Колонный зал Дома союзов в подметки не годится. Конечно, расставаться со всем этим ему совсем неохота.

Так что в словах полковника Вогез был теперь, поразмыслив, на все сто процентов уверен. Так же, как и в том, что в деле с иконой авторитетный милиционер Николай Сергеев ему больше не помощник.

«Придется выкарабкиваться самому, как и обычно, в самых сложных ситуациях», — решил для себя Вогез.

«Надо ж было такому случиться, что еще коротышку замочили, — подумал он, мысленно прокручивая документальную ленту всех недавних событий назад. — С другой стороны, нельзя было этого не делать — единственный все же свидетель. И на кой ляд ему сдалось быть в этот самый момент в храме. А еще, того хуже, поручил это дело дегенерату Сереге, Албанцу, черт меня дернул».

Албанец был в прошлом довольно известным велосипедистом, мастером спорта, которого ждала неплохая, судя по результатам, спортивная карьера. Но когда рухнул Союз, помышлять об этом он прекратил и в «поисках хлеба насущного» некоторое время перегонял старые иномарки из Скандинавии в Россию и в Армению, чем завоевал определенное признание. А уж потом и вовсе «заделался» признанным авторитетом в воровской среде, хотя о тюряге сам знал только понаслышке да и в милиции бывал лишь тогда, когда ему требовались справки или загранпаспорт. Тем не менее благодаря природной смекалке и достаточно неплохим физическим данным он завоевал себе солидную репутацию и в этих, в прошлом достаточно узких и мало известных обычным гражданам кругах, не внявших историческому завету Остапа Ибрагимовича Бендера «свято чтить Уголовный кодекс». Немаловажную роль в его жизни сыграл, конечно, Вогез, помощником которого во всех делах Серега и стал.

«То, как этот идиот выполнил мое поручение, — подумал Вогез, — второе несчастье, второй мой прокол. Стареть, видно, стал. Раньше такое и в кошмарном сне себе представить не мог. А тут, на тебе, нарвался на бестолочь. Никто по-человечески ничего сделать не может. „Ну и жизнь пошла. Собственному пальцу, и тому доверять нельзя“, — вспомнил он отрывок из популярного когда-то анекдота про монашку, которой в келью подложили грудного ребенка.»

«Или, может, на самом деле я уже в тираж выхожу, — задумался он. — Что-то расслабился совсем. Поверил в перемены, изменил старой практике, которая, может, и подводила, но не так уж грубо, откровенно. Старый стал, совсем говно стал. Да и молодой был — говно был», — пришел на ум Деду не пойми откуда взявшийся, скорее всего, из монолога какого-то пародиста-юмориста отрывок байки.

Вогез мысленно до деталей представил себе все события, произошедшие в тот день в церквушке, где брали икону. Вначале Албанец, настроившийся на улице совсем уж было по-боевому, ни с того ни с сего промазал. А все клялся, что когда служил в армии, был одним из лучших стрелков части. Пуля из «Макарова» попала в расписанный и достаточно низкий старинный свод храма и, срикошетив, ударилась о каменный пол. Вторую пулю он чуть ли не с трех метров всадил коротышке в руку немного выше локтя. Лишь третья унесла священнослужителя к праотцам, и то не сразу. Вот такая получилась свистопляска чуть ли не на пустом месте. «Да еще сам Албанец — сука, орал как резаный. Напугать, что ли, хотел всех, в том числе и нас. Или себя своим нечеловеческим ором вдохновлял на подвиг. Черт его, падлу, знает».

«А еще, идиот, клялся, заверял всех, — опять вспомнил Вогез, — что когда служил в армии, якобы стреляя по мишени, всегда выбивал тремя из четырех патронов десятку. Врал небось, педрила грязный, как всегда? Какая там десятка? Да за такую стрельбу, будь я его командиром, он бы у меня с „губы“ не вылезал годами. Такой же болтун, как и все его дружки. Лучше бы и не брался. Столько дерьма сотворил, что теперь и не отмоешься. Еще вдруг выяснится, что и пистолет был паленый. Тогда уж точно возьмут, сомнений быть не может. Неохота, конечно, в конце жизни опять на нары отправиться. Осточертело все это хуже горькой редьки. Да и было бы за что. За то, что окружают тебя болваны, ничего не знают, ничего не умеют и ничего не хотят. Кроме денег, конечно».

«А коротышка, в отличие от этих сучар, оказался человеком серьезным, со стержнем от головы до копчика. И ушел он из жизни с достоинством, — подумал Вогез. — Не чета, уж это точно, всем нашим „мозгокрутам“. Не испугался ни матерщины этого придурка Албанца, ни его страшного ора, ни ствола в его руке. Не дрогнул. Поняв, в чем дело, за икону только и волновался, но не за себя. Не встал даже на колени и пощады не просил у озверевшего от собственной пальбы и запаха крови Сереги. Да и злобную, налившуюся краснотой рожу этого идиота напрочь проигнорировал. Успел спокойно, с достоинством перекреститься даже простреленной рукой. А потом заклинал меня уже перед смертью, просил не трогать икону. Обо мне пекся. И еще что-то сказал шепотом. Что же он сказал-то? Никак не могу вспомнить. Проклятый склероз совсем замучил, зараза».

Просидевший большую часть своей жизни в лагерях и тюрьмах огромной страны — шестой части суши — Вогез, видевший за свои пятьдесят девять лет многое, привык высоко ценить подобные поступки и знал настоящую цену таким людям, как ему, во всяком случае, казалось. Потому в душе он искренне жалел священнослужителя, невинно убиенного дебильным Албанцем в силу сложившихся, по сути, форс-мажорных, безвыходных обстоятельств.

«Не будь этого проклятого следователя Шувалова, о котором сообщил полковник Сергеев, нужно было бы помочь семье коротышки, если она у него была. Похоронить бы его со всеми почестями, по-людски», — подумал Вогез. Но, вспомнив прокурорского работника и представив, что тот может выкинуть в этой связи, немедленно отогнал прочь все эти и подобные им мысли, сам немало испугавшись их невероятно.

«Ладно, — сказал он сам себе, — как-нибудь позже, когда все утихнет, вернемся и к этому вопросу. А пока, скорее всего, надо просто залечь на дно. А еще лучше — унести ноги хотя бы ненадолго, на несколько месяцев, подальше от Москвы, за бугор, например в Англию или в Германию ту же: на курорт, скажем, в Баден-Баден, в Гармиш-Партенкирхен, на худой конец — в Санта Крус де Тенерифе или на Гоа. А то как бы не пришлось вообще сматывать удочки или, того хуже, сушить сухари и собирать манатки совсем в дальнюю дорогу. В конце концов, своя жизнь дороже. В такой обстановке не до благородства», — решил он для себя окончательно.

Третья гадость — мысленно вновь вернувшись ко всем неприятностям недавних дней, вспомнил Вогез, нежданно-негаданно проявилась уже в Красноярске. Туда, воспользовавшись дельными советами посетившего его дом Емельки-ювелира, он отправился рейсом «Сибири» показывать и оценивать образец — особо привлекший взор Деда чистой воды сапфир, крупный, с голубиное яйцо, который он так грубо выковырнул пальцами из старинного серебряного оклада.

«Почему именно этот камень мне приглянулся больше других? — прервал он неожиданно ход своих мыслей вопросом. — Нужно немедленно проверить. Возможно, в этом что-то есть. Не зря ведь я тогда же решил, что кроме всех этих ювелиров, которые называют себя почему-то геммологами, нужно будет обязательно показать икону и оценить ее у хорошего искусствоведа, знающего толк в таких делах не меньше тех. Лучше — из Третьяковки. Например, у алкаша Анисовкина. Тот уж точно будет держать язык за зубами и не продаст ни при какой ситуации. Свой в доску мужик, отличный просто, да и в деньгах всегда нуждается», — припомнил Вогез.

За долгие годы привыкший к бесконечным авантюрам и криминальным событиям и происшествиям, Вогез искренне верил своим предчувствиям и не ошибался в них ни разу, будучи к тому же по натуре самым настоящим фаталистом. Поэтому, руководствуясь исключительно шестым чувством, он немедленно достал из правого кармана пиджака мобилу «Нокия» новейшей модификации и набрал свой домашний телефон.

— Слушай, Асмик, — сказал он торопливо взявшей трубку племяннице, жившей в его загородном доме не первый год в ожидании какой-то неясной, для него во всяком случае, давно обещанной его старым корешем Котярой некоей престижной работы на инофирме в качестве то ли переводчицы, то ли секретарши, он так и не понял. — У меня на письменном столе возьми книгу «Семейный гороскоп» и открой главу «Водолей», поняла? Теперь прочти мне срочно, что там сказано в самом начале, какие любимые камни, счастливые и неудачные дни и всякое там другое. В общем, все, что есть. Так. Отлично. Ну теперь давай, читай. Я слушаю тебя внимательно.

— Камни — это гранат, циркон, светлый сапфир, опал, аметист, лазурит. Ты меня слышишь, дядя? Хорошо? Тогда читаю дальше. Цветы — фиалка, мирт, нарцисс. Металл — олово, а вот талисманы твои, дядя, — ключ и икона, — абсолютно без всяких интонаций в голосе, почти монотонно пробубнила племянница. — Еще читать или хватит и этого?

— Я так и думал. Но этого, Асмик, совсем не хватит. Прочти-ка, дорогая моя, еще благоприятные и неблагоприятные числа и дни. Там есть все это в книжке. Поняла?

— Вот они, нашла, читаю. Благоприятные числа: это два, четыре, восемь и дальше все, делящиеся на четыре, понял? А вот дни для тебя счастливые — это среда и суббота. А несчастливый, дядя, только один — воскресенье.

— А сегодня у нас что? Сегодня — воскресенье, не так ли? — не дожидаясь ответа по телефону, спросил Вогез уже у тех, кто был в машине, и отключил одновременно звук мобильника.

— Конечно, забыл, что ли? Полчаса назад меня спрашивал. Воскресенье сегодня, шестнадцатое мая, — вновь, проявив некоторое недовольство в голосе, ответил верзила-охранник.

— Надо же, — продолжал размышления вслух Вогез, — день вроде бы крайне неблагоприятный, а число удачное, дальше некуда. И камень как раз тот, который мне сейчас больше всего нужен. Мой камень. Вот почему он мне больше других и понравился. Вон их сколько по всей иконе разбросано, камней этих старинных. И алмазы, и рубины, и изумруды, и гранаты… А я неспроста, оказывается, глаз положил именно на сапфир. Как чувствовал, мой это камень, и все тут. Вот насчет металла погорячились авторы книжки. Или это ошиблись древние астрологи? Я больше всего золото люблю. Олово, наверное, любят те, кто гробы из них делает, бабки на этом неплохие зарабатывают. Что же касается цветов, так это верно подмечено. Фиалки хоть и простые крестьянские цветы, а я их очень люблю. А вот что такое нарциссы и мирты, даже не знаю. Видел наверняка, но абсолютно не помню, как они выглядят. И насчет талисмана верняк. Ключ от квартиры, где деньги лежат, мне с детства нравится. Дурак не поймет, а я наверняка знаю. И икона, если все до конца пройдет удачно, может стать действительно моим талисманом на всю оставшуюся жизнь. Ну да ладно, поживем, увидим, как говорится. С талисманом очень хорошо, ребята, получается. Даже слишком хорошо.

«Значит — воскресенье, говорится, неблагоприятный день. Наверняка, может быть, так и есть», — подумал Вогез, вспомнив еще раз о своем путешествии в Красноярск.

Он слегка изогнулся влево, чтобы еще разок пощупать лежавший глубоко в правом кармане брюк большой сапфир, ибо провалившись в мягкое сиденье своего «Роллс-ройса», без подобных телодвижений и усилий это сделать было просто невозможно, и, успокоившись от приятного прикосновения к камню, снова вернулся к воспоминаниям последних дней, до предела насыщенных многими неожиданными и в общем-то неприятными для него событиями.

«Действительно, Емелька был прав, сказав, что и за икону, и за такие камни могут дать много больше, чем он предлагал. А уж если распотрошить древнее творение?! Что тогда? Тогда могут дать еще больше. А за икону вместе с камнями тем более. Красноярец, даже не видя ее, и то предложил целый „лимон“. Но неспроста предупредил, что расплатится окончательно только за бугром. Вывозить туда эту махину придется самим. Искусствовед же Евсей Анисовкин, глянув только одним глазком, причем не имея своих интересов, что немаловажно, предложил все полтора, но практически на тех же условиях».

«Сейчас, конечно, уже далеко не те боевые и грозовые девяностые годы, — подумал Вогез, — и так просто операцию по вывозу старинной драгоценности, а может, и национального достояния, а не какого-то там семейного, какую можно было довольно легко провернуть тогда, уже не проведешь. Во-первых, тут потребуются специалисты именно самого широкого профиля. Во-вторых, на осуществление такой акции нужно будет подобрать человек пять-шесть, не меньше, отчаянных голов, которые в случае чего и не сдадут, и даже готовы будут отсидеть за это не один год, получив, конечно, неслабые средства как для себя, так и для своих семей».

«Икона большая, тяжелая и привлечет, конечно, внимание всех, кто будет в тот день в аэропорту. И не важно, через какой зал будет проходить операция по ее вывозу. И даже если договориться через зал VIP, все равно придется совсем не просто. Остается договариваться и с таможней, и с погранцами… Люди, конечно, есть и там, но это тоже будет стоить немалых денег. Как ни упакуй, как ни заверни, как ни спрячь, а уши все равно будут видны. Да плюс еще мало ли кто встретится в Шереметьево в тот день. И мало ли кому еще взятки придется давать, даже если избрать другой аэропорт и даже если вылетать из другого города. Плохо еще, что людей в оборот будет вовлечено уж слишком много», — прикидывал в уме Вогез, пытаясь учесть заранее все за и против.

«Что все это будет стоить, интересно? Можно прикинуть уже сейчас. Все про все, — подумал он, — потребует тысяч сто баксов — не меньше, а то и больше. Так что получается со всеми расходами сумма совсем не малая. Намного отличающаяся от той, которую предложил ювелир Емелька. Плюс риск, да еще какой, который также будет оплачен нам самим себе сполна. При всех потерях, сложностях и недостатках вывод напрашивается один: стоит браться».

«С другой стороны, если хорошо подумать, может, и не стоило нагромождать на свою голову столько лишних проблем и добиваться изжоги. Надо было отдать Емельке икону тогда же на даче, и все тут. Так нет же, пожидился. Засуетился. С Анисовкиным зачем-то советовался, с алкашом. Да еще в Красноярск летал на кой-то хрен, — прикинул он. — А все почему?»

Вогез прекрасно знал ответ на этот душивший его, как жаба, с первого дня вопрос. Потому что икону он, дурак, обещал на днях, по непонятной для самого себя причине, отдать Ольге, с которой незадолго до всех этих ювелирных торгов встречался в своем офисе в городе. Она — то ли родственница, то ли подруга Албанца, то ли подруга подруги Албанца, Вогез не знал и не помнил. Тот, идиот полный, педрила вонючий, конечно же проболтался про икону. А зачем и почему, он тоже не знал доподлинно, и даже, к своему собственному удивлению, не узнавал. Так был в себе уверен.

«Опять этот сука Албанец! — подумал Вогез. — Несчастья все мои только от него. И надо же было ему в недолгой беседе в офисе с этой бабой так растрепаться. А потом и я, тоже дурак, болтнул лишнее». Особенно когда беседовали с этой Ольгой в ресторане фитнес-клуба на Рублевке. Расслабился, разомлел, наобещал. Поверил белиберде всякой за чашкой кофе и стаканом свежевыжатого сока. Другие мужики и пацаны, он представлял это прекрасно, от стакана спирта не ломаются. Ни косяком, ни шприцем их не возьмешь. А он сам, можно сказать, наговорил «семь бочек арестантов». Просто так, ни за что ни про что, взял и наговорил. Чертовщина, какая-то, да и только.

Спиртное Вогез не терпел вовсе. Считал, что от него многие беды, в том числе связанные со здоровьем, особенно в его возрасте. И других всегда призывал к тому же. Например, закадычного приятеля своего Юрку-Альбиноса, который ухитрился надраться с друзьями в стельку, выйдя недавно после обширного инфаркта из кардиологического центра. От невероятного количества потребляемого ежедневно спиртного у того даже уши были отвратительного сизого цвета, а нос — и того хуже, красней, чем у самого Деда Мороза. Этого Вогез не понимал совсем. И всегда говорил друзьям, знакомым, тому же Юрке, что надо немедленно прекратить бесконечную поддаваловку, завязать с зеленым змием, пока не поздно. Подумать наконец и о своем здоровье, которое, как говаривали раньше, не купишь ни за какие деньги. Нет же, дураки, не понимали, что сами с собой творили. Губили жизнь свою, можно сказать, на корню. Вогез в свое время тоже был не дурак выпить, хотя и не очень любил самый обожаемый русским народом напиток. Но все же, с учетом многолетней тренировки, не пьянел от достаточно значительных доз. Не то что некоторые. Да и пивал он, в отличие от многих, в своей жизни практически все, что пьется. То есть все людям известное в этом плане. От «слезы комсомолки» — коктейля на натуральной политуре, огуречного лосьона для бритья, любимого мужиками российской глубинки, до самых изысканных французских коньяков. Тех самых, что чуть ли не по тысяче евро за бутылку в лучших ресторанах Европы и Америки. Но то, что в беседе с этой интеллигентной, образованной женщиной, каких он тоже видел в своей жизни немало, в том числе в постели, он сам, по своей собственной инициативе, вдруг поскользнется на ерунде, Дед не мог себе ни представить, ни простить.

Эта интеллигентная, образованная, красивая и стройная женщина совершенно непостижимым для Вогеза образом, казалось ему, смогла не только разговорить, но по совсем непонятной для него причине даже убедить старого, видавшего виды «законника» в том, что хранившаяся уже в тот момент в его загородном доме икона — это и есть ее семейная реликвия. И еще в том, что именно его, Вогеза Хачатряна, божественное предназначение и сам смысл всей его жизни, оказывается, заключались не в чем ином, как в возвращении этой реликвии на ее законное место. То есть туда якобы, где она по божественному замыслу и должна быть.

«Знать бы еще, где это место, тогда б совсем хорошо было, — подумал с усмешкой Вогез. — Наверняка имела в виду свою собственную квартиру или дачу. Это уж как водится в этих кругах. Моя „дачурка“, конечно, для этого ей не подходит никак. Мала, может быть? А может, влажность не та? Еще пугала, сука, меня, говорила, что по преданию (неизвестно, правда, какому и чьему) того, кто незаконно прячет икону, ждут самые настоящие несчастья и потрясения. То есть меня ждут. Нужно было бы не молчать, а сказать ей пару ласковых слов или врезать меж глаз за такую наглую болтовню. На худой конец, рассказать, например, каким образом и как ко мне эта икона попала и где была до этого. А я, кретин, сдуру пообещал, слово дал. Влюбился, что ли? Или действительно постарел, о душе думать стал. Всякая ерунда в голову и лезет. Слово дал».

А слово свое Вогез умел держать.

ГЛАВА 4

Кровь казачьих предков

На краю Руси обширной

Вдоль уральских берегов

Проживает тихо мирно

Войско уральских казаков…

Ой, да располынушка, горька травушка

Горячей тебя в поле не было…

Горячей тебя царская служба.

Ольга с утра сидела в Интернете и просматривала материалы, относящиеся к истории уральских казаков.

«Вот ведь, историк я хренов. Студентам часто даю задания: генеалогическое древо составить. Да еще ругаю, если отписываются: на огромных листах ватмана выводят старательно одни имена да фамилии: бабушка — Фекла Иванова, дедушка Макар Петров. А кто их предки? Кем они были? Откуда пришли? Где жили? Чем занимались и как туда попали? Ничего об этом неизвестно. Вот поэтому-то и решила, видно, начать с себя. Подумала, что так намного наглядней будет, понятней и интересней. Знаем все в общем, в целом. Мыслим глобально. За глобализацию выступаем. А детали? А нюансы? А полутона? Они-то как раз зачастую гораздо важнее.

Вот и стала выискивать оные. А может, это кровь казачьих предков заговорила?» — думала Ольга, сидя за экраном уже не один час.

«Так. Смотрим далее. „Краткая хроника походов Яицкого (Уральского) казачьего войска“ с 1591 по 1905 год включает в себя 36 походов, в которых участвовали не менее 500 человек…» — читала Ольга. — «В 33 случаях (из 36) выходили они победителями», — увлекшись электронным текстом, она читала страницу за страницей.

«Помимо участия в походах яицкие казаки несли дозорно-сторожевую службу на защитной линии. Крепости да форпосты создавали».

В «Истории Пугачева» Оля обнаружила, что Пушкин пишет, как казаки Яика послали в Москву двух своих послов с просьбой взять их «под свою руку». И что царь высоко оценивал роль яицких казаков в деле защиты восточных рубежей русского государства, официально зачисляя их на государеву службу.

А вот это еще интереснее: «В 1613 году казакам Яика была выдана „Владенная грамота“ на право пользования рекой Яиком с вершины до устья и впадающими в нее реками и притоками, рыбными ловлями и звериной ловлею, а ровно и солью, беспошлинно также крестом и бородою».

Этот документ сгорел, — узнала она из материала, — во время сильного пожара в Уральске, а получить копию казаки как ни старались, так и не смогли, поскольку не знали, каким приказом грамота была выдана. А денег, чтобы отыскать ее на архивных полках министерств, то ли не хватило, то ли не знали, кому дать.

«Да, — подумала Ольга, отрываясь на минуту от компьютера, чтобы сделать глоток чая, — бардака, по всей вероятности, и тогда хватало на Руси».

«Краткая хроника походов Яицкого (Уральского) войска» отмечает все походы, при которых казаки верой и правдой исполняли государеву службу. Это были военные операции, предпринимаемые в интересах Российского государства, с научными, освободительными, политическими и другими целями. Все походы неизменно проходили при образцовом несении службы и доблестном исполнении казаками своего воинского долга. Помимо участия в походах казаки несли дозорно-сторожевую службу на защитной линии.

В гарнизонах форпостов поддерживалась строгая дисциплина. Каждый казак должен был иметь наготове: оседланного коня, исправное оружие и необходимые запасы провианта, пороха и свинца. Казак не имел права отлучиться с форпоста. Управление Яицким войском строилось на демократических началах. По набату колокола на площади против войсковой канцелярии собирался сход казаков — так называемый войсковой круг. После молитвы и взаимного приветствования атаман или один из его старшин обращался к собравшимся казакам: «Атаманы-молодцы и все великое войско Яицкое!» Далее излагалось существо дела, выносимого на сход, и обращавшийся непременно спрашивал согласия казаков по поводу принимаемого решения.

Если они одобряли решение атамана, то кричали «Любо!». А в случае несогласия — «Не любо!».

А. С. Пушкин, — прочла Ольга в других материалах, — писал в «Истории Пугачева» о подобном управлении войском, как «учреждении чрезвычайно сложном и определенном с величайшей утонченностью». Все казаки круга имели одинаковые права. Каждый из них мог высказать и отстоять свое мнение, а также выносить на обсуждение свое предложение. «Атаман и старшины, — писал Пушкин, — временные исполнители народных постановлений».

«Ай да казаки! Ай да молодцы! — восхитилась про себя Ольга. — У нас в России, несмотря на долгие годы так называемых демократических реформ, до сих пор подобной демократией и не пахнет ни в государстве, ни в отдельно взятом коллективе, будь то предприятие или даже наш замечательный институт с его мощным научно-педагогическим составом в основном „остепененных“ кадров преподавателей. Да попробуй я, например, несмотря на свой большой стаж и опыт работы, на совете института высказать все, что я думаю, скажем, по поводу распределения коммерческих потоков денег, вечно холодных аудиторий, непомерно высоких цен в студенческой столовой, да мало ли чего еще… Соответствующая реакция последует моментально, причем с разных сторон. Нет, — поправила она саму себя. — Пыталась все же я поначалу, особенно когда стала завкафедрой, и не раз, сказать свое веское слово по многим вопросам нынешней жизни нашего института, вызывающей у многих не только раздражение, но и негодование. Да только потом, к счастью, довольно быстро поняла, что руководству это не нравится, можно сказать, в корне. И что? КПД, на поверку, от таких моих протестов фактически равен нулю. Противно это, конечно, но так и есть. Взбрыкивала, правда, я не раз, надо признаться, да и сейчас иногда упрямый казачий характер приходится проявлять. Да что толку. „Оля — необъезженная кобылка с норовом“, — вспомнила она, как любил ее частенько называть старинный университетский друг — приятель Игорек. Хотя, стоп машина! Не все так примитивно просто, есть же какие-то все же проблески? Конечно, есть».

А вот взять хотя бы последний случай, произошедший на заседании совета по защите докторских диссертаций в МГУ, членом которого она была уже много лет.

В последние годы новая тенденция появилась. Косяком просто пошли защищать кандидатские и докторские диссертации депутаты Государственной Думы, члены Совета Федерации, важные чиновники из Белого дома, МИДа, МВД, ФСБ, МЧС, различных министерств и ведомств, которых в новой России стало хоть пруд пруди. Да и не просто какие-нибудь солдаты и майоры политических битв и аппаратных чиновных интриг. А самые настоящие генералы да маршалы, сильно поднаторевшие в серьезных, в основном подковерных боях, за свои звания, должности, дачи, машины и клячи.

В особой моде у этих новых борцов за права народа, от его имени выступающих с высоких трибун, стали в первую очередь политические, социологические, философские, исторические науки. Непременным шиком считалось, минуя степень кандидата наук, за особо выдающийся вклад в развитие науки стать сразу доктором. А еще лучше получить докторскую степень, что называется, «по совокупности» опубликованного…

Ольга прекрасно знала целый ряд махровых прохиндеев от науки, поставивших дело написания подобных шедевров на поток. Одни толкачи обеспечивали сановным соискателям сдачу кандидатских минимумов. Другие, работая ежедневно как пчелы, писали им диссертации, не отрывая сутками головы от стола. Третьи брали на себя прохождение обсуждений и саму защиту на Ученом совете. А четвертые — быстренькое ее утверждение. Руководил подобным процессом обычно специальный, не всегда к тому же связанный с наукой так называемый топ-менеджер, отлаживавший работу всего многогранного и многоходового механизма защиты «диссеров», как швейцарские часы. И что? Результат всегда, можно сказать, превосходил ожидания и соискателей, и зрителей, да и, что греха таить, самих участников «научно-производственного процесса». Не пройдет и трех-четырех месяцев, и дело сделано на все сто процентов. И, как говорится, «Finita la comedia». Вы хотели корочки, господа. «Их есть у нас» — плиз, получите. Мы хотели «бабки» — «бабульки» — «бабуленьки», а то и «бабло». «Их есть у вас» — причем много. Забираем в зависимости от нашей договоренности.

Вот и вся фабрика-кухня. Вот смысл современной науки, вот и цель революции. Все довольны. Все при деле. Все свое получают. Причем с лихвой.

«А денежки-то, бишь, на этом сугубо коммерческом научном предприятии, опутавшем сетью всю огромную державу, шестую часть суши, включая бывшие союзные республики, стремящиеся не отстать от научно-познавательного процесса в центре, крутились при этом совсем немаленькие, — подумала Ольга, — небось побольше тех крошечных бюджетных средств, что выделялись на российскую, некогда одну из самых почитаемых в мире, науку. Вот мозги-то, те, которые еще не утекли за рубеж в суматохе реформ, или не успели, а то и не смогли, стали у людей крутиться совершенно в другом направлении».

В этой, сложившейся вскоре после крушения Союза научно-вымогательской схеме, все, конечно, было схвачено, все проплачено. Каждый из участников процесса имел свою, пусть небольшую, но совершенно определенную черную или белую клеточку на огромной шахматной доске дела, поставленного на поток. Имел и свою цену. И свой, как говорится, деревянный рубль, а то и зелененький бакс, зарабатывал регулярно и в срок, видя в этом определенную перспективу и чувствуя полную уверенность в завтрашнем дне. В этой связи в народе даже ухитрились реанимировать забытую было фразу князя Звездича из «Маскарада» Лермонтова — «Что стоят ваши эполеты?» — вкладывая в нее, конечно, совершенно иной смысл, нежели великий русский поэт. Действительно, чуть ли не одномоментно с началом реформирования страны все в ней приобрело совершенно определенную, фиксированную, договорную или коммерческую цену: звания, должности, места, лучше, конечно, теплые, возможность заработать или получить заказ и, соответственно, все научные регалии, достичь которых в прежние времена для большинства нынешних соискателей престижных научных званий было делом явно неподъемным и в принципе недосягаемым. В научных и околонаучных кругах, в том числе в Ольгином университете, частенько поговаривали о том, что прайс-лист по экстренному написанию и защите таких современных «диссеров» был конечно же тайным, причем цены в нем сильно отличались друг от друга, завися как от общественного и материального положения соискателя, так и от крутизны научного совета и кредитоспособности организации-клиента «фабрики-кухни».

«Вот недавно, например, — вспомнила Ольга, — и мне довелось оппонировать подобному новоиспеченному шедевру. Вспомнить страшно. Соискатель — видный деятель одной из фракций Государственной Думы. Молодой да ранний, как говорится. Конечно же провинциал до мозга костей. В то же время донельзя наглый, с бульдожьей хваткой, уверовавший в то, что с помощью денег ему все позволено. Судя по той убогой русской речи, которой он овладел в свои тридцать лет, явно нигде, никогда и ничему серьезно не учившийся. Но в то же время исключительно из-за своей наглости мечтающий и, надо сказать, не без основания, о больших карьерных высотах. Так он и вовсе не соизволил даже прочитать все то, что ему второпях написали ученые-„умельцы“. А вел при этом себя просто по-хамски».

«И ведь думает наверняка, подонок, — изумлялась про себя Ольга, — что он, негодяй, всех присутствующих прямо-таки осчастливил одним уже тем, что пришел сюда, как простой смертный. Полицезреть, видите ли, наглец, себя позволил. Он! Небожитель политического Олимпа. И даже какую невиданную демократичность и смелость проявил: троих своих охранников-мордоворотов, которых с собой привел, на заседание совета, видите ли, не взял. Уважение, оказывается, к ученым проявил, за дверью аудитории, где все происходило, оставил. Вот какой он, свой парень».

А когда она камня на камне не оставила от его «замечательной», «глубоко научной» так называемой диссертации и ее к тому же неожиданно для всех поддержал и второй оппонент, какое же искреннее недоумение, обида и злость были на лице этого новоявленного «служки народа». Губы надул. Чуть не заплакал даже. Вот-вот готов был слезу пустить, причем далеко не скупую мужскую.

— Зря вы, Ольга Александровна! Со мной так поступать не нужно. Со мной дружить нужно, — сказал он ей, выйдя из зала. — Вам же во много раз выгодней будет, помяните потом мои слова. Я вам буду еще очень полезен.

— Подумайте внимательно. Стоит ли из рогатки по тиграм стрелять? Несерьезно, скажу я вам. Напрасно даже. Я бы на вашем месте совсем по-другому поступил. Знаете же на все сто, что все равно и обсуждение будет дальше пройдено так, как надо, да и защитит он вовремя. А то, что он неуч, — это и без вашего выступления всем понятно. И что толку? Воздух только сотрясли да злость к себе со стороны тех, кто занимался этим типом, вызвали. Поймите наконец, из большого уважения к вам говорю, время сейчас такое. Вы же в этой стране живете, а не на Луне, не в Швейцарии или Германии. Так и поступайте, как здесь принято. Ход моих мыслей, вам, надеюсь, понятен? — заметил потом секретарь совета, прощаясь с ней.

«Нет, братец, не зря я так поступила! Не зря, — решила Ольга. — Пусть этот подонок в золотых цепях задумается хотя бы на секунду. Пусть остановится этот молодой зажравшийся хам. Осмыслит в конце-то концов, что далеко не „всё и вся“ покупается и продается даже в нашем замечательном „Датском королевстве“, которое мы наконец построили после долгих лет тоталитарного царства».

«Хотя есть за последнее время немало примеров и другого толка, — вспомнила Ольга. — От людей конкретных все это в итоге зависит. От их воспитания, интеллигентности, образованности, культуры, в конце концов, а не от должности, не от занимаемого поста, к которым почему-то в нашей стране относятся сугубо по-холопски. Смотрят в рот начальству, прогибаются перед каждым выскочкой. Стыдно должно быть. Противно. Ан нет. И взрослые же люди. У самих дети старше этих избранников. А все туда же».

На ум пришел неожиданно другой пример. Недавно, также «по совокупности», защищался довольно серьезный человек из Администрации Президента России, имевший немало научных трудов, монографий, солидных книг. Так ему пришлось сдавать заново кандидатские экзамены по… истории КПСС. В результате все лето просидел он без отпуска на даче, изучая пятитомник под редакцией академика Бориса Пономарева. И все почему? Да потому, как выяснилось, что никто не отменял в совете Государственного института сервиса, где защищался этот человек, экзамен по истории партии. Ее уж почитай как пятнадцать лет не было, а экзамены все продолжали сдавать и принимать.

«Так, „мои мысли, мои скакуны“, — подумала Ольга. — Это как раз про меня. Что там еще интересного суждено мне сегодня найти об истории моих далеких пращуров?»

«Казаков легче было уничтожить или переселить, как это не раз бывало в истории Яицкого войска, — прочла она в другом источнике, — перебороть же силу так называемого „Соломонова меча“, которым испокон века были вооружены их предки, было не только трудно — невозможно».

А вот и еще. Некий российский академик Паллас, наблюдавший быт казаков на Яике, писал о тамошних жителях, что они «добронравный и чистоту соблюдающий во всем народ… Ростом велик и силен, да и в женском поле немного находится малорослых. С малых лет они привыкают ко всяким трудным упражнениям и, употребляя огнестрельное оружие и копье, в то же время искусно стреляют из луков».

Так. Так. Это тоже интересно. И даже очень. «Картограф И. Георги, наблюдая жизнь яицких казаков, заметил, что казаки здоровые, бодрые и сильные люди… Необузданны… Решительны и смелы».

Ищем дальше. Вот интересно. Это уже личность широко известная. Даже со школьной скамьи по «Слепому музыканту». Владимир Короленко — писатель и публицист, человек по-настоящему демократических убеждений, истинный гуманист, которого после его замечательных публичных выступлений по поводу сфабрикованного царским правительством так называемого «дела Бейлиса» в России стали называть чуть ли не совестью нации. Любопытно, что отмечает в нашем случае этот правозащитник. Смотрим. «Казак — человек особенный. Нет других таких. У него и речь, и поведение, и даже выходка другая. Да, казачий строй выработал свой, особенный человеческий тип». Очень, очень интересно. Видимо, так оно и есть. Почему же я раньше-то не занялась этим вопросом. Все некогда и некогда. «Суета все. Суета сует и всяческое томление духа, — вспомнила Ольга многократно повторяемые другом мужа — философом от рождения Сашкой Золотариком — слова неизвестно где и как им заимствованные».

«Вот и покойная бабушка, Надежда Васильевна, — подумала она, — не раз, вспоминая о дореволюционном житье-бытье в Оренбурге, говорила о казаках примерно то же самое. Помнила она, например, как их, маленьких девочек, не раз возили на родину ее матери, в станицу Наследницкая. Там, по ее словам, царили строгие, даже патриархальные нравы. Мать и сама, по ее рассказам, одевалась во время этих визитов не по-городскому. Вспоминала Надежда Васильевна, как и их, своих дочек, мать в таких случаях специально одевала очень скромно. И то, что жившие там их родственники — мальчишки-станишники — чуть ли не с 6 лет отменно держались в седле. А девочки ходили в фартуках с привязанными к ним мешочками с козьим пухом. Почему? Да потому, что с малолетства вязали. А иначе откуда бы взялось искусство создавать знаменитые оренбургские платки?! Все к тому же знали грамоту. Многие учились в церковно-приходском училище в Орске, вовсе не считая это, как некоторые, каким-либо достижением».

Ольга протянула руку и взяла с полки темно-зеленую старинную книжечку.

«Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа и Псалтирь», изданный синодальной типографией Санкт-Петербурга в 1912 году. На первой ее странице прочла вслух выведенные каллиграфическим почерком слова: «Ищите прежде всего царства Божия и правды Его и Это все приложится вам» (Матф. VI, 33). И ниже. «Для укрепления в вере и благочестии, для просвещения ума и сердца словом Божественной истины дана сия Св. книга окончившей курс воспитаннице Оренбургской частной женской гимназии М. Д. Комаровой-Калмаковой Агаповой Надежде».

Далее шли подписи Дионисия, епископа Челябинского, начальницы гимназии — М. Комаровой-Калмаковой, законоучителя протоиерея Петра Сысуева. И дата: «Июня 3 дня 1914 года».

— Так. Откроем на любой странице и прочитаем наугад. Вот, например. Страница 273. Что тут? «Второе послание от Петра». Глава 3, стих 4. «И говорящие: „где обетование пришествия Его? Ибо съ тех поръ, какъ стали умирать отцы, отъ начала творения, все остается такъ же“. Да, что ни говори, а просто в яблочко! Не в бровь, а в глаз. Лучше не скажешь. Истина, она всегда истиной и будет».

— А вот и еще. Рядом на странице 272. Ага! То же самое «Второе Послание от Петра». Но уже глава 2, а стих 13. «Они получатъ возмездие за беззаконие: ибо они полагаютъ удовольствие во вседневной роскоши; срамники и осквернители, они наслаждаются обманами своими, пиршествуя съ вами».

«Надо бы непременно посоветовать зятю, богохульнику Иннокентию, почитать это послание, — подумала Ольга, сама впервые прочтя его. — Да и мне неплохо было бы почаще в Библию и Евангелие заглядывать».

Уже много лет в храм Ольга ходила регулярно. Как минимум раз, а то и два в неделю. Нравилось ей и проповедь послушать, и помолиться, и свечки за здравие и за упокой поставить, да и записки написать… Во всем этом было что-то таинственное, высокое, да и сугубо человеческое тоже. Она даже вспомнила, как в старые советские времена по специальному приглашению Совета по делам религий — был такой — с мужем ходили в замечательную церквушку близ консерватории на Пасху. И как ее родители в то время, будто черт ладана, боялись даже этих, практически официальных походов. Думали, что их будут фотографировать, а потом снимки в партком направят. Времена изменились. Она с огромным удовольствием стала посещать отреставрированный храм, находящийся прямо через дорогу от ее дома.

Храм Архангела Михаила в Тропарево, на юго-западе, полуразвалившийся, с заколоченным огромными гвоздями входом, использовавшийся прежней властью исключительно как склад стройматериалов, прямо на ее глазах превратился в гордый, сияющий куполами красавец, всегда полный верующих. Место его расположения было выбрано старинным зодчим блестяще. Не зря в этом храме и бывший президент Ельцин с супругой не раз молился, и внука здесь же крестил. Да и вечный думец, то ли гений, то ли фигляр, превративший свою партию в настоящее современное коммерческое предприятие, Жириновский, именно этот храм выбрал для своего венчания, организованного им по самому высшему шоу-разряду и непререкаемым законам пиара.

Ольга подошла к окну и посмотрела через стекло на подсвеченные прожекторами золотые купола церкви. Кто знает, может именно отсюда смотрел на них оказавшийся в советском плену после Великой Отечественной итальянец в знаменитом фильме «Подсолнухи», которого блестяще сыграл тогда не кто-нибудь, а сам Марчелло Мастроянни? «Пожалуй, именно отсюда или с нашего балкона?» Она прекрасно помнила, как храм Михаила Архангела выглядел в те годы. Покосившиеся ржавые кресты на покрашенных зеленой армейской краской куполах, тоже ржавых, с непременно каркающими воронами на них. Облепленная старыми гнездами, как на картине Саврасова «Грачи прилетели», высохшая березка невдалеке, и загаженная птицами за долгие годы атеизма грязно-розовая колокольня, куда муж со своим товарищем из соседнего дома иногда во время воскресных прогулок в расположенный поблизости лес пытался иной раз заглянуть из интереса. Обычно происходило это ранней весной, когда еще лежал снег, но было уже заметно теплей. Потом, придя домой с морозца, вместе с Костей Шахмурадовым, тоже журналистом-международником, они рассказывали взахлеб за «рюмкой чая» о чудовищном впечатлении, которое на них производили обшарпанные, обгорелые стены, заменившие внутреннее убранство, заброшенный деревенский погост с проржавевшими крестами и поросшими мхом надгробиями и многое другое. Им даже удалось тогда выяснить, что именно сюда возили в свое время московские гусары на венчание невест, не получивших благословения на то своих родителей.

Она и не заметила, сидя за компьютером, что уже давно стемнело. Последние лучи заходящего солнца преломлялись на освещенных мощными прожекторами куполах храма. По переходу у светофора на вечернюю службу гуськом спешили люди. Времена изменились, а вера у людей, несмотря на столькие годы атеистического мракобесия, так и осталась нетронутой, непоколебимой. Хотя клялись все партии совершенно в обратном. «Редиски все. Снаружи красные, а внутри — белые», — вспомнила она одно из нетленных выражений отца всех времен и народов Иосифа Сталина, произнесенное им где-то в двадцатых годах на форуме партийных активистов из НКВД.

Дома у Ольги было две иконы. Обе доставшиеся ей от бабушки в наследство.

«Удивительно даже, что бабуля их не дочке своей — атеистке, а мне — внучке оставила. Вот ведь все как чувствовала, все понимала. И не зря, — подумала Ольга. — А может, и видела? Знала, что я еще в советские времена потихоньку в храм бегала, чуть ли не с детства. И приветствовала это всячески».

Одна икона была, что называется, фамильная, детская, оренбургской школы иконописи. В детской дома Агаповых-Писаревых в Оренбурге когда-то висела. На ней Христос — мальчик в простой холщовой рубашечке, с золотистыми, вьющимися волосиками, голубыми большими, ясными глазами. Этакий Иван-царевич… Икона была небольшая по размеру, но в серебряном окладе. С полудрагоценными камнями, расположенными на окладе и по всему нимбу.

Вторая икона когда-то принадлежала бабушкиному дяде Дмитрию. Она была привезена им в стародавние времена, что называется, из дальних странствий. Скорее всего, из Италии. Точно никто не знал. Перед этими двумя иконами Ольга и молилась дома каждый день.

А вот что касается их главной фамильной ценности — Спаса Нерукотворного, то он, судя по всему, был в чьем-то чужом доме. И молились ему чужие люди. Да молились ли вообще? Кто теперь знает?

Оторвавшись от компьютера и одолевших ее мыслей, Ольга еле успела подбежать к уже давно звонившему телефону. Это была ее давнишняя университетская подружка Елена Раневская-Рюрикова.

— Привет, — отозвалась Ольга, сразу же узнав ту по голосу. — Да я это, я, не слышишь, что ли, Ленок? Ты так «часто» мне звонишь в последнее время, что уже и мой голос подзабыла, да? Не фантазируй. И когда это мы с тобой в последний раз разговаривали, я уже не говорю, виделись? Вспомни, моя дорогая, хорошенько.

— Да потому и звоню, что возможность такая у нас с тобой появилась. Слушай внимательно. В самое ближайшее время намечается традиционный сбор. Наши летописцы факультетские точно высчитали, что через несколько дней исполнится двадцать лет, как все мы разлетелись в большую жизнь. Есть предложение встретиться, вспомнить былое, пообщаться. Встреча вначале состоится на факультете, а потом в эмгэушном кафе рядом. Наверное, знаешь?

— Трудно себе представить, что целых двадцать лет прошло. Чуть ли не человеческая жизнь. Даже не верится, что иных уж из наших нет, «а те далече». И еще как далече. По всем странам и континентам, считай, за последнее десятилетие разлетелись. Если мне память не изменяет, Ленок, то последний раз мы все полным составом встречались чуть ли не десять лет назад. Так ведь? А Татьянин день в прошлом году — это, я думаю, не в счет. Народу было не так много… Да и настроения что-то особого тоже не было.

— А я думаю, что и та встреча совсем неплохо в результате прошла, — перебила Ольгу Елена. — Помнишь же, как к Юрке после торжественной части завалились домой, до полуночи вспоминали нашу студенческую вольницу, занятия, гулянки, экзамены, любовь…

— Помню, конечно. Идея нынешней встречи очень даже привлекательная. Леночка — ты чудо! Скажи только, кому мне звонить? У кого дальше все узнавать? И по сколько скидываемся? Вы же опять по цепочке обзванивать всех будете? Да? Точно?

— Оля, я все подробно разузнаю и завтра позвоню тебе, идет? Ну ладно, рассказывай, как жизнь? Как сама? Как твоя дочурка поживает? Как муженек ее драгоценный? Как твой Олег? Что пишет? Где бывает? Что купила? Ой, извини, чуть было не забыла. Дорогая, ты знаешь, что Андрюшка, твоя университетская любовь, сейчас в Москве, проездом из Бонна в Вашингтон? И, как мне сообщили из совершенно надежных источников, обещал быть на нашей общей встрече.

— Ленок! Да ты не меняешься совсем. Всегда и все знаешь. Что касается моей жизни, то у меня все более-менее… Олег сейчас в командировке в Австрии. Галину, мою дочку, знаешь же ее хорошо, светская жизнь совсем закрутила. Общаемся, не поверишь, больше по телефону. Все некогда ей. Вечно куда-то она бежит, торопится, колготится… Вернее, не бежит, а едет. И не сама по себе, а всегда с шофером передвигается по Москве, причем в 600-м «Мерседесе». Когда не позвоню ей по мобиле, всегда только одно и слышу: «Извини, мамуля, я очень занята. Поговорим потом. Вечером. А сейчас я еду к Раулю, или к Юдашкину, или к кому-нибудь еще». То новый бутик «Кавалли» открылся, то «Валентино» осваивает, то в «Ванили» кофе пьет… Вот ты, дорогая, знаешь, например, этих раулей, кавалли, андрияновых, далакян, а? Уверена, не знаешь. А догадываешься хотя бы, где находится «Ваниль» или «Обломов»? Наверняка даже не догадываешься.

— Да я что-то сразу, понимаешь ли, и не припомню даже, кто такой Юдашкин-Мордашкин. А уж все остальное, лучше и не спрашивай… Стыдно, каюсь, темная я, но не знаю. Вот, все же вспомнила: Юдашкин — это, наверное, телеобозреватель НТВ? Точно? Или какой-то другой программы, но что-то в этом духе…

— Все ясно с тобой, госпожа великий архивист. Далека ты от московской великосветской тусовки. Не врубишься никак в новую жизнь, все при совке живешь, как сейчас говорят мои студенты.

— Каюсь, матушка, слишком далека я от современной жизни… Ох, и далека…

И подруги заливисто, как в былые студенческие годы, стали безудержно хохотать…

— Ха-ха-ха, Оля! — давясь от смеха, проговорила Елена. — Это у нас с тобой опять приступ студенческого безумия. Помнишь, как на лекциях по истории КПСС, когда профессор Зайченко, главный факультетский идеолог, начинал перечислять нам достижения социализма: сколько пшеницы, ржи, ячменя и овса было собрано, какое поголовье скота выращено, сколько тракторов и комбайнов выпущено и т. д. и т. п. И что самое главное, все это «под мудрым руководством Коммунистической партии и лично товарища Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева»… А мы с тобой тут же ржать взахлеб начинали и остановиться уже никак не могли…

— Да, конечно, помню я все, Ленуся. Прекрасно помню. Разве такое забудешь когда-нибудь?

— А помнишь ли ты, моя дорогая, как Зайченко, имя его и отчество забыла, нас с тобой однажды выгнал во время очередного приступа нашего безумия?

— Я даже помню, как он просто позеленел от злости, когда мы пробирались с тобой по рядам и спускались вниз, изгоняемые из рая, — также давясь от смеха, напомнила подруге Ольга.

— А еще он ведь тогда на нас кричать как резаный стал. Ужас, как орал, аж страшно было. «Таким не место в комсомоле! Позор распущенным, несознательным элементам… Так смеяться, и где — на лекции по истории КПСС… Вы еще позволяете себе ходить на лекции в МГУ в таких неприлично коротких юбках?! Куда смотрят ваши родители-коммунисты?! Не понимают, наверное, что вы чужие места на факультете занимаете?!» — совсем взвился он, когда увидел нас, выходящих из аудитории.

— У тебя-то, наверное, казусных историй почище да покруче, чем наши с тобой, с твоими студентами за годы преподавания набралось тоже немало. Ты ведь и историю КПСС, как я помню, имела счастье студентам вдалбливать, госпожа профессорша. А сама-то ты тогда запоминала, что в этих учебниках писали? Это ведь было невероятно трудно. Пустота одна, беспредметность, как помню, да и только. Годами учили, а запомнить никак не могли. Даже совершенно конкретные даты съездов, и те путали. О другом уж ни говорить, ни вспоминать не хочется…

— Да ладно тебе. Что-то мы заранее устроили с тобой вечер воспоминаний. Побереги их для нашей встречи. А сейчас ты мне лучше скажи, ты продумываешь уже, в чем пойдешь на сбор?

— Я? Чтоб ты знала и больше не задавала мне вопросов на эту тему, у меня благодаря Гале — полный гардероб от кутюр.

— Шутишь? Слушай! Вспомнила наконец. Юдашкин — это модельер. Да? Вот видишь, не совсем я отсталый элемент. Но как бедная архивная мышь, у Юдашкина, Оленька, я ничего купить не могу. А если бы и могла, мне бив голову не пришло носить шмотки от Юдашкина. Очень уж все, на мой взгляд, вычурно, гламурно слишком. Стиль жизни для таких шмоток должен быть, по моему разумению, совсем другой. Как, например, у твоей Гали. А у меня, знаешь, жизнь — это дом — архив, архив — дом. Ну еще: завтрак, обед, ужин. Зарплата — слезы. Не будем о грустном? Живы — здоровы. И слава Богу! Заговорились мы, подружка. Главное — увидимся скоро. Надеюсь и жду! Целую тебя крепко! До встречи!

— Целую, Ленуся!

«Обязательно надо будет постараться пойти на встречу, — подумала Ольга, едва повесив трубку. — Ленку действительно давно не видела. Поболтаем хоть с ней всласть… Да и как ребята университетские живут, тоже интересно узнать. А главное — увидеть Андрея после стольких лет разлуки очень хочется. Сердечко-то забилось, когда о нем от Ленки услышала. Эх ты, а еще называешь себя железной леди. Говорила тогда: „Эта книга мной прочитана и поставлена на полку памяти“, — передразнила она вдруг саму себя. — Какая банальность. Хорошие-то книги не грех и перечитывать снова и снова. Глупая я все же женщина. Правильно мой брат говорит…»

ГЛАВА 5

Хозяйка Золотой Айдырлы

С раннего утра у Марии Петровны было самое что ни на есть чудесное настроение. Последние дни октября погода стояла не по-осеннему теплая. Особенно по утрам воздух был настолько чист и прозрачен, что иногда его хотелось пить, как самое дорогое шампанское — медленно-медленно, маленькими глоточками…

Три месяца Маша не была в Айдырле. Совершала длительный, утомительный, хотя и интересный вояж: Москва — Рига — Майори — Берлин — Париж. Там у нее были и дома, и квартиры, причем не одна и не две. Но самое главное, там жили дети, сыновья, мальчишки. Старшему, Никите, исполнилось уже двенадцать лет. А младшему, Глебу, было десять.

Айдырла да и все остальные прииски все это время были на ее брате Дмитрии. Целиком. Но на своего брата она всегда и во всех делах могла положиться даже больше, чем на себя. А уж что касается Айдырлы, то она для Дмитрия была, что называется, и семьей, и женой, да и любовницей в придачу. Своей семьей Дмитрий в свои годы так и не обзавелся. А все силы, любовь, внимание и заботу отдавал сестре и ее детям. И конечно же прииску… В немалой степени благодаря его стараниям жизнь здесь налаживалась, можно сказать, по-современному. Не то что у старателей в расположенных неподалеку поселках других уральских золотопромышленников.

Вот, например, недавно в айдырлинском поселке новый храм освящали. Церковно-приходскую школу здесь прекрасную открыли. Из Оренбурга молодого батюшку — отца Евлампия, специально в Айдырлу с этой целью пригласили. Причем не просто пригласили, а все условия для его жизни и деятельности заранее создали, и когда ему это предложили, отказаться он не смог и не захотел.

После процедуры освящения нового храма в Айдырле вместе с братом пригласила Маша отца Евлампия к себе домой в гости — отметить особо это знаменательное событие. Беседовали они с ним о том о сем, считай, до полуночи. А потом и об иконе их семейной речь конечно же зашла. Мария Петровна с гордостью показала ее просвещенному отцу Евлампию, заведя его для этого специально в домашнюю молельню, где и находился Спас Нерукотворный все время. Увидев его, молодой священник чуть дар речи не потерял. Потом же довольно долго им восхищался.

Мария Петровна уже после этого, сидя за столом, поведала Евлампию и об истории иконы, и многое другое. Например, то, что когда ее муж Степан пропал, ушел неведомо куда неожиданно из дома и исчез, она не очень-то и волновалась поначалу. Привыкла за долгие годы к его сумасбродным, подчас вовсе не предсказуемым поступкам. А иной раз даже к буйству. Решила для себя: «Опять запил, видно, муженек. В Оренбург по кабакам да по гулящим девкам шататься, видно, подался. Отдохнуть, наверное, как часто у него случалось, решил от своей семьи, от жены, от дома. Нагуляется, как всегда, кобель ненасытный, до белой горячки и домой вернется, как обычно в таких случаях, с поджатым хвостом. Совсем эти большие деньги ему голову вскружили. Не зря же люди говорят „из грязи — в князи“. Ему эти слова в самый раз подходят».

— А в князьях-то, — рассуждала, рассказывая отцу Евлампию свою семейную историю, Маша, — сколько искушений, сколько вариантов для такой безудержной гульбы? Не счесть. Особенно для такого хлипкого духом, как мой муженек. Вот и сломался он довольно быстро.

Пошла тогда она где-то на третий или четвертый день после внезапного ухода из дома Степана в молельню. Уж больно на душе скверно было. Помолиться решила. Глядь, а иконы-то на ее привычном месте и нет. Лампадка висит, которая рядом была, а Спас будто бы растворился, исчез. Выскочила в комнату как ошпаренная, вся взмокла даже от нервного напряжения. Что делать, как быть — не поймет. А через час где-то сильный стук в дверь встряхнул Машу. Выглянула в окно. Народ перед дверью стоит работницкий целой толпой. Выглянула и глазам своим вначале даже не поверила. А ведь всякое в ее жизни бывало, и приносили мужа в дым пьяного, но такого ужаса она даже представить себе никогда не могла. Это старатели принесли бездыханное тело Степана. Рассказали ей, что нашли муженька совсем не далеко от их прииска. Лежал он ничком у самой дороги близ большой березы, с финским ножом под лопатку по самую рукоять воткнутым. Может, жиган какой это совершил, а может — вор отпетый. Пьяный был Степан, конечно. А пьяного на большой дороге легко обидеть да и загубить, наверное, тоже несложно. Но в общем-то не об этом речь. А о том, что через три дня после его смерти, когда уж похоронили по чести, икона неожиданно на своем месте опять появилась. Как ни в чем не бывало висела там же, где и прежде. Как будто бы и не исчезала никуда. Мистика какая-то, да и только.

Вот такую загадочную историю она поведала священнику, изумившемуся рассказанному не меньше, чем увиденной иконе. Потом, когда уже распрощались с ним, Мария стала срочно собираться к сестре в Оренбург. Ольга написала ей, что Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк на днях к ним в Оренбург пожалует. Она не видела его уже достаточно долго и очень хотела встретиться как можно быстрей. Поэтому сборы ее в дорогу заняли не так уж много времени.

— Боже мой, дети-то, дети-то как выросли, — запричитала Ольга, встречая у порога сестру. — Никитка, Глебушка! Бегите быстрей к своим сестрам, — только и приговаривала она, обнимая и целуя своих племянников. — Ждут вас уж давно, не дождутся. Все глаза, можно сказать, в окно проглядели. — И вновь раскрыла объятия сестре: — Боже ж мой, Машутка! Да ты просто до неприличия похорошела. Василий еще со службы не приехал, извини, конечно, но дела у него важные. Поэтому пока его нет, пойдем ко мне в комнату. Ты мне после столь долгого отсутствия не просто должна, обязана все про все рассказать, причем без всякой утайки. Договорились? Знаешь, я сколько этого момента ждала? Сколько тебя не было, столько и ждала. Понимаешь ты это или нет?

— Конечно, понимаю, моя дорогая. Но все-таки, что все-все я тебе должна рассказать? — смеясь, спросила сестру Мария. — Смотрю я на тебя внимательно, ты вовсе не меняешься, Ольга. Давным-давно замужняя женщина, благородная дама, можно сказать, светская львица, а все такая же фантазерка, как и была. Лучше ты расскажи мне пока, что нового в Оренбурге?

— Как будто ты не знаешь? Оренбург, моя дорогая, как был, так и остается настоящим сонным царством. Это тебе не Париж, не Лондон и даже не Рига, я скажу. Настоящая провинция. Сплетни. Пересуды. Интриги. Представляешь, сейчас все самым активным образом обсуждают замужество перезрелой Анны Николаевны, дочери статского советника Титькина. Помнишь, наверное, ее? Вытянутое, лошадиное почти лицо, редко мытые светлые и совсем не причесанные волосы, которые висят копной. И сильно угрястая кожа. Да рот со вставными зубами, свидетельствующий о неправильном питании. А как она ест за столом, страшно вспомнить и представить. Зато богатая была невеста на выданье, сколько лет была. Ты-то уж наверняка лучше меня знаешь. Так вот. Клюнул в конце концов на их барыши также далеко не бедный, но, мягко говоря, малость странноватый Афоня Улюкаев. Уехали молодые после свадьбы на курорт в Баден-Баден. Сняли номера дорогие, да пробыли там совсем немного. Представляешь, а потом молодой супруг дочери Титькина вдруг взял да и застрелился прямо в гостинице. Говорят, он долго и неизлечимо болел сифилисом. Вот тебе и дела. Это обсуждал почти весь город. Вот, пожалуй, и все главные новости. Не знаю, так это или нет, но еще говорят, что он проигрался там вчистую, все приданое спустил враз. Жаль его, конечно. Но Титькина дочку жалко больше. — Ольга вздохнула. — Ах, вот еще. Тит Нилович Рягин-то, твой конкурент вечный, вообще все прииски свои потерял не за грош, слышала наверняка уже нашу последнюю новость?

— Слышала, Олюня, конечно же слышала. Да Бог с ними со всеми. Как же я соскучилась. Как же я вас всех люблю. Слов нет. Как я всех вас видеть хотела. А тебя пуще всех других. Следующий раз, это уж точно, мы с тобой обязательно поедем вместе. Возьму тебя с девчонками с собой.

— А Васенька как же без нас-то будет?

— Ничего, поверь мне, поскучает, поскучает Васенька… Крепче зато любить, милая моя, станет! Слушай, откроюсь я тебе, — продолжала Маша, когда сестры совсем уединились. — Был у меня недавно воздыхатель, крупный купец московский — сам из наших, из яицких казаков. Купец первой гильдии. Богатый. Вдовец к тому же. Говорит, полюбил меня с первого взгляда, крепко-крепко. Поехал даже за нами в Ригу. А дальше, представляешь, куда мы, туда и он.

— Ну а ты что, растерялась, что ли, Маша? Ты ли это? Не узнаю тебя.

— А я, представляешь себе, ничего. Понимаешь, у меня же дети, в конце концов. Потом, Айдырла… Вот так вот, дорогая моя, все и закончилось.

— Не слишком-то, значит, он тебе и понравился. Не полюбила, видать, ты его ни с первого, ни со второго взгляда. Знаешь, завтра Дмитрий Наркисович приезжает. Вот он-то тебе уж точно нравится, да? Признайся, сестренка, не таись.

— Да не знаю я, что тебе даже и сказать, Оля. Ты же, надеюсь, хорошо помнишь, когда мы еще в Орске жили, он, почитай, тогда каждый божий день к нам захаживал. Влюбилась я тогда в него безумно, как девчонка. Очень он мне тогда нравился, не представляешь даже. Но тогда я замужем уже была. А потом, когда вдовой стала, и встречались мы с ним изредка, то в Айдырле, а то и в Москве или в Питере, так он все больше про жизнь на прииске расспрашивал. До мелких деталей у меня все выведывал, что там и как. Интерес, понимаешь ли, ко мне проявлял не как к женщине, а прежде всего как к золотопромышленнице, как к хозяйке золотой Айдырлы. Не больше и не меньше. В основном у него именно писательский интерес превалировал во всем, да и только. Как к жуку, например, или бабочке-капустнице, только что сачком пойманной, когда ее хотят к бумажному листку в альбоме булавкой приколоть да и нумер соответствующий поставить. Интересно, конечно, было и слушать его, и рассказывать ему, и отвечать на его вопросы. Только к тем вопросам, о которых ты сказала, это не имело ни малейшего отношения. Вот любовь моя-то поэтому, дорогая, и угасла совсем… Да о какой в общем-то любви можно было говорить? О чем могла я мечтать, когда нужно было в первую очередь мальчишек на ноги поставить, образование хорошее им дать, да и многое другое сделать в обязательном порядке? До себя ль мне было! Пойми меня правильно, они же будущие хозяева приисков прежде всего, а не кто-нибудь. Поэтому о себе мне думать было некогда.

— Ой, не права ты, Маша, сама не знаешь, как не права. Ладно, думай и решай, как хочешь, а я все же при своем мнении останусь. Неправильно ты поступила. Совсем неправильно. Расскажи-ка ты мне лучше, Машуля, что сейчас в Москве да в Париже носят, какие обновки ты с собой в этот раз привезла? Этот наряд, что на тебе, например, совсем необычный, очень оригинальный. Он откуда?

— Какая же я глупая, — только и проговорила в ответ совсем раздосадованная Мария Петровна. — Господи Боже мой! Что же я забыла-то все на свете? Оля! Посмотри внимательно. Все гостинцы я в прихожей оставила. Всем вам обновки из самого Парижа везла. Да все здешние мессалины завистью изойдут, поверь мне. Вели нести все скорее сюда, в комнату. И девчонок зови побыстрей.

— Балуешь ты нас, Маша.

— А кого же мне еще баловать, а? Вы же мои самые близкие, самые родные.

Через пару часов раскрасневшиеся, довольные дамы уже пили в столовой чай. Все померили, все внимательно рассмотрели, все исследовали. И остались очень довольны. Маша — тем, что каждой по сердцу пришлись ее подарки. Ольга — тем, что в очередной раз убедилась, какая у нее заботливая, любящая, добрая сестра. Все остальные — тем, что парижские обновки были для них в самую пору.

«Вот и всегда она так, — подумала Ольга. — Сначала о других думает, а потом уж о себе. Работает ведь все равно как мужик. Ничуть не меньше, а наравне с Дмитрием. Доходы, конечно, у них просто огромные. Да и вкладывают сколько в прииск! Все окружающие просто диву даются. С другой стороны — недаром же слава по всему Уралу давно идет о том, как хозяева жизнь простых старателей на Айдырле обустроили. Лучших мастеров не только со всего Оренбуржья собрать у себя сумели. Да не обманом, как некоторые. А заботой о простых людях прежде всего. И домики для них новенькие, современные в поселке построили. И свет там есть, и вода, и тепло. А школу какую для старательских детей отгрохали, а сад для малышей, а клуб для развлечений всяких? Работай только, как нужно, а все остальное за тебя давно уже продумали и решили. Вот это, что называется, по-нашему, по-уральски. Не так, как многие сибиряки-выжиги. За копейку удавятся, лишь бы не досталась она их работникам. А уж о семьях простых старателей, приносящих им несметную прибыль, об их житье-бытье позаботиться — упаси Господь. Вот и бастует у них работный люд, и бежит туда, где к нему с заботой и вниманием относятся. Время-то другое совсем настало. Не вложишь — не получишь!»

— Ольга! — обратилась опять Мария к сестре. — А я ведь нашу икону к тебе привезла. Решила, понимаешь ли, пусть у тебя она лучше побудет. Что-то страшно мне за нее вдруг стало. Подумала, мало ли что может случиться? Я ведь уезжаю достаточно часто. Вот скоро опять придется по делам в Москву ехать. Да и Дмитрию надо новое оборудование прикупить в Германии. А слух о нашем Спасе, сама знаешь, давно идет по Уралу. Кто знает, что может произойти за это время? Лихих ведь людей сейчас много в наших местах бродит. Не ровен час, позарятся, унесут, потом ищи ветра в поле. Так мне станет спокойнее гораздо, знаешь. И главное, сохранней наше основное семейное добро будет. Поэтому я хорошенько подумала и в конце концов решила поступить именно так. Ты, надеюсь, не против? Помнишь, сестренка, наше семейное предание? Конечно, помнишь. Но уж наберись терпения, будь добра, я еще раз тебе напомню. Утаил эту икону наш пращур от смутьяна и убивца Емельки Пугачева. Схоронил дома, у родных, за что жизнью и поплатился. Сколь ни искал ее догадавшийся о причине пропажи злодей Емельян, сколько душ ни загубил — считай всю станицу нашу казачью тогда кровью залил, но так и не нашел изображения святого лика, которое пращур спрятал так, что ни в жизнь никому чужому не найти. А семью-то предка нашего, помнишь, наверное, тоже икона спасла. Вот и передается у нас, у Писаревых, сама знаешь, из поколения в поколение завет: беречь ее, заступницу, как зеницу ока. Пуще жизни своей беречь. Пропадет — искать! Найти во что бы то ни стало. Обязательно икона объявится. Напомнит о себе, даст весточку. Но и всегда помнить при этом, коли что неправедное сделаешь, икона тоже сразу даст знать об этом… Такое, Оленька, надо помнить всегда, не забывать. Вот и в Орске цыганка, помнишь, что тебе тогда говорила? Не напрасно ведь. Не правда ли, дорогая моя?

— Твоя правда, Маша.

В комнату входил только что приехавший Василий Васильевич, и сестры прекратили разговор на эту тему.

ГЛАВА 6

Роковое свидание

Свое слово Вогез действительно умел держать при любых обстоятельствах. Знал бы разве его иначе еще с юности весь Союз — шестая часть суши, как человека делового, надежного, твердого, умевшего в любой, даже самой, казалось бы, безвыходной ситуации, в том числе угрожавшей его собственной жизни, непременно выполнять все свои обещания.

«Вряд ли», — ответил он мысленно сам себе, весьма довольный найденной неожиданно формулой. Другое дело, он конечно же, как и все смертные, не всегда торопился с выполнением взятых на себя обязательств. Но помнил о них постоянно.

«Как же так получилось, — стал мучительно вспоминать Вогез, — что в нынешнем случае изменил своей многодесятилетней практике, своему обычаю? Почему не сей раз, забыв все и обо всем, вдруг перешагнул через самого себя, задумал наступить на горло собственной песне? Зачем решился продать эту мучавшую, особенно по ночам, святую икону с прожигающими насквозь, как гиперболоид инженера Гарина, глазами Иисуса? С какой стати не поверил своему внутреннему голосу, подсказывавшему совершенно другое решение, иное поведение? Его, Вогеза, поведение, связанное с запечатленным древним художником, устремленным, может быть, даже в космос, а возможно, и в загробный мир, и черным, как вечность, взором вседержителя? Что мешало тому, чтобы святой лик оставался на даче в Жуковке? Прошло бы достаточно времени, а потом открылся бы да и вернул хозяевам. Причем досконально проверив, на самом ли деле они таковыми являются или, может быть, это, как всегда, „лажа“?»

«Неужели я такой жадный? Неужели жаба заглушила во мне рассудок? — подумал он, ругая и проклиная себя одновременно. — Ведь все знают, я всегда был выше этого, считая, что деньги — пыль, мусор. Потому и держал за кадык тысячи тех, кто не мог, а может, и не пытался преодолеть этот барьер, крысятничал, врал, выкручивался, лицемерил…»

Нет, сутягой, стяжателем Вогез не был никогда и не будет. Кто так о нем подумает, дня не проживет. Это знают сегодня если не все люди из его окружения, то очень многие, и даже далеко за пределами этого круга.

«Тогда что же? Что же толкнуло меня на все это? Нечистая сила какая-то, что ли? Дьявольщина настоящая…

Опять Албанец? — молнией мелькнула в голове Вогеза заставившая содрогнуться, давно мучавшая его мысль. До этого он гнал ее от себя, а вот только теперь осознал истинную ее ценность и правоту. — Лишь бы не опоздать, сделать правильные выводы для себя, а там хоть трава не расти. Будь, что будет.

Да, именно Албанец вначале уговорил меня на эту встречу, а потом сам же и сказал, чтобы я не верил в сказки о фамильной иконе и бабушкиных ценностях. А как не верить? Ведь как только привез ее к себе на дачу, в тот же день по совершенно странному обстоятельству попал на прием к известной в Москве гадалке, которая снимала порчу, сглаз, предсказывала будущее и творила многие чудеса, о которых слухи ходили самые невероятные. Это тебе не Чумак какой-нибудь, не аферистка, как люди сказывали. Вот чудо-то и произошло. А так бы ни за что не поверил.

Юрка-Альбинос, — вспомнил Вогез, — мнительный, боязливый до ужаса человек, что называется, буквально затащил к ней за компанию. Что поведала и что предрекла эта похожая то ли на старую цыганку, то ли на старую еврейку с измученными полиартритом крючковатыми пальцами обеих рук женщина, Вогез не забывал с той минуты, как пообщался с ней, ни на миг.

Надо же, — вспоминал он, зримо представляя ту темную, пропахшую свечным запахом комнату, горящую свечу на застланном зеленой бархатной скатертью большом круглом столе и разбросанную вверх мастью колоду карт на секретере рядом, — гадалка обратилась вначале не к Альбиносу, который с ней договаривался, и тем более неплохо отбашлял предсказательнице, а ко мне. Именно почему-то ко мне, хотя я и стоял в стороне и вообще не собирался, чтобы мою судьбу кто-либо предсказывал ни по картам, ни по руке, ни каким другим способом. Просто интересно было хоть раз „живьем“ посмотреть, как все это делается. И вот, на тебе, посмотрел от души. Чертовщина настоящая получилась, по-другому и не скажешь».

Вначале, — Вогез помнил все до мельчайших деталей, — гадалка, обратившись к нему, спросила, есть ли у него в доме икона. А когда узнала, что есть, уверенно, твердо, может быть, даже резко, не сказала, а, считай, приказала:

— Верни Спаса на место. Торопись. Успеешь, тогда все у тебя и твоих детей будет нормально и спокойно. Если не успеешь, тогда пеняй на себя.

Вот и все предсказание. Дальше внимания на Вогеза она не обращала совсем, занимаясь Альбиносом по самое некуда. По полной, можно сказать, программе. А где место этой иконы? Куда он должен Спаса вернуть? Так и не сообщила. Может, в новый храм Христа Спасителя? Может, еще куда, поди-ка узнай или угадай? Как тут не поверить в сказки, а может, и в были.

Тут Вогез неожиданно вспомнил, что ювелир Емелька, рассматривая икону на его даче, сказал, что у древнего творения такого класса наверняка должен быть свой храм. Что воссозданный на месте бассейна Москва архитектором Зурабом Церетели огромный храм Христа Спасителя — не место для такой иконы. В свое время, говорил он, прежний, стоявший на том же месте у нынешней «Кропоткинской», расписывали и оформляли далеко не художники первой руки, а исключительно богомазы. Лишь им одним под силу было выполнить огромный, особенно по тем временам, объем работ. Такой огромный народно-государственный заказ, деньги на который собирали, можно сказать, ходя с шапкой по кругу. А вот штучные, авторские произведения иконописной живописи, а тем более такого высочайшего класса и ценности, как эта икона Спаса Нерукотворного, кисти, по всей видимости, неизвестного византийского творца, обычно хранились в других, специально им посвященных обителях. Как, впрочем, и все талантливые произведения на библейские сюжеты и те же иконы, созданные Суриковым, Васнецовым и многими другими выдающимися отечественными и зарубежными мастерами. Это теперь, после Емелькиной короткой лекции, Вогез, легко запоминавший такого рода истории, знал абсолютно точно.

«Не исключено, что таким местом для Спаса и был тот самый храм близ Яузы, где из-за него и замочили бедного коротышку-священника, пусть земля ему будет пухом», — подумал Вогез, вскоре напрочь отогнав от себя эту шальную, отвратительную мысль, не имевшую никакого отношения к его ближайшим и далеко идущим планам.

— Этого еще мне не хватало, — пробурчал он себе под нос, с ужасом представляя, как вместе с Албанцем, Альбиносом, Котярой, Гарсоном, Юджином Вепсом и многими другими дружками и братанами возвращает на прежнее место то, что было добыто таким трудом, потом, кровью, да и найдено-то благодаря многим годам непрерывного поиска. Его самого, конечно, прежде всего, да и многих других корешей, из которых уж иных давно нет на белом свете, в частности, и из-за этого поиска, начало коему было положено совсем молодым Вогезом в далеком и жарком Ташкенте. После того как вернувшийся вскоре после войны из немецкого плена его спившийся спустя некоторое время сосед Соломонов рассказал некую историю про клад и спрятанные картины родственника царя.

«Того и гляди, после подобного сообщения ребятишек может даже инфаркт хватануть, прежде всего, конечно, Юрку Альбиноса, который давно руки потирает в ожидании „лаве“», — саркастически улыбнувшись, подумал Вогез.

И что, все это забыть? Всю многолетнюю работу? Тем более когда она выполнена? Все коту под хвост, что ли? «Нет, так не пойдет. Не по-нашему это будет, не по-советски. С другой стороны, а если гадалка права, на кой ляд мне еще новые неприятности, да и семье ни к чему они вовсе, и так натерпелись из-за меня за свою жизнь. Во всем этом какая-то нечистая сила чувствуется, которая выше человеческой воли и разума. И ведет она меня почему-то совсем не туда, куда я сам хочу. Раньше, помнится, она же толкнула меня, как угорелого, на эти поиски. А теперь, после того как все нашел и забрал, совсем в другую сторону. Удивительно даже. Ну да ладно, как решил, так и сделаю. Загоню этого Спаса через красноярского ювелира за рубеж, от греха подальше. Может, к тому же повезет и денег на отправку через кордон уйдет значительно меньше, чем подумал вначале. Может, сотней тысяч баксов вполне обойдусь, а то испугался, насчитал „сорок бочек арестантов“! Тогда все будет в полном порядке. С этими „бабульками“ и там, за бугром, хотя бы на время поселиться можно. Но лучше все же здесь, у нас. Вложить в какое-нибудь прибыльное предприятие, ребята подмогнут, в первый раз, что ли? Да и жить себе потом спокойно, припеваючи у себя на Рублевке. Посоветуюсь, конечно, с друганами для проформы, может, что и подскажут. А то, может, и отдать икону бабе, с которой на днях говорил на эту тему? Может, и взаправду именно у нее место этого Спаса? А если верну, замолю ли все свои прегрешения перед Господом? Или все это сказки? Кто его знает! Пожалуй, лучше все же загоню. Так всем понятней и теплей от полученных за это денег будет. Наверное, так все же будет лучше всем? А может, и не лучше?»

Вообще-то, надо сказать, что к вере, к религии, выросший в очень бедной армянской семье, Вогез относился с большим уважением и почтением, не то что некоторые. Особенно не верил, конечно, но церковь иногда посещал, молился как бы между прочим, то есть не истово. А кроме того, за долгие годы отсидок в разных тюрьмах и лагерях огромной страны, разбросанных от Кушки до Магадана, привык с трепетом внимать слову Божьему. Не через посредников-служителей, а прежде всего, слушая внимательно его в себе, в своей постоянно мятущейся душе, что считал самым важным. Сколько раз Господь спасал его своим словом в самых, казалось бы, неразрешимых ситуациях, о которых самому подчас страшно вспоминать, а тем более рассказывать кому-то, пусть даже самым близким людям, родственникам. Иной раз вообще стоило лишь произнести полушепотом:

«Господи, помоги мне! Спаси и сохрани!» — и все совершалось самым, казалось бы, невероятным и в то же время благополучным образом. Как бы само собой.

Нельзя сказать, что все это пришло к Вогезу сразу, в один день. К такому пониманию он шел достаточно долго, а поняв, ни на минуту не забывал. Мальчишкой он просто ни о чем не думал. Гонял себе в футбол на спортивной площадке школьного двора с утра до вечера. Хотел просто жить и радоваться жизни, как все его сверстники-одноклассники. Возможности же для этого у него не было никакой. Семья большая. Детей пять человек. Мать — одна, до изнеможения работала. Денег на всех не хватало. Причем всегда. Да что там денег, кушать было нечего. Потому он и завидовал многим ребятам, особенно Вовке Шапкину, иногда носившему на шее целую гирлянду сосисок, по очереди уминая их прямо в сыром виде на зависть Вогезу, не евшему в тот период таких изделий мясо-молочной промышленности еще ни разу. Или Игорю Оршеру, отец которого был у них учителем физкультуры. Тот снимал шкурку с конца полукруга «Краковской» колбасы, приносимой им ежедневно из дома в качестве школьного завтрака, и приставив ее к ширинке мышиного цвета брюк школьной формы, бегал так чуть ли не всю переменку по громадному залу за юркими девчонками. Потом, правда, он прилюдно извинялся за свои выходки на пионерском сборе класса, даже слезу иной раз пускал в присутствии членов родительского комитета. Клялся, что никогда больше так делать не будет. Но спустя день-другой все повторялось вновь с еще большей помпой. А уж об Инке Басмановой, мамаша которой заведовала рестораном на вокзале, и говорить не приходилось: она вообще приносила в школу разрезанные пополам небольшие пышные белые булочки, каждая половинка которых была густо намазана сливочным маслом и красной икрой. Когда Инка с явным удовольствием ела свои завтраки, стоя, например, с кем-либо из ребят на самом видном месте, ей, как считал Вогез, от души завидовали все, даже учителя. От ее заманчивых бутербродов с красной икрой иногда перепадало и ему, когда по просьбе Инки он колотил смертным боем пристававших к ней пацанов из старших классов, а то и мальчишек на улице, которых она сама задирала.

Чтобы хоть как-то выделиться и привлечь к себе внимание, Вогез больше дружил с соседями со своей улицы Рабочей, где с незапамятных времен в небольших мазанках селилась такая же босота, как и он. Но в отличие от соседей, будущий уголовный авторитет хотя бы учился в школе, что для всех других, окружавших его, было недосягаемой высотой. Зато они могли выпить, к примеру, не касаясь руками граненого стакана, водки, курили анашу, знали, как вести себя с девками и даже с женщинами гораздо старше их. И если с первыми нужно было как-то заигрывать и суметь завлечь их, то для вторых вполне хватало обыкновенного стакана водяры, на которую у Вогеза тоже никогда не было денег. Поэтому ему всегда доставалась вторая, а то и третья роль после взрослых мужиков. Причем происходило это всегда в одном и том же месте — на бревнах на заднем школьном дворе. К концу дня, когда школа совершенно пустела и даже на баскетбольной площадке, где обычно играли в футбол, не оставалось ни одного человека, компания соседей от мала до велика собиралась на бревнах на свою обычную ежедневную тусовку. Вначале курили «план», а потом, набалдевшись от души, смеялись до колик в животе над всякими примитивно-скабрезными историями видавших виды мужиков. Зачастую спали, завалившись меж бревен, а потом уж выпивали с бабами и здесь же, на глазах у всей честной кампании, получая время от времени подсказки и советы окружающих, «любили» их до изнеможения. Поэтому о любви у Вогеза с того самого замечательного времени остались вполне определенные впечатления на всю жизнь, никак с обыкновенными человеческими чувствами не связанные, а почти животные. Это много лет спустя он осознал в полной мере.

Иногда, правда, ради чисто спортивного интереса он ходил на подобную площадку в парке имени Кирова, где за салатного цвета бревенчатым одноэтажным зданием районной фотографии, называемой в народе просто райфо, также собиралась тусовка. Но несколько иного плана. Проституток здесь не было вовсе, да и мужики были совсем другие — много старше, да и поинтересней, чем на бревнах. В основном люди бывалые, прошедшие кто войну, кто тюрьмы и лагеря. На руках, плечах, груди у многих из них синели наколки с незамысловатыми надписями типа: «Жди меня, и я вернусь», «Смерть немецким гадам», «Век свободы не видать»… А то и без них — с профилем Сталина, Ленина и других, как правило, вождей пролетариата и лидеров коммунистического движения, выведенными неизвестными тюремными художниками с помощью иголки, нитки и туши за долгие годы сидения на нарах. Рассказывали они здесь обычно об атаках, жизни в немецком плену, зверствах охранников в лагерях где-нибудь на Крайнем Севере, драках, которые тут, в Средней Азии, и не снились, поножовщине и многом другом, о чем сверстники Вогеза даже не догадывались. Случалось, в этом кружке анашистов, садившихся на полянке на выгоревшую под жарким азиатским солнцем желтую траву почему-то исключительно на корточки, присутствовали даже именитые люди, знавшие некоторых из постоянных обитателей райфо с довоенных времен. Школьные учителя, например, даже такие известные на всю республику, как математик Хван, которого из особого уважения к фронтовику звали только по имени и отчеству — Максим Петрович. А то и работники расположенного рядом республиканского пединститута. Они тоже иной раз были не против затянуться разок-другой из ходившего по кругу косячка, туго набитого купленным в Старом городе по двадцать копеек за одну беломорину великолепным маслянистым узбекским «планом». Так что находиться здесь Вогезу было, конечно, много интересней, чем за школой на старых бревнах. Но после того как районный авторитет по кличке Философ, основательно обкурившись, прямо на глазах у всех собравшихся всадил финку по самую рукоять в живот сидевшему напротив него на корточках жулику Артуру, более известному в определенных кругах по «погоняле» Ленивый, лишь за то, что он не слишком-то хорошо отозвался о полководческих талантах вождя всех времен и народов, ходить сюда стал побаиваться, хотя и очень хотел. Но именно с этого скорбного момента, когда Философа-убийцу, не сделавшего даже никакой попытки скрыться и продолжавшего до прихода ментов сидеть, слегка покачиваясь напротив истекавшей кровью жертвы, забрали люди в синих погонах прямо на глазах Вогеза, сразу убежавшего подальше от райфо, основным местом его пребывания после уроков вновь стали бревна. С теми же соседями по Рабочей, с водкой, а иногда, если повезет — с теплым от жары и слегка напоминавшим по вкусу и запаху обыкновенную мочу пивом. И все с теми же здоровенными русскими бабами-трамвайщицами, с полными металла и противным запахом перегара ртами, готовыми на любые сексуально-разнузданные ухищрения за граненый стакан, и постоянной спутницей этой разбитной компании — дешевой анашой. Некоторые из его закадычных друзей даже научились сами изготавливать широко распространенный в Азии наркотик, чем, не скрывая, гордились. Они высаживали прямо перед своими домами в коллективных двориках кустики конопли. Потом, дождавшись первых заморозков, срезали стебли с обсыпанными желтой пыльцой еще зелеными липкими листьями, как следует просушивали все это где-нибудь под крышей в сарае. А позже просеивали все сырье через плотную трехслойную марлю, получая таким нехитрым образом искомый вожделенный «кайф» то первого, то второго, то третьего сорта. Их самодельная дурь зависела в итоге от количества слоев марли. Но работа эта была довольно напряженная, долгая и не всегда приносящая успех. К тому же качество получаемой таким домашним способом анаши, после которой, как пелось в популярной песенке, «все девчата хороши», зачастую оставляло желать лучшего. Поэтому самым проверенным способом ее добычи был, конечно, поход в Старый город, где любой седобородый старец, сидящий на корточках перед воротами своего дома, торговал наркотическим веществом без всякого стеснения и робости прямо из холщового мешка наравне с шариками курта, зеленым луком, семечками и другими продуктами.

Подобным премудростям Вогез обучился, на зависть однолеткам-школьникам, к концу восьмого класса, еще до того, как его впервые взяли за ограбление зоомагазина. Судя по реакции многих одноклассников, особо зауважавших Вогеза за такие замечательные достижения, все это представляло гордость и шик не меньшие, а может, и большие, чем новомодные туфли австрийской фирмы «Крона» с острыми, как иголка, носами, белая рубашка с коротким рукавом иранского производства и конечно же появившиеся у некоторых ребят из благополучных семей поблескивающие позолотой плоские наручные часы «Луч». И это при том, что кроме как полуботинок фабрики «Юлдуз» из грубой искусственной кожи и с противными тупыми носами, в которых он ходил в школу, стараясь как можно быстрей стереть специально их подметку, хлопчатых штанов в полоску, доставшихся от родственника, неведомо сколько носившего их до того, и застиранной мышиного цвета рубашки с погончиками и белыми пуговками на них у него ничего в общем-то и не было. Ну кто бы мог на него посмотреть в таком виде? Кого он мог впечатлить? Какой девчонке понравиться? Он часто и потом, многие годы спустя, задавал себе такой вопрос и отвечал на него совершенно однозначно: никакой. А выделиться из толпы, показать себя Вогезу очень хотелось. Не то что некоторым, которым все блага достались сами по себе, можно сказать — по рождению. Однако несмотря на все его старания и ухищрения, одноклассницы да и одноклассники его в упор не видели и не хотели видеть, за исключением случаев, когда он им был откровенно нужен. Хотя мальчишки, конечно, уважали Вогеза исключительно за то, что чуть ли не каждый день, а то и по несколько раз в день он насмерть дрался на школьном дворе с любым подворачивавшимся ему под руку парнем, даже с десятиклассником, посещавшим известную боксерскую секцию американца Джексона и слывшим довольно успешным и перспективным спортсменом-разрядником. Причем завершался бой всегда полной победой Вогеза, а иной раз и безоговорочной капитуляцией его противника.

Еще он классно играл в футбол на школьном дворе, причем босиком и с голым торсом в своих единственных полосатых брюках, других просто не было, забивая в обязательном порядке голы противнику. Был своим на бревнах, выпивал, курил анашу, ходил на футбольные матчи на стадион «Пахтакор», перелезая для этого через высоченные пики забора, и умел многое другое, до чего школьникам его возраста было, как говорится, семь верст до небес, и все лесом. А он проделывал все это с большим удовольствием и желанием. Тем более что дома его никто и никогда не ждал и не спрашивал, где он был и зачем. Уроков Вогез не учил вовсе, а не выгоняли его из школы только потому, что мать, по договоренности с директором — армянином Аракелом Дарманяном, по вечерам, после тяжелой работы прядильщицей на текстильном комбинате, за копейки до изнеможения драила основательно запачканные за день учебы в две смены крашеные деревянные полы среднего учебного заведения на улице Шота Руставели, где всем своим премудростям, немало пригодившимся в его дальнейшей жизни и деятельности, учился ее сын.

В те годы в стране пошла мода на аквариумных рыбок. Эта волна не обошла и столицу солнечного Узбекистана. Большие и маленькие аквариумы в домах стали признаком хорошего тона, также как обучение детей частным педагогом игре на фортепьяно, домашние занятия иностранными языками и обязательное посещение спортивной секции, лучше плавания, водного поло или легкой атлетики. Все это считалось престижным среди местной интеллигенции, в обязательном порядке необходимым воспитанным мальчикам и девочкам из хороших семей. Небольшие аквариумы, сделанные из дюралюминиевых уголков и оконных стекол, вырезанных по размеру и приклеенных к металлу особо разведенным с помощью олифы цементом, появились и у многих ребят в классе Вогеза. Как правило, они не превышали по объему эмалированного ведра, то есть десяти — двенадцати литров воды. Воду при этом тщательно отстаивали, чтобы удалить ядовитый хлор. Потом промывали крупный песок, который специально добывали в арыках и речушках за городом, сажали в него покупаемые обычно на рынке возле зоомагазина аквариумные растения — кабомбы, валиснерии, стрелолисты, а подчас и речные кувшинки, кто на что был горазд. Затем, аккуратно застелив предмет своего растениеводческого творчества обыкновенной четырехполосной газетой, медленно, тонкой струйкой заполняли отстоянной в течение двух суток водой. Запуск предварительно пересаженных в разные, большие и маленькие, баночки рыбок, улиток и установка оборудования — градусников, стеклянных кормушек и многого другого — напоминал скорее священнодействие, чем обычную процедуру чистки.

Все это стало к тому же предметом обсуждений и жарких споров ребят в школе. Гуппий, меченосцев, сомиков, золотых, телескопов, петушков, неонов, а то и скалярий, многие стали приносить с собой в баночках с водой и водорослями, чтобы меняться, в портфелях и ранцах в школу. Так что на переменках, особенно на большой, в спортзале или на школьном дворе невольно образовывался самый настоящий базар аквариумистов-любителей, ничуть при этом не уступающий по размаху и обороту существовавшим невесть сколько лет традиционным школьным рынкам филателистов, нумизматов, значкистов и библиофилов, охватывавшим всех учащихся без исключения, в основном с пятого по десятый классы. Некоторым особо заботливым и аккуратным любителям аквариумной живности удавалось разводить рыбок, улиток и растения в немеряном количестве. Многие даже ухитрялись прихватить из дома в школу для обмена, продажи или подарков друзьям целые трехлитровые баллоны с мальками. Вогезу все это нравилось безумно. Можно сказать, он просто бредил некоторыми рыбками, в частности вуалехвостами, скаляриями да и всеми другими, также недоступными ему, как и эти. Он даже несколько раз пытался напополам разрезать трехлитровые баллоны из-под маринованных помидоров, которые украл в подсобке соседнего продуктового магазина, вытащив их из занозистой деревянной тары с кучей грязной, немытой стеклянной посуды. Но все время у него получалась какая-то ерунда. То баллон, опоясанный намоченной бензином суровой веревкой, взятой специально у сапожника, лопался неровно. Края оставались кривыми и острыми. Да и вид у такого самодельного аквариума был просто отвратительный — грязной посудины, вовсе не пригодной для содержания таких красавцев. Не приводили к нужному результату и другие ухищрения. Тогда-то и решился Вогез грабануть зоомагазин на улице Советской близ зоопарка, где по воскресным дням собирались его одноклассники. Кто приходил сюда обменивать, а кто и продавать рыбок, покупая вместо одних другие, приобрести живой корм, сачки, распылители и другие аквариумные принадлежности. Вогез же решил взять в магазине таких рыбок, от обладания которыми у всех его друзей и врагов в школе, он это знал твердо, просто слюнки бы потекли. О девках и говорить нечего. Просто изошли бы завистью.

«До кучи» он решил, не мелочась, прихватить там хороший двух-трехведерный заводской аквариум, а заодно и водоросли, сачок, сухой корм и целый ряд других причиндалов, без которых в деле выращивания и разведения рыбок, как известно, не обойтись. Однако, не раз и не два сходив предварительно на экскурсию, прекрасно понял, что одному осуществить такое сугубо ответственное мероприятие не только сложно, но и невозможно. Нужно было залезть ночью через окно витрины в магазин, довольно быстро собрать все, что заранее приглядел, суметь вынести и добраться незамеченным до своего дома. Тогда-то и попросил он Сашка — здорового рыжего парня из девятого класса «Б», атлетического телосложения, с огромными кулачищами — помочь ему в осуществлении этого дерзкого мероприятия. Того самого, который спустя многие годы как раз и сделал наводку на икону в храме на Яузе. Сашок был известен в школе и тем, что во время коллективной экскурсии в республиканский исторический музей ухитрился вытащить из-под стекла старинный узбекский кинжал с орнаментом. Охраны и тем более сигнализации тогда не было и в помине. И сделал все Сашок довольно ловко, просто и быстро. Пока его товарищи, увлеченные музейными экспонатами, задавали в соседнем зале свои бесчисленные вопросы и галдели сильнее, чем стая птиц, он крепко, но без особого шума треснул своим огромным кулаком по тонкому миллиметровому стеклу. Затем не торопясь, очень осторожно вытащил лежавший на красном бархате, поблескивающий золотым отливом кинжал и, сунув его просто в карман своих широченных брюк, смешался с толпой школьников, продолжавших осмотр музейных залов. Вот и все дела. Руку порезал, конечно, слегка — целый месяц ходил с перевязанной бинтом ладонью, брюки запачкал хорошие, зато славу приобрел невиданную не только в школе, но и во всем районе. А уж что касается одноклассников, то каждый раз, рассказывая эту историю им все в новой и новой интерпретации, добавляя бесчисленные детали, вызывал всеобщее восхищение. Так что по этой части Сашок был человек авторитетный, уважаемый и опытный. Потому и подошел Вогез именно к нему на одной из переменок, выбрав для беседы самый подходящий момент: когда тот совершенно один, что случалось достаточно редко, стоял перед открытым окном в спортзале и жевал сайку с котлетой.

Сашок не рассмеялся, как опасался Вогез, не удивился его предложению, а подчеркнуто серьезно отнесся к тому, что он ему рассказал. После нескольких вопросов согласился с предложением, сказав при этом, что на стреме стоять готов, но все остальное будет исключительно делом Вогеза. В магазин он не полезет. Что было делать? Пришлось соглашаться.

Готовился к операции «Рыбки» Вогез самым тщательным образом. Даже в футбол прекратил играть на время. И на бревнах не сидел после уроков с анашистами. Каждую свободную минуту уделял подготовке запланированной акции. Несколько раз сходил с ребятами на рынок возле зоомагазина. Рассматривал, примеривался, рассчитывал все, что только можно. Наконец наступил такой день, когда он окончательно решился. Сказал об этом рыжему Сашку. Назначили день и час, договорились. Потом, через пару дней, встретились часов в десять вечера у Туркменского базара, на трамвайной остановке. Темень была жуткая. Горели лишь редкие фонари, и то где-то совсем вдалеке, на площадях. Их же путь лежал подальше от этих мест. Дошли не так уж и быстро.

Дорога заняла часа полтора-два. Но на месте все сложилось далеко не так, как планировалось. Единственную лампочку над дверью магазина, предварительно надев рваные кожаные перчатки, Вогез отвинтил сноровисто и быстро. Однако стеклорез, что, накопив деньги, он купил на рынке, который называли «Тезикова дача», а в просторечье «тезиковка», витринное стекло не взял. Поскрипел, поскрипел и оставил только шершавую полоску своим маломощным железным колесиком. А мучился Вогез, пожалуй, не меньше часа, аккуратно водя с большим напряжением удерживаемым пальцами правой руки медным наконечником с крутящимся колесиком то в одном, то в другом месте витрины и время от времени поглядывая в сторону стоящего поодаль близ уличного фонаря Сашка. Тот совершенно спокойно курил одну «беломорину» за другой, что еще больше разозлило вспотевшего от такого изнурительного труда Вогеза. В конце концов он не выдержал такого нечеловеческого напряжения, взъярился, потом схватил валявшийся невдалеке кирпич и просто швырнул его с разбега в стекло. Витрина, на удивление, не рухнула, но в ней образовался довольно большой проем в центре с острыми, как акулья пасть, концами стекла, угрожающе торчащими со всех сторон.

С огромным трудом, весь порезавшись, Вогез влез через этот проем в магазин. Его колотила нервная дрожь и обуял невероятный страх. Поэтому, долго не разбираясь, он схватил в темноте первый попавшийся аквариум, надергал из других емкостей каких попало водорослей и, запустив пятерню, наловил рукой в найденную случайно банку дремавших телескопов и вуалехвостов. Положив все это в пустой аквариум, он с таким же неимоверным трудом вылез в тот же пролом обратно. При этом основательно изорвал об острые края пролома свою и без того драную рубашку с погончиками, порезал ладонь и чуть было не разбил сам аквариум, так непросто доставшийся ему нынешней ночью.

Если бы Сашок, конечно, помог, все было бы иначе. Но тот — сука — по-прежнему курил «Беломор», стоя невдалеке под фонарем, и даже не проявлял никаких намерений помочь товарищу. Корм взять в этой неразберихе Вогез, естественно, забыл. О сачке тоже не вспомнил, а принеся домой весь свой «улов», начал как раз с того, что сделал его сам из старого мамашиного капронового чулка. Потом возился до утра, налаживая быт для своей добычи: мыл, чистил, сажал растения, наливал заранее заготовленную в ведре воду. И лишь после всего этого, уже засветло, подумав, что, к счастью, не натолкнулся ни на одного прохожего, а тем более на ментов, как подкошенный, свалился спать.

Спал он долго, часов до двенадцати. Раскаяния никакого не испытывал, только жаль было, что все пошло не так, как задумал. Но больше всего было жаль рыбок, оставшихся без корма в результате его оплошности. Поэтому, наспех одевшись и позавтракав оставленным мамашей с утра стаканом купленного еще вчера у узбечки кислого молока с хлебом, пошел в парк Кирова, что был поблизости, ловить живой корм — дафний. Дома он оставил своих красавцев, поставив еще чуть свет аквариум на самое видное место — на столе в кухне. Но внимания на это никто в их доме не обратил, как он и предполагал. Несмотря ни на что, Вогез твердо решил исполнить свое давнишнее намерение: пойти в школу сразу после уроков — самое время, чтобы зарисоваться и удивить всех своим новым приобретением. А возможно, и показать пару вуалевых пацанам для пущей важности, а заодно и некоторым маловерам. Пусть знают, кто такой Вогез. Это тебе не ножи из исторических музеев таскать, как Сашок. Это совсем другое дело.

Погода была солнечная, хорошая. Народу в парке Кирова было совсем немного: редкие посетители пили пиво из кружек возле деревянного грязно-голубого цвета домика пивной при входе в традиционное место отдыха жителей близлежащих домов, и какие-то пионеры в галстуках, видно, сбежавшие с уроков, резвились на детской площадке на качелях. Вогез удачно пристроился со своим видавшим виды оцинкованным ведром на ступеньках у самой воды пруда, больше напоминавшего вонючую грязную лужу, в которой и жили только так необходимые аквариумным рыбкам водяные блохи, называемые в народе «мандавошками», да еще разная тварь типа тритонов, лягушек, головастиков, трубочников. Зачерпнув ведром прямо возле ступенек воды, убедился, что наловил дафний с избытком на пару дней, потом оглянулся через плечо в сторону центральной аллеи и с неподдельным ужасом для себя увидел приближающихся к нему двух совсем молодых милиционеров, по виду узбекской национальности, в форме сержантов, с портупеей и кобурой на ремне.

Они подошли быстро. Вогез, которого при виде их чуть ли не паралич сковал, даже дернуться не успел. Взяли его за тощие руки и вытащили прямо со ступенек, на которых он продолжал сидеть в нерешительности, держа за ручку свое оцинкованное ведро с дафниями. Даже не дали отнести домой корм, хоть он и очень просил, чтобы хоть раз накормить рыбок. Полное ведро с живым кормом так и осталось стоять на бетонных ступеньках пруда возле самой воды. Жаль было, конечно. Но больше всего жалел он рыбок.

«Как они там, без меня, — не раз, вспоминая финал этой истории, думал Вогез, уже отбывая срок в жарком и пыльном Учкудуке в лагере вместе с такими же неудачниками, как он. — Ведь дома их никто даже и покормить не догадается. А еще хуже, набросают хлебных крошек в аквариум, рыбки и сдохнут сразу. Такое дело сделал, но даже показать никому в школе не удалось. Наверное, и не узнал никто ничего об этом. Конечно, о том, что посадили, знают наверняка, и что отправили в Учкудук на урановые рудники — тоже, а вот что приобрел наконец-то рыбок, по всей вероятности — нет. Обидно до глубины души…»

ГЛАВА 7

Мать и дочь

Завершив в этот день, как обычно, свои занятия в МГУ, Ольга, привыкшая всегда выкладываться на лекциях, ехала домой вымученная до основания. Она прекрасно ощущала это даже по тому, что после двух часов общения со студентами не хотела ни есть, ни пить, ни даже спать. А только бухнуться на кожаный диван в своей столовой, закинув ноги на валик, включить ящик, что бы там ни показывали, и набрать номер телефона Людмилы, своей подруги, разговору с которой никогда не мешала никакая телепрограмма. Все это она очень хотела сделать, и побыстрей.

С другой стороны, из головы не выходили многочисленные вопросы, заданные сегодня студентами в аудитории. Ребята не просто автоматически слушали лектора, как в основном бывает, а хотели как можно больше узнать и понять. И даже по такой, казалось бы, очень сложной, как сегодня, и сухой теме, какой была и на ее взгляд «Историография становления сталинского тоталитаризма в СССР». Для ее понимания нужно было как минимум изучить источники — книги, архивы, имена, регалии, труды отдельных авторов и коллективов ученых разных лет и целых исторических периодов жизни страны, и владеть этим историческим материалом сполна.

«И тема сложная, и подход к ней у различных людей неоднозначен. Особенно в наши дни. Но ничего, молодцы, справились отлично, — решила про себя Ольга. — Нужно будет непременно рассказать маме. Ей-то уж наверняка это понравится. Ведь еще и вопросов задаст миллион, будет интересоваться, как все происходило, что спрашивали и какие выводы сделали».

Студент нынче совсем другой пошел, не то что раньше — послушное большинство. Интеллигентные, думающие, интересные ребята, как считала она. И уже совершенно иной подход не только к лекциям, но и к знаниям, за последнее время прочно утвердившийся в нашей стране. Хорошо, что наконец так стало. Хотя трудней намного преподавать, конечно, и не каждый педагог из прошлого сегодня потянет на должном уровне, но зато намного интересней, содержательней, что ли, стала современная преподавательская работа в столичных вузах. Так и должно, видимо, быть.

«А может, западный, чисто прагматичный подход к знаниям наконец-то пришел и моментально прочно утвердился в России? Преподаватель теперь дает на занятиях максимум того, что может дать по данной теме. А студент делает все для того, чтобы этот максимум получить. Особенно за свои деньги. Преподаватель уже не станет, как было широко распространено раньше, особенно на лекциях по истории КПСС, зачитывать „рукописи, найденные под кроватью“, в которых с большим трудом разбирался даже сам лектор. Нет, сегодня студентам нужно уже не это, — думала Ольга, — а свободная, непринужденная дискуссия, широкий обмен мнениями — вот что».

Нынешняя студенческая настырность ей импонировала. Она была видна особенно отчетливо в первую очередь в коммерческих группах. Да и другие преподаватели, обмениваясь между собой мнениями на кафедре, говорили именно об этом. Разделяли ее взгляд на современный преподавательский процесс.

Во время своих лекций Ольга Освоила такую тактику: она привыкла выбирать в аудитории пару-тройку наиболее активных студентов, которые были видны опытному педагогу сразу, на реакцию которых и ориентировалась по ходу проведения своих занятий. Слушают внимательно, глаза горят, что-то попутно записывают — значит, говоришь интересно, содержательно, сообщаешь дельные вещи, неизвестные или малоизвестные факты и подробности, которые они сами найти не смогут. А если нет, нужно немедленно менять тактику. Сегодня, например, ничего менять не пришлось совсем. И тема, на удивление, оказалась благодатной. Удивительно, казалось бы, какое дело нынешним молодым людям до канувших в Лету описанных в исторической литературе и не всегда понятных современному человеку сталинских приемов и методов устрашения и подчинения своего народа. Это пожилым, прошедшим войну и все ужасы и кошмары того времени людям, должно быть намного ближе и понятней. Ан нет. Хотят знать об этом, оказывается, и нынешние студенты. Причем поглубже тех, что учились раньше, с деталями. Чтобы не было возможно повторение прошлого. У них совершенно другой подход. Европейский, что ли. Переворачивающий представление отечественных знатоков о том, что история якобы свидетельствует о том, что она ничему не учит россиянина, болтающегося по кругу исторического развития общества.

С такими мыслями Ольга дошла до остановки маршрутки в направлении улицы Миклухо-Маклая и плюхнулась на единственное свободное место в самом конце салона. Когда машина пересекла перекресток с Ленинским проспектом, в ее сумке раздался привычный музыкальный звонок мобильника «Самсунг», подаренного ей совсем недавно братом Геннадием. Посмотрев на высветившийся на экране номер, Ольга довольно тихо, не повышая голоса и чтобы не мешать своим разговором другим пассажирам (этого она просто терпеть не могла, внушая постоянно свое правило поведения и пренебрегавшим такими условностями студентам), ответила:

— Да, мама, слушаю! Внимательно слушаю тебя, говори!

— Олюня, это ты? — раздалось в трубке. — Что-то мне сегодня тревожно на душе уже с самого утра. У тебя все в порядке, все нормально? Как дела у Олега? Галину давно видела? — начала скороговоркой с бесчисленного количества вопросов, не требующих в общем-то ответов, мать, абсолютно не учитывая, что говорит по мобиле.

— Мама, понимаешь, я сейчас еду в маршрутке, здесь много народа и мне не особенно удобно с тобой говорить. Приеду домой, тогда поговорим. Я отвечу на все твои вопросы, не беспокойся, — попыталась остановить привычный набор вопросов и закончить разговор дочь. Но не тут-то было.

— Нет, подожди, ты послушай, что твоя мама говорит. Я договорю, я не просто так звоню, моя дорогая. Я очень за Галину волнуюсь, дочка, понимаешь? Ты же сама мать. Вот ведь парадокс, я волнуюсь за внучку не меньше, чем за Геннадия. Почему? Да потому, что так она устроена. За тебя бы так никогда не волновалась. Ты, кстати, давно с Геннадием разговаривала? — не унималась она. — Оля! Ты меня хорошо слышишь? Ты где сейчас находишься? Говорить можешь?

— Мамочка, я же тебе сказала. Успокойся. У всех все нормально. Я еду из МГУ к себе в институт… Скоро позвоню. Целую. Пока, — произнесла Ольга слегка раздраженно, нажав при этом кнопку отключения разговора.

«Вот ведь интуиция у матери, — подумала она, кладя мобильник в свою светлую французскую сумочку с блестящим позолоченным замком — также подарок родного брата. — Наверняка с Генкой только что поговорила, а теперь решила у меня перепроверить все то, что от него услышала. Хотя он многого и не скажет, скорей, с сестрой поделится, но все же молодец маман. И то, что с Галиной что-то неладное творится, тоже чувствует. В последнее время, к сожалению, за бесконечной суетой, валом проблем, обрушившихся на всех, за разными делами мы как-то все больше и больше отдаляемся от нее. Или, вернее, она от нас.

А мать, конечно, молодец. Благодаря своей интуиции, сильно развитому шестому чувству, постоянно держит руку на пульсе семейной жизни. Держит все семейные проблемы под своим неусыпным контролем. Всем бы так. Возможно, многое по-другому тогда и сложилось. А может, не пришло для этого еще время, нужно через многие испытания еще пройти?»

Ольга вспомнила, как, учась на последнем курсе МГИМО, дочка неожиданно объявила им, своим родителям, что выходит замуж. Они, в свою очередь, такому объявлению даже не удивились. Давно и напряженно думали о том, кого же все-таки выберет Галка из всех своих многочисленных поклонников… Все они были не только хорошими парнями, но и превосходными партиями, как говорила Алла, жена Геннадия. Удивительно, но иногда Ольге казалось, что ее любимая дочь доверяла свои сокровенные тайны не ей — матери, — а жене своего дяди, и гораздо охотнее. Да, в принципе, чего греха таить, так оно на самом деле и было. С некоторых пор их интересы стали все больше и больше совпадать — это очевидно.

«Почему?» — Ольга стала перебирать в памяти многочисленные ответы на этот вопрос, которые заранее знала. Мимо пронеслось здание гостиницы «Турист», потом череда обшарпанных еще в доперестроечные времена общежитий и учебных корпусов УДН — популярного в советское время Университета дружбы народов, отличавшегося от других количеством представителей африканских народов, заметным даже на улице. Студенты-африканцы были и у Ольги. Одного из них, из ЮАР, она запомнила особо, причем не по выдающимся способностям, а исключительно по его до предела оригинальному имени. Парня звали Виссарионовичсталин. Причем его имя писалось даже в русской транскрипции слитно, в одно слово. Фамилии этого студента, тоже довольно сложной, она не помнила. А такое слишком уж оригинальное для уха россиянина имя запомнила, конечно, навсегда, поведав об этом всем своим родным и знакомым.

Оборвав довольно резко отвлекавшие ее от главного мысли, Ольга принялась в очередной раз перебирать лихорадочно в уме проблемы с дочерью.

Да, ее Галку и Алку — жену Геннадия — объединяло сегодня в общем-то немало. Обе они, во-первых, больше всего на свете любили холить и лелеять себя, любимых. Потом, конечно, фитнес-клуб Алкин объединял и сближал их еще больше, это уж точно. А еще любовь к дорогим, а иногда и супердорогим фирменным шмоткам, бесконечная череда модных, крутых ресторанов, завсегдатаями которых они были изо дня в день — «Пушкин», «Обломов», «Ваниль», «Марио»… Уж Алла денег на них никогда не жалела, считая это непременным атрибутом своей жизни и своего имиджа, о котором пеклась больше всего на свете. Галке это также нравилось безумно. Ольга не раз и не два возмущалась, когда Алка уж слишком активно стала приучать к сладкой жизни ее дочь, со страшной силой вовлекая ее в свой оборот. Однако за этим следовал, как правило, напряженный и довольно неприятный разговор с дочерью.

— Галчонок! А тебе не стыдно разве каждый раз за Алкин счет по ресторанам болтаться, по бутикам с Алкой таскаться да по клубам с ней бегать, а еще и из ее фитнеса днями и ночами не вылезать, а? — спросила она как-то утром перед работой дочь в довольно резком и не совсем привычном для себя тоне.

— Мамусик! Ну кто же тебе сказал, что я куда-то, а тем более за чужой счет хожу? Посмотри на меня внимательно, мамочка, меня что, танк в голову ранил, что ли? Или я белыми нитками сшита? За какой такой чужой счет? У меня что, своих денег нет, что ли? У меня, между прочим, маман, и свои деньги на все есть. Ты разве этого не знаешь?

— Откуда, деточка? Где ты можешь взять такие деньги? Ну откуда у тебя они? Стипендию тебе вроде не повышали? Ты ведь пока только учишься, не работаешь. А мы тебе, соответственно, таких денег не даем, да и не можем, сама прекрасно знаешь, дать, даже если бы очень захотели. Хотя, как ты понимаешь, все мы работаем, и неплохо работаем. Бюджет у нашей семьи совсем не маленький. Но на все это, я думаю, никаких наших денег даже близко не хватит.

— Мама, ты пойми меня правильно, не обижайся только. Понимаешь, то, что вы зарабатываете все вместе, сегодня деньгами не называется. Потом, мы же не вдвоем с Аллой везде ходим. Нас, во-первых, ее деловые партнеры всегда сопровождают, и обычно они нас и угощают. И вообще, за что все вы ее так не любите? Терпеть просто не можете. Завидуете, что ли? Она современная, деловая женщина, к тому же хваткая, расчетливая, умная. Что еще нужно сегодня женщине, по-твоему, а?

— Чему завидовать, доченька? Было бы чему. Нашла, тоже мне, кого нам в пример приводить. Обыкновенная профурсетка, как раньше говорили. Тоже мне, деловая. Теперь это так называется. Одни мужики да «бабки», как вы все сейчас говорите, в голове. Ты с бабушкой поговори. Уж она-то деловых настоящих людей видела и знала немало.

— Как чему завидовать, мамуля? А что, нечему, что ли? А связям, а деньгам, а успехам… Этого что, разве мало? А сколько она сделала, сколького добилась за такое короткое время? Любой позавидует.

— Да успокойся ты, деточка, не горячись и не распаляйся по пустякам. Да будь у нее хоть миллионы, все равно завидовать здесь абсолютно нечему и некому. А тем более Алке. И потом, мы ведь сейчас не об Алле, тобой обожаемой, говорим. Просто мы с папой, пойми наконец, совсем не хотели бы, чтобы ты с ней так часто встречалась, вот и все. От таких встреч, мы знаем по опыту, добра не жди. Потом, у тебя в конце-то концов диплом на носу, забыла, что ли, об этом? Кстати, что-то давно я Владика твоего не видела. Куда он делся? Вы еще встречаетесь с ним?

— Все нормально, мам. С ним у меня все нормально, успокойся. Главное — не волнуйся! Я уже в институт убегаю. На сегодняшний день, думаю, обсуждений вполне достаточно. Целую! Привет!

Вот такой разговор у них однажды вышел, который Ольге очень хотелось продолжить, но не получилось. И вот вдруг, успешно защитив диплом, дочка как-то вечером нежданно-негаданно объявила им с отцом, что выходит замуж. И за кого? За мужика старше ее родителей. Причем на добрый десяток лет. Важного и богатого функционера из Белого дома… Для них это был просто шок. По иному и не скажешь.

Олег тут же, можно сказать, не откладывая в долгий ящик, навел справки о наметившемся будущем родственнике и представил по данному поводу жене полный отчет. Ему за полтинник. Женат не был. По служебной лестнице прыгает с быстротой молнии, перешагивая иной раз через несколько ступенек. Патронирует его кто-то на самом верху. Живет он в своем особняке на Рублевке, в Жуковке.

Потом состоялось первое знакомство с будущим зятем. Увидев его, Ольга внутренне содрогнулась, просто ахнула оттого, что Иннокентий Викторович был ростом ниже ее дочери чуть ли не на целую голову. И это ничего, пережили бы как-нибудь. И не такое переживали. Но своими внешними данными и необычным вкрадчивым голосом он напоминал запечатлевшийся в памяти советских людей, особенно после широко известных когда-то кинофильмов «Дело Румянцева», «Дело пестрых» да и многих других, образ то ли проходимца-ворюги, то ли оборотня, то ли шпиона и предателя, то ли всех их вместе взятых. В общем, тип был преотвратный, не чета былым Галкиным ухажерам ни внешне, ни внутренне. Вдобавок ко всему Иннокентий был тщедушен, хил, даже с ними говорил тихо, еле слышно, но с особым выражением выделяя ключевые, с его точки зрения, слова.

Галка же была высока, стройна, длиннонога, плечиста и бедриста, с высокой пышной грудью. Современная модель, да и только, или нимфа из фитнеса. Рядом с ней этот кузнечик-мозгляк выглядел намного хуже жениха с известной картины «Неравный брак». Там хотя бы чувствовалась порода, несмотря на старость, проступавшая на физиономии у стоящего под венцом жениха. А здесь, как говорится, без слез не взглянешь.

Это уже потом, спустя некоторое время, они вместе с Олегом поняли и сполна ощутили и оценили выдающиеся актерские способности зятя и особенности его тихого и вкрадчивого голоса. Когда ему было надо, чтобы все собравшиеся внимали его пространным, проникновенным, многословным и многосложным речам, тональность выступлений Иннокентия Викторовича становилась совсем другой, резко усиливалась. Голос его начинал звенеть, каменеть, модулировал, можно сказать, на всю октаву. Иннокентий становился при этом гораздо значительней, прежде всего в своих собственных глазах. Номенклатурную школу он явно прошел с первого по десятый, наверняка даже с похвальной грамотой за отличную учебу у тех мастодонтов-геронтократов прошлого, которые довели всю страну до маразма и глубокого застоя. Не зря же, находясь все время на достаточно высоких государственных постах, он ухитрялся мигрировать постоянно из Белого дома в Администрацию Президента… Так поступал, конечно, не один он. Как птицы, перелетали с куста на куст на новом витке спирали развития общества и многие его бывшие сослуживцы. Но с годами такое удавалось им все труднее. Одних доставали палкой, других сачком во время этих перелетов, а третьим уже не хватало сил, и они падали на грешную землю, вдребезги разбиваясь. Он же стойко переносил все тяготы и лишения новой жизни, не только набирая аппаратный вес и авторитет, но и многократно увеличивая свой капитал. Приватизировал для начала, можно сказать, свое рабочее место, что приносило ему доход не меньший, чем новым владельцам предприятий или новоявленным лендлордам, многие из которых завидовали бы ему несказанно. Подпольный миллионер Корейко выглядел по сравнению с Иннокентием, можно сказать, просто ребенком-детсадовцем… Почти олигарх. По-иному и не скажешь. И все тихо, как мышь. Осторожно, но весьма ощутимо материально. Не только для окружающих, но и для себя самого в первую очередь.

«Боже мой! — хватаясь за голову, думала все время Ольга. — Как же Галка-то с ним в постель может лечь? Как ей не противно-то? Ужас просто. Я бы даже в мои годы не смогла этого сделать ни за какие деньги, ни за какие коврижки. Но, видно, шикарный особняк в тысячу квадратных метров на суперпрестижной Рублевке, машины с мигалками, личный шофер — и не один, обслуга в доме, постоянные поездки на лучшие курорты мира для нее важней всего. Стали адекватной заменой и мужских достоинств зятька, и многих моральных принципов, привитых ей, казалось бы, чуть ли не на генном уровне».

Потом совершенно новое качество жизни, конечно, абсолютно новый круг высокопоставленных знакомых заслонили и отделили ее дочь довольно быстро от всех старых друзей, — многих из которых она знала с детства — равно как и других жителей Рублевки с их непомерными деньгами — от всей остальной Москвы. И конечно же сильно отдалили дочь от родных, по-прежнему во многом исповедовавших еще старые советские принципы жизни. Общались в последнее время они в основном только по телефону, да и то нечасто.

А что на душе у нее, счастлива ли она от такой жизни и при таком муже, Ольга себе даже и не представляла. Мучилась, конечно, от этого, ежедневно обсуждала с Олегом все возможные и невозможные варианты такой жизни, домысливала черт знает что. Но в общем-то совсем не представляла себе в полной мере всего, что произошло и происходит с дочерью в последнее время.

— Оля! Да что ж ты за мать такая? Отдала Галчонка спокойно этому вурдалаку и успокоилась, что ли? Никаких действий с твоей стороны даже не видно. Я, например, их даже не наблюдаю. Плывешь себе по течению, а на самом деле к самому водопаду спускаешься. По наклонной плоскости в результате все мы катимся, а ты даже не хочешь это понять. Или, может быть, ты тоже довольна ее замужеством и ее нынешним положением? — частенько вопрошала Татьяна Алексеевна.

— Не преувеличивай особенно, мама, тяжесть доли своей внучки. Утрируешь ты. Не знаешь реальных вещей. Не представляешь сегодняшней жизни. Знай, что все Галкины подружки, например, а уж тем более их мамаши, просто завистью изошлись… Понимаешь ты это или нет? А уж у нас-то на работе… Ты бы послушала хоть раз. Говорить даже не хочется на эту тему. Нет слов…

— Да что ты такое говоришь, подумай хорошенько сама, — возмущалась всегда мать. — Уж от кого-от кого, а от тебя я таких пошлостей и глупостей никогда не ожидала. Пойми, я чувствую, что у девочки довольно скоро пройдет этот этап насыщения, и тогда наступит настоящее прозрение… Я не преувеличиваю, пойми!

— Наступит, мама. Конечно, наступит. Я верю в это не меньше, чем ты.

— Вот и очень хорошо, что веришь. Так и должно быть.

— Знаешь, я тут на днях Владика встретила. Ты не представляешь, что с ним сталось! Испереживался парень, похудел, согнулся как-то, весь серый какой-то. Болезненный даже. А какая любовь у них была! Просто завидовали многие, в том числе все наши знакомые. Жалко очень его, да и ее, конечно, тоже очень жаль.

— Будет, успокойся, будет еще настоящая любовь у нашей стрекозы. И даже не одна, поверь мне. Только нельзя так спокойно, как ты, наблюдать подобную картину. Она же, в конце концов, девочка внушаемая и очень даже понятливая… И к тому же сама прекрасно знаешь, умная, хорошая, добрая, родственная девочка…

Вот так достаточно часто беседуя между собой, они в разговоре успокаивали друг друга, всесторонне осмысливая при этом главную для всей семьи тему. Но тут вдруг случилось-то, что отодвинуло и все эти разговоры, и все мысли по этому поводу, можно сказать, на второй, а то и на задний план. Ольга совершенно неожиданно даже для самой себя вышла на след иконы.

ГЛАВА 8

Сладкая Жизнь

(Ташкент —1950)

Надежда Васильевна ушла от сестер расстроенная. В Ташкенте они жили близ зоопарка на улице Советской, прямо напротив популярного в городе кинотеатра имени «Тридцати лет комсомола». Жилищные условия у Верочки и Любы были, мягко говоря, неважные. Старый одноэтажный дом, туалет во дворе, воду для купания грели на плите, а то и на керогазе… Плюс к тому жили в настоящей коммуналке с бесчисленным количеством соседей в одном общем дворе.

Но все это было не самым главным из того, что до глубины души расстроило сегодня Надежду Васильевну. Ко всем невзгодам, обрушившимся на них после переезда из Оренбурга, за долгие годы жизни в столице Узбекистана она худо-бедно, но все же привыкла. Тем более к своим и своих сестер так называемым социальным условиям. Больше всего ее в данный момент волновала судьба Любочки. Несмотря на возраст, она опять была одна. Ее затянувшийся роман с сослуживцем-врачом из окружного военного госпиталя дал, что называется, глубокую трещину. Аркадий был человек степенный, женатый. На окружающих производил приятное впечатление. Любочке же клялся в своей любви далеко не первый год, обещая при этом непременно разойтись с женой. Но, будучи человеком мягким по натуре, совестливым и слегка, как все интеллигенты, боязливым, каждый раз, когда их роман с Любочкой становился предметом шуток и насмешек в коллективе работавших с ними военврачей, снова возвращался к своей жене. Вдобавок ко всему многолетний ухажер младшей сестры Надежды Васильевны безобразно боялся разбирательства своей личной жизни на парткоме, а того пуще — на парткомиссии. Хирург он был превосходный, что называется, золотые руки, и местом работы к тому же серьезно дорожил. А то, что местные партийные бонзы обращались к нему за помощью, направляя на консультации своих родных, близких, знакомых, Аркадий это прекрасно понимал, было именно тем фактором, который до поры до времени удерживал партийную организацию военного госпиталя от вынесения его вопроса на всеобщее обсуждение, что, в свою очередь, явно тянуло бы на «строгача» и перевод в какую-нибудь дыру типа Кушки или Термеза. Знала об этом и жена Аркадия, в арсенале которой был припасен и вариант «телеги» на имя начальника госпиталя, и копии под копирку, соответственно, секретарю парткома. Однако использовать такой метод удержания, а может, даже и возвращения мужа, имевшийся у нее в запасе, ей пока не очень хотелось, поскольку еще больше не хотелось уезжать в узбекскую глубинку.

Что касается Любочки, работавшей окулистом в том же госпитале, то она спокойно и стойко переносила насмешливые взгляды сослуживцев и помчалась бы, как декабристка, с предметом своего обожания хоть на край света. И в этом ей никакой партком указом бы не был. Но все же так получалось, что как только волна народной молвы вокруг их романа достигала своего апогея, Аркадий снова возвращался к жене, искренне заверяя Любочку в том, что это в последний раз и он так «больше никогда делать не будет». И так каждые полгода. Сегодня случилось именно это. Любочка была вся в слезах, проклинала свою жизнь, обвиняя во всем Аркадия и то, что «связалась с этим негодяем и бабником». И никаких советов и уговоров сестер не слушала вовсе. Не хотела да и не могла даже их слушать и слышать.

Серьезно волновало Надежду Васильевну и здоровье средней сестры. Пройдя всю войну с первого до последнего дня с действующей армией хирургом в полевом госпитале, она была самым высококлассным специалистом. Подчас циничная и жесткая, как большинство представителей этой профессии, она в то же время оставалась сердечной, отзывчивой женщиной. И то сказать, что, уйдя добровольцем в первые же дни 41-го на фронт, получив достаточно высокое для женщины звание майора медицинской службы, Вера ни разу серьезно не заболела, даже простудой, за все четыре года, несмотря на все тяготы и лишения, которые довелось ей вынести, почти всегда находясь рядом с передовой. Бог миловал! Ни разу она не была ранена, хотя ее госпиталь, приписанный к третьему Украинскому фронту, часто бомбили и не раз выводили из окружения: под Киевом и под Сталинградом.

«А теперь вот Вера без мужской поддержки стала постоянно болеть. Да и дочке Любы нужен, без сомнения, отец, чтобы и у нее была нормальная жизнь и семья, — думала Надежда Васильевна, выйдя на залитую солнцем улицу. — А то что же это такое получается, три женщины в одном доме, тем более без удобств, и ни одного мужика!»

С этими мыслями, перебирая в своей душе слышанное и виденное в доме сестер, она решила прогуляться до сквера в центре города и, сев там на десятый номер трамвая, спокойно поехать домой. Надежда Васильевна так и поступила. Женщина она была полная и не очень-то хорошо переносила палящие лучи азиатского солнца. Но сегодня, несмотря на полуденный жар, все равно как решила, так и сделала. Дошла до центра, съев по дороге фруктовое, все изо льда мороженое в пережаренном вафельном стаканчике, которое потекло чуть ли не через пару минут после того, как продавщица в грязно-белом халате и чепчике достала его из глубины голубоватого ящика. Потом ближе к трамвайной остановке выпила граненый стакан газировки с сиропом «Крюшон» за 4 копейки: газировка наливалась из отдельного баллона, находившегося в недрах голубоватой тележки с тентом на велосипедных колесах, а сироп — из находившихся наверху сосудов с делениями. И напрасно. На жаре от выпитой воды моментально стало мокрым ее лицо и без того давно влажное тело, отчего темно-синее крепдешиновое платье с огромными фиолетовыми ирисами просто неприлично прилипло к рукам и ногам.

Надежда Васильевна села во второй вагон полупустого трамвая и, обмахиваясь как веером, влажным носовым платком, продолжила затянувшееся из-за прогулки путешествие по городу. За окном «десятки», курсировавшей от расположенного у городской черты рабочего городка до вокзала, проплывали глиняные домики одноэтажного Ташкента. Вот слева пронесся, как в немом кино, Дворец пионеров, бывший во время их экстренного приезда из Оренбурга еще Дворцом великого князя Николая Константиновича Романова — дяди императора и мужа знакомой ее матери Надежды фон Дрейер.

«Говорят, что она еще жива, но где пребывает и как — неизвестно, — вспомнила Надежда Васильевна. — До нее ли, когда своих дел невпроворот? Одних проблем сестер хватило бы на многих. Какой все-таки чудесный человек мой муж. Всем нам помогает практически безропотно, хотя и сам, можно сказать, заново начинал жизнь в Узбекистане. А у него на шее еще две собственные родные сестры».

Трамвай остановился у Туркменского базара. С правой стороны за окнами показались бесчисленные киоски грязно-голубого цвета и два деревянных столба с широченной матерчатой вывеской на русском и узбекском языках — «Добро пожаловать!» и «Хуш келибсиз!». Расположенный прямо под ней огромный серебристого цвета динамик, из которого на всю округу с хрипом и треском неслись слова похожей на гимн популярной песни: «Москва — Пекин. Идут, идут вперед народы…»

Чуть выше, на пригорке, такое же грязно-голубое, как и торговые строения, здание бани «Хаммом», куда после приезда в Ташкент в начале 20-х годов еженедельно, выстаивая в очередях в помывочную по пять-шесть часов в ожидании семейного номера, ходили коллективно раз в неделю все Беккеры.

«А уж на Туркменском-то, с тех пор как приехали, каждый божий день с утра пораньше бываю, — вспомнила Надежда Васильевна. — Лепешки, зелень, фрукты детям: даже в самую тяжелую годину, в войну, здесь все это всегда было в неограниченном количестве и относительно недорого. Иногда и мясо покупала, иногда курочку — бульон сварить, макароны, сахар — все тоже здесь, на рынке».

Надо же, уже 50-й год. Тридцать лет прошло, как приехали, а вначале думала она, что после Оренбурга не сможет привыкнуть к глинобитно-саманному, по-восточному яркому, шумному и пыльному Ташкенту. А вот все же привыкла и даже полюбила этот разноликий, с особым запахом шашлыка, плова и пряностей город, где люди, в отличие от жителей российских городов, делились на две категорий — европейцев и туземцев. Причем удивительно, что в состав европейского населения попадали даже сами узбеки из числа интеллигенции, а туземного — исключительно неграмотные азиаты, которых при царе-батюшке называли не иначе, как сарты.

На остановке «Туркменский базар» вагон трамвая заполнился до отказа. Мешочники, лоточники-продавцы в тюбетейках на лысых головах и в ватных черных халатах на голое тело, постоянно жующие «насвой» — особый вид «курения», когда темно-зеленую смесь, содержащую и наркотические примеси, и птичий помет, и тот же табак, кладут под язык. Женщины в ярких платьях из дешевого хан-атласа и таких же шароварах и остроносых калошах на босу ногу с огромными тазами на голове и без всякой паранджи, которую носили в основном в Старом городе исключительно пожилые узбечки. Все было интересно, когда виделось впервые. Но потом все стало раздражать: старики мешочники и лавочники, не имевшие даже малейшего представления о культуре, например, выплевывали свою подъязычную жвачку на следующей же остановке, как только открывались двери трамвая, независимо, стояли там в ожидании посадки люди или нет. Женщины с волосами, сплетенными в неимоверное количество тонких косичек, распространяли вокруг себя смрадный запах пота и испорченного кислого молока — им они мыли голову.

«Но и к этому можно было бы привыкнуть», — подумала Надежда Васильевна, вспомнив к тому же, что ехать ей осталось совсем недолго, всего пару остановок.

Слева от трамвая, увозящего к вокзалу эту толпу аборигенов, промелькнуло недавно построенное пятиэтажное здание института иностранных языков, где преподавала Надежда Васильевна Агапова, в замужестве Беккер. А вот и Саперная площадь с построенными немцами, японцами, румынами и другими военнопленными после войны прекрасными кирпичными пятиэтажными домами современного военного городка. Именно здесь трамвай делал кольцо вокруг разбитой в центре площади клумбы, засаженной красными каннами, цветами с громадными, почти тропическими зелеными листьями. Здесь водитель «десятки» обычно выходил из первой двери трамвая для того, чтобы перевести стрелки в направлении вокзала. Остальные трамваи продолжали свой путь дальше, по улице Шота Руставели до самого текстильного комбината, известного на всю страну. А этот поворачивал налево.

«Да, жизнь и здесь постепенно налаживается», — подумала Надежда Васильевна, сравнивая стоящие во множестве по соседству с домами военных глинобитные домики, выглядевшие по сравнению с новыми кирпичными строениями как пигмеи среди великанов. Но в то же время, что было совсем неплохо, из-за бесконечных дувалов этих мазанок виднелись густые кроны фруктовых деревьев, усыпанные сочными персиками, спелыми абрикосами, громадными вкусными яблоками…

«Самое главное — не это, — успокоила она сама себя. — Люди здесь просто удивительные, добрые, отзывчивые, готовые оказать любую помощь не только соседям, но и всем попавшим в беду».

И что также важно, интернационал полный. Никого не интересует, кто ты по национальности: узбек, немец, русский, казах, еврей, кореец, грек или даже бразилец, которых послевоенная судьба самым невероятным образом забросила в узбекскую столицу в таком количестве, что все эти выходцы из Европы и Латинской Америки заполнили целые жилые кварталы, специально отстроенные для них здесь. Во многих случаях их же руками. Вспоминая и думая об этом, она с трудом уже представляла себе сытую и казавшуюся теперь нереальной прошлую жизнь в Оренбурге. Учебу в Москве, кошмары, ужасы, мрак, страх и кровь революции и гражданской войны, унесших жизни многих родных и знакомых ей людей. Все это сегодня казалось Надежде Васильевне чем-то настолько далеким и нереальным, как будто этого не было никогда, а просто приснилось в ужасном сне или произошло с кем-то другим.

«А вот и моя остановка. Надо пробираться к выходу».

— Улица Чехова! — достаточно громко объявила кондукторша, здоровенная русская баба с полным ртом металлических блестящих зубов. Огромная сумка из дерматина висела у нее на животе, к ее грязному холщовому ремню, похожему на пожарный брандспойт, были привязаны разных цветов ролики трамвайных билетов.

Надежда Васильевна встрепенулась и, прилагая немалые усилия, растолкала людей, набившихся ближе к трамвайной двери. Они, к слову, достаточно спокойно и привычно прореагировали на ее почти боксерский прорыв к выходу. С последней подножки на булыжную мостовую она соскакивала, когда трамвай уже начал движение. Главная задача для нее в данный момент заключалась в том, чтобы ступить на тротуар и не споткнуться о ноги людей, просто облепивших трамвайную подножку, как муравьи.

Сойдя с «десятки», Надежда Васильевна своим размеренным шагом пошла домой.

«Все-таки хороший город Ташкент, гостеприимный, хлебосольный. Правильно Неверов написал в своей книге — „хлебный город“. Ничего против этого не скажешь. И впрямь хлебный во всех смыслах. Но почему Алексей выбрал именно этот город в пожаре гражданской войны?» — продолжала она размышлять, приближаясь по глиняной, размокавшей во время дождей до вязкой непролазной грязи, тенистой улице Чехова к калитке своего дома № 42 за деревянным забором. Издалека виднелись две огромные шляпки гвоздей, которыми муж прибил почтовый ящик — специально, чтобы не украли мальчишки.

«Наверное, кто-то ему посоветовал или он шестым чувством угадал, что именно здесь нам с сестрами будет совсем неплохо после голодного и холодного послеоктябрьского Оренбурга. Да и родственники у него здесь жили. Дальние, конечно, но все же родственники. Может быть, и это сыграло свою роль? Во всяком случае, наша жизнь здесь — вот уже тридцать лет. — оказалась достаточно тихой, спокойной и более-менее сытой. Здесь, в этом оазисе древней цивилизации, куда россияне потоком хлынули после известного похода генерала Скобелева, русского Наполеона, совершенного вместе с Николаем Константиновичем Романовым в Среднюю Азию. Меньше одной человеческой жизни времени прошло с той поры, а сколько преобразований, изменений. Новые дома растут, как грибы, театры, школы. Какой университет стал, особенно после войны, когда многие выдающиеся ученые сюда, в глубокий тыл, эвакуировались и остались здесь в САГУ работать навсегда. Да что университет, наш иняз каким стал благодаря приехавшим из Москвы да Ленинграда интеллигентным людям. И главное, столько молодежи — в том числе местной, из различных Богом забытых городков, кишлаков, не говоря о тех, кто родился и вырос в самом Ташкенте — на учебу ринулось, „грызть гранит науки“. Просто бум какой-то. Только у нас в институте конкурс в этом году не меньше десяти человек на место. Этого не видела даже царская Россия».

«А в Оренбурге, конечно, оставаться было совсем нельзя. Опасно до крайности. Для жизни даже опасно. Особенно после бесконечных допросов у этого бандита с большой дороги, облеченного властью, красного комиссара Шувалова. Дом отца, можно сказать, до нитки обобрал. Все драгоценности маменькины умыкнул, да и Спас после его визитов неожиданно исчез, — думала она. — Нас тоже, негодяй, хам и проходимец, в покое бы никогда не оставил. Тем более что его голодные, рваные и безумно жадные красноармейцы и представители этих проклятых комбедов очень хорошо знали все и обо всех. Кто-то совсем неплохо их информировал. Даже списки того, что у кого нужно забрать в первую очередь, сумели загодя составить».

Надежда Васильевна вспомнила вдруг, как жена генерал-губернатора, модница наипервейшая, жившая в Оренбурге по соседству с ними, решила почему-то спрятать от обыскивавших их дом чекистов мужскую и женскую обувь, которой в ее доме было без счету. Пар семьдесят — не меньше. Куда деть такое количество новомодных башмаков, она себе абсолютно не представляла. Но тут и пришелся кстати совет ее садовника — вместе они зарыли в саду все туфли на левую ногу, предварительно завернув каждый в отдельную упаковку. Так вот, эти негодяи в кожанках с наганами как звери набросились на обнаруженные ими оставшиеся туфельки генерал-губернаторши и ухватили с собой, побросав в машину все привезенные из Парижа штиблеты и лодочки на правую ногу, сообщив открывшей рот соседке, что рабочие и крестьяне и такие с удовольствием наденут. Что нет такой бутылки, которую бы большевики не могли выпить, как и нет такого башмака, который бы они не надели. Хоть и разные туфли, но работницы разносят их потихоньку, разомнут, напялят. Сойдет.

«Так туфли на левую ногу, — усмехнувшись, вспомнила Надежда Васильевна, — как были закопаны, так и остались навсегда гнить в бывшем саду бывшего генерал-губернатора Оренбурга, влиятельного, почитаемого в свое время и уважаемого человека».

«Да что там бывший генерал-губернатор, — подумала Надежда Васильевна. — С него, как говорится, и спрос другой. Хорошо знали оренбургские коммунары и зажиточную семью обрусевших немцев, орских купцов Беккеров. Нашу семью. Так что не послушай мы все тогда Алексея, не вскочи, можно сказать, на подножку в последний вагон уходящего поезда, трудно представить, что бы было со всеми нами, со всей нашей семьей».

С этими мыслями она добрела по засаженной с двух сторон густой акацией и ухоженными, аккуратно подстриженными кустиками сирени улице до покосившейся, недавно покрашенной охрой — масляной красновато-коричневой краской, трудно сохнущей даже на солнце, — калитки с большим, прибитым гвоздями номером 42. Номер был аккуратно выведен черной, как смола, краской на большом рифленом куске жести, вырезанном Алексеем ножницами из круглой пятилитровой банки из-под соленых помидоров. Толкнула дверцу, висевшую на двух заржавевших от времени мощных пружинах, издавших при открывании противный скрежещущий звук, и вошла в свой двор с двумя круглыми цветочными клумбами с сиреневыми большими ирисами и разноцветными, от белых до почти черных, гладиолусами. Около забора посажены были высокие розоватые мальвы, громадный куст бузины светился бело-желтым цветом в углу. Около дома — деревянные, покосившиеся от времени и дождей стол с двумя скамейками.

«Как же поначалу нам и здесь было несладко-то, — подумала Надежда Васильевна. — И углы снимали разные, и за занавеской жили в продуваемой ветром халупе близ речки Салары, и в каморках разных, по большей части глинобитных, с окнами во двор. Но потом пришел НЭП. Алексей открыл магазинчик недалеко от центра, потом второй. Не зря же до революции он был успешным купцом-суконщиком в Орске и в Оренбурге. Да и в самой Москве магазины имел, и еще какие, — с глубоким вздохом вспоминала былое Надежда Васильевна. — Да, завидным женихом слыл тогда на Урале Алексей Беккер. Да и маменька наша его не зря очень перспективным человеком считала. Совсем не зря».

— Что-то ты, моя дорогая, сегодня припозднилась? — прервал ее размышления, высунувшийся наполовину из двери дома Алексей. Он был взлохмачен и в связи с необычно жарким для мая днем легко одет.

Алексей прошел с женой в прохладный дом с недавно вымытым им дощатым полом. Посидел рядом в комнате, пока та переодевалась, и выпил несколько глотков остывшего чая из носика стоявшего на столе большого заварного чайника.

— Танюшка опять в университет ускакала, а у нас Стасика сегодня оставила. Он спит сейчас у меня на кровати, иди, посмотри, — сказал он. — Устала ты, Надюша, наверное? Я, поскольку сегодня дома, твой любимый постный плов уже успел приготовить. Так что поешь сейчас, он еще горячий.

— У нас кто-то был, что ли? — спросила Надежда Васильевна. — На столе в садике чайник стоит и две пиалы…

— Расскажу сейчас, пока ты кушать будешь. Садись здесь или хочешь на улице? Я сейчас салат приготовлю. Не хотел заранее готовить, не знал, когда ты появишься.

Переодевшись в тонкое, почти прозрачное черно-белое летнее узбекское платье, Надежда Васильевна вышла во двор, где Алексей уже хлопотал возле стола. Чмокнув жену в щеку, он положил перед ней в глубокую тарелку алюминиевой шумовкой с длиннющей ручкой и с крючком на конце довольно заметную горку рассыпчатого янтарного плова с курагой, изюмом и барбарисом. Налил затем неспешно в пиалу, заполнив ее наполовину, зеленого чая под № 95 самаркандской чаеразвесочной фабрики и разломил руками на небольшие куски мягкую узбекскую лепешку с тмином.

— Ты молодец, Алексей, только сейчас поняла, как я сильно проголодалась. Обед просто царский. А то я по дороге от сестер только фруктовое мороженое съела и стакан газировки выпила, — сказала Надежда Васильевна, уютно расположившись на узенькой скамейке перед столом, вымыв прежде руки хозяйственным, сильно пахнущим содой мылом, у прибитого гвоздем к дереву возле дома рукомойника с нагревшейся от солнца водой.

Пока Надежда ела плов, мелко-мелко нарезанный салат ачичук из помидоров и лучка с перчиком и хлопковым маслом, куда Алексей добавлял по привычке совсем немного огурчиков, плававших в помидорно-масляном соку, макая с удовольствием в него куски свежей лепешки и запивая все это свежезаваренным зеленым чаем, муж ни о чем ее не расспрашивал и не рассказывал сам. Просто сидел молча и смотрел на неторопливую и основательную трапезу своей жены. Знал: когда захочет, сама все расскажет в подробностях. Так оно и вышло. Чуть позже, когда Алексей поставил на стол новый чайник чая с двумя маленькими пиалами, раскрашенными синими с позолотой коробочками хлопчатника с будто бы вывалившимися из них пучками белой ваты, и небольшую тарелочку со специально купленной им на рынке к чаю пахлавой, Надежда Васильевна разговорилась.

Выпив чаю со сладким, она вначале блаженно потянулась, а потом заметно посерьезнела.

— Что касается сестер, то у них все то же самое, тот же суповой набор, — сказала она. — Аркадий, как ты догадываешься, вновь вернулся к своей жене. Вера опять болеет, довольно тяжело. У нее, думаю, что-то с легкими не в порядке или климат не подходит. Были бы в нашем распоряжении сейчас лекарства, хотя бы как в начале века в Оренбурге, а то их у нас и в помине нет, а возможностей нет и вовсе. Тридцать лет здесь живем при Советах, а все тот же феодальный кошмар, особенно что касается медицины. Это ж надо, так людей ненавидеть, чтобы о них в самую последнюю очередь вспоминать. — когда на демонстрацию идти или на выборы очередные. А для чего тогда все это делается? Для кого? Для никому не понятной и не нужной системы, что ли? Устроили нам жизнь, краше не придумаешь, — в сердцах проговорила Надежда Васильевна.

— Что это ты вдруг разговорилась, Надя? — неожиданно спросил ее Алексей. — Что случилось? Я раньше от тебя такого никогда не слышал.

— А ты не догадываешься? — чуть ли не шепотом, вопросом на вопрос ответила она. — Никак людей в покое не оставят. До нашего института уже дошли все эти процессы над космополитами. То по радио все слушали, удивлялись, а вот теперь прямо рядом, в соседнем окопе, снаряды уже рвутся. Думала, что одно пережили, потом — другое, потом война, потом опять. Все же здесь в республике потише было. Ан нет. И здесь достали. Я считаю, что пока этот человек жив, ничего хорошего в нашей стране не жди.

— Да остановись ты, — также перейдя на шепот, прервал ее Алексей.

— Как остановиться, когда хороших, честных, интеллигентных людей «воронки» опять увозят куда-то по ночам. А то и на работе прямо забирают, понимаешь? Ты не видел, а я сама видела в нашем институте, как это просто делается. Люди причем — все честнейшие, специалисты отменные: профессора Бармин, Шенкин, проректор по науке Шендерович, доценты Саркисова, Ултанбаева. Все с нашей кафедры, ты же знаешь. Бармин, помнишь, наверное, от Москвы до Берлина прошел, военным переводчиком в штабе самого Рокоссовского был. Потом в лагере военнопленных под Суздалем пленного Паулюса — генерал-фельдмаршала переводил. И вот на тебе. Дождался награды Родины! Сгинул Бруно Максимильяныч вообще неизвестно куда. Говорят, что по ночам будто бы подрабатывал переводами вражеских рецептов, запрещенных у нас в стране гомеопатических лекарственных средств.

А Шенкин, он-то чем не угодил? Тем, что сам в СМЕРШе служил? Теперь вот тоже враг народа и поминай как звали. Саркисову вообще непонятно по какой причине забрали. По слухам, отец ее, то ли председатель Госстроя республики, то ли зампред Совмина, тоже загремел, как и дочь. Шендеровича не спасло даже то, что он устраивал в институт детей всего республиканского руководства. Как запахло жареным, они же его первые разоблачать стали. И он сам, что удивительно, на себя при этом показывает, негодяем и врагом народа себя называет. Бьет в грудь, говорит, что сам внутри себя не разглядел подлое нутро предателя, пособника империалистов, врага народа. Мы-то с тобой думали, мол, все позади — лагеря, странные и страшные ссылки, тюрьмы, смертные приговоры. А этому конца, оказывается, нет. Не зря вдовствующая императрица предупреждала, что нельзя Николаю власть доверять. Эх, не зря. Уж кто-кто, а она-то знала, что это такое. Муж ее хоть и либерального склада был человек, но не чета сынку. Что тут говорить, если даже дядя его, Николай Константинович, радовался, когда племянник, безвольный и к тому же, как говаривали, насквозь пропившийся, птицей с трона слетел, от власти сам отрекся.

А потом этот маленький, картавенький интеллигент вместе со своим долговязым приятелем — бородка клинышком — и того хуже оказался. Тоже мне, радетель за лучшую жизнь. И такую борьбу за светлое будущее развязал, что до сей поры не успокоится, камня на камне не оставил ни от прежней жизни, ни от будущей. Теперь вот усатый еще продолжает его светлое, правое дело, тоже никак не остановится. Лучших людей рассовал в лагеря и ссылки. Профессора корчуют пни, высушивают болота, обводняют голодную степь… Что же это? Не понимала я никогда эту политику, — совсем перейдя на шепот, выдавливала из себя с гневом слова Надежда Васильевна, — и не пойму никогда. Почему в этой стране так людей не любят, а, Алексей, объясни? Почему интеллигенцию ни во что не ставили и не ставят? Почему ни во что, в конце концов, человеческую жизнь не ставят? Неужели пока он наверху, мы все жить спокойно не сможем? А будем всегда вот так шепотом говорить и обсуждать только на кухне, что вокруг нас происходит? Бояться за детей, за внуков, за родных и близких — кто бы из них что-нибудь не то случайно громко не сказал или не спросил? А он со своими сатрапами будет указывать, как нам жить, думать за нас и решать за нас. А в конце концов, эти девицы в ярких шароварах из атласа с тазами на голове начнут управлять нами, что ли? Ведь этого можно добиться такой «мудрой» политикой… Добьются, еще как добьются. На головы самим себе или своим детям добьются.

Такую войну, — не унималась Надежда Васильевна, — выиграли! Столько народу полегло. Миллионы. Ан нет. Мало оказалось. Теперь среди победителей врагов народа искать начали. Причем со страшной силой искать, чтобы всему миру неповадно было.

— Тише ты, Надежда, совсем разошлась, угомонись, Стасика разбудишь. А то еще услышит, что ты говоришь, да и повторит, не дай Бог, потом, — прервал ее Алексей.

— Боже мой, вот именно, ты прав. Даже внуков собственных, и тех боимся. Тени своей боимся. Ну и жизнь пошла.

— Я тебе совсем о другом хотел сказать, Надежда, — проговорил Алексей, внимательно глядя в глаза жены. — Ты же знаешь, что отец Танюшкиной подруги, Маргариты Соломоновой, вернулся из плена. Генрих, помнишь? Так вот он сегодня, когда тебя не было, со своим приятелем Борисом Шпунтом к нам заходил. Это они здесь за столиком чай пили. Ты же спрашивала, кто был? Он в Германии, в Баварии, под Мюнхеном, в последние годы войны и некоторое время после на какого-то бюргера батрачил. Потом здесь в лагерях до сегодняшнего дня почти трубил. Так вот, Генрих рассказал, что, похоже, в доме его немецких хозяев тот самый Спас, что у нас был, находился до последнего времени.

— Да что ты? — переспросила его, немало удивившись рассказу, Надежда Васильевна. — Не может быть! Надо же. Какое, кстати, сегодня число?

— 16 мая с утра было, — ответил, улыбаясь, Алексей, — а что?

— А то, — отвечала Надежда, — что не зря меня сегодня воспоминания одолели. Так бывает у меня как раз именно шестнадцатого каждый месяц. Мистика какая-то, да и только. Но сегодняшний день тому еще одно подтверждение. Это Спас, знать, нам весточку подает, о себе напоминает. А как, кстати, Генрих Соломонов узнал об этом? И как он сам?

— Генрих рассказал, что у него с горничной хозяев роман был, не мог же он один все это время быть, понимаешь. Выглядит, кстати, он неплохо, по-немецки прилично на бытовом уровне говорить научился. Так вот, однажды эта горничная зазвала его в дом хозяев, когда тех не было. Провела по комнатам, показала, как живут в Баварии зажиточные фермеры. В их особняке и увидел Генрих несколько икон, якобы в войну из России вывезенных. Одна, как он говорит, ему особенно запомнилась. Большого размера, под стеклом. Лик в натуральную величину, оклад серебряный, а нимб — чистого золота, камни большие, драгоценные, горят, играют на свету, переливаются. А особенно запомнил он глаза Спасителя, насквозь пронизывающие, прямо в душу смотрят, как он сказал. До сей поры их представляет. Во сне, говорит, каждую ночь, Он на меня смотрит, да и днем частенько. Так вот, эта горничная, рассказал Соломонов, его любовница то есть, и поведала, что это очень старинная икона из России и называется она Спас Нерукотворный. Вот так-то. Он потом сам еще зайдет, расспросишь его поподробнее. А я сразу нашу вспомнил. Может, она это и была?

Надежда молча слушала мужа, ни на секунду не прерывая его даже вопросом. Алексей, рассказывая, встал из-за столика и неторопливо расхаживал рядом, шелестя по засохшей траве своими новыми остроносыми туфлями. Потом, немного нервно побродив по двору, поднялся по деревянным ступенькам в дом, сняв туфли на многоцветном вязаном коврике, постеленном на верхней ступеньке прямо перед порогом. Надежда Васильевна, оставив на улице чайник и еще не вымытую посуду, последовала за мужем, который уже ходил босиком вокруг стола, накрытого накрахмаленной белой скатертью — ей придавали особую домашнюю красоту маленькие, аккуратные, просто-таки лубочные цветочки, вышитые Надеждой Васильевной на пяльцах розовыми, желтыми и красными нитками мулине. Стол был старинный, дубовый, сделанный в виде параллелепипеда с ножками — львиными лапами. В центре его в большой стеклянной вазе с затейливым узбекским узором в виде коробочек хлопчатника гордо красовались, видно, совсем недавно срезанные Алексеем во дворе любимые цветы Надежды Васильевны — розоватые и белые гладиолусы с капельками росы, блестевшими на нежных лепестках.

Алексей продолжал ходить взад-вперед по чистенькой уютной комнате с побеленной печкой в углу, красивым, старинной работы резным буфетом с резными же, причудливыми дверцами. За стеклом стояли хрустальные рюмки, подставки для столовых приборов, небольшие вазочки, графинчики, лафитнички и внушительного вида фужеры ручной работы, тарелки, супницы, крюшонницы китайского и кузнецовского фарфора. Были здесь и несколько небольших, вырезанных из почти прозрачного камня — нефрита — фигурок-нецке, которые Надежда Васильевна просто обожала и которые зримо напоминали ей о прежней оренбургской жизни. В комнате стоял также классического вида книжный шкаф с ее постоянными спутниками — старинными фолиантами в кожаных переплетах с золотым обрезом — «История искусств», «Пушкин», издания середины XIX века, «Жизнь животных», Байрон на английском языке, Гете, Гейне и Шиллер на немецком, и целый ряд других ценных книг, также привезенных из Оренбурга, которыми они особо дорожили и которые берегли пуще всего остального, как и врученный ей по окончании Оренбургской частной женской гимназии М. Д. Комаровой-Калмаковой 3 июня 1914 года в знак высокого уважения «Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа и Псалтирь» в темно-зеленом переплете, с золотым крестом на обложке, изданный синодальной типографией Санкт-Петербурга в 1912 году. Каллиграфическим почерком выведена была дарственная надпись начальницы гимназии, законоучителя и настоятеля. Надежда Васильевна обычно, смеясь, все это называла остатками богатого оренбургского прошлого.

— Что это ты распереживался, Алексей? — спросила она мужа. — Тебя что, мои рассуждения так задели или Соломонов своими рассказами взволновал?

— В общем-то и то и другое. Я думаю, что рассуждать, как ты, на эту тему не только бесполезно, но и вредно. От наших рассуждений ничего не зависит, а вред — не дай Бог, кто услышит — может быть такой, что мы себе даже не представляем. Уверяю тебя. Слава тебе, Господи, за все это время никто нас пока не трогал. Ни за твое и твоих сестер дворянское происхождение, ни за мое купеческое. Да и детей тоже: дочка спокойно учится в университете, внук подрастает. Ты что думаешь, у тебя в инязе никто не знает, кто мы и откуда взялись здесь? Знают, еще как знают. Я в последнее время стал даже наших замечательных соседей подозревать в наушничестве и стукачестве. Это хорошо, что в Ташкенте люди добродушные да и ленивые малость от жары. К тому же стукачество здесь общественным мнением воспринимается крайне негативно, хуже воровства, за которое раньше, при эмире Бухарском да при Хивинском хане, пока их Фрунзе с Куйбышевым не изгнали за рубеж, руки рубили да уши отрезали, клеймили еще. Но сейчас, Наденька, времена очень и очень тяжелые. Поэтому заклинаю тебя, будь поосторожнее. Не говори ничего лишнего и никому. Не гневи Бога, дорогая! У нас с тобой жизнь, если хорошо приглядеться, по сравнению со многими другими людьми, которых я, например, знаю — просто сладкая. Запомни мои слова. Не раз потом вспоминать будешь не злым, тихим словом.

Я слышал, что в связи с новыми процессами в стране над космополитами сюда целая бригада чекистов с Урала приехала — из Свердловска, Челябинска, Перми. Не доверяют, видать, партийцы из центра местным большевикам. Считают, что успокоились, зажирели, продажными стали. Потому и меняют их на наиболее ортодоксальных ленинцев. Помяни меня, уральцы уж покажут всем здесь, и богатым, и бедным, почем фунт прованского масла. Так что будь осторожнее. Может, не так долго и терпеть осталось. А может, наоборот, еще хуже будет. Кто знает?

А что касается твоего проректора Владимира Зиновьевича, то я, например, слышал, что он совсем бдительность потерял из-за своих связей. Ташкент же совсем небольшой город, все всех здесь знают. Так вот, говорят, якобы он как-то остался в женском общежитии, угощал студенток вином, фруктами, а под занавес, пытаясь произвести на них, видно, особое впечатление, рассказал анекдот примерно такого содержания: «Входит после победы Черчилль в кабинет Сталина, держа в руках отлитую из золота фигурку богини Ники.

— Это вам, Иосиф Виссарионович! — говорит он. — Такую великую победу вы одержали. Это наш маленький, скромный подарок.

Иосиф, не глядя на фигурку, открывает правый ящик огромного письменного стола, за которым сидит, и бросает золотую Нику туда. Удивленный Черчилль перегибается своей здоровенной фигурой через стол, положа на него огромный живот, и заглядывает в ящик. Видит там россыпи бриллиантов, сапфиров, изумрудов и, в ошеломлении от всего увиденного, говорит:

— Ну, Иосиф Виссарионович, здесь у вас ценности такие, что дух захватывает. У нас бы такие, заверяю вас, за семью замками были.

На что Иосиф, покуривая свою непременную трубку, набитую табаком из папирос со странным названием „Герцеговина флор“, невозмутимо отвечает англичанину:

— Самая большая ценность у нас — человек».

Вот такой анекдот поведал твой проректор студенткам, одна из которых однозначно была стукачкой НКВД. Все, что произошло дальше, ты прекрасно и без меня знаешь. Но за него, Наденька, я совершенно спокоен. С его связями, я думаю, он долго сидеть не будет. Хотя уверен, что не будет больше и проректором. Но им такие люди, как он, очень нужны. Поэтому в данном случае давай лучше думать о себе. С нами бы в подобной ситуации не возились вообще. А потом представь себе, насколько этот человек распустился и что он себе позволяет, раз даже я рассказанный им анекдот знаю. А может, он вообще специально его рассказал? Может, он просто профессиональный провокатор, поп Гапон современный? Может такое быть? Конечно, может, Надюша. Поэтому будь осторожней.

Алексей опять вышел на крыльцо, спустился неспешно по ступенькам во двор, и, спокойно убрав посуду со стола, вымыл ее с мылом под рукомойником, забрал чайник с пиалами и занес все в дом, аккуратно поставил в буфет. А потом, окончательно закончив уборку, присел рядом с женой на стул. Обнял ее нежно за плечи и продолжил свой рассказ про Соломонова:

— Как рассказал Генрих, Надюша, наш Спас не принес, видно, зажиточному баварскому бюргеру счастья никакого. Усадьба, на которой он как муравей трудился не покладая рук, находилась почти в горах, невдалеке от дачи фюрера близ границы с нынешней Австрией. Когда в конце войны это место в предгорьях баварских Альп бомбила авиация союзников, один из фугасов попал в дом бюргера. Усадьба его сгорела дотла. Ценности вместе со Спасом неведомо куда неожиданно исчезли. Самого немца зарезали то ли пленные, как ишаки трудившиеся на него даже и после войны, подобно Соломонову, и вскоре разъехавшиеся по всему свету, то ли наши или американские солдаты, болтавшиеся тогда в этих местах. Потом, когда Баварию полностью оккупировали американские войска, то и их официальные представители, как слышал Генрих, активно интересовались художественной коллекцией его хозяина. Проводили даже специальное дознание, особо расспрашивая при этом соседей и бывших работников бюргера, тех, которых смогли найти, об иконе Спаса Нерукотворного. Но с той поры Соломонов об этой иконе ничего не слышал, да и не до того ему было, сама понимаешь. Позже его все же сдали советской военной администрации. Изъяли у него накопленные за время работы на бюргера — а он проработал на него немало лет — 2000 марок, дав расписку в том, что потом, после выяснения, все вернут с процентами на месте, то есть в Союзе. Расписка осталась в Германии у любовницы Генриха, а проценты вместе с деньгами, видимо, не понадобятся Соломонову вплоть до коренного изменения строя в СССР. Тем более что после фашистского ада, включая и каторжную работу на бюргера, Генрих чуть ли не до сегодняшнего дня отбарабанил и в нашем, советском, лагере, я тебе говорил. Совсем доходягой, оказывается, вернулся. Но сейчас уже выглядит заметно лучше, хоть и худой, и запуганный до невероятности. Что называется, глаза бегают, руки — потные. Благо что живой остался. Счастье-то какое, если вдуматься, что не убили, не расстреляли, не зарезали, не искалечили. Ни там. Ни здесь. А ведь могли бы. Причем запросто. Как говорил Танюшкин учитель русского языка в школе по кличке Тарзан: «Мы тебя повесим, зарежем, убьем, расстреляем и больше никогда, никогда не будем тебе подсказывать на контрольных по математике». Удивительно, Надюша, но его сын также русский язык в школе преподает в Ташкенте. И, представляешь, кличка у него, мне рассказывали, та же, что и у отца. Подумай только, что происходит, целая семья тарзанов! — улыбаясь уже, добавил Алексей.

— Сердцем чувствую, всем нутром своим, — проговорила Надежда Васильевна, выслушав внимательно рассказ мужа, — наш это Спас в Баварии был.

И уже почти осевшим от волнения голосом, приблизившись вплотную к мужу, добавила:

— Точно наш. Это он мне сегодня во сне весточку подал, знак, а может, и голос, что, мол, не печалься, найдусь я. Не зря же мне как-то приснилось, будто он мне прямо устами своими господними так и сказал: «Если не ты, то внуки твои обязательно меня найдут, да и Патриарху Всея Руси вручат». Так прямо и сказал, а то я разве знала бы, что патриаршество на Руси только лишь в 1918 году восстановили. Ни сном ни духом не ведала бы никогда. Об этом же никто ничего не знает и сейчас. Все в один день атеистами у нас стали рьяными. Безбожниками. Так же, наверное, как в одночасье идолов в Днепр при крещении побросали. Все о нем знают, помнят, вспоминают, особенно в самые тяжелые дни. А сказать не могут, да и не хотят. Добра от всего этого — ни в самое ближайшее время, ни потом — не жди. Если только опять все верующими вдруг станут. Тогда, может, и благодать вернется. Но на это разве можно надеяться?

А кстати, Алексей, Борька Шпунт, приятель Соломонова, это не тот ли сын Абрама Захаровича — военного прокурора, полковника — и Анны Григорьевны, который мальчишкой совсем огромные надежды подавал как невероятно талантливый шахматист. Его чуть ли не первоклассником возили показывать первым шахматистам страны, а потом и Ботвиннику Михаилу — великому шахматисту современности, как Чигорин когда-то или Алехин. Талантливый парень был, да и математик редкий с самого детства. Сейчас не знаю, и чем занимается — тоже не ведаю. Его мать удивительно добрая, отзывчивая женщина, языки знает. Хотя ее сестра с мужем в годы войны, когда все наши арестованные ныне педагоги стаптывали свои сапоги, пешком шагая до Берлина, достали липовую справку о болезни и спокойно-преспокойно меняли продукты на золотишко на том самом Туркменском рынке, куда я каждое утро хожу за продуктами. Уж это-то золотишко им потом ох как пригодилось. Да и живут они, сам знаешь, не чета нам с тобой.

— Еще тот гусь этот Абрам Захарович, — добавил Алексей. — От страха, что ли, или должность у него такая. Он-то, несомненно, все знал о художествах сестры жены и ее мужа. А может, и ему что перепадало от них. Не исключено. Он, кстати, сам тоже не воевал ни дня. А теперь вот фронтовиков с удовольствием судит, на Колыму да в Магадан их отправляет с радостью. А может, действительно у него по определению такая холопская должность, что хочешь — не хочешь, а обязан, несмотря ни на что, выполнять волю партийцев, а на людей никакого внимания не обращать. Поступать, как и велел великий вождь всех времен и народов. То есть был бы человек, а дело на него всегда завести можно.

— У нас, правда, в Оренбурге, помнишь, в отличие от Абрама Захаровича, прокурор самостоятельный мужик был и свой собственный голос обязательно имел. А как же без этого, упаси Господь. Обвиняемых мог своей властью миловать даже из оппозиции царской, тех же народников, да и большевиков, если адвокат, конечно, хороший, и соответствующие доказательства предъявил. Прощал, конечно, их суд. Но прокурорское слово много значило, дорогого стоило. А Абрам Захарович из разряда тех, которым что скажут, то и будут делать. Как называют в народе, «господин чего изволите». Хотя сам по себе человек вроде бы мягкий, не злой, но уж слишком боязливый, бесхребетный даже. На работе, говорят, деспот настоящий, а дома — тихий, культурный, интеллигентный семьянин. Добрый сказочник. Потом, как я понимаю, Шпунт и наша икона — понятия взаимоисключающие. Я бы на месте Соломонова, тем более с его прошлым, не очень бы Борьке Шпунту доверяла. Заложит отцу, расскажет все, что слышал — и крышка. Или опять за рассказы о жизни в сталинских лагерях туда же и загремит твой Соломонов, где был. Мы с тобой и такие случаи знаем. Ты уж предупреди Генриха, Алексей, раз меня-то предупреждаешь. Да и нам так спокойнее будет, если он один придет. И расспросить поподробнее сможем. Он, я думаю, нам расскажет, не так ли?

— Так ты, Надюша, считаешь, что Спаса все равно вернут? И даже непременно самому Патриарху Всея Руси?

— Конечно, уверена. Знаю, что этой иконе место не у каких-то там бюргеров, а в самом главном храме России. Удастся нам это увидеть или нет, но так будет, должно быть обязательно! Ты знаешь, Алексей, вспомнила я на днях предсказание старой орской цыганки, — продолжала Надя. — Столько раз я о нем вспоминала, столько раз думала. Об этом я от мамы своей слышала. Цыганка к ней на вокзале неожиданно пристала: «Дай денежку, всю правду скажу». Мама и дала ей целый рубль. Так вот, цыганка, старая такая, вся в морщинах глубоких, с монисто на груди и громадными золотыми кольцами в ушах, в бесчисленных цветастых, длинных до пят юбках и таком же цветастом большом платке на голове, представляешь, да? Вот она взяла мамину руку в свою, посмотрела внимательно линии на ее ладони и говорит: «Запомни, красавица. Пока в твоей семье икона, все у вас будет в порядке, спокойно, мирно, в любви и согласии жить будете, да и не бедно… Но попала икона в ваш дом с кровью и пропадет так же. А уж тогда бед много будет… Но когда вернете ее на место, в церковь святую, хоть и не скоро это случится, благодать опять вернется. Поверь мне, красавица. Но это потом будет, не сейчас…» Мама хотела ее остановить, отыскать в толпе, расспросить. «Кто ты? Скажи! Обернись! Остановись!» — кричала громко ей вслед. Но цыганку как ветром сдуло. Прорицательница была, видно, невеста дьявола.

Все, что сказала, сбылось. Я часто вспоминаю ее слова. Даже представляю во сне все в глубоких морщинах смуглое лицо гадалки, хоть и не видела ее никогда. Аж оторопь берет.

— М-да, — подтвердил задумчиво Алексей, — я ведь тоже помню прекрасно, что когда умирала Ольга Петровна, царствие ей небесное, то в бреду все икону эту вспоминала. Хотя истории с цыганкой никогда, признаться, не слышал.

И тут в соседней комнате громко заплакал проснувшийся внук. Надежда Васильевна помчалась к нему. Алексей неспешно последовал туда же за женой.

ГЛАВА 9

Подарок Грозного царя

В этот день, как часто бывало в последние годы, Олег встал рано, часов в пять утра. Нельзя сказать, что он не любил поспать, особенно в субботний или воскресный день. Но многолетняя привычка, привитая им самому себе, особенно за немалый период работы в центральных партийных органах, приучила его к суровой самодисциплине. Если надо — значит надо, и все тут. Поэтому когда требовалось написать что-либо серьезное или, что называется, для души, он всегда вскакивал с постели без всякого будильника именно в пять. «У меня будильник в голове, как и компас», — любил он отвечать на вопросы друзей о том, как ему удается совершать такие, с их точки зрения, героические поступки, да еще чуть ли не два-три раза в неделю. Единственным неудобством Олег считал то, что после таких ранних пробуждений ему все же обязательно требовалось хотя бы раз в неделю основательно выспаться. То есть уснуть как минимум часов в семь вечера, а проснуться не раньше десяти утра.

Вчера был именно такой день. Поэтому он сегодня легко вскочил с постели даже раньше пяти утра. Решил наконец-то дописать давно начатую главу остросюжетного романа, который по их совместному с приятелем Андреем Анисимовым замыслу давал возможность проследить историю водки и винокуренного промысла на Руси с их появления по нынешние дни. Бросалось в глаза, например, что, несмотря на смены эпох, формаций и в России, и в Советском Союзе, и сейчас, отношение властей к этому изобретению арабских лекарей, которое в Средние века через Италию попало в нашу страну, по большому счету было одинаковым. С одной стороны, насаждалось и поощрялось производство водки, с другой, — велась активная борьба с последствиями этого — пьянством. Попытки же властей покончить с таким двойственным подходом, проявить принципиальность всегда заканчивались крахом, причем вселенского масштаба.

— Многие специалисты и политики вообще уверены, — не раз отмечал Олег, в том числе в своих публичных и печатных выступлениях, — что не введи Николай II сухой закон на водку после начала Первой мировой войны, не было бы в России никакой революции.

Не начни Горбачев с Лигачевым борьбу с пьянством и алкоголизмом — Советский Союз не развалился бы никогда.

Он считал, что получившая распространение на Руси во времена правления Ивана Грозного водка стала для нашей страны поистине подарком дьявола, поэтому и задумали они с Андреем именно так или похоже назвать свое остросюжетное произведение.

Ко всем своим выводам, относящимся к проблеме производства и потребления спиртного на Руси, Олег пришел в общем-то довольно случайно, занимаясь журналистским расследованием состояния алкогольной промышленности в России и изучением последствий тех незаконных, громких, а зачастую просто бандитских действий, которые в 90-е годы сопровождали передел собственности в этой отрасли. Толчком для его работы стали проверки, проведенные аудиторами Счетной палаты, в том числе и процесса приватизации в алкогольной отрасли. Показал он затем материал своему давнишнему другу-писателю, тиражи детективных книг которого к тому времени давно перевалили за миллион. Идея тому понравилась. Привыкать друг к другу им не потребовалось, они и так понимали все с полуслова. Вместе решили написать роман с элементами фэнтези. Определили порядок совместной деятельности. Все это заняло какое-то время. Сама же работа пошла довольно быстро. А делать ее Олегу, с одной стороны, было не привыкать, а с другой — он мог писать такого рода труды только в полной тишине, когда даже жена не отвлекала его мысли от главного своими бесконечными вопросами или рассказами о жизни института, кафедры, подруг. Максимально используя такой утренний шанс, он тем не менее не сразу бросался к компьютеру. Вначале пил кофе с бутербродами или с хлебцами, намазанными любимым им плавленым сыром «Виола». Потом курил, выйдя в длинный коридор подъезда. Потом опять пил кофе. Потом вновь курил. И так несколько раз кряду, пока не преодолевал в своей голове сопротивление материала. То есть пока не рождалась у него самая первая фраза, с которой он начинал повествование или заголовок статьи. Этому священнодействию он придавал огромное значение, считая, что в противном случае нужно было быть холодным ремесленником, а не творческим человеком.

Созрев к началу работы, он, как правило, хватал со стола всегда заправленную ручку с золотым пером фирмы «Кросс», которая, по его словам, плохо писать не могла, складывал перед собой солидную стопку бумаги и начинал аккуратно выводить и выписывать слова, иногда комкая и раздирая на мелкие кусочки белые листы и вновь возвращаясь к уже рожденным фразам и предложениям.

Написав до девяти часов, когда просыпалась жена, страниц десять, а то и пятнадцать, Олег затем спокойно переходил в свой кабинет, включал старый, подаренный ему еще тестем на день рождения компьютер, перепечатывал с небольшими редакторскими исправлениями написанное ручкой, а все остальное уже шло как по маслу. Многие друзья критиковали его за такой метод работы. Говорили, что не нужно морочить себе голову старинными способами, а нужно сразу, без промежуточного труда, набирать текст на экране. Один его старинный товарищ, Паша Ощипко, довольно крупный чиновник, не лишенный творческого дара, даже повторял всегда со смешком: «Ты бы еще гусиное перо себе достал, как у Пушкина, и строгал бы по утрам свои „нетленки“ с еще большим кайфом, чем авторучкой». Но Олег лучше знал, как ему быть в таких случаях, и к тому же был уверен, что именно таким, дедовским способом можно создать что-либо достойное и серьезное. Одевался он обычно легко, чтобы одежда не сковывала движения и не мешала мыслить. Предпочитал чаще всего шелковый китайский халат с павлинами на светло-голубом фоне, с широченными до локтя рукавами. В нем Олег чувствовал себя просто превосходно.

В этот день Олег поступил именно так. Промчался в трусах на кухню. Включил электрочайник. Потом проскочил в ванную и, набросив на себя китайский халат, босиком вновь забежал на кухню. Насыпал из здоровенной банки «Нескафе», купленной по случаю в «Дьюти фри» в Шереметьево, пару чайных ложек кофе да пару ложек сахара, залил все это кипятком, тщательно размешал, а уж потом, забежав в спальню, сунул ноги в теплые, без задников тапочки и спокойно побрел пить свой ежеутренний напиток, сопровождаемый после полного опорожнения большой кружки обязательной сигаретой «Кэмэл». Повторив эту процедуру раза два-три, он разложил на кухонном столе бумаги, заглянул в ежедневник, крестиками пометив самое важное из того, что в этот день намеревался сделать, и приступил с огромным удовольствием к вождению перышком по бумажке.

Предстояло сделать совсем немного. Внести, можно сказать, последние штрихи и детали. Дело в том, что, работая над детективом и осознав все бытовое, экономическое и философское значение самого обожаемого напитка в русской жизни, они с Андреем глубоко залезли в историю. Вначале — в то время, когда еще Иван Грозный ввел водочную монополию на Руси, и он же, кстати, начал бороться с пьянством. Нашли, что первый кабак по приказу грозного царя был открыт на берегу Москвы-реки, именно на том самом месте, где в нынешнее время стоит пятизвездочная гостиница «Балчуг-Кемпинский». С этого кабака и началась сеть государственных кабаков по всей стране, которые существенно пополняли казну. Шутка ли, но почти половина российской армии содержалась за счет акцизов с известной всем и каждому «Смирновки». А вообще-то долгие столетия водка была если не основным, то самым надежным источником пополнения бюджета государства российского.

Потом были беседы с архивистами, историками. Один из них, известный ученый, доктор исторических наук, профессор историко-архивного института, рассказал неожиданно Олегу о своем родном дяде — создателе спиртовой промышленности СССР Исааке Зевелеве — руководителе Главспирта страны довоенных и первых военных лет. Факт заинтересовал, и очень. Посоветовались с Анисимовым. И хотя роман к этому времени был практически готов, решили все-таки ввести в него и этого героя, сделав его в результате одним из главных. С этой целью Олег в свободное от работы время носился, выискивая все возможные детали и подробности, связанные с этим человеком. Встретился с его сыном — слепым, но по-прежнему сохраняющим здравый ум человеком, полковником милиции в отставке. Читал архивные дела. В результате со страниц романа читателям предстала очень интересная и трагическая судьба. Совершенно реальный образ человека, который Олег с Андреем решили оставить под именем и фамилией, лишь немного видоизменными. Сегодня Олег дописывал последние штрихи, как раз касающиеся первого начальника Главспирта, заместителя народного комиссара пищевой промышленности и внешней торговли Анастаса Микояна. Он все отдал своей стране, а получил за это десять лет лагерей, Зевелев проходил по так называемому «делу десяти». В разгар Отечественной войны «лубянские сказочники» Лаврентия Берии обвинили десять замнаркомов в том, что они договорились заранее в условленный день и час убить своих непосредственных начальников. Исаак Зевелев был одним из них. Его взяли прямо на передовой в 1943 году, когда он был членом Военного совета одного из фронтов, и после многочисленных допросов и пыток сослали в Карлаг, в Казахстан. Вернулся он в Москву где-то году в 1956-м. Уже после того, как вождь всех времен и народов почил в бозе. Анастас Микоян предложил Зевелеву, которого знал еще со времен Гражданской войны, вновь стать своим заместителем, но тот отказался. Вновь уехал в Казахстан, где до самой смерти возглавлял спиртовое производство республики. Все эти детали сегодня рано утром и должен был внести в роман Олег. В голове все сложилось достаточно давно. Оставалось перенести мысли на бумагу и дискету. Сроки сильно поджимали. Поэтому дней на раскачку не осталось совсем.

Около девяти он завершил свой труд. С чувством исполненного долга поставил жирную точку в конце последнего, как ему казалось, ударного предложения, завершившего повествование, отнес листы в кабинет и решил немедленно искупаться. Выкурив последнюю утреннюю сигарету, сбросил халат на кухонный стул, потом, не торопясь, разложил на столе очки, крестик с цепочкой, часы, снял трусы и майку и юркнул в ванную, врубив душ в кабине на полную мощь. Холодной водой, как некоторые, окатываться по утрам он просто не терпел. Любил температуру погорячее, при которой сама мысль о холодной воде казалась ему отвратительной.

Забравшись в кабину и врубив душ на полную мощь, Олег вдруг ощутил полное согласие с самим собой. Мысли, не дававшие ему покоя ни днем ни ночью, отлетели, как только твердые струйки горячей воды обдали его со всех сторон. А уж когда он намылил голову шампунем, и вовсе оставили его в покое. Потом он включил попеременно другие режимы в душе, вплоть до массажа ступней. Потом, брызнув дезодорантом «Адидас», который по неизвестной причине предпочитал всем остальным, свеженький выскочил в комнату. Теперь он в глубине души понимал, что же, спрятанное глубоко внутри, не давало ему покоя все эти дни, в которые, наступив на горло собственной песне, он продолжал яростно работать по утрам и вечерам, даже не вспоминая о сне. Ему безумно хотелось своей жены. Причем до такой степени, что буквально бросало в дрожь. Сейчас, освободившись от дела, которое сегодня ему, кровь из носа, нужно было закончить, Олег ощутил это особенно остро и явно.

На улице было солнечно. В чем мать родила Олег подошел к двери спальни. По идее, Ольга должна была бы еще, как всегда, спать. Осторожно нажав на большую медную ручку, он слегка приоткрыл дверь спальни и, к своему великому удивлению, увидел жену совершенно нагой, разглядывающей себя в зеркале шкафа.

«Есть же Бог на небе!» — подумал Олег, через минуту прижавшись к Ольге, весь буквально дрожа от желания и с нетерпением обхватив ее сзади за пышные груди своими большими ладонями.

— Ты опять так рано встал? — только и успела спросить она, когда он тут же, необычно грубо и с силой, стоя овладел ею. Потом, не выходя из жены, продолжая долго и жадно сжимать ее груди, повалил ее на кровать и продолжил свое любовное занятие.

— Как же, моя дорогая девочка, я соскучился. Ты даже себе не представляешь, — продолжал лепетать он, как в бреду. — Какая же ты сладкая, какая мяконькая, какая ласковая, — шептал и шептал он, все глубже входя в бившуюся уже в экстазе под ним Ольгу. Потом долго и нежно водил языком по ее стоявшим торчком соскам. Затем свел обе груди вместе, впившись в них своим дышащим жаром ртом, и долго сосал их, никак не умея и не желая остановиться. Мощные оргазмы буквально сотрясали стройное тело Ольги, изощренно извивавшееся под непрерывным натиском мужа. Устали и закончили они одновременно, оба синхронно отвалившись на спину.

— Вот теперь, дорогой мой, я действительно верю, что ты соскучился, — тихо проворковала Ольга, при этом добавив: — Удивительно даже, но твоя изнурительная работа над книгой тебе явно на пользу. Не зря же друзья говорят, что ты, когда увлекся романом, стал выглядеть намного лучше, одухотворенный какой-то, да и только. Прямо нимб над головой светится, хоть икону с тебя пиши.

— Да и ты, моя милая, признайся честно, заждалась меня? Вот ведь феномен какой — никаким сексологам и сексопатологам не разобраться, думаю, без рюмашки. Больше двадцати лет мы живем вместе, а пыл и желание у меня ничуть не меньше, чем двадцать лет назад. Даже в детско-отроческие годы таких желаний не возникало. Надо же, что делается. Чем дальше, тем больше я тебя хочу.

— А по-моему, сейчас даже лучше у тебя все получается, чем двадцать лет назад. Так ведь? А? Или я не права? Может быть, ты по-другому думаешь? — вновь сладко и чуть слышно проворковала Ольга, перевернувшись к Олегу и жарко обняв его.

Олег мигом потянулся к ней опять, не пытаясь даже скрыть вновь возникшего желания, но Ольга проворно соскочила с постели и побежала на кухню.

— Ты даже не знаешь, что пока ты там мылся и что-то напевал в душе, я отличный завтрак тебе сделала, дорогой мой. Так что мне нужно проследить, небось, все уже давно готово.

Олег помчался за ней и, увидев жену, склонившуюся у плиты, обхватил сзади ее бедра, плотно прижавшись к ним.

— На сегодня, я уверена, хватит. А то ты будешь напоминать мне героя старого анекдота, который, если помнишь, еще в студенческие времена многие просто взахлеб рассказывали. Особенно твой друг Сашка Меламед в универе. Называли его, если память не изменяет, письмо в редакцию. А звучал он примерно так: «Дорогая редакция радиостанции „Юность“. Пишет тебе Людмила Фокина из города Таганрог. Хочу тебя спросить, как мне быть? Посоветуй! Я замужем вот уже десять лет. Но проблема не в этом. А в том, что мой муж постоянно меня хочет. Причем в самое неподходящее время. Например, когда начинаю мыть посуду, он тут как тут. Или, скажем, мою полы. Стоит только подойти к духовке и нагнуться, его не оттащишь и трактором.

И вот теперь, дорогая редакция, когда я пишу тебе это письмо… Извини за неровный почерк».

— Ну это уж ты слишком, Ольга, — слегка обидевшись и начиная по очереди надевать скинутую перед душем одежду, пробурчал Олег.

— Ладно, не дуйся, лучше вечером будь в форме, а то засыпаешь, как сурок, в десять часов. Поэтому и утром в пять вскакиваешь спокойно. Я тебе обещаю, вечером продолжим, если ты так уж хочешь. А сейчас, мой господин и повелитель, слушай мою команду: пятнадцать минут тебе на все про все, а потом прошу в комнату. Завтрак будет, что надо, сам увидишь и удивишься. Форма одежды — свободная; — И, послав мужу воздушный поцелуй, Ольга набросила на себя легкий прозрачный пеньюар и вновь побежала в спальню.

«До чего же здорово, до чего же хорошо», — подумал Олег, надев свои золотые часы швейцарской фирмы «Раймонд Велл», толстую золотую цепочку с золотым крестиком, давнишним подарком матери и сестры, и австрийские позолоченные очки с «хамелеонами» широко известной в мире фирмы «Силуэт», приобретенные во время одной из недавних поездок в Вену. Потом накинул любимый китайский халат с павлинами на голубом фоне и босиком стал прогуливаться по квартире с каким-то непонятным осознанием чувства своего утреннего величия.

«Эту трехкомнатную квартиру на юго-западе Москвы, — почему-то вспомнил он, — родители купили им с Ольгой вскоре после свадьбы. Сбросились пополам и вступили в кооператив на кабальных для того времени условиях». Дом был почти достроен, и скоро молодые въехали в совсем пустую квартиру. Родители Олега привезли с дачи и отдали им свой старый продавленный диван и письменный стол с незакрывающейся дверцей. А родители Ольги — с огромным трудом закрывающийся платяной шкаф и старинный столик на кухню. Вот и все. «А дальше, дорогие наши детки, живите, как хотите и как сможете. Крутитесь, зарабатывайте, приобретайте, но на нас больше не рассчитывайте. Мы и так вам всем, чем могли, тем и помогли, другие, например, наши знакомые и этого не могут», — сказала при этом с пафосом Ольгина мать.

«Да и правду сказать, — подумал Олег, — помогли гораздо больше, чем даже могли. В большие долги залезли ради дорогих деток, не один год на собрание кооператива ходили, жребий тащили, слава Богу, удачно. А то квартиры достались ведь далеко не всем желающим и даже сдавшим за них первый, совсем немалый по тем временам паевой взнос».

Детки стали на самом деле крутиться, как могли, чтобы лицом в грязь перед своими предками, прежде всего, не ударить. Ольга занялась репетиторством. Олег вместо аспирантуры пошел вкалывать: устроился в центральную молодежную газету, что тоже было совсем не просто. Бегал и ездил по стране по бесконечным заданиям редакции, ночами писал статьи. Частенько дежурил по ночам, чтобы освободить время днем для очередных встреч и поездок. Летом вместо отпуска устраивался с друзьями на шабашку — в строительные отряды то в Казахстан, то в Молдавию, то в Нечерноземье. Да куда только не ездил и что только не делал.

Так, потихоньку-полегоньку обставили квартиру, купили популярную тогда «Хельгу», раздвижной в красную клеточку диван с креслами, журнальный столик, а там и кухню отечественного производства. Потом родилась Галинка. Забот, в том числе материальных, добавилось немерено…

За постоянными материальными проблемами, бесконечными сложностями воспитания дочки, детским садом, болезнями, школой, уроками, вечным недосыпом и хронической усталостью даже и не заметили, как чувство стало уплывать все дальше и дальше. Начало расти недопонимание, а потом и непонимание, раздражение, накапливались бесконечные малые и большие обиды… Довольно часто раздражало и активное вмешательство родителей и с той, и с другой стороны. Тогда дело чуть не дошло до развода. Ситуацию мудро «разрулила» теща, которая к тому же нашла случайно оброненное Олегом обручальное кольцо — из-за бесконечных сумок с провиантом, которые он обычно после работы таскал из магазина домой. Буквально с первыми лучами солнца она перерыла руками всю траву возле дома, где это, по ее мнению, могло произойти. И оказалась, как ни странно, права. Уже в семь утра громким звонком в дверь теща разбудила супругов. Вскочив, как при пожаре, Олег и Ольга с удивлением увидели на пороге своей квартиры тещу, взлохмаченную, тяжело дышавшую, с вытянутой вперед правой рукой. В руке поблескивало золотом обручальное кольцо Олега. Многие знакомые говорили, узнав об этом факте, что он свидетельствует о том, что жить им вместе долго и счастливо.

Потом был еще момент, о котором Ольга вообще молчала. У Олега, как ей показалось, появилась женщина. Ольга узнала об этом. Вернее, ей сообщили по телефону, и не кто-нибудь, а школьная подруга, которую она не видела с десяток лет. Но Ольга выдержала. Даже не намекнула. А потом эта женщина исчезла. И уже Олег стал подозревать жену… И, интересное дело, так и не знает он ничего толком до сих пор. Было что-нибудь или нет?

— Олежек, это как же теперь называется? Я тебе на сборы не полчаса дала, а пятнадцать минут. — С этими словами Ольга появилась в дверях спальни. — Завтрак стынет. Не понимаешь, что ли? А я ведь твой любимый хворост еще с вечера приготовила, мама своих фирменных «утопленников» передала для тебя. Ничего ты из-за своей работы не заметил. Вот так. А еще говоришь, что ты внимательный.

— Во-первых, я был готов уже через пять минут. А во-вторых, у меня давно слюнки текут от предвкушения такого царского завтрака. Только сейчас понял, как я сильно проголодался. Наготовила, наверное, целый воз и маленькую тележку. Это же безобразие какое-то форменное. Я ведь так стану безобразно толстым, обрюзгшим и ленивым. И ты меня разлюбишь, уйдешь к другому.

— Да я тебя, сам знаешь, и толстого-претолстого буду любить вечно, — засмеялась жена. — От одного раза ничего с тобой не случится. А сейчас — за стол. Кроме прочего, не забудь, я ведь с огромным нетерпением жду твоего рассказа о завершении вашей совместной с Андреем работы над книгой. А еще о первой презентации ее в российско-американском пресс-центре. У вас же в детективе и об Америке немало. Ленд-лиз, первые закупки продовольствия при Советах и многое другое. Будет, наверное, интересно. Я, кстати, студентам своим скажу, чтоб обязательно сходили и послушали ваше выступление. Это им даже при изучении отечественной истории пригодится. Где они еще такие факты найдут? Заодно и на моих студенток посмотришь. Две из них вообще на настоящих моделей похожи. Красивые девки — Инна и Полина. Оценишь.

И учатся отлично. Я даже думаю, что после выхода вашего произведения в свет нужно будет подобную презентацию устроить и в нашем университете. Годится?

— А я, дорогая моя, с не меньшим нетерпением жду твоего отчета о твоих лекциях, о кафедре, о том, что прошло мимо меня и чего я не заметил, пока работал над книгой. А с еще большим — обещанного тобой сегодняшнего вечернего продолжения. Тебе все понятно, расшифровывать не нужно? Кстати, не забудь рассказать и о том, как твои вечные институтские ухажеры поживают, которые ухитряются по утрам звонить и рассказывать о своей жизни и своих делах — Владик и Митек? Небось, когда я был занят и не обращал на их звонки особого внимания, вновь грязно домогались, сознайся? — громко рассмеявшись, ответил Олег.

— Домогались, домогались и еще как, успокойся. То, что ты хотел увидеть, ты давно пропустил, можешь жить и спать спокойно. Расскажу все только за столом.

— Фу-ты, ну-ты, теперь я действительно вижу, что ты сегодня готовилась более чем основательно. Или к нам кто-то приглашен? — только и вымолвил Олег, зайдя в своем голубом китайском халате с павлинами в комнату. — А я думал, мы с тобой посидим по-домашнему в кухне. Причем одни, что у нас не так часто в последнее время, к сожалению, бывает. А тем более сегодня утром, в субботу. Слава Богу, что мне не нужно, как всегда, спешить на работу. Можем с тобой сидеть так за столом хоть до позднего вечера. Можем же мы себе это хоть раз позволить?

Просторную комнату, давно уже со вкусом обставленную Ольгой мягкой итальянской мебелью, заливал солнечный свет. Стоящий в углу рядом с двумя глубокими кожаными креслами небольшой прозрачный стеклянный стол был красиво сервирован. В середине высилась горка ноздреватых, с пылу с жару, блестевших маслом тончайших блинов, рядом с ними — блюдечки с красной и черной икрой, сметаной, ароматным, душистым медом, домашним вишневым и клубничным вареньем тещиного изготовления. Здесь же на больших тарелках лежали и маленькие слоеные пирожки с мясом, с зеленым луком и яйцом, с рисом и яйцом, которые Олег безумно любил, приготовленные еще с вечера Ольгой. На широком подносе стояли подаренные им на Новый год высокие чашки английского фарфора, наполненные ароматным чаем «Липтон», сахарница и все прочее, необходимое для сегодняшнего парадного завтрака.

— Такой вкуснятины мы что-то давно с тобой не едали, дорогая моя, особенно по утрам, — быстро проговорил Олег, кладя в рот горячий бутерброд с сыром и ветчиной. — Ты у меня еще и кулинарка знатная, и хозяйка классная, — добавил он, жадно налегая на еду. — Не говоря уж о том, что и любовница первейшая. С меня, как говорится, причитается.

— Это я, конечно, запомню. Купишь мне новый костюмчик или кофточку фирменную, — изрекла в ответ Ольга. — Только не забудь, как всегда.

— Ну и денек сегодня начинается. Хоть никуда действительно из дома не выходи. И «Подарок дьявола» завершил. Или, может быть, лучше — «Подарок грозного царя». Потом с тобой посоветуемся. Подскажешь как, на твой взгляд, интересней и завлекательней. Ты же историк, профессор, тем более — педагог. Должна подсказать, какой выбрать заголовок, — проговорил Олег, сам больше всего довольный сказанным. — Да, субботний завтрак, — добавил он, — можно сказать, выше всех похвал. Я, видно, совсем плохой стал, заработался, моя дорогая, и ничего вокруг не замечал. Нужно кончать с такой практикой навсегда. Менять образ жизни. Путешествовать, ходить на разные приемы, рауты, презентации и так далее. Давай, как только сдадим с Андреем книгу, поедем с тобой, например, в Грецию, на Халкидики. Покупаемся. Отдохнем. Заодно и хорошую норковую шубу тебе купим. Вот это и будет мой подарок, о котором я только что говорил. Пойдет так? Тем более, гонорар мы должны получить за книгу немаленький. На поездку нам его хватит с тобой и на шубу в том числе.

— Это ты всегда поначалу так говоришь, а потом все забываешь или текучка тебя совсем заедает. Стоит только позвонить твоему приятелю — компаньону по строительству гаража из соседнего дома, которого ты сам прозвал «одинокий кавун», или, скажем, вашему председателю правления кооператива Зяме Бессмертному, как ты, сам даже того за собой не замечая, несмотря на все обещания, мигом срываешься из дома на очередное сборище вашего правления. Для чего? Для того только, чтобы в очередной, который год подряд, раз слушать беспочвенные, пустые разговоры о том, что нужно будет делать дальше, как быть и тому подобную белиберду, так ведь? Сам знаешь, что так, даже ответить по этому поводу, дорогой мой, тебе нечего. Правду ведь говорю.

Раздавшийся в этот момент телефонный звонок прервал их беседу и спокойно начавшийся торжественный субботний завтрак. Олег даже не успел узнать у жены, по какому все-таки поводу такое пиршество состоялось. Не из-за окончания же работы над книгой на самом деле, как сообщила Ольга. Конечно нет. Наверняка здесь что-то с ее вечным поиском иконы связано, решил он. «Какие-то концы, наверное, ей удалось в который уж раз обнаружить. А теперь решила со мной посоветоваться, чтобы принять решение».

В трубке Олег услышал взволнованный голос плачущей Галины. Всхлипывая, еле слышно выговаривая сквозь слезы слова, она сообщила ему такое, от чего все мысли стали крутиться совершенно в другом направлении. О торжественном сегодняшнем завтраке и его возможных причинах они с женой не вспоминали еще очень и очень долго.

— Что-то стряслось, Олег? — спросила, как только он положил трубку, Ольга. — Что там такое? Кто звонил?

— Галка. У нее что-то совсем плохое произошло. Плачет. Даже рассказать толком не может. А может, и неудобно. Ничего больше не знаю. Знаю только, что ей худо. Возможно, наша помощь потребуется, я так думаю. Так что, дорогая моя, пора одеваться. — С этими словами, даже присвистнув, Олег поспешил в свою комнату, где на специальной испанской вешалке с плечиками висел его повседневный рабочий костюм. Уже натягивая свой любимый черный свитер, он почему-то, сам не понимая почему, достаточно громко, чтобы слышала жена, начавшая одеваться в другой комнате, воспроизвел вдруг полюбившийся еще с детства перифраз популярной детской сказки.

— Посадил дед «Репку». Отсидел «Репка» и зарезал дедку, — отчетливо и ясно услышала Ольга доносящиеся из соседней комнаты слова мужа.

— Ты думаешь, что-нибудь очень серьезное? — не придавая никакого значения шутке, спросила она еще раз.

— Думаю, что да, — ответил ей Олег.

ГЛАВА 10

Чужая родня

— Раньше, в прежние времена, — представил себе брат Ольги Геннадий, постоянно думая о своем тесте, — если бы ему такое, что он стал себе позволять, даже приснилось, или кто-то вдруг сказал, что он способен на это, то он, не задумываясь ни на минуту, как и подобает настоящему партийцу со стажем, которых сегодня всех скопом называют коммуняками, рассчитался бы с жизнью. Застрелился бы или повесился где-нибудь в туалете или в ванной.

«А тут вдруг на тебе, что стал вытворять, неожиданно почувствовав, ощутив и представив себе несостоятельность всех своих планов на будущее, — подумал он. — Особенно когда на самом деле понял, что приближающийся и неминуемый крах системы, которой служил, неизбежен. И в то же время удивительное дело, одновременно продолжал искренне исповедовать внедренные в его сознание чуть ли не на генном уровне ханжеские и лицемерные стереотипы прошлого. Но однако, все же и он, несгибаемый ленинец, сломался, поддался искушению, опустил свои крылышки, не выдержал бурного натиска жены и дочерей. Иначе разве стал бы строить, хотя по дешевке и далеко от Москвы, подальше от глаз приятелей и „доброжелателей“, на „притыренные“ потихоньку от партийцев деньги свой внушительный загородный дом? Да никогда бы даже не подумал, упаси его Господь. Да к тому же и строить стал, боясь всего на свете, с большим опозданием. Тогда, когда к тому моменту рядом с ним уже активно строились люди довольно среднего достатка. Да и собранные по всем городам и весям многомиллионной армией членов компартии деньги, в том числе изъятые у многочисленных предприятий управления делами, не в пример ему, высокопоставленные партийные чиновники вкладывали не только в строительство дач, но и во внутреннее убранство и внешнюю отделку.

Однако в данном случае, — констатировал Усольцев-младший, — на даче тестя шкафы, буфеты, деревянные кровати, столы и стулья и даже картинки на стенах, представляющие собой не очень удачные копии известных и особо любимых в партийной среде полотен Шишкина, Васнецова и Сурикова, как и многое другое, были изделиями созданной еще во времена Лаврентия Берии при Бутырской тюрьме и долгие годы принадлежавшей управлению делами мебельной фабрики. Той самой, на которой, дабы не сидеть в полном смысле сложа руки, трудились в поте лица осужденные системой, которой в основном преданно служили, люди.

Да, слаб человек, — вспомнил неожиданно для себя Геннадий довольно часто повторяемую тестем фразу. При этом наглядно представил себе его самого, хлопочущего с большущим березовым или дубовым веником возле кипящей и бурлящей, разогреваемой исключительно от полешек, специально по его заказу изготовленной печки — и для сауны, и для парилки годной. — Построенная им самим рядом с домом добротная русская баня — предмет особой гордости тестя.

Он как будто воочию увидел его маленькую, неказистую фигурку на коротких ногах, с довольно большой для такого тела, рано начавшей лысеть и одновременно седеть головой с двумя связанными им же самим с большой любовью из многочисленных веточек пышными вениками — опахалами. Работая ими слаженно, тесть обычно с видимым для себя удовольствием охаживал частенько своих гостей от головы до пят перед завершавшим банный день солидным застольем. Все это тесть проделывал с большим энтузиазмом и с полным знанием дела. Что называется, от души. При этом захватывал умело пар от самого потолка, вместе с ним опуская свои горячие веники на спину парящегося. Потом ласково и нежно проводил вдоль позвоночника потрясающе пахнущими свежей зеленью, распаренными березово-дубовыми букетами. Затем священнодействовал, выбивая своими опахалами весь дух — Геннадий знал это прекрасно по себе — знал его мощные, но не разящие тело удары, сопровождаемые достаточно громкими хлопками. Уж что-что, а банное дело тесть прекрасно освоил и очень любил, радуя своим умением, доведенным за долгие годы до уровня профессионализма, и даже, того круче, искусства, всех окружающих. Он и баню-то отделал внутри не так, как некоторые, а по всем правилам и парным законам. Не обычной вагонкой из специально обработанной сосны, а исключительно лиственницей из палубного бруса, способной, как подтвердили строения уральского промышленника Демидова, простоять века. При этом сам умело проложил под деревом алюминиевую фольгу, необходимую для удержания нужной температуры.

В порыве банно-творческого экстаза, — вспоминал Геннадий, — тесть обожал также поначалу облить и обрызгать стены парилки, а вслед за этим и подбросить на раскаленные камни ковшиком с обмотанной толстой бечевкой длиннющей деревянной ручкой разбавленного водой пивка или кваса. А то и оставшегося в тазу после распарившихся в нем веников густого березово-дубового настоя, предварительно аккуратно выловив руками с поверхности плавающие в нем листья. Эвкалипт, хвою, многие другие добавки, покупаемые обычно в аптеках в маленьких коричневых баночках или флаконах побольше иными парильщиками исключительно для запаха, он не знал, не любил и не хотел. В деревне, где когда-то он родился и вырос, все это было не принято. В той самой деревне, где, по его словам, с шести лет занимал он ночью очередь в сельпо за водкой, сахаром и хлебом, а иногда и за черствыми пряниками. О существовании добавок к пару никто там просто не догадывался и сейчас.

Последние поездки в родные края доказали тестю его правоту. И в нынешнее время там продолжали жить так же, как и раньше».

Иногда на свежий пар, или, как она говорила, погреть старые кости, абсолютно не стесняясь ни мужа, ни племянника мужа — выходца из тех же сибирских мест и завсегдатая парилки, ни даже своего любимого зятя, в баньку в чем мать родила заглядывала и теща. Дородная, широкоплечая, широкоскулая, крупная и статная женщина. Слегка похожая на каменное изваяние с острова Пасхи, она была чуть ли не на две головы выше своего юркого мужа. «Во всяком случае, вместе с прической — это уж точно», — вспомнил Геннадий.

И он совершенно ясно представил себе медленно вплывающую, как белый лебедь, в горячий туман парилки через слегка приоткрывшуюся дверь с толстенной деревянной ручкой изнутри мощную тещину фигуру. Похожая на глыбу, она отличалась еще и тем, что впереди ее тела выделялся, как днище у корыта, в котором раньше купали детей и драили до остервенения на терке белье, слегка округленный, плотный живот. И особенно висящие чуть ли не до пупка размером с хороший медный пятак, тяжеленные груди с темно-коричневыми до черноты, как у негритянок, здоровенными кругами возле толстых, набухших и нагло торчащих вперед сосков также почти черного цвета. Она всегда приходила париться вслед за мужем, спустя один и тот же промежуток времени. Причем исключительно со своим собственным красного цвета пластмассовым тазиком, купленным ею как-то по случаю в деревенском магазине недалеко от дачи.

«Видно, — подумал Геннадий, — так было принято когда-то в колхозе „Ленинский луч“, где так же, как и тесть, росла теща без особых забот. До того самого момента, пока судьба не подбросила ей червонного туза в виде руки и сердца перспективного колхозного бухгалтера, уважаемого на селе человека — хозяйственного, денежного и бережливо-прижимистого мужика, умевшего всегда добиваться своей цели даже в любовных делах, несмотря на небольшой рост и незавидные физические данные. С ним она прошла рука об руку весь долгий путь от районного клуба до шикарного кабинета на Старой площади».

Теща парилась в бане основательно, используя каждый заход туда, будто последний в жизни. Вначале она садилась на нижнюю полку. В этот момент там обычно сидели, склонив головы в специальных белых фетровых колпаках, затихшие от ее всегда неожиданного явления мужчины. Потом, греясь на нижней полке, парила ноги с розовыми, натертыми греческой пемзой грубыми деревенскими пятками. После этого, поменяв воду в своем красном тазике, обливалась, черпая из него ковшиком настой из березы и дуба. А уж после этого вставала во весь свой рост возле каменки, уперев широченные, жилистые ладони полных рук с короткими, толстыми, в солидных и не снимаемых даже по такому поводу золотых кольцах пальцами в талию, с большим трудом различимую на ее фигуре. То есть чуть выше низко посаженного широченного таза с вздернутыми слегка вверх, объемными и чуть тронутыми целлюлитом булками. Затем, развернувшись лицом к опускавшим в этот момент совсем низко и головы, и глаза парильщикам, демонстрировала как будто специально для них все свои женские прелести. Судя по всему, она ими безмерно гордилась с детства, когда еще не достигла ни таких габаритов, ни положения в обществе, считая себя, по всей вероятности, своего рода деревенской мадонной, которой все вокруг обязаны только за то, что она появилась на свет. И широченные ступни ног с выпиравшей косточкой возле большого пальца, и округлый, начинавшийся чуть ли не от ключиц, бесстыдно выпиравший вперед, однако не жирный живот, и мускулистые голени, и необъемные бедра, самым невероятным образом сходившиеся в напоминающую поросшую густой, пышной растительностью глубокую воронку времен Второй мировой войны, образовавшуюся от прямого попадания вражеского артиллерийского снаряда. Все ее прелести, судя по ее виду, должны были быть для окружающих предметом невиданной красоты, обожания и вожделения. И конечно же ее свисающие почти до талии пудовые, с иссиня-черными, сексуально торчащими вперед сосками, как на картинах модернистов, груди — ее особая гордость и предмет настоящего женского достоинства.

Продемонстрировав себя окружающим со всех сторон и раскрасневшись к тому моменту основательно, теща произносила затем одну-единственную за все время, проведенное в бане, фразу: «Попарь меня, дорогой мой, теперь немножко». С этими словами она довольно лихо взбиралась на верхнюю полать, откуда как ветром сдувало доселе тихо сидевших парильщиков. Там она по-хозяйски расстилала белую, влажную от пара простыню, ложилась на нее в полный рост, предварительно расправив в стороны, чтобы не мешали, здоровенные ядра грудей. Так что, когда она устраивалась для парки на верхней полке, Стоявшим гурьбой у каменки мужикам в парной завесе были видны только выделявшиеся булки ее непомерного зада, над которыми и принимался работать вениками в первую очередь ее муженек — признанный мастер банно-парного дела. Отшлепав как следует своими вениками тещину задницу, он затем довольно долго трудился над ее спиной. Потом тщательно обрабатывал паром ноги и задранные кверху розовыми пятками широченные ступни. А уж после приходил черед вытянутых вдоль туловища полных рук с толстыми короткими пальцами в перстнях. Так длилось обычно не долго, минут пять, не больше. После чего раскрасневшаяся как рак теща, забрав свою простыню, скрывалась в прохладном предбаннике. Там, прежде чем сесть на скамейку отдохнуть за небольшим струганым столом, она плюхалась своим центнером в небольшую купель, в ледяную воду, выплескивая чуть не половину ее наружу. И лишь после этой замечательной процедуры в том же первозданном виде ждала мужиков с запотевшей бутылочкой пивка в руке.

Иногда, чтобы попариться в баньке с мужиками, теща прихватывала с собой жену племянника мужа Людмилу — молодую, плотно сбитую женщину, широкой кости, с довольно миниатюрной по сравнению с тещиной, конечно, фигурой. Людмила была застенчива и, откровенно покрываясь выступавшими на щеках розовыми пятнами, на самом деле стеснялась голой мужской компании. Поэтому в тумане пара она обычно появлялась в накинутой на плечи простыне, завязанной на здоровенный тугой узел чуть выше груди. Стеснение ее эта накидка, возможно, и скрывала, однако из-за широкого таза образовавшийся впереди треугольник нисколько не скрывал от взоров присутствовавших все ее женские прелести. Но может быть, ей это и не было нужно. Главное, считала она, чтобы сама себя не видела, а остальные — ради Бога, радуйтесь, тем более все родственники.

В парилке Людмила вела себя тихо, как мышь. Садилась в накидке обычно на вторую полку, смотрела только перед собой, изредка поправляя при этом, по всей вероятности, незадолго до посещения бани специально уложенную высокую прическу густых черных волос, и вытирала сочившиеся по ее довольно приятному лицу крупные капли пота углом той же самой простыни-накидки. Создавалось впечатление, что ходила в баню она исключительно, чтобы угодить тетке. Это особенно было заметно, когда она время от времени, сидя на своей полке и наблюдая, как парилась та, демонстрируя свои телеса собравшимся, заглядывала ей в лицо большими, преданными, как у собаки, глазами. Потом также тихо уходила вслед за ней в прохладный предбанник. В купель она не бросалась, а также тихо, без слов, садилась на скамью в своей изрядно намокшей в парилке простыне, ожидая прихода истово — со вскриками, стонами, охами — плескавшейся в ледяной воде купальщицы.

Мужики, откровенно резвившиеся с вениками и поддававшие ковшик за ковшиком для еще более сильного жара, вновь видели ее, только выбегая в предбанник. Людмила сидела там рядом с тещей Геннадия за столом и пила противное ей пиво «Золотая бочка», закусывая его при этом солеными кусочками предварительно очищенного от чешуи здоровенного леща или изъятой из его чрева до черноты засохшей икрой.

Рядом с будто вырубленной скульптором из гранита распаренной физиономией тещи и ее порозовевшими от банной жары, свисавшими ниже крышки стола увесистыми грудями, она смотрелась довольно приятно. А в своей белой простыне-пончо с раскрытым впереди треугольником выглядела интересной, милой, скромной и даже почти миниатюрной куколкой Мальвиной, верный Пьеро которой, не в пример жене, бросался на пиво с нескрываемой жадностью.

После того как банные мадонны покидали мужскую компанию, тесть мигом доставал из укромного местечка припрятанную заранее поллитровку «Гжелки». Непременно доливая как минимум стаканчик в перелитое из бутылки в кружку пиво, он всегда при этом повторял одну и ту же любимую фразу: «Пиво без водки — деньги на ветер». Махнув так кружечку-другую, он вместе со всей компанией банщиков продолжал парную процедуру с еще большим размахом и азартом. Так продолжалось обычно около трех часов, иногда — больше. За это время теща успевала не только помыться в душе вместе с Людмилой, наставляя ее при этом на правильный путь, но и привести себя в порядок, переодеться к вечеру, налепить целую гору сибирских пельменей, сделать бесчисленные, украшавшие стол салаты и приготовить многое другое. В том числе разложить в небольшие хрустальные розетки кусочки масла непременно с красной икрой и заранее расставить на столе заиндевевшие в холодильнике бутылки любимой тестем «Гжелки».

И к тому моменту, когда парильщики завершали свою банную эпопею непременной уборкой и мойкой самой парилки, все было давно готово для естественного и плавного перехода ко второй, завершающей части обычно субботнего вечера отдыха, который в зависимости от настроения мог длиться сколь угодно долго.

Иногда теща ходила попариться в баньку со своими двумя дочерьми-акулами Алкой и Любкой. Мужская парная компания в таком случае напрочь исключалась. Обе считали себя светскими дамами и такие «советско-колхозные» формы общения не могли себе даже представить, не говоря о том, чтобы участвовать в них. Невысокие, низкозадые, как отец, и широкоскулые, как мать, они считали себя писаными красавицами. Но дотянуть до того, чтобы хоть отдаленно приблизиться к такому определению, им обеим, и они это прекрасно понимали, мешала наследственное!

Именно поэтому часто злились они, особенно старшая, на своего в общем-то делового и разумного папашу, называя его то злобным карликом, то головастиком. Однако все это не мешало им использовать папашины связи и тратить его деньги.

А от мамаши — вместе с широкой костью, монголоидными скулами и неприятным ртом с узкими губами, короткими и полными ногами — сестры с лихвой взяли врожденную наглость, граничащую с хамством, и непомерную требовательность ко всем окружающим, которые якобы постоянно должны им только за то, что они явились на белый свет. Сами себе обе сестры нравились невероятно, однако физические недостатки, несмотря на все физкультурно-парикмахерские и врачебные ухищрения, к которым они постоянно прибегали, тратя на это кучу денег своих родителей, мужей и любовников, скрыть им, по большому счету, не очень-то удавалось. При этом природные изъяны сестрички довольно удачно компенсировали, постоянно посещая супермодные парикмахерские и фитнесы, покупая сверхдорогую одежду, обувь, украшения и парфюм в парижских бутиках и дорогих элитных магазинах. А заодно и участием в элитных рублевских тусовках, где все это ценилось много выше любых природных человеческих качеств и даже физических данных.

Не чурались сестры и унаследованной, скорее всего, от мамаши, запрятанной в самый дальний уголок ее души и задавленной привитыми с детства ханжескими представлениями о жизни гиперсексуальности, которая в новых исторических условиях стала также цениться особо, дороже золота. Внимание окружающих они привлекали также передавшейся им от папеньки неизбывной, просто брызжущей из всех пор энергией, заполнявшей их существа до краев и не дававшей им покоя в любых делах, которыми они занимались, пытаясь при этом вмешаться во все и вся, чем просто отпугивали порой многих приличных людей.

Младшая — Алка, например, абсолютно ничего плохого не видела в смене мужей, считая при этом, что главное, для чего нужен муж — это деньги и комфортные условия ее жизни и деятельности. Поэтому заботиться о ком-то, кроме себя любимой, она считала для себя совершенно излишним, как, впрочем, и о наличии продуктов в доме, приготовлении еды, хлопотах по хозяйству, уходе за мужем и т. д. и т. п. Все свое время она с радостью отдавала болтовне по телефону с подругами и друзьями, шопингу, фитнесу, массажу, салонам красоты, постоянным ресторанным встречам с непременным фужером вина и чашкой кофе, да и, пожалуй, бесконечной ревизии бутиков в центре города, сопровождаемой нередко многозначительными, глубокомысленными беседами с продавцами.

В этом, кстати, она вовсе не была оригинальна. Надо сказать, что ее старшая сестра Любка преуспела еще больше. И хотя та же атрибутика была непременным сопровождением и ее жизни, она успевала еще менять как перчатки одного мужа за другим, выезжала в бесчисленные туры за рубеж, каждый раз с новым сопровождающим или бойфрендом, претендовавшим на ее руку и сердце. Любила старшая сестра заниматься и бесчисленными коммерческими проектами и прожектами, втягивая в их бесконечные обсуждения и реализацию своих многочисленных поклонников и любовников. На практике это представляло собой исключительно «вышибание» денег, и немалых, в основном из тех же богатых любовников. Любка просто плавала во всем этом, как рыба в воде. Однако, несмотря на такую занятость, немало внимания она все же уделяла одной из главных своих задач — поиску постоянного спутника жизни, материальные и физические параметры которого она, скорее всего, нарисовала для себя с детства. То есть с того самого момента, когда вместе с родителями переселилась из родного «Ленинского луча» в город. При этом все свои грандиозные планы Любка старалась выполнять с помощью даже не снившихся ее предприимчивым родителям особо изощренных, сугубо прагматических форм и методов, которые в новых исторических и экономических условиях жизни оказались как нельзя кстати. То есть понятными и близкими определенным кругам людей, в которых она только и вращалась. Потому и результаты ее трудов, как ни странно, зачастую даже превосходили ожидания.

Самым выдающимся достижением ее жизни, самым главным творческим и коммерческим успехом Любки за последнее время, удовлетворявшим ее, можно сказать, со всех сторон, стала, конечно, мастерски проведенная ею женитьба на себе многолетнего прожженного холостяка, женоненавистника, известного в столице по прозвищу Толик Голубой. Вороватый чиновник-бисексуал, причем достаточно высокого ранга, он был богат, как Крез. Успел за время перестройки и реформ развернуться во всю свою мощь. К тому же Толик был далеко не глуп, в меру интеллигентен, физически крепок (когда-то в молодости даже входил по какому-то виду спорта в сборную страны) и плюс к тому достаточно пронырлив. Обладал он также уникальными бюрократически-чиновничьими способностями, которые в его жизни значили совсем немало и сыграли заметную роль в карьерном плане. Однако своих вершин на карьерной лестнице Толик добился отнюдь не благодаря этим качествам и не своим умом, как бывает, а исключительно уникальными двухсторонними сексуальными способностями и возможностями. И именно это, как ни странно, больше всего другого привлекло к нему пристальное внимание Любки, любительницы острых ощущений, тем более с ее врожденными номенклатурными претензиями и повышенной сексуальной потребностью. В свою очередь, эти Любкины качества вполне соответствовали желаниям и потребностям Толика. В результате их альянс получился довольно удачным. Тем более что в паре со своим новым мужем с его женоподобными манерами Любке наконец-то удалось реализовать многие, ранее никак не востребованные желания как в интимных делах, так и в писании анонимок и доносов в разные инстанции на конкурентов в бизнесе и тех несчастных, которые в свое время не обратили внимания на ее женские прелести. Ее эпистолярное творчество, к удивлению, всегда имело успех, несмотря даже на то, что госорганы уже добрых полтора десятилетия никак не реагировали на подобного рода подметные письма. Тайна этого успеха заключалась в прямой поддержке Любкиных анонимных доносов ее мужем, приверженцем старой партийной привычки давать ход подобным «сигналам доброжелателей», написанных, как правило, «от имени и по поручению трудового коллектива» или «группы товарищей». Но особо преуспела Любка все же в выбивании средств из тех, кому ее новоявленный муж сделал какое-либо, хоть мало-мальское, одолжение — от помощи в устройстве на работу до содействия в приватизации или оформлении дачных участков. С ее методами в подобной деятельности уж точно никто сравниться не мог. Здесь она была даже не профессором — действительным членом академии бизнес-наук.

Что касается Алки, младшей сестры, то старшая сестра, обладая весьма значительными средствами, лепила ее по своему образу и подобию. Дошла в этой воспитательной работе даже до того, что стала диктовать младшей сестре модели поведения во многих ситуациях. Не обошла она конечно же ее семейную и даже интимную жизнь с Геннадием, покушаясь при этом чуть ли не на его самостоятельность.

Мать же, теща Геннадия, всячески приветствовала и поощряла такой подход и все действия своей старшей дочери, непременно ставя ее в пример для подражания всем своим родным, близким и знакомым. Встречаясь вместе в тот же банный день, все они вынуждены были, не возражая, слушать бесчисленные душещипательные, как правило, тещины рассказы о всевозможных успехах Любки. А не возражали они ей только потому, что им все это было откровенно выгодно.

Слушая удивительные истории, в которых эта акула выглядела всегда просто ангелом, и внимательно глядя в эти моменты на тещу, Геннадий нередко представлял ее в довольно пикантных ситуациях и часто в довольно экзотическом виде. Особенно когда та спокойно хлебала за столом после бани наваристый украинский борщ с чесночком, жирным куском свинины и свежайшими, с пылу с жару, пышными пампушками. В такие замечательные моменты теща почему-то всегда виделась ему в том виде после парной, в каком обычно сидела в предбаннике, и ему казалось, что расположись она здесь, в столовой, в таком же виде, как там, на лавке, ее мощные груди-гири оказались бы именно в тарелке, наполненной горячайшим, густо-красным с желтоватыми пятнами жира наваристым борщом.

«Как ее маленький, тщедушный, кривоногий муженек, — думал он, — мог нести на своих покатых плечах с наколкой на правом в виде змеи, обвившей кинжал, севших на него втроем жену и двух дочерей-пираний? Причем не только примостившихся на его короткой шее, но и крепко при этом сжавших ее своими полными ногами и даже свесивших их вниз». Для Геннадия это всегда оставалось загадкой, ответа на которую он найти не мог. Даже несмотря на то, что он довольно пристально наблюдал всю семью изнутри, причем долгие годы. Так же, впрочем, как не мог он найти ответ на вопрос о том, как мог этот маленький, шустрый мужичок выбрать себе в спутницы жизни властную женщину-глыбу с каменным лицом.

Одно время, правда, вся замечательная тройка во главе, конечно, с тещей испытала достаточно сильное потрясение. Случилось это вскоре после известных событий, приведших к крушению Союза. В тот момент все, чем они гордились, все, чего достигли за годы борьбы за свое место под солнцем, неожиданно зашаталось, чуть было не рухнуло окончательно и даже стало исчезать с горизонта, «как с белых яблонь дым». А потом после загадочного самоубийства шефа тестя — всесильного управделами Кручины вообще понеслось, поехало неведомо куда, грозя семье, казалось бы, полной и неминуемой катастрофой.

«Потаскали тогда Алкиного папашу по всем инстанциям изрядно: от Генпрокуратуры до новой Администрации первого Президента России, занявшей насиженные годами места и даже кабинеты тех, кого эти люди сменили на боевом посту руководства страной, — вспоминал Геннадий. — Золото партии искали, как Остап Ибрагимович с Кисой Воробьяниновым сокровища в двенадцати стульях. Причем заведомо зная, в отличие от книжных героев, что этих сокровищ давным-давно нет». Несмотря на это, все же пытались у тестя выяснить счета зарубежных вкладов КПСС, уточнить суммы, ушедшие сразу и вдруг на поддержку международного коммунистического и рабочего движения, да и неведомо на что другое. Да так и не добились искомого результата, а может, и не хотели добиться. Тесть, во всяком случае, держался, как кремень. Ничего от него никто так и не узнал. А может, не сказал не потому, что умел молчать, а потому, что сам об этом ничего не знал. Все может быть. Во всяком случае, вскоре от него отстали. Хотя нервы потрепали ему за время этих многомесячных хождений по новым инстанциям и бесконечным допросам основательно. А уж после этого, когда все в стране успокоилось, его бывшие цековские друзья объявились, нашли тестю довольно теплое местечко с машиной, хорошим кабинетом, «вертушкой», госдачей и конечно же с соответствующим его высокому положению, авторитету и заслугам перед Родиной материально-финансовым обеспечением и прекрасной возможностью заработать. Лишь только тогда семья, измученная долгой боязнью всего происходящего вокруг и довольно сильно уставшая от, казалось бы, бесконечного ожидания этого момента, смогла вновь вздохнуть полной грудью. А уж вздохнув и почувствовав себя вновь в своей тарелке, опять забралась на маленькие, округлые тестины плечи. Опять свесила привычно ноги, сдавив ими, как клещами, его короткую шею и на этот раз, заставив его голову смотреть только в одном, нужном им направлении.

О своих злоключениях и страхах, неразрывно связанных с крушением империи, тесть потом не очень-то любил вспоминать. Но когда вспоминал, особенно как следует заложив за воротник, что в общем-то позволял себе довольно часто, тем более в хорошей мужской компании, то, обычно смеясь, любил с бахвальством повторять одно и то же:

— О каких платежах, о каких счетах могла идти речь? Какие документы остались, когда «все это здесь — в зопе»? — при этом всегда показывал указательным пальцем на правый висок. Вспоминал он и другие, не менее колоритные и знаменитые фразы из популярной в свое время у советского народа байки о японце — знатоке русского языка.

Теща его замечательные исторические воспоминания не просто не любила — терпеть не могла. Поэтому, как правило, никогда их и не слушала. Ее больше интересовала материальная сторона жизни и в не меньшей степени судьба и обеспеченность ее дочерей, ну и, само собой разумеется, ее собственная. Это и раньше-то ее радовало и интересовало, но особую значимость приобрело как раз после всех потрясений и трудностей, пережитых мужем и ею самой на предыдущем жизненном этапе.

— Геннадий, дорогой мой! — любила говорить она с особым пафосом зятю. — Разве Аллочка не заслужила в этой жизни всего самого лучшего, самого дорогого? Конечно же заслужила. Да и потом, ты всегда должен учитывать, что она больше других привыкла ко всему самому хорошему. Квартиру вам в самом центре, на Арбате, наш папик несмотря ни на какие препятствия успел сделать? Успел. Да еще какую. Небось и в новых условиях все время в цене растет. Обставили мы вам ее как надо. Любому новому русскому на зависть. А мебель такую и сегодня просто так не найдешь и не купишь. Потом, не забывай, отдыхали вы всегда по самому высокому разряду: в цековских да совминовских домах отдыха и санаториях. То в Сочи, понимаешь, то в Ялте по полгода торчали. Да и в Болгарии, насколько я помню, неплохо время проводили. Я уж не говорю про путевки на Варадеро по сто двадцать рублей на двадцать четыре дня. Это и сегодня-то не слабо выглядит. А у нас в Кунцево плохо жили, что ли? Да и сейчас туда частенько наведываетесь, и правильно. Так что все вам сделали, что смогли.

— А уж достойно жену содержать дальше, дорогой ты наш, как я понимаю, твой священный долг, самая главная твоя забота, — вторя теще, говорила, немедленно включавшаяся в очень интересный для нее разговор, Любка.

А любил Алку Геннадий безумно и страстно, не умея даже из-за переполнявших его чувств внимательно, объективно взглянуть на нее как бы со стороны. И совершенно не слушал, абсолютно не воспринимал он никаких советов даже от собственной сестры Ольги. Понимал, конечно, что его жена — страшная сука и стерва. Понимал и то, что, следуя советам и рекомендациям тещи — наглой хабалки, просто откровенно тянет из него деньги. Видел воочию и убеждался не один раз, что какую бы он зарплату домой не принес, от нее через два-три дня оставались просто крохи, которых не хватало не то что самому себе купить хоть какую-нибудь модную шмотку, но даже поесть иной раз было не на что. Холодильник первые дни был буквально забит дорогими продуктами. Но они кончались, и до следующей зарплаты Алка туда даже не заглядывала. Зато у нее, строго следовавшей установкам мамаши и старшей сестры, тут же появлялись новые костюмчики из бутиков, кольца и серьги белого золота с бриллиантами, колье белого золота, новые мобильники и т. д. и т. п. Не считая того, что она просто просаживала с подругами, часами проводя время в модных кафе и престижных ресторанах.

Ее главный девиз, приветствовавшийся всей семьей, был — покупай себе как можно больше и ценою подороже. Трать побыстрей все и только на себя. Мужей может быть сколь угодно много, а то, что ты себе от них урвешь, что успеешь ухватить, так и останется у тебя, станет твоей неотъемлемой собственностью. А еще лучше, если удастся недвижимость вырвать у них «из глотки». Зато будет не страшно, что при разводе что-то случайно потеряешь. Да и поживешь, кроме всего прочего, всласть, в свое удовольствие, или, как говорится, на полную катушку.

«Ну как там наш любимый бультерьерчик поживает? — как всегда спросит об Алке Ольга», — подумал Геннадий, подъезжая к дому сестры.

«Игорек, близкий друг, — вспомнил он, — звал Алку не иначе, как пиранья».

Да как только не называли ее меж собой его родные и близкие, и, главное, все в одном ключе. Сам же он, конечно, тоже прекрасно видел и на собственной шкуре испытывал акульи способности своей жены, но ничего с собой поделать не мог.

У Геннадия сложился даже определенный стереотип поведения с женой. Стоило, например, ему как следует, не в пример тестю, а намного реже и скромней, отметить с друзьями в ресторане какое-нибудь событие или побывать одному в гостях даже у общих друзей, как следовал обычный в таких случаях грандиозный скандал. Сопровождался он плачем, настоящими истериками, битьем посуды, площадной бранью с матерщиной. Порой выбрасывались в окно его вещи прямо с вешалками. А прекращался скандал всегда самым невероятным образом — стоило ему, например, заняв у друзей довольно приличную сумму денег, купить Алке какую-нибудь дорогую вещицу в ювелирном, и обстановка в доме мигом менялась. А поскольку Геннадий был по натуре человек толерантный, интеллигентный и скандалов не переносил, всегда пытаясь остановить и прекратить их, то, естественно, использовал для этого любые средства и любые возможности, бывшие в тот момент в его арсенале. То есть гасил все скандалы и драки в доме, можно сказать, за свой счет.

Само собой разумеется, подобные мероприятия каждый раз вгоняли его в сумасшедшие долги, которые нужно было еще и отдавать. Причем, как только он приносил жене подарок, ситуация в доме менялась самым удивительным образом, как от прикосновения волшебной палочки. Он тут же становился самым дорогим, любимым, единственным, умным, красивым и добрым. В противном случае жена его называла не иначе, как уродом, придурком, дегенератом, свиньей, бабником, сволочью и т. д. и т. п., зачастую употребляя при этом далеко не печатные выражения и слова.

Но в постели, по мнению Геннадия, знавшего толк в этом деле, Алке не было равных. Сколько баб перебывало у него за время их супружества на самом деле, ей, конечно, известно не было (еще этого не хватало!), но то, что вытворяла в сексуальном плане Алка с ее врожденной гиперсексуальностью, на какие ухищрения она шла, сугубо творчески подходя к каждому отдельно взятому случаю, не поддавалось никакому описанию.

«Изобретательна, шельма, чертовски. Невероятно изобретательна. Даже диву иной раз даешься, представляя, что она проделывает и что может выкинуть еще в будущем, несмотря на свою низкую задницу, короткие полные ноги и достаточно неприятный широкий рот, как бы застывший в постоянной искусственной улыбке. Порнофильмы просто отдыхают. По сравнению с Алкиными, даже традиционными, приемами и методами любви их страсти — это детский сад. И приходило ли когда-нибудь и кому-нибудь, кроме нее, такое в голову? — думал Геннадий. — Ну, разве только африканке из затерявшегося в джунглях племени хумбу-ямбу».

Он автоматически воскресил в памяти свою недолгую отсидку в Бутырке. Камеру на четверых, провонявшую за многие десятилетия табаком, мочой, калом, человеческим потом не одного поколения россиян. Перед глазами всплыла шконка, крошечное, зарешеченное окно, вид на звезды и солнце в крупную клетку, страшная, постоянно валившая в глубокий сон духота насквозь прокуренного помещения знаменитой тюрьмы всех времен и народов, ржавая, вонючая вода из крана в умывальнике, глиноподобный черный хлеб с засоленной еще при царе Горохе селедкой на ужин, отвратительный запах пропотевшей одежды и обуви и бесконечное вымогательство облаченных в погоны охранников. Кадр за кадром, как во времена Великого немого, память восстанавливала многие виденные им за это время сцены тюремной жизни и постоянную атрибутику одного из самых старинных пенитенциарных заведений страны, где, по преданию, провел свои последние дни и часы перед казнью на Болотной площади Емельян Пугачев, а ближе к Октябрьской революции 1917 года маялся прикованным цепями к стене свободолюбивый анархистский вождь батька Махно, ухитрившийся написать здесь любимые народом романсы.

«Пока я в Бутырке парился, — вспомнил автоматически Геннадий, — Алка, стервоза, ни разу на свидание не пришла, ни одной передачи, дрянь, не передала, да и на суд, сука, на котором освободили в зале из-под стражи, дубина, явилась в белой норке с пуговицами от Сваровски. Не постановление суда слушала, как все собравшиеся, и не меня поддерживала, когда я там, в клетке, как зверюга какой, выслушивал приговор, а со своей подругой Анастасией, тварью такой же грязной, не затыкаясь ни на минуту, болтала чуть ли не в полный голос. Даже колченогий судья по прозвищу Танцор, насколько спокойный человек, но и то не выдержал, удалил их из зала.

А ведь все из-за нее, из-за твари несчастной, и туда влетел, и массу других неприятностей нажил себе на голову. Если б не мать с Ольгой, трудно даже представить себе, что бы со мной было. Трубил бы сейчас на полную катушку где-нибудь в лагерях Мордовии, как Ходорковский, а то и подальше — в Магадане или Ямало-Ненецком округе, как Меншиков».

Геннадий встряхнулся. Отогнал от себя дурные, противные, навязчивые мысли и воспоминания, последние несколько дней буквально одолевшие его. Неожиданно обнаружив совсем неплохое место для стоянки, аккуратно поставил свой джип у подъезда дома сестры. А выйдя из машины на улицу, вновь почему-то вспомнил нагловатое, с изъянами на щеках, словно от оспы или фурункулеза, лицо Вогеза, как раньше говорили — «шилом бритое». И почему-то, сам не зная почему, представил себе его в большой широкополой, почти ковбойской, черного цвета шляпе.

«Да, начнется теперь бойня, — прокручивая в голове все слышанные им в последнее время разговоры приятелей, принадлежавших к группировке Деда, однозначно решил Геннадий, — новая война кланов, авторитетов. Это будет большая охота, настоящая. Она и так идет перманентно, но теперь ситуация обострится, и конца ей не будет очень долго. Сколько людей сложат свои головы, никто даже не знает и не догадывается. Да и не имеет это особого значения. А за кем будут охотиться? За чем? Из-за чего? И за что? Не будет иметь для многих особого значения», — подумал он с грустью.

А потом, поразмыслив, сам ответил на свои же вопросы.

«За чем, за чем? За деньгами, конечно. За очень большими деньгами. За самым настоящим, не игрушечным капиталом. Тем самым, перед которым нет и не может быть преступления, которое он бы не смог совершить. А уж при бешеных процентах и несметных доходах империи Вогеза тем более. И все это из-за одной-единственной иконы? А может, действительно икона? Может, это тот самый Спас Нерукотворный, который Ольга с мужем ищут уже много лет? — вдруг пронеслось в голове Геннадия, когда поднимался он по ступенькам к квартире сестры в ее элитном доме. — Все может быть, а почему бы и нет? Ничего не меняется в этом мире. Сатана как правил бал, так и правит. А люди как гибли испокон века за этот желтый металл, так и гибнут. А если это не только деньги? — неожиданно всплывшим в голове вопросом прервал он свои философские размышления. — Стоп. Стоп. Что-то я ерундой занялся. С Вогезом меня свел кто? Тесть, кто же еще. Конечно, он. Дед помогал ему то долги вышибать, а то и в делах покруче с его партийными товарищами разбираться. Особенно когда тот с испуга после того, как в девяносто первом его таскать по прокурорам и следователям начали, выясняя, куда делись деньги партии, соседу по даче ни за что ни про что взаймы на пару лет как спонсор какой-то сумасшедший всучил довольно значительную сумму якобы на раскрутку мебельной фирмы. Небось тысяч двести баксов, не меньше, доставшихся ему „на поддержку штанов“ из цековских загашников. Кто их тогда за совсем небольшой по нынешним временам процент из соседей вытащил? Да так, что они и дачу, и квартиру в центре, и машину заложили или загнали, а сами уехали куда глаза глядят. Не Вогез ли? Да и Аллочка благодаря рьяному усердию папика со своим фитнес-клубом на Рублевке, где она стараниями тестя стала безраздельной хозяйкой, не раз и не два через Деда в разные истории влипала. Не через этот ли фитнес-клуб грязные деньги Деда бешено отмывались? Да и про то, что Спас, — неожиданно вспомнил Геннадий, — припрятан у Вогеза, новость принесла именно она. Потом, все эти бесконечные бандюганы или „быки“, как она их называет, — это же и есть те самые Вогезовы бойцы невидимого фронта, которые в ее фитнесе днюют и ночуют. Все время свое там проводят одни, наведываются другие, в кафе целые дни сидят третьи. А между делом, конечно, мышцы подкачивают, на тренажерах занимаются, в сауну забегают попариться, расслабиться, а то и в тайскую баню, погреться с девками… Да-и все слухи, все разговоры, которые в клубе велись, пересуды, которые там возникали, к кому, как не к ней, будто голуби в голубятню, слетались — к активистке, интриганке, обсуждавшей потом все это с мамашей и старшей сестрой».

Плюс к тому у Алки в фитнесе классные девки с приличными мордашками работали и работают — спортсменки, комсомолки, модели — с ногами от ушей. «Люксовый товар, классные телки, как их еще в народе называют», — давал им определение Геннадий, сам не раз заглядываясь в бассейне на Алкиных работниц.

На работе они, конечно, ни-ни, ни в коем случае. На работе — только работа. Ничего лишнего. Ничего себе не позволяли, не говоря уж о мужиках. А уж после, потом… Сам черт им не брат. Как только стрелки часов перейдут границу для кого восемнадцати, для кого — двадцати, а для кого и двадцати четырех, — тогда все можно. Кто с кем, когда и куда уезжал потом, одному Богу было известно. Об одном таком завсегдатае клуба товарищ Геннадия однажды сказал: «Хороший человек, но в свободное от работы время он убивает людей». Лучше не скажешь.

А наутро — все в форме. По очереди вприпрыжку залетали в кабинет к обожавшей душещипательные любовные истории Алке, которая с нескрываемым интересом собирала все рассказы в своей достаточно большой при ее фигуре и росте головке. С утра пораньше зажечь свою директрису очередной сногсшибательной новостью здесь было признаком самого хорошего тона, делом святым, в какой-то мере даже обязательным для всех и, прежде всего, свидетельствовало об успешной работе персонала. Главным образом потому, что именно это, а не занятия на тренажерах и, конечно, не плавание в бассейне, было ее и ее семьи самым любимым занятием, составлявшим фактически их жизнь: то и дело они возвращались к этим рассказам, воспроизводя их в своей собственной редакции. Алка с сестрой просто блистали среди людей своего круга, встречаясь с ними на ежедневных тусовках, светских раутах на Рублевке. Или просто от скуки — за чашкой кофе в модных ресторанах с подругами и знакомыми, и позевывая, говорили им, о чем только недавно услышали, особенно о тех людях, которых они и их многочисленные друзья, как правило, знали.

Кто-то из постоянных утренних рассказчиков в Алкином кабинете и шепнул ей недавно, что у Вогеза на даче появилась неслыханной художественной и материальной ценности икона, за которой он гонялся очень давно. Да и Албанец тень на плетень стал наводить совсем не напрасно. Как она попала к Деду? Откуда взялась? Каким образом выплыла вдруг? Где Вогез прячет ее? Алка не знала, конечно. И никто из ее старых и новых знакомых и подруг, которых она пыталась «выпотрошить» на этот счет, толком не знал ничего. Поэтому даже несмотря на неожиданно проснувшиеся в ней звериный интерес, азарт и какое-то нечеловеческое любопытство, узнать подробности этого дела ей никак не удавалось. Она выяснила только, что крови за право обладания этой ценностью за всю ее историю да и за последнее время пролилось много. И называется старинная реликвия Спас Нерукотворный, что в общем-то и без нее все знали. Но сведений, добытых ею невероятным трудом, почерпнутых в бесчисленных беседах, в том числе с дружками Вогеза и Албанца, даже для того, чтобы блеснуть в очередной раз среди своих знакомых тусовщиков и тусовщиц, было явно недостаточно. Алку это особенно расстраивало и угнетало. В какой-то момент ее усиленных поисков и сбора фактов у нее даже проявилась похожая на болезнь депрессия, сопровождаемая сильной, до тошноты, головной болью, полным отсутствием аппетита и вдобавок нежеланием кого-либо видеть, что очень настораживало. Но тут она неожиданно взбодрилась. Алку вдруг осенило. «А не та ли это икона, которую искали долгие годы и ищут родственники мужа?» — как-то ночью, проснувшись и вспомнив обо всем, подумала она. Всю налетевшую хворь и тоску в ту же минуту как рукой сняло. Тогда за подробностями поиска сокровища она решила в конце концов, преодолев явное нежелание расписываться в своей беспомощности (Алка обожала все выяснять сама, ошеломляя подробностями слушавших ее людей), обратиться за помощью к Геннадию.

— Гена! Давно хочу тебя спросить, — начала она рано утром, даже не успев протереть глаза и растолкав вовсе не думавшего в такое время просыпаться мужа. — Ответь мне, я что-то запамятовала, не ваша ли когда-то пропавшая икона, которую ищут Ольга с мужем, называлась Спас Нерукотворный? Понимаешь, в чем дело, сегодня эта икона мне приснилась, и я решила с тобой поделиться, — добавила она ошалевшему после такого внезапного пробуждения от крепкого сна, Геннадию, при этом достаточно ловко и соблазнительно высунув из под теплого одеяла свою пухлую правую ножку. — Помнишь, дорогой мой, Вогез как-то недавно просил, я тебе рассказывала, устроить ему встречу с твоей сестрой Ольгой? Не с этим ли все было связано? Ты как думаешь? — искусственно позевывая, прикрыв при этом ладонью рот, как бы случайно и нехотя, не собираясь хотя бы приоткрыть свои действительные намерения, спросила она.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — ответил Геннадий, вставая с постели после неожиданно пробудивших его от сна вопросов жены. — Раз уж ты меня разбудила, солнышко, буду на работу собираться, сегодня дел много.

Начав затем в привычном для него быстром темпе собираться, он при этом довольно громко добавил из соседней комнаты, где как всегда взял в руки гантели, пришедшую в голову поговорку:

— Любопытной Варваре в дверях нос оторвали. Как бы с тобой такого не случилось. Подумай хорошенько. Тебе носа своего не жалко, что ли? Знаю я твою настырность и любовь к чужим тайнам… Скажи, зачем тебе это все нужно?

После такого ответа глаза Алки вдруг загорелись ярким светом, остатки сна как ветром сдуло, а в груди появилось уже не скрываемое вовсе желание немедленно продолжить дальше свои расследования. И Алка неожиданно для самой себя вдруг прекрасно поняла, что она находится на единственно верном пути. Пулей выскочив из-под одеяла, она пронеслась в ванную и уже через минуту, вальяжно развалившись поверх одеяла, позвала Геннадия к себе.

— Ну, куда ты там запропастился? Подождут твои дела, а я уже ждать не могу, милый мой, — достаточно громко прокричала она ему в другую комнату. — Геночка! Любимый! Где же ты, мой козлик, скажи своей золотой рыбке?

— Масик, ты все-таки болвасик, — прервав привычное гимнастическое упражнение и спешно бросив гантели на пол, промычал он в ответ запомнившуюся с детства фразу из популярного кинофильма.

Такого оборота событий сегодня рано утром, особенно после вчерашнего скандала, Геннадий, привыкший собираться, завтракать и уходить на работу тихо, не беспокоя никак жену, любившую выспаться и не пробуждавшуюся обычно часов до одиннадцати, а то и двенадцати, не ожидал совершенно. Но отказаться от желаний Алки был не в силах, да и не хотел. А вскоре вновь был поражен, когда среди привычных его слуху непременных в таких ситуациях Алкиных охов и всхлипываний, неожиданно и, казалось бы, вовсе не к месту в данном случае услышал совершенно трезвые, скорее всего, продуманные заранее вопросы.

— А Ольга? — спросила Алка. — Она же, как я понимаю, просто помешалась на поисках иконы. Да и муж ее, Олег, этим делом занимается не меньше, чем своей работой. С чего бы? Почему ты, мой дорогой, не посоветуешь им все это прекратить? Не останавливаешь их, а? Только мне советы даешь подобные.

— Да кто же ее остановит-то? — нехотя ответил вопросом на вопрос Геннадий. — А потом, не ровняй себя все время с Ольгой, прошу тебя. Христом Богом прошу. Кончай. Хорош. Завязывай. Поняла?

— Как же, как же, любимую сестру вдруг затронули, надо же, — намеренно надувшись, якобы обидевшись, проговорила Алка, при этом демонстративно повернувшись на бок, спиной к мужу. — Какая-то любовь у вас странная, даже противоестественная. Я обижаюсь иногда. Так и знай.

— Тебе этого никогда не понять, — раздражаясь с каждой минутой все больше и больше, ответил он. — И давай закроем тему. Честно говоря, мне это сильно надоело. Для одного утра слишком много всего. Завязывай, как я тебе уже сказал. Сама знаешь, Вогез в последнее время достаточно часто в церковь стал ходить. А иконы он собирает очень давно. Уж кому-кому, а тебе-то это должно быть лучше других известно. Ну а то, что тебе его ребята натрепались, набрехали о том, что у него новая икона появилась, что ж здесь удивительного? Я, например, ничего удивительного совсем не вижу. Почему обязательно должен быть именно наш Спас? Откуда ты это взяла? Знаешь, милочка, как давно Ольга занимается поиском этой иконы? Не знаешь. А вот я тебе говорю: так давно, что тебе и не снилось.

Но только следы ее пока находят то там, то здесь, вот и все. А самой иконы никак обнаружить не удается. Поняла?

Ответив так, Геннадий подумал, что утренний допрос окончен. Но не тут-то было.

— Знать-то я все хорошо знаю, Геночка, — ответила Алка, вновь перевернувшись на спину и чересчур сексуально, широко разметав, свои пухлые короткие ножки поверх одеяла. — Но ведь и то слишком хорошо помню, что с хозяевами этой иконы, мать даже твоя рассказывала, все время какие-то страшные истории приключались. Не так ли? Ты же сам не раз мне рассказывал. Погибали все они, что ли, как правило, а икона вроде бы опять исчезала. Так же? Нет, Геночка, на этот раз ты меня не отвадишь. Я сама во всем разберусь, все выведаю через людей Вогеза, так и знай. Без меня, видимо, вам не разобраться. Утру, запомни, нос твоей сестренке. А если вдруг я сама этого Спаса найду? Что тогда будет? Вот это будет да… Я уже нутром своим, дорогой мой, чувствую, что именно так произойдет. Обязательно произойдет. И ты, Геночка, мне в этом поможешь, хочешь ты того или нет.

— Отстань ты, какая же ты все-таки навязчивая, — небрежно и достаточно грубо отрезал он, явно собираясь перейти к водным процедурам.

— Да, ладно, Генусь, не обижайся на свою золотую рыбку, не сердись и не груби, тебе это совсем не идет. Беги лучше сюда, ко мне, мой милый. Я чувствую, что ты опять готов.

Забыв обо всем на свете, Геннадий выскочил из ванны и вновь оказался в объятиях своей ненасытной жены, в этот раз вновь проявившей свои изысканные сексуальные способности. К тому же она купила и сегодня специально приготовила для разжигания костра любви снадобья из магазина «Интим». Сделала она это не только из любви к такому виду спорта, что ей было не чуждо, но и в интересах дела.

— Какой же ты все-таки, мой козлик, грубый… — только и успела проговорить Алка.

С этими воспоминаниями и через край переполнявшими его чувствами и мыслями Геннадий уверенно подошел к обитой бордовой кожей дубовой двери хорошо знакомой ему квартиры сестры и нажал на кнопку звонка.

ГЛАВА 11

Светский раут

(Рублево-Успенское шоссе. Поселок Жуковка)

«Кто не знает Рублевки, не знает жизни», — любил повторять частенько Иннокентий Викторович Ряжцев, в прошлом потомственный крестьянин Дмитровского района Московской области, где так и остались жить и зарабатывать себе на хлеб нелегким сельским трудом его многочисленные родственники. Сам же он отделился от них довольно давно, пойдя вначале по комсомольской, а потом и по партийной дороге к вершине горы, называвшейся властью. Довольно непросто пережив новую революцию и крушение империи, он вскоре сообразил, что к чему, и устремился туда, куда в новых исторических условиях перешли многие его товарищи по партии — в Администрацию Президента новой России, а потом и в Белый дом — поближе к исполнительной власти. И не жалел об этом своем поступке больше никогда.

Дом Иннокентия Викторовича в Жуковке всегда сиял ослепительными огнями и всей своей роскошью, просто кричащей изо всех углов и даже щелей громадного особняка. Сегодня у него на фазенде был особый, сугубо торжественный день. На вечер был назначен настоящий светский раут. Собирался самый близкий круг его друзей и знакомых. Да и повод для такого мероприятия был самый что ни на есть серьезный: Галина умудрилась полностью обновить дизайн второго и третьего этажей дома, поэтому даже специально ездила в Англию. Там жил и творил ее личный дизайнер, как она гордо говорила своим приятельницам, мировая знаменитость — Ричард Бартон.

«Да чтобы иметь дело с Ричардом или хотя бы познакомиться с ним, — думала она, — мои новые рублевские подруги отдали бы не только бешеные бабки, но и сами бы отдались ему в любой момент. Хотя Ричарда они бы вряд ли привлекли. Он был ходоком не по женской, а исключительно по мужской части — „голубым“ с рождения. С другой стороны, может быть, красавчика Ричарда заинтересовали бы их мужья-толстосумы? Без сомнения, заинтересовали бы. Иного и быть не могло. Ха-ха-ха. Они, идиотки, даже не подозревают об этом. Интересно, посмотрел бы он со своим „голубым“ интересом хоть краем глаза на моего собственного муженька? Думаю, что ни при каких обстоятельствах!

И что за напасть — все мои знакомые богатые мужики, — продолжала размышлять она, — выглядят чуть лучше Квазимоды! Бывают, конечно, редкие исключения. Но очень уж редкие. Мне, во всяком случае, такие типы не попадались пока, — подумала Галина, с явной тоской вспоминая своего мужа в самых невероятных ситуациях. — Не попадались и не попадались. Ну и хрен бы с ними, на кой ляд они мне нужны. Мне и так неплохо. Все завидуют. Пережили голод, как говорит мой старый знакомый, переживем и изобилие.

Все видят только верхнюю часть айсберга. А что скрыто под водой, это уж только моя забота и моя проблема. И к тому же кто знает из моих знакомых или родственников, как ведет себя Иннокентий в постели. Что в самые интимные моменты он, как поросенок, хрюкает от удовольствия, визжит даже иногда, когда ему это удается — увы! — крайне редко. Никто не знает и того, что сами эти сексуальные моменты длятся у него мгновенье и, слава Богу, совсем не часто, раз в два, а то и в три месяца. А уж после секса для Иннокентия наступает самый сладостный момент: он довольно быстро отваливается на другую сторону и буквально через секунду начинает громоподобно храпеть. Да так, что стены трясутся».

Рассказать об этом Галина, конечно, не могла никому. Что ж, такой уж он уродился. Зато вот он — особняк на Рублевке. Отделанный и обставленный по проекту самого супермодного в высоких европейских кругах дизайнера. Самого сэра Ричарда Бартона. Такое не каждому по зубам, даже на знаменитой Рублевке. А шмотки что, не в счет, что ли? Покупка нарядов на показах от кутюр у самых модных домов моды чуть ли не во всех столицах мира. Это разве не дорогого стоит? А видеть черную зависть в глазах приятельниц, когда она, выходя из нового «Бентли Континенталь», появляется в этих зашибенных нарядах, приобретенных после известного дефиле в Лондоне или Париже. Этого всего мало, что ли? А брюлики? Черные, желтые, белые… А диадемы, браслеты, колье… А дом в Англии? А коллекционное шампанское по тысяче баксов за бутылку? А все остальное… Да даже после всего этого пусть себе на здоровье ее муж хоть храпит, хоть хрюкает, хоть мычит, хоть миллион любовниц имеет…

Все это в глазах Галки, конечно, заметно перевешивало на чаше весов недостатки в интимной, прежде всего, жизни, которые она испытывала с Иннокентием. А то, что никто из ее родственников не принял Иннокентия не только всерьез, а вообще никак? По мнению Галины, это было исключительно из зависти. А еще из их вечного интеллигентского выпендрежа. Пожалуй, только одна Алка — жена любимого мамашиного братца Геннадия — полностью поняла и поддержала ее. У ее родной сестрицы Любки муженек был почти зеркальным отражением Иннокентия, что немаловажно. Только Иннокентий-то, конечно, покруче того. Сравнивать даже нечего.

«Очень хорошо, — подумала Галина, — что одна Алка, даже без мужа, только и будет сегодня у нас на светском рауте представлять всех наших родственников. Ее одной для этого вполне достаточно. Хорошая она все-таки баба. Современная. Сама жить умеет на полную катушку, да и другим не мешает, а даже помогает довольно часто. И к тому же жена дяди не в пример многим, тем же моим родителям, никому не докучает ни своими воспоминаниями о прошлом, ни всякими там моралями да нравоучениями. Да и не учит никого жить. А, в отличие от них, знает, как жить и как жить хорошо. Один известный миллионщик говорит: одни стремятся деньги заработать, а другие их получают. Вот и вся мораль. Весь смысл новой революции и последующих реформ. И главная их цель.

Вот и Алкин звонкий голос уже снизу слышен. Молодец! Просто молодец! Приехала раньше всех».

— Иннокентий! Вы, как всегда, дорогой наш родственник, выглядите просто великолепно. Да и смокинг новый вам к лицу. А уж с желтыми бабочкой и поясом — просто загляденье. Картинка. Красавец мужчина, да и только. Умереть — не встать, по-другому и не скажешь. Я вам тут небольшой сувенирчик прихватила. Вот, в коробке, подарок наших японских друзей — классный вискарь «Олд Сантори». Попьешь — оценишь. Тебе, уверена, он наверняка понравится. А вот это отдельно, от нас с мужем — в честь твоего торжества: хорошие итальянские запонки, золотые, с брюликами, как и положено. Сама, оцени, выбирала. Потом рассмотришь на досуге. Сейчас не трать время попусту. Я, кстати, хотела вам даже позвонить, видела вас недавно по ящику в трансляции с заседания правительства из Белого дома. Да не один раз… Теперь эти репортажи, так и знайте, буду смотреть специально из-за вас, чего раньше никогда не делала. Ни одного заседания кабинета министров не пропущу, — лепетала и лепетала Алка, намеренно переходя в своем приветствии Иннокентия то на «вы», то на «ты», что очень льстило его самолюбию, уж Алка-то знала. — А в том материале, — продолжала она, не останавливаясь ни на минуту, — что я видела по ящику, вас, дорогой наш, по-моему, даже чаще самого премьера показывали, а потом еще и крупным планом. Это я понимаю, полет… Хотела все время спросить: сколько за все это, Иннокентий, вы оператору отваливаете? Не скромничайте, будьте проще, скажите уж честно, как на духу. Вы же знаете, я своя в доску. А может быть, у вас уже давно персональный оператор на ТВ завелся, а? Может же такое быть? Да ладно, Иннокентий, не злись, не черней, не мни лицо руками, тебе это абсолютно не идет. Я же шучу, понимаешь. Хотя моя мама мне всегда говорила, что в каждой шутке есть доля не шутки, или, если хочешь по-другому, правды. Да ладно, не расстраивайся, лучше скажи, чем вы с Галчонком сегодня нас потчевать будете? Мне, ты же знаешь, это очень интересно. У вас же всегда для нас какая-нибудь «фенечка» припасена. Так ведь? Сегодня, надеюсь, исключением не будет. Правда, ты-то знаешь: меня ведь удивить чем-либо сложно.

— Признайтесь, Алла, — еле слышным, вкрадчивым голосом отвечал ей Иннокентий, — все же нам это удавалось. И не раз. Так ведь?

— Да ладно, Иннокентий, не криви душой. Я что-то такого не припомню.

— Как? А Басков когда у нас дома целый вечер для вас всех пел да и за столом с тобой сидел. А Волочкова когда танцевала, не помнишь, что ли? А Пугачева? А Киркоров? А Шарль Азнавур? А целый джаз-оркестр из Нью-Йорка? Что-то все это быстро позабылось…

— Ну что Басков?.. Вы бы еще Наташу Королеву и группу «Премьер-министр» или Машу Распутину вспомнили. Вот если бы вы, дорогой вы наш, пригласили к себе сэра Пола Маккартни, Лучано Паваротти, а то и трех великих теноров вместе, Мика Джагера… Вот это я понимаю. А то меня, Аллочку, попсой решили удивить, да? Не на ту нарвались. Да, Иннокентий, стареть видно ты, дорогой, стал. В чем фокус-то таких театральных вечеринок твоих заключается? Думаешь, Аллочка ничего не понимает? Да здесь все как на ладони видно. Плати по таксе, вот тебе и все удивление… Типичные игры нуворишей рублевского разлива, не так ли? Мы сами в такие игры играть умеем. И не хуже вас, дорогой Иннокентий. Разгадка здесь проста, как рубль двадцать семь, как говаривал мой папочка. Имей бабки — и ты в шоколаде.

— Ты что-то, Аллочка, сегодня явно не в духе, — пролепетал в ответ на ее тираду вконец обозленный Иннокентий.

— Да, да, я тоже это слышу, — почти пропела, вторя ему сладким голоском, эффектно спускавшаяся по витой лестнице Галина. Через минуту она уже стояла в проеме раскрытых огромных, на старый манер, резных дубовых дверей, затянутая в новое черное платье от Вивьен Вествуд. Бриллианты переливались на ней, как на рождественской елке. — Я все-таки думаю, что сегодня, моя дорогая, мы наконец тебя удивим. Поверь мне, удивишься до глубины души, — добавила она, подойдя к Алле совсем близко.

— Это я тебя сейчас удивлю. Причем сразу же и очень серьезно, — ответила та, когда Иннокентий удалился от них на достаточное расстояние. — Поговорить нам надо с тобой немедля, Галчонок. Давай уединимся. Я тебе такое расскажу, что не ты одна, вся ваша семейка вздрогнет разом, а уж маман твоя, она-то просто ошалеет от того, что я неожиданно выяснила.

— Что маман? — неожиданно насторожилась Галина, отведя Аллу в расположенный на первом этаже кабинет Иннокентия. Мать она очень любила, а о патологической Алкиной ревности Геннадия к ней знала не только она, но все семейство.

— Девочки! Девочки! Не исчезайте. Пора встречать гостей! — прокричал в этот момент откуда-то издалека Иннокентий. Поэтому, так и не договорив, они помчались к входной двери вместе. А вскоре гостиная уже была полна людей.

Многие приехали хоть с опозданием, но почти все одновременно, как и бывает в таких случаях.

«А лица, лица-то все знакомые, — думала Алла. — Депутаты, из года в год избирающиеся каждый раз от разных регионов, государственные функционеры, мигрирующие на теплые места в разных организациях еще с советских времен, их жены и любовницы». Она даже вспомнила бытовавший в счастливые времена Союза анекдот об Агентстве печати «Новости», представлявшем собой чуть ли не отдел международной информации ЦК КПСС. На вопрос, кто работает в АПН, тогда посвященные люди отвечали: «Жоры, доры, лоры и суки». Что означало в популярном переводе — «жены ответственных работников», «дети ответственных работников», «любовницы ответственных работников» и «случайно уцелевшие корреспонденты». Непосвященные же всегда думали, что в основном журналисты-международники. Так и здесь. «Ничего не меняется в этом мире», — подумала про себя Алла. При этом, наклонившись к уху Галины, прошептала:

— До чего же они все друг на друга похожи. Даже прически у всех, как в стародавние времена у комсомольских работников. Гладкие, с аккуратным проборчиком слева.

Та, услышав Ал кину реплику, с пониманием кивнула головой. Вступать в разговор с ней по этому поводу в данной ситуации она сочла для себя излишним. Надо было продолжать встречать гостей, принимать от них подарки, выслушивать их помпезные, заготовленные заранее речи и многое, многое другое.

«Все как на подбор, — вспомнила Алла высказывания своего мужа по этому поводу. — Все с общей, неизгладимой печатью понимания собственного достоинства, значимости, особого чиновного величия в своих глазах, причем в основном на простецкой рязанской роже. И откуда все это в них? Не зря же люди говорят, Сталина на них нет, уж он-то усмирил бы эту гвардию враз, а то и проглотил бы всех скопом и не поперхнулся. С гиканьем и свистом промчались бы; как светлейший князь Меншиков в Ямало-Ненецкий округ, в Березов, а то и подальше, куда Макар телят не гонял».

«Откуда, откуда, а все оттуда, — недолго подумав, ответила она сама себе. — Ты же сама, дурочка, прекрасно ощущаешь, — продолжала Алла, как бы уговаривая себя, — какие у них у всех френчи при зарплате всего лишь в восемьсот — тысячу баксов. У каждого только клифт на тысячу тянет, не меньше, а то и побольше. А какой запах от всех — самого дорогого французского парфюма. Да что там парфюм. Запах больших денег от каждого исходит. Очень больших денег… А где такие бабки — там всегда криминал, всегда кровь льется рекой…»

Женщины, пришедшие на званый ужин в дом Иннокентия и Галины Ряжцевых, завистливо разглядывали всех собравшихся, охали и ахали, пристрастно рассматривая друг друга и вглядываясь чересчур внимательно в украшения, бесчисленные драгоценности в ушах, на шее, на пальцах, в волосах, на вечерних платьях… С особым интересом осматривали новое убранство особняка.

Алла откровенно скучала. Во-первых, ей всегда не нравилось, когда не она была центром внимания, что было видно по ее тоскливому виду и постоянно прикрываемому ладошкой, как бы при позевывании, рту. Все, кто ее знал не понаслышке, прекрасно понимали, что в этот момент Алла играла свою обычную, затасканную донельзя роль. «Была в образе», — как говорила в этом случае Галина. Причем сцена из ее спектакля всегда включала в себя не только постоянное позевывание, вид скучающей магдалины, но и непременное кофепитие, непрерывное курение тоненьких сигарет с ментолом «Вог», отстраненный, полный безразличия взгляд. Все остальное было легкой импровизацией, зависевшей исключительно от окружающих и Алкиного интереса к ним. Это же всегда было константой. Преображалась Алла лишь тогда, когда речь шла только о ней или ее покупках. Да еще, пожалуй, когда затрагивался любой вопрос, касающийся членов ее семьи.

Сейчас она без особого внимания рассматривала все прибывавших и прибывавших гостей.

«Да кто они такие? — думала при этом она. — Шелупонь какая-то. Выскочки. Из разных дыр повылазили, Москву задумали покорить. Фиг вам, вот. Да все вы деревянными ложками щи хлебали, когда я уже с внуками Брежнева дружила… До ельцинского беспредела, кто бы из вас знал, я всегда как настоящая королева жила. Да и сейчас, нечего Бога гневить, когда все устаканилось, живу, пожалуй, не хуже, а много лучше большинства из вас. А вот когда я на такое дело вышла…» — тут Алка встрепенулась, оживилась моментально, ее глаза загорелись ярким блеском. Она мгновенно вскочила из-за стола, затушив только что начатую сигарету, и побежала по комнатам искать Галину.

«Нечего время зря терять на всех этих евнухов. Насмотрелась уже, хватит. Пора браться за дело. Только нужно будет все обстряпать по-умному, тогда все будет путем, тип-топ. Но Галкина помощь, конечно, без всякого сомнения, потребуется. Уж очень она мне сейчас нужна, можно сказать, просто позарез. Не зря же я ее столько лет прикармливала, во все ее проблемы вникала, помогала, ввела в свой круг… Потом, я все ее тайны знаю. И про мужа, этого идиота Иннокентия, и про брата, и про мать. Да ладно, поможет, куда денется».

— Гости дорогие, пожалуйте к столу! Выпить да закусить, чем Бог послал, — прошелестел в этот момент вкрадчивый, тихий голос Иннокентия, усиленный микрофоном так, что был слышен во всех уголках его огромного особняка и даже на лужайке, где возле поставленных в разных местах зонтиков от солнца и дождя с вмонтированным в каждый из них кондиционером также стояли группы людей.

А Бог в этот день в его дом послал совсем немало. Стол просто ломился от всевозможных заморских яств. Омары, королевские креветки, всяческие морские гады, соседствующие со свежайшими, только с самолета, суси и сусими, акульи плавники, салаты из медуз, жареные трепанги, улитки в чесночном соусе, лягушачьи лапки и многое, многое другое, по большей части экзотическое. Но и отечественные закуски были, как говорится, на соответствующем уровне. Большие хрустальные вазочки с белужьей, осетровой и лососевой икрой, блюда с поросятами с хренком, длиннющие, украшенные зеленью, клюквой и брусникой тарелки с осетрами, недавно выловленными в подмосковном хозяйстве управления делами Президента РФ близ Куркино, соседствовали с огромными, пышными, только что с жару, пирогами с мясом и с капустой и т. д. и т. п.

— Господа! Прошу одну минуточку внимания! — сняв поблескивающий серебряным отливом смокинг и встав со своего стула с высоченной спинкой во весь свой небольшой рост и правой рукой придерживая микрофон, продолжал вещать своим вкрадчивым голосом Иннокентий. — Прошу всех вас прежде всего обратить внимание на эту похожую на старинный штоф хрустальную бутылку в центре нашего скромного стола.

После его слов наступила пауза. Выждав, когда все гости замолкли, успокоились и обратили свои взоры на заиндевевшую бутыль с кристально-прозрачной жидкостью, Иннокентий дотронулся до нее своей маленькой пухлой волосатой ручонкой.

— Прежде чем вас поприветствовать и, как обычно, сказать всем вам, как я всегда это делаю, «Добрый вечер», я хотел бы еще раз обратить ваше драгоценное внимание именно на эту бутыль. Это главное, из-за чего мы сегодня собрались. Открою наконец вам секрет. Скажу больше, пока я буду говорить свой первый тост, перед каждым из вас на столе будет стоять точно такая же бутыль, изготовленная стеклодувами по образу и подобию тех штофов, которые поставляли ко двору во времена Ивана Грозного мастера стекольного производства из Гусь-Хрустального.

— Для начала хотел бы также сообщить, — продолжал свою пламенную речь уже гораздо более громким голосом Иннокентий Викторович, пока приглашенные из ресторана «Прага» официанты расставляли принесенные в ящиках охлажденные хрустальные бутылки перед сидевшими и внимательно слушавшими хозяина торжества гостями. — Это обыкновенная русская водка. В то же время она совсем не обыкновенная. Во-первых, потому, что носит название «Кремлевская-2». Во-вторых, потому, что она изготовлена по старинным русским рецептам, которые считались когда-то утерянными и которые удалось в результате огромной работы представителей многих отраслей знания восстановить при непосредственном участии вашего покорного слуги. И в-третьих, потому, что она одобрена всем вам известной гильдией поставщиков Московского Кремля, наследницей и продолжательницей славных дел известного миру и сегодня объединения поставщиков двора Его Императорского Величества.

Все вы, конечно, хорошо знаете, что это изобретение арабских лекарей, — отметил Иннокентий, показывая своим коротким указательным пальчиком на содержимое заиндевевшей хрустальной бутылки, — которое в Средние века через Италию попало в нашу страну и стало на долгие времена поистине самым почитаемым нашим замечательным народом напитком. Напитком, с которым вот уже почти пять столетий в России не может сравниться никакой другой, даже самый высококачественный, заморский.

При этих словах Иннокентий, уже изрядно вспотевший, попросил всех собравшихся, независимо от пола, в обязательном порядке наполнить свои рюмки и даже фужеры этим крепким горячительным напитком, значение которого в русской жизни и российской истории было трудно переоценить. Далее он сообщил всем явно неизвестные им исторические подробности, свидетельствовавшие о том, что первый кабак на Руси был открыт по приказу того же Ивана Грозного на берегу Москвы-реки на том самом месте, где сейчас красуется известная всем пятизвездочная гостиница «Балчуг-Кемпинский».

— Именно с него, — отметил Иннокентий с особым, присущим только ему выражением, со смаком подчеркивая каждое произнесенное слово, — началась сеть государственных кабаков по всей стране, которые существенно пополнили казну русскую. Так водка стала на все последующие столетия если не основным, то наверняка самым надежным источником пополнения бюджета государства российского. И в наши славные времена, — заключил он свою тронную речь, — благодаря мне и таким, как я, людям, радеющим за гордость и славу Отечества и заботящимся исключительно о качестве производимой в стране продукции, удалось восстановить славную российскую традицию производства исконно русского зелья. Одновременно с этим, — немного задумавшись, добавил он, — это, по сути, самый настоящий, мощный удар российских патриотов по бесчисленному количеству подпольных производителей дешевой и некачественной водки, наносящей самый настоящий урон государству и его гражданам. Нам с вами, дорогие гости.

— Ура! — прокричали мгновенно повскакивавшие со своих мест гости, до дна опорожнив хрустальные бокалы.

— За Иннокентия Викторовича всем нам выпить пора! — вновь закричал стоявший в конце стола молодой человек в белом костюме и переливающемся фиолетовом галстуке.

— Гип-гип, ура! Гип-гип, ура! Гип-гип, ура! — троекратно подхватил многоголосый хор собравшихся в доме Ряжцевых людей.

Иннокентий, аккуратно поставив бутыль перед собой и положив на стол микрофон, налил себе сам здоровенный хрустальный фужер «Кремлевской-2» и мгновенно опорожнил его досуха, даже не закусывая. А потом, под гром аплодисментов, повторил с видимым удовольствием еще раз. И уже закусил.

После этого он вновь встал из-за стола. Теперь уже без микрофона и достаточно спокойно, вытирая рот, замасленный после жирного с хрустящей розовой корочкой куска поросятины, дополнил свое предыдущее выступление:

— Еще раз напоминаю вам, господа! Эта водка изготовлена по самым что ни на есть старинным, исконно русским рецептам времен самого Ивана Грозного. Скажу больше, они считались давно утерянными. А я не пожалел времени и нашел их. Договорился с историками, с архивистами, с производственниками. Заплатил большие деньги. Можете себе представить, сколько мне все это стоило! Но перекупил же, перекупил. В том числе и известный всем вам завод по производству ликеро-водочных изделий в Подмосковье, за который уже долгое время шли, можно без преувеличения сказать, настоящие смертельные бои.

А теперь, дамы и господа, прошу любить и жаловать: моя законная супруга Галина Олеговна! Представляю я ее вам сейчас не потому, что вы ее не знаете. Каждому, кто здесь сегодня находится, Галочка хорошо известна. Представляю потому, что она и есть владелец основного производства нашей замечательной «Кремлевской водки-2», которая, уверен, под ее чутким руководством завоюет рынок страны много быстрей, чем пресловутая «Гжелка», «Русский стандарт» или «Белое солнце», а тем более новоявленная «Смирновка», паразитирующая на старом российском бренде «Поставщика Двора Его Императорского Величества» водочного короля России Петра Арсентьевича Смирнова с его и по сей день знаменитым «Товариществом водочных заводов». Мы уж как-нибудь постараемся в будущем переплюнуть и эту марку. — Еще раз пробуем, господа! Только до дна.

Все, и стар и млад, не задерживаясь, махнули по третьей, после чего восторженная, звенящая тишина сменилась веселым всеобщим гомоном.

— Ай да Иннокентий, ай да сукин сын! — сказал достаточно громко седоватый пожилой мужчина с депутатским значком на лацкане пиджака своей игривой соседке, на пальцах, в ушах и на шее которой сияли внушительного размера украшения из белого золота с огромными бриллиантами. — Вот это ход, молодец, придумал. Миллионы ежемесячно потекут в его карман. И ни к чему при этом не подкопаешься. Ну и голова! Хитрец. Проныра, в хорошем смысле этого слова. Представляете, сам остается на своем месте в Белом доме, а жена управляет производством. Да еще каким! А у него все тип-топ. Никаким бизнесом он не занимается, никаких акций не имеет. Работает себе и работает, как рядовой клерк. Обыкновенный правительственный чиновник. И этим все сказано. Нам бы так. Но это еще нужно суметь. Голова, конечно, у него светлая! Ничего не скажешь. За это, думаю, надо выпить отдельно.

Соседка депутата по столу согласно кивнула головой, попросив официанта наполнить ее рюмочку.

— А вы пробуйте, пробуйте, господа, не стесняйтесь. Когда вы у нас, считайте, что вы у себя дома. Учтите, эта водочка освящена в храме. Мало того, она обладает особыми целебными свойствами, — продолжал Иннокентий рекламировать свою продукцию. — Она настояна на святой воде, экологически чиста, как слеза ребенка. Возьмите в рот глоток и не торопитесь его выпивать. Закройте глаза, и вы почувствуете аромат российских полей, букет диких трав, привкус еловых шишек, запах весеннего леса, услышите весенние трели птиц, ощутите прилив бодрости духа и тела, к вам вернется молодость. Чувствуете? А теперь, думаю, можно и выпить.

Господа почувствовали вскоре все это сполна. Многие, несмотря на обилие закусок, довольно быстро захмелели, но продолжали веселиться и выпивать дальше. Водка и впрямь была преотличная, мягкая, не перенасыщенная всякими там ароматизаторами и добавками, как другие изделия современных производителей алкогольной продукции. При этом она, конечно, обладала еще и своим особым, неповторимым ароматом и вкусом. В немалой степени это способствовало тому, что она шла хорошо, без сучка и задоринки. Знатоки чувствовали великолепное качество очистки от различных примесей, в том числе полное отсутствие известных всем сивушных масел, достигаемое только на самом современном оборудовании. Вдобавок ко всему определенную уверенность в качестве внушал, конечно, изображенный на этикетке золоченый стилизованный российский герб — двуглавый орел — извечный символ державности, православия и народности, выделявшийся с противоположной стороны штофа в прекрасном стеклянном исполнении.

Алла сидела довольно близко к президиуму стола, поставленного как бы буквой «Т», на расстоянии примерно трех-четырех гостей от Галины. Однако поговорить с ней и рассказать о своем внезапном открытии, чего ей безумно хотелось как можно быстрей, за все это время так и не смогла. Она все ждала удобного, подходящего момента, готовая в любую минуту сорваться и сообщить Галке то, что совсем недавно узнала. К тому же, как она представляла, всему их разговору должен был, предшествовать определенный торг. Поэтому говорить за столом она не могла никак. Нужно было обязательно уединиться. То, что это неминуемо произойдет, и довольно скоро, она не сомневалась ни на йоту. Она прекрасно представляла себе, что, предварительно сказав Галке несколько слов о тайне, заинтриговала ее дальше некуда. Можно даже сказать, Алла забросила тот крючок, который Галя заглотила вместе с леской.

Алла не скучала, сидя за столом и выжидая свой момент, но речи Иннокентия на нее особого впечатления не произвели, а тем более откровенное ликование всех, сегодня собравшихся по этому поводу. Она и не могла, как ни старалась, припомнить, когда пила водку в последний раз. Может, только на выпускном вечере в школе, да и то сомнительно. Хорошие французские, итальянские, испанские и даже чилийские вина она любила. Ну еще разве только виски, и то не всякого производства. Джин с тоником, с лимончиком и со льдом иногда даже предпочитала другим напиткам. А вот водку… Такое ей не могло прийти даже в голову. Не тонко это, считала она, не стильно и не современно даже, а в чем-то простонародно, наконец. «Я же не слесарь-сантехник Пупкин», — говорила она, когда ей предлагали выпить самого почитаемого русским народом напитка, и этим все было сказано. Все знали — не ее это стиль и не ее напиток.

Сегодня, посмотрев на толпу гостей, восхищенно прославлявших «Кремлевку-2», она немного подумала и решила наконец, что одна-другая рюмка ей вовсе не повредит, тем более в деловых переговорах с подругой, а может, и поспособствует им, сняв определенное, возникшее неожиданно напряжение. В конце концов, можно и изменить своему правилу. Поэтому, скептически пропустив первый тост Галининого мужа, она все же нехотя налила себе небольшую рюмочку из стоявшей прямо напротив нее заиндевевшей хрустальной бутылки. Потом, спокойно проткнув маленькой пластмассовой шпажкой несколько кружков лимона, посыпанного сахарной пудрой, под не особенно приятный ее слуху крик гостей «Гип-гип!» и провозглашенный очередной раз тост за Иннокентия Викторовича, залпом выпила свою рюмку. Именно так учил ее в свое время пить водку папаша — большой любитель и знаток всех процедур, связанных с потреблением обожаемого им напитка. Потом, согревшись, налила себе вторую, которую также опрокинула одним махом. А затем и третью, помня батюшкино выражение о том, что расстояние между тремя первыми рюмками должно быть короче автоматной очереди. Едва проглотив ее содержимое, Алка мгновенно почувствовала, что ей становится плохо. Голова кружилась. Лоб покрылся липким потом. Ее стало страшно мутить и в глазах появилась чернота.

Она начала проваливаться куда-то в пустоту. Перед ее глазами неожиданно возник. Серега-Албанец, правая рука Вогеза, ее новый любовник, который, по не понятной ей причине, почему-то сновал по ее квартире, даже не замечая при этом бегавшего из угла в угол мужа.

«А Серега-то тут откуда взялся? — подумала она. — Да еще к тому же совершенно, голый. Вот это да. И мужа даже, болван, не стесняется. Надо же. Да еще полностью готов заниматься со мной любовью при нем. Ну и дела пошли, Господи. Да еще в лес меня почему-то зовет, убить, что ль, хочет? А в окне-то, в небе, Вогез на ковре-самолете, как старик Хоттабыч с Волькой, летит, только не в середине его сидит, а у самого края, схватившись одной рукой за толстый край китайского ковра с драконами, а в другой держит громадную икону. Вот-вот, того и гляди, вместе с ковром грохнется прямо на стол с гостями, а то и на лысину Иннокентия…»

— Галина! — с огромным трудом, собрав всю волю в кулак, едва и смогла выдавить из себя последние, никем не услышанные из-за шума за столом слова Алла. — Помоги!

А дальше наступила полная темнота. Глаза ее закатились. Голова склонилась на правое плечо, и она всем своим небольшим пухленьким телом рухнула на полированный, составленный из ценных пород дерева пол гостиной Ряжцевых.

Галина, хотя и наблюдала незаметно, но пристально весь вечер за родственницей, не могла слышать ее последних, обращенных к ней слов. Именно в этот момент ее отвлек своим вопросом вышколенный официант, спросивший хозяйку насчет времени подачи на стол горячего. Однако что-то в Алке ей с самого начала не нравилось, что-то настораживало ее.

«Да, в последнее время, — думала Галина, — она какая-то не своя, какая-то взвинченная, нервная, неспокойная. Постоянные намеки, недосказанности… И сегодня вроде бы начала про какую-то тайну, но ничего не сказала. Потом этот ее новый любовник. Без слез, как говорится, не взглянешь. Качок Серега-Албанец, надо же, кого нашла, правая рука бандитского авторитета. О таких говорят: одна извилина в голове, и та прямая… На кого дядьку моего, видного во всех смыслах мужика, променять задумала. Ну, я понимаю, трахнулась бы с ним разок-другой и — ладушки. Гуд бай. А тут слюни распустила непонятно по какому поводу. Секс-машина Серега, видите ли. Подошел ей очень. Противно, даже отвратно. Хотя Алка просто так ничего и никогда не делала. Здесь тоже может быть какой-то особый, известный только ей смысл заложен. Наверняка заложен. Расскажет, наверное, потом. А может, и совсем скоро.

Нимфоманку и эротоманку из себя, понимаешь ли, корчит все время. А ведь она старше меня порядком… Хорошо, я знаю, что ей этот секс в общем-то по фигу, а то бы могла что-нибудь другое ненароком подумать. Да и сейчас вон, за столом, заигрывает напропалую с соседом слева, депутатом Эдвардом Нечкиным. Усекла, скорей всего, что тот всегда не прочь перепихнуться, не пропустит мимо себя ни одну юбку, несмотря на свое многочисленное семейство. Знаю я все ее приемчики и приманки, — подумала злорадно Галина. — Вот и водку, с ним чокаясь, пьет, вопреки всем своим правилам, да еще не закусывая. Демонстративно рюмку в вытянутой руке над столом держит, а другой рукой уже давно, небось, под столом в штанах у депутата шурует…

Нет, поговорить с ней, конечно, нужно, и прямо сегодня, сейчас же. Да и сама она несла что-то о какой-то тайне… Возможно, что-то и знает…»

Взглянув в этот момент на Алку, Галина увидела, что та вдруг стала какая-то не такая, причем не то что бледная, а даже совсем белая-пребелая.

«Оргазм, что ли, сама словила уже от этого депутата-многостаночника?» — брезгливо подумала она.

И вдруг, еще раз взглянув на нее, ясно узрела прямо перед собой буквально меловое лицо, закатившиеся глаза, едва шевелящийся рот. А спустя секунду раздался грохот рухнувшего вместе со стулом тела, сопровождаемый страшным женским визгом и криками гостей. К упавшей на пол Галкиной родственнице уже спешили — сорвавшийся с места старинный друг Иннокентия Валерий — модный врач из ЦКБ, лечивший исключительно VIP-персон, известный хирург-уролог Ашот Баблумян, продвинувшийся по службе исключительно благодаря связям Галининого мужа, и многие другие. Рядом с ними, готовая на любую помощь, была и Галина. Она успела подбежать почти одновременно с Валерием и, сидя на корточках, держала в руках потную, с прилипшими ко лбу волосами голову Аллы. В тот момент она была еще жива. И даже пыталась что-то сказать, как будто бы с полным ртом, набитым кашей, произнести какие-то слова. Понять ничего нельзя было, как Галка ни старалась. Потом, поднеся свое ухо совсем близко к Алкиному рту, она все же смогла разобрать всего несколько странных фраз.

— Расспроси как следует Серегу… Скажи Гене… Смерть освобождает мертвых…, но не живых, учти.

Это были последние слова Аллы. Еще через минуту Валерий, державший ее за запястье правой руки, разорвавший на ее груди новое вечернее платье, пытаясь добраться до ее сердца, констатировал смерть. Перед этим, самым последним в жизни Аллы моментом, Галине удалось только увидеть особый, даже какой-то неземной и удивительно яркий свет в ее глазах. Потом они закрылись навсегда. И хотя Ашот продолжал панически сдергивать с нее всю одежду, чтобы сделать укол, все было тщетно. Она ни в какой помощи больше не нуждалась…

ГЛАВА 12

Дневник бабушки — Ольги Петровны

— Танюша! Ты куда засобиралась так неожиданно? Вчера же весь день влежку пролежала. Ты же совсем больная. Поверь мне, твоих подвигов никто и никогда не оценит. А болеть будешь долго. Упаси Бог, еще какое осложнение заработаешь. Дай-ка я тебе давление сейчас померяю. Ты не против? Ну тогда давай, садись за стол.

— Да что ты так хлопочешь, Саша? Пойми, лучше я себя чувствую. Гораздо лучше, чем вчера. Прихожу постепенно в себя. Болезнь моя не от инфекции. Все это после смерти Аллы, понимаешь. Я же не железобетонная. У меня тоже нервы есть. Каюсь, конечно. При жизни я ее сильно недолюбливала, можно даже сказать, терпеть не могла. И напрасно. Нельзя так. Не по-божески это, сам знаешь, не по-христиански. Но, с другой стороны, задумайся, сколько же крови она сыну нашему попортила, страшно даже представить. А сколько нервов истрепала. Да и, честно, всем нам понаделала плохого предостаточно. А ему уж и говорить нечего. Как вспомню, аж оторопь берет. То сходились они. То расходились. Все деньги проматывала, какие были у него и даже каких не было. Вечно он в долгах, бедолага, сидел. Это разве дело? А мне каково было видеть все это? Сам, дорогой мой, головой своей подумай. За что же любить такую «родственницу»? И как можно с такой даже рядом находиться?

Скажу тебе, как на духу, она мне как-то призналась, что десять абортов сделала, детей совсем не хотела. Я тебе раньше этого не говорила, расстраивать не хотела. А все почему? «Для себя пожить нужно, причем как следует пожить, на полную катушку», — всегда говорила. Причем не кому-нибудь, а мне, свекрови, представляешь? Вот тебе и вся ее жизненная философия в этих словах, как в капле воды отразилась. Вот и пожила «на полную катушку». Полней не бывает.

Мне, кстати, до сих пор непонятно, то ли сама она отравилась водкой Иннокентиевой, то ли это чистая случайность, то ли ее отравили… Помяни мое слово, история темная, вот и все. Совсем темная.

— Галинка как-то Ольге жаловалась, что денег немеряно пришлось ее муженьку заплатить кому надо, чтобы на тормозах спустить расследование этого темного и запутанного дела. Видишь, как все повернулось? — глубокомысленно заметил Александр Иванович.

— Не поняла я, что-то, Саша, а он-то, Иннокентий, тут при чем? Ты как думаешь?

— Да ведь что получается, как ни поверни, как ни посмотри на все это дело, он-то и выходит везде крайним. Водку только начал выпускать, на одну рекламу, говорят, больше полмиллиона долларов ухлопал, а тут вдруг такая история. Если отравили — совсем другое дело. Тогда возникают вопросы. Кто отравил? Зачем отравил? Кому это было нужно и кому выгодно? Почему в доме такого важного государственного чиновника, известного человека все произошло? Кто был тогда у него в гостях? Коли у меня сразу же возникает столько вопросов, то у следователя их будет наверняка в сто раз больше… При этом светиться Иннокентию, да еще при таких-то миллионах, нахапанных за короткий срок у государства, естественно, никак нельзя. Вот и платит он за все. А как же. Без больших денег такую проблему не решить никак.

Ну да ладно, Бог с ним, с Иннокентием. Без нас с тобой, в конце концов, разберутся, думаю, даже уверен. Ты, кстати, на мой вопрос так и не ответила. Куда все же ты так активно собираешься?

— «Куда-куда». Видишь ведь, на дачу хочу съездить. Соседка наша, Евгения Сергеевна, сегодня туда едет, звонили уже. Меня обещала взять с собой. А завтра вечером с ней вместе и вернусь. Посмотрю, как там все. Что нужно, сделаю. А то месяц целый, почитай, не были.

Да и воздухом чистым уж очень подышать хочется, особенно после всего этого ужаса и кошмара…

— Смотри сама, как тебе лучше. А я что буду без тебя один дома делать? Мне, когда я дома один, как ни странно, и не пишется, и не спится… Никак вот книгу не допишу, а, сама знаешь, в издательство давно пора сдавать…

— Ну ладно, Саша. Целую. Жди. Я пошла, — проговорила Татьяна Алексеевна уже с порога.

За разговорами с Евгенией Сергеевной, ее ровесницей, о внуках, о детях, о мужьях женщины и не заметили, как добрались до Пушкино, а оттуда до Мамонтовки, где до их дачи рукой подать. Переехать мост через Серебрянку, потом по дороге направо — и там.

Когда-то здесь были места, известные всей Москве, — госдачи больших партийных функционеров и партийных журналистов. До сей поры на пригорке, например, стоит большое деревянное строение, в котором, будучи редактором «Правды» и членом Политбюро, жил и работал Николай Бухарин. Здесь же, по рассказам, его и арестовали. Всякое здесь было в свое время. Но милые, уютные домики остались совсем неплохими и в наши дни, хоть и выглядели малость устаревшими, не очень-то современными, но вполне приспособлены были для жизни. Спокойной, налаженной жизни с визитами друг к другу в гости, вечерними неспешными чаепитиями, с коллективными обсуждениями проблем светской жизни. И куда это все подевалось? Многие обветшалые с той поры деревянные домики снесли. Другие давно переделали на современный манер, с евроремонтом, со всеми удобствами, некоторые даже с микроклиматом во дворе. Но в иных, старых, еще теплилась прежняя жизнь. И рядом с ними копошились летом по привычке в основном старики на своих маленьких участках. А дети да выросшие уже здесь внуки приезжали сюда не так часто, как бывало. В новых условиях все крутились, зарабатывали деньги… Все остальное — по боку.

А вот и их семейная фазенда… Дом смотрелся неплохо, особенно на фоне совсем уж одряхлевших соседских. Хотя если бросить взор чуть подальше, то за небольшим холмом можно было легко разглядеть красно-кирпичные фундаментальные постройки новых русских.

«Справедливости ради, — подумала Татьяна, — все же надо отметить, что современные богачи строят и совсем другие дома. В основном по проектам модных заморских архитекторов, да и дизайнеров специально приглашают для их внешнего и внутреннего оформления, как внучка».

Дом встретил Татьяну Алексеевну явно нежилым, слегка отдающим плесенью и мокрой древесиной запахом и особой, только здесь ощутимой тишиной. Татьяна искренне любила эти встречи с домом, все равно как с близким человеком после долгой разлуки. Привыкаешь к дому постепенно, не спеша. А пройдет чуток времени, так расставания будто бы и не было.

В их доме давно проведены газ, тепло, электричество, все удобства внутри, не как раньше… Уж дети-то постарались, знали, как дом дорог для родителей, а сами практически здесь не бывали. Все дела да дела… Станислав, например, как любил в свое время приезжать сюда, но уже пятый год работал в Германии, под Мюнхеном, в американо-германском Маршалл-центре. Ольга гостила там у него не один раз. А вот ни родители, ни Геннадий так за все время и не выбрались.

В доме постепенно становилось тепло, вкусно запахло привезенной с собой из Москвы сдобой и неповторимо терпким запахом мандаринов. В их семье все как один любили хорошо и вкусно поесть. При этом особыми кулинарными способностями, ценимыми всеми вместе и каждым в отдельности, славились, конечно, бабка и мать. Ольга Петровна и Надежда Васильевна всегда имели наготове и эксклюзивные, как сказали бы сегодня, и самые что ни на есть простецкие рецепты вкусной и здоровой пищи, которые аккуратно переписывали из одной в другую в свои заветные книжечки. Ольга Петровна, например, уникальная женщина, потерявшая в огне революции и Гражданской войны мужа, сестру, брата, родных, дом, смогла пронести через все тяготы и лишения последующих лет не только веру и человеческое достоинство, благородство и честь, но и все рецепты кулинарных изделий своей матери. Когда была в настроении, она рассказывала частенько своим внучкам — Татьяне и Наталье — о прежней дореволюционной жизни, о казачьей вольнице, о предке — бывшем писаре, гулявшем несколько лет по Оренбуржью с Емелькой Пугачевым, о своем любимом муже — Василии Васильевиче, неведомо куда и как сгинувшем в огне Гражданской войны. Иногда, вспоминая попутно кулинарные рецепты прошлого, она говорила непременно и о кладе, который неведомо где успела зарыть перед самым приходом большевиков ее сестра-миллионерша, о ее страшном конце от рук коммунаров и, конечно же, о пропавшей неизвестно как семейной реликвии — иконе Спаса Нерукотворного.

От бабушки в свое время девочки узнали впервые и необычную, загадочную и очень интересную историю самой иконы, изложенную в Священном Писании. Татьяна до малейших деталей помнила тот день. Небольшой уютный домик родителей в Ташкенте на улице Чехова. Потрескивание дров в русской печке, в которой в чугунном горшке давно томится пшенная каша с тыквой и сухофруктами. А бабушка, не утратившая и в восемьдесят лет благородной осанки и красоты, совершенно седая, с прямой, как струна, спиной, с гордо поднятой головой, неторопливо рассказывает:

— Когда Иисус Христос жил на Земле как простой смертный, он лечил больных людей, недужных и страждущих. Молва об этом, о чудесах Господа, долетела и до правителя города Эдесса, князя Авгаря, у которого была тяжелая неизлечимая болезнь — проказа. И решил он тогда послать своего художника Анания с письмом к Господу. Художника Анания он выбрал для этой цели не зря, так как еще велел ему написать портрет Иисуса Христа и привезти его в Эдесс, чтобы молиться перед его образом.

Приехал, значит, Ананий к Спасителю, и хоть видит его, а портрет написать никак не удается. Иисус Христос, видя тщетность попыток художника запечатлеть его образ, решил помочь ему. Принесли, значит, ему воду и полотенце. Смочил Христос лицо водой, вытер затем полотенцем, и произошло чудо. Его лик проступил на полотенце. Отдал тогда Иисус полотенце с ликом Ананию. Ананий же, возвратившись в Эдесс, поспешил к князю Авгарю. Тот приложился к нерукотворному образу, и — о чудо! — на глазах всех собравшихся выздоровел! Эта ткань с ликом Спасителя и была первой иконой нашего Господа.

Девчонки тогда внимательно вслушивались в звеневший, как колокольчик, совершенно молодой бабушкин голос. Мало, конечно, понимали и думали, скорей всего, что это очередная волшебная бабушкина сказка.

Бабушка и потом не раз с новыми удивительными подробностями рассказывала им эту историю. Но самый первый раз Татьяна запомнила почему-то особенно ясно и четко. Потом уже, спустя годы, она сама пересказывала своим детям историю иконы с неповторимыми бабушкиными интонациями. А еще у бабушки и ее любимой внучки помимо всего прочего, что их сближало, была особая, только им одним известная тайна. Дело в том, что потихоньку от всех бабушка вела некий дневник. А знала об этом только одна Татьяна. Знала, но не читала его никогда. Бабушка не велела.

— Внученька! — говорила старушка. — Сохрани это, постарайся. Не будет меня, тогда прочтешь. Да и не любопытства ради, а когда время твое придет. Поймешь тогда сама, разберешься, что хочешь узнать, то, милая, и узнаешь. Как было, как есть и как будет. Верю, все поймешь, я тебя хорошо знаю…

При этом всегда добавляла:

— Знаешь, что Святой Франциск Ассизский не уставал повторять? Он всегда, дорогая моя, говорил: «Вы не должны ходить по миру, пытаясь известить о приходе Христа. Люди должны понимать, что вы — истинный христианин по тому, как вы себя ведете». Вот что он говорил. И запомни, Танюша, главное в жизни — быть самим собой. Не казаться, а быть. Понимаешь? Очень трудная задача, но осуществимая и тебе вполне по силам. Будешь мой совет помнить, тогда никакие испытания тебе не будут страшны. Все выдержишь, все сможешь… Испытания Господь нам посылает всем — трудно даже сказать какие. А икону нашу, знаю я, Вы все равно найдете. Не ты, так дети твои. Если не они, так внуки. Счастья чужим людям она все равно не принесет.

Эти слова бабушки Татьяна Алексеевна ясно вспомнила именно тогда, когда началась в ее жизни, как говорится, самая что ни на есть черная полоса. Вначале бандиты, договорившись предварительно с ментами, похитили Геннадия. Выбили заднее стекло в его машине, стоявшей перед домом. Он выскочил как угорелый, в чем был из квартиры на улицу и — пропал. Держали его взаперти несколько дней на даче за городом, приковав наручниками к батарее. Требовали выкуп громадный. Худо-бедно, но удалось ему выбраться, открутиться. И вроде бы отстали. Ан нет. Чуть позже они же посадили его в тюрьму. Устроили настоящий спектакль, с понятыми, с ОМОНом, с масками, с наручниками, с избиением… И кто? Его ближайшие друзья-приятели, компаньоны по бизнесу. Вот тогда-то не раз вспоминала она свою бабушку, ее голос и ее заветы.

— Через испытания, милая, нужно пройти достойно. С высоко поднятой головой. Не делать подарка своим недругам, ни при каких условиях не давать им видеть свою слабость. Случись что, соберись вся в комок. Воспрянь духом. Помни: «Все проходит. Пройдет и это»… Надейся всегда на лучшее, терпи… И, самое главное, не сдавайся, борись до последнего.

Вот она и терпела. И боролась. И духом не падала. Сражалась даже. За сына. За правду. За справедливость, в конце Концов. Если бы не дочка, не осилила бы, наверное, этот груз, не смогла бы перенести весь тот ужас, который на нее свалился. Александр Иванович, как только все это случилось, слег с инфарктом в больницу. Вот и разрывались они вместе с Ольгой между Бутыркой, больницей и адвокатской конторой. А что было делать? Вскоре занедужила и слегла и она. И все тогда легло на плечи Ольги…

Звонок телефона прервал ее мысли.

— Наверное, Саша звонит? Волнуется, видимо, как я добралась.

Однако это был не Саша.

— Татьяна Алексеевна! — услышала она в трубке взволнованный голос соседки. — Это я, Евгения… Как вы там? У вас в доме все в порядке?

— Да. А почему, собственно, вы спрашиваете?

— Вы же знаете, Татьяна Алексеевна, у меня на даче племянник с женой живут постоянно. Вот они и рассказали, что недавно, буквально на днях, какие-то незнакомые молодые ребята подъехали на джипе, а потом довольно долго ходили вокруг вашего дома. В окна, племянник говорит, заглядывали, все вокруг осматривали. Юрке, племяннику, даже показалось, что двое из них в дом входили… Подумайте, может, стоит милицию вызвать, Татьяна Алексеевна? Вы бы проверили на всякий случай, ничего у вас не пропало?

— В общем-то непохоже, чтобы кто-то посторонний был в доме… Но я посмотрю повнимательней. Да у нас и брать-то, сами знаете, особенно нечего… Не волнуйтесь, Евгения Николаевна. Спасибо вам!

— Может быть, вы к нам придете, переночуете?

— Нет, дорогая. Не волнуйтесь. Еще раз вам большое спасибо! Спокойной ночи…

— Вы не стесняйтесь, звоните, если что, в любое время…

Татьяна Алексеевна положила трубку. Чувства покоя после такого звонка как не бывало. Прошлась, не торопясь, по комнатам. Посмотрела на вещи, особенно в гостиной, более внимательно, пристально даже. Все вроде стояло на своих местах. Татьяна тогда заспешила наверх, на второй этаж. Что-то в ее спальне все же было не так… Да — коврик на полу немного сдвинут в сторону. Книги на комоде лежат не в том порядке, как их оставили. Да и занавеску она полностью никогда в жизни не задергивала…

— Неужели дневник? — лихорадочно подумала она. Бросилась стремглав смотреть. Дневника на его привычном месте не было…

Обнаружив это, она просто взмокла от волнения. Потом обессиленно опустилась на кровать…

«Все ясно теперь. Я почему-то так и думала. И уж точно чувствовала… Значит, наша икона где-то здесь, совсем рядом, — сразу же подумала она. — Во всяком случае, очевидно, что не где-нибудь далеко, а в России, в Москве. Причем у того, кто знает о ней больше, чем надо, и очень хочет знать много больше, а может, и все… Да, это очень и очень опасно. Опасней не бывает. Не о том ли предупреждала в свое время бабушка? Значит, хватит мне здесь сидеть. Пора. Нужно срочно, без промедления возвращаться в Москву…»

ГЛАВА 13

Месть нерукотворная

«Роллс-ройс», слегка шелестя шинами, плавно подкатил к Жуковке, потом повернул по дороге налево. Один-два километра — и дача.

«То ли дело теперь, — подумал Вогез и заулыбался. — Кто бы знал, что ближе к концу жизни я резко изменю не только образ ее, но и сам смысл своего существования».

Теперь он уважаемый всеми предприниматель. Несколько рынков, ресторанов, салонов по продаже иномарок лучших стран мира, а уж загонов с «жигулями», «нивами», «москвичами», автозаправок, автостоянок, автосервисов и моек, разбросанных по всей стране, и вовсе не счесть. А еще хлопковая биржа, которую недавно учредил вместе с узбекским авторитетом Бакирханом — внуком известного басмача Ибрагим-бека… А теневой бизнес — наркотики из Афгана, оружие на Ближний Восток, предприятия по переработке хлопка-сырца, металл в Европу…

О Таких метаморфозах в своей жизни Вогез, и в прежние времена отличавшийся особой предпринимательской жилкой, не мог даже мечтать. И что вовсе удивительно, ни его криминальное прошлое, ни его запачканная донельзя биография в этих условиях никому не помешали. Для всех братков и даже товарищей по школе, — тех, с которыми в рыночных условиях отношения сложились уже на новом уровне, он стал уважаемым, успешным бизнесменом, с ним не чурались вести дела даже высокопоставленные чиновники из Белого дома; Администрации Президента, из крупных отечественных и западных фирм, нефтяные магнаты и многие другие — когда-то он не смел даже подумать, что сможет встретиться с ними хотя бы или пообедать в ресторане. Очень нравилось ему это неожиданно свалившееся на него счастье: в дружках и товарищах у него не кто-нибудь, а сначала — Генеральный секретарь ЦК КПСС, потом — первый Президент Российской Федерации. Такого он, завершивший все-таки свою учебу в школе и получивший, несмотря ни на что, аттестат о среднем образовании, но не познавший к шестидесяти годам, кто такие Маркс и Энгельс, чью теорию он должен был подтверждать своей жизнью, не мог себе представить даже во сне. Портреты, конечно, видел на лозунгах и плакатах, в газетах и на транспарантах, особенно в красный день календаря, но что они такого сделали замечательного, чтобы он молился на них, как на Бога, так и не узнал. А теперь уже и не нужно даже догадываться об этом.

«Наша взяла», — подумал он, размышляя по дороге обо всем этом и имея в виду не только себя, но и многих нынешних предпринимателей, с которыми теперь встречался чуть ли не ежедневно, ведя утомительные переговоры о развитии своего крупного по нынешним меркам бизнеса.

Ему самому было до крайности интересно видеть не во сне, а наяву свои сказочные превращения, свою роль в обществе, значимость в собственных глазах, в конце-то концов, что также было совсем немаловажным обстоятельством. Однако до сей поры Вогез, с детства склонный к философским размышлениям в оценке своих поступков, никак не мог объяснить себе этого. Он почему-то внутренне продолжал завидовать своим школьным товарищам, имевшим когда-то рыбок, из-за которых и начались все его бесчисленные приключения. Скитания по колониям, лагерям, тюрьмам, в каждой из которых нужно было не только постоять за себя, всегда заново завоевывая авторитет среди старших по возрасту, но и заставить их, видавших виды, уважать себя. Причем все, что он делал, все свои поступки в дальнейшем, после того как менты уволокли его со ступенек пруда в парке имени Кирова в Ташкенте, где он ловил ведром водяных блох — дафний, он по какой-то необъяснимой для него причине все время сверял с оценкой тех ребят, с которыми ему довелось учиться в школе на улице Шота Руставели.

Вот и сейчас он с гордостью подумал о том, как бы отреагировали они, узнав про его огромное состояние. Особенно посмотрев новый дом в Жуковке, взглянув на все его золото, костюмы из бутиков Парижа, Вены, Рима, которые он приобрел всего за несколько лет. А картины выдающихся мастеров, которые скупал со страстью коллекционера, прежде всего, конечно, обожаемых им импрессионистов. Да и пара небольших полотен сецессионистов были совсем недурными. А уж от висевшей над камином иконы Спаса Нерукотворного все бы они просто писали кипятком. Особенно девки. Вот это было бы да.

«Да только чтобы увидеть этот момент, — подумал довольный Вогез, — стоило жить. Вот был бы класс. Надо как-нибудь поехать в Ташкент, собрать в ресторане всех бывших школьных товарищей, посидеть с ними, заодно и узнать, кто кем стал, как сложилась жизнь, может, и помочь. Кому нужно будет, помогу. Вот решу сейчас с иконой, обязательно так поступлю. Стоит, несомненно. От этой мысли ему стало до глубины души приятно и даже как-то чересчур радостно на душе. Тем более, рассказывают, что жизнь в Узбекистане остановилась еще лет десять назад. Многие выехали за рубеж: кто в Америку, кто в Израиль, кто в Германию. А что делать, работы не стало… Те, кто остался, небось бедствуют, живут всего на несколько долларов в месяц. Поймут наконец-то, кто такой Вогез и что может значить в их жизни близкое знакомство с ним».

Он даже вспомнил, как исключительно из зависти к прошлому и даже из непонятно почему обуявшей его злости, вернувшись после первой отсидки, когда его школьные товарищи все до одного учились в институтах, он пригласил случайно встретившуюся ему как-то на улице Инку Басманову поехать с ним отдохнуть на Ташкентское море. Она спокойно согласилась. К этому моменту дочка директрисы вокзального ресторана училась на втором курсе музфака пединститута, у нее были свои «Жигули», своя, хорошо отделанная и модно обставленная квартира, в которой она жила одна с домработницей, и много еще такого, о чем Вогез и не мечтал тогда. Зато у него были деньги, с которыми в отличие от нее он расставался легко и без всякого сожаления, что для Инки было просто недосягаемо.

Поехали они на следующий день рано утром, по прохладе, на Инкином белом «Жигуле». Взяли с собой бутербродов, зелени, пару бутылок коньяка. Тормознули подальше от всех купающихся, на довольно пустынном берегу илистого водохранилища, называемого почему-то морем. Инка прихватила с собой большую махровую простыню, несколько китайских полотенец, спальный мешок, чуть ли не ящик газировки и много всего другого, пригодившегося на отдыхе. Потом, расстелив простыню на выгоревшей траве возле самой воды, положила на нее развернутую газету, на которую вывалила пакеты с заготовленным провиантом. Аккуратно разложила все на этом столе: поставила картонные стаканчики, насыпала из баночки соли, порезала огурчики, помидоры, положила сваренные вкрутую яйца, несколько кусков черного ноздреватого хлеба с копченой колбасой и конечно же, как он и подозревал, разрезанные пополам и густо намазанные сливочным маслом и красной икрой булочки, которые продавали только в буфетах на городском вокзале. Потом, дав ему в руки трехзвездочную бутылку армянского коньяка, стоившего тогда чуть больше обыкновенной водки с белой головкой, и раскрывающийся нож «Лисичка» с довольно длинным лезвием для того, чтобы он открыл плотно притертую желтую металлическую пробку, стала переодеваться в ярко-желтый купальник, встав для этого босыми ногами на расстеленный спальник. Вогеза Инка не стеснялась совсем. Глядя на него, она сбросила свою летнюю сатиновую кофточку, потом сняла юбку, а потом и все остальное. В таком виде — только две черешенки на веточке из купленного по дороге ведра повесила для форсу на правое ухо, — осторожно ступая ногами по колючей траве, подошла поближе к возившемуся с бутылкой Вогезу.

— Давай, наливай! — почти приказным тоном сказала она.

Тот быстро вытащил пластмассовую пробку из бутылки зубами и бережно наполнил по полстаканчика шоколадной жидкостью. Инка, стоя в таком виде перед столом, одним махом опрокинула коньяк, потом протянула руку к булочке с икрой, с превеликим удовольствием закусила и так же осторожно пошла надевать свой купальник.

Вогез оглянулся по сторонам с явным испугом. Местность была абсолютно голой. Только выжженная колючая трава на глинистом берегу водоема и Инка в чем мать родила. Выглядела она довольно пикантно. Невысокая, метр с кепкой, беленькая, русоволосая, нос картошкой, груди, как маленькие налитые соком дыни «кандаляшки», с набухшими розовыми сосками. На фоне этого азиатского пейзажа под палящими лучами солнца она смотрелась как на картине выдающегося художника, обожающего пышные формы. Причем, что удивительно, ее абсолютно не смущало отсутствие какой-либо растительности на этом диком пляже. Он же волновался безмерно не только из-за ее чересчур смелого вида, но и возможности появления здесь кого-нибудь из тех многочисленных отдыхающих метрах в пятистах отсюда людей. К тому же его, глядя на школьную знакомую, безобразно мучила похоть, которую преодолеть в себе он просто был не в силах.

Тем не менее усилием воли Вогез подавил это чувство, проглотил застрявший было в горле кусок бутерброда и, выпив еще немножко пахучей приятной жидкости, преобразился в пляжный вид сам, оставшись в темно-синих с красной полоской югославских плавках «Спидо», специально приобретенных для этого случая за хорошие деньги у барыги на барахолке. Выглядел он тогда совсем неплохо. Подтянутый, ни жиринки, со слегка поседевшими раньше времени густыми вьющимися черными волосами. Да и лицом немного напоминал актера Джигарханяна, что особо привлекало к нему внимание женщин. Но те, с которыми он встречался сразу после возвращения из мест не столь отдаленных, даже рядом не стояли с Инкой. Она не была красавицей, но манерами, поведением, наглостью и полным, казалось, безразличием к привычным нравам азиатского общества превосходила даже тех девиц легкого поведения, которых Вогез клеил в гостиницах и которые за деньги не прочь были провести с ним в номерах денек-другой.

Надев купальник и приведя в порядок прическу, Инка расположилась у края газеты возле их импровизированного и достаточно богато накрытого стола.

— Ну что ж, вот теперь давай по-настоящему наконец-то выпьем за нашу замечательную встречу, которая происходит спустя столько лет, — сказала она, не торопясь, поднимая свой коричневый бумажный стаканчик. Вогез протянул навстречу ей свой, также наполовину наполненный коньяком.

Под палящими лучами солнца, казалось бы, не замечая изнурительной жары, они просидели за своим столом несколько часов кряду, сметая привезенные продукты и активно запивая их пахучим напитком. Инка увлеченно рассказывала обо всех бывших школьных друзьях. Кто кем стал. Кто и куда пошел учиться. Чьи родители достигли высот. Кто и что делает для своих детей. Это она умела — еще в младших классах стала ходячей энциклопедией жизни «А» класса двадцать пятой школы, которая по неведомой для всех причине после того, как они окончили восьмой класс, стала школой для тугоухих детей, что, естественно, раскидало всех учеников по разным учебным заведениям города. Само собой, и вспоминать даже о том, что когда-то они учились здесь, стало как-то неприятно.

— Родители Сергея Желобова, — тараторила Инка, — продав неплохо «Волгу», смогли лишь на второй раз помочь ему успешно поступить на экономфак МГИМО. Решетников не только успешно заканчивает ташкентский иняз, но и уже пристроился в качестве переводчика ЮНЕСКО и работает за хорошие деньги персонально с приезжающими в Узбекистан стипендиатами и специалистами этой авторитетнейшей международной организации. Оршер пошел по стопам отца и собирается стать учителем физкультуры. Бородин конечно же метит стать известным врачом, скорее всего, хирургом, и на сто процентов им будет. Мостова с Петровой готовятся стать архитекторами, и одна из них провела уже в городе свою выставку. А отец Мишки Абрамова — замкомандующего округом и, естественно, сын успешно заканчивает военное училище. Военным собирается стать и Васька Стыров.

Самой же ей очень нравится учиться на музфаке в пединституте.

Особых планов на будущее, как следовало из ее рассказа, Инка не строила, считая, что для приличного положения в обществе и воспитания своих детей этого будет вполне достаточно. Нужно только побыстрей после окончания написать диссер и защитить его в каком-нибудь престижном московском вузе. По ее мнению, это уже была забота родителей. Они должны обо всем договориться и все решить в столице, чем активно занимались в настоящее время.

Еще Инка рассказала, что когда готовилась поступать в институт, брала уроки русского у их школьного учителя Михаила Борисовича Финкельштейна, более известного по кличке Тарзан. Так вот, во время одного из уроков у него дома, когда не было ни жены, ни многочисленных детей, Михаил Борисович, огромного роста мужик, внешне напоминающий гору мяса и жира, оказывается, совершенно просто, без всяких там дипломатических изысков и любовных игр предложил Инке переспать с ним, за что обещал заранее дать тему экзаменационного сочинения по русскому в ее институте. В задачу Инки в таком случае входила бы только усердная, аккуратная переписка того, что написал об «Отцах и детях» Тарзан. Но она была девушкой не робкого десятка. Михаилу Борисовичу, ухитрившемуся не только предложить ей свои услуги, но и явиться в абсолютно голом виде пред удивленные очи своей любимой ученицы, она резко и нагло отказала, запустив в подтверждение своих слов в его здоровенную жирную задницу подвернувшуюся под руку вазочку с цветами. Однако не преминула извлечь из его сексуальных домогательств явную пользу для себя. А именно: без всякой постели получила в тот же день в руки заветное сочинение, обещав при этом ничего не рассказывать ни его жене, ни своим родителям. Свое обещание она сдержала. Сочинение оказалось как нельзя кстати: именно его она аккуратно переписала на экзамене в институт, получив заветные пять баллов. А Тарзана больше в глаза не видела и не хотела о нем ничего даже слышать.

Что касается личной жизни, то и о ней Инка поведала Вогезу. Рассказала, что у нее есть парень, музыкант, кларнетист, сокурсник, подающий большие надежды. В общем, молодой, талантливый, преуспевающий человек. Родители его также имеют отношение к культуре. Мать — в министерстве. И хотя занимает не шибко высокую должность, зато ведает распределением билетов в театры и знает всех и вся. А отец играет на гобое в оркестре театра имени Навои, неплохо зарабатывает и много ездит по миру. Звать парня Вадик. С ним они живут в Инкиной квартире уже пару лет. Но выходить за него замуж она не собирается, хотя и расставаться с ним также не намерена. Что касается замужества, то для этой цели родители подыскали для нее старого и очень богатого еврея — директора комиссионного магазина на госпитальном рынке. Это вполне устраивало и ее, и ее друга Вадика. Детей от старика она иметь, как было решено заранее вместе с матерью, не собиралась. Потом у него были свои дети и даже внук. А при таком муже, считала она, любовник, и даже не один, совсем не помешает.

— А как ты жил, Вогез, все эти годы? Что делал? Что собираешься делать? — спросила Инка, наливая в свой стакан еще коньяку. — Я слышала, ты сидел. Но за что и как, я не знаю. Рассказал бы хоть.

— Да, как раз в восьмом-то меня и посадили, — смущенно отведя глаза, ответил тот, также наполняя свою картонную емкость благородным напитком.

— В школе, помнится, говорили тогда об этом, но точно никто ничего не знал. Ты просто исчез вдруг неожиданно, вот и все. А что случилось и почему, так никому и не сказали. У матери твоей, сам понимаешь, мы не спрашивали. Учителя об этом никому ничего не сообщали. Мне как-то потом, спустя много лет, Решето рассказывал, что якобы ты в зоомагазине грандиозный скандал учинил или драку, честно говоря, не помню.

— Это так. Я видел Решето после того, как «откинулся». Мы разговаривали. Поэтому он в курсе, но тебе, наверное, не захотел рассказывать. Он же сосед мой с детства по Рабочей. Я там не скандал, Инка, учинил и не драку. Мы с рыжим — помнишь его? — магазин грабанули. Причем мне на суде пришили, видимо, всю недостачу этой лавки, будь она проклята. Я, если честно, и не помышлял там никаких денег брать, а надо было бы. Все равно ведь пришлось за все отдуваться. Мы там аквариум взяли и рыбок. И только. А обстряпали менты кражу по самому высокому разряду. Пойми, Инка, за эти годы для себя я сделал вывод, что сидят у нас только те, кто не может заплатить денег или у кого нет высоких покровителей. Впрочем, так же, как и служат в армии. Помнишь, в индийском фильме Радж Капур говорит: «Сын вора — вор». Так оно и есть. Потому что наши менты только таких и могут сажать, списывая на них все то, что совершили другие. Таких, как я, они не боятся. А чего бояться? Никто ведь даже слова в защиту не скажет. Вот и все дела. А сидел я вначале неподалеку, в Учкудуке, на урановых разработках, а потом на Севере. Тоже времени зря старался не тратить. С серьезными людьми познакомился. Они меня на путь истинный направили, с деньгами помогли. К тому же я там, на зоне, школу закончил заочно. В институт, конечно, не собираюсь, но то, что какой-нибудь там химфак закончу и диплом получу — сомнений в общем-то нет у меня никаких.

— А зачем тебе все это нужно? — раскрыв рот от удивления и мысленно представляя, какое ошеломляющее впечатление рассказами об этой встрече произведет на своих друзей и подруг, спросила Инка.

— «Зачем, зачем»? У всех вас все было, а мне, значит, зачем нужно? Да знаешь, как мне всего хотелось — как у всех? Ну да ладно, черт с ним, со всем этим. Я очень рад, что мы встретились и что ты так запросто откликнулась на мое предложение съездить искупаться на Ташкентское море. Спасибо тебе, Инночка! Ты всегда была своим парнем, я хорошо помню. Давай, выпьем за это! Помяни мое слово, такое дорогого стоит, — сказал Вогез, открывая вторую бутылку армянского.

Они сидели на берегу за своим импровизированным столом и вспоминали еще достаточно долго. А потом Инка, дожевывая кусок сырокопченой колбасы, встала, прошлась вдоль камышовых зарослей по глинистому берегу, прыгнула довольно ловко в воду и, поплавав минут двадцать невдалеке, зашла на разложенный спальник прямо грязными, оставившими заметные следы на темно-синей ткани ногами. Вытерла испачканные глиной ступни валявшимся здесь же полотенцем и сняв свой ядовито-желтый купальник, разлеглась на спальнике, широко разбросав пухлые, аппетитные короткие ножки.

— Ну, что ты там расселся? — довольно громко спросила она погрузившегося вдруг в свои мысли Вогеза. — Иди быстрей сюда. Не видишь разве, я давно готова.

— Ну ты, блин, Инка, даешь, — только и успел пробормотать он, на бегу снимая с себя новомодные плавки «Спидо».

А потом они вновь сидели за своим пляжным столом. Затем поехали на Инкиных «Жигулях» в ресторан на берегу, где продолжали вспоминать прошлые годы. И вновь вернулись на место своей стоянки со спальником и полотенцами, разложенными на глинистом, поросшем камышом берегу рядом с сохнущим на воткнутой в землю палке Инкиным купальником. Вернулись домой только рано утром, совершенно обгоревшие от нестерпимо жаркого солнца. Вогез подогнал «Жигуль» прямо к железным воротам Инкиного дома. С наклеенным на нос куском газеты и в такой же газетной пилотке она еле вышла из машины. Открыла ключом калитку, загнала тачку во двор и, наскоро попрощавшись, пошатываясь, поплелась домой. Он, тоже еле живой, поймал машину на улице Шота Руставели и уехал на свою новую квартиру, которую снял для него загодя известный авторитет по прозвищу Алик-бандит.

Больше Инку он никогда не видел. Слышал, спустя годы, от кого-то совершенно случайно, что она с мужем давно живет в Израиле. Как, впрочем, узнал и о том, что Мишка Абрамов стал генералом, Васька Стыров был командиром полка и погиб в бою в Афгане от прямого попадания снаряда, оставив после себя жену с двумя детьми. Решетников стал важным дипломатическим чином, а Бородин — известным научным работником, доктором технических наук. Но встречу с Инкой не забывал никогда на протяжении всей своей жизни. Другим он мог рассказывать всякое. Так же, как и вернувшись спозаранку с Ташкентского моря, рассказал Алику-бандиту, поначалу снабжавшему его в счет будущих процентов деньгами в кредит, что исчез на пару дней потому, что «сражался с бабой, как с врагом народа». Но сам-то он прекрасно знал, что все это было далеко не так просто и так похабно, как представляли себе некоторые. И самое главное, встреча с Инкой воскресила в нем совсем было угасшее в суете сует чувство безраздельной обиды и зависти к прошлому. К тому времени, когда он гонял мяч на школьном дворе и сидел на бревнах со своими соседями по Рабочей, играя в карты, куря анашу, выпивая водяру из граненого стакана в компании здоровенных русских баб и бесконечно матерившихся мужиков.

Он сам до глубины души удивлялся, почему до сей поры внутренне завидовал своим школьным товарищам, кости многих из которых давным-давно травой поросли. А особенно тем из них, у кого были аквариумные рыбки, из-за чего и начались в общем-то долгие скитания Вогеза по лагерям, колониям и тюрьмам. Вся его многолетняя тюремная летопись. В то же время он искренне гордился приобретенным в основном за годы реформ, всего за несколько лет, имуществом, красивыми золотыми украшениями, драгоценными камнями, шикарными костюмами и многим другим. Однако исключительно из зависти к прошлому он украсил гостиную в своем элитном загородном доме не чем-нибудь, не полотнами новомодных художников, а бесчисленными современными аквариумами на манер китайцев: круглыми, кубическими, полукруглыми, квадратными, плоскими и вытянутыми как параллелепипед и как эллипс, вмонтированными в письменный стол и в многочисленные журнальные столики, в пол и в стены… Когда их количество явно перевалило за полтора десятка, Вогезу пришлось специально для ухода за своими любимцами завести человека и приобрести электронную систему, внимательно следящую за содержанием кислорода, чистотой воды и грунта, количеством и направленностью света. О рыбках, которые как цирковые лошади были приучены не только принимать корм при стуке по стеклу пальцем, но и многим другим нехитрым, но впечатляющим посетителей его дома приемам, и говорить не приходилось. Огромные скалярии, жирные красавцы цихлазомы, юркие барбусы, меченосцы, неоны, поражающие воображение своей прожорливостью пираньи. О всевозможных гурами, молли, сомиках и говорить не приходилось. Один специальный аквариум-террариум он даже завел для привезенного с Кубы двадцатипятисантиметрового шустрого крокодила по кличке Гендос, который пожирал ежедневно покупаемых ему исключительно за баксы на Птичьем рынке экологически чистых полевых мышей, отловленных на бескрайних российских просторах.

Однако в своей белой спальне, которой могли бы гордиться Людовик, Генрих, Карл, Вильгельм и, пожалуй, многие другие коронованные особы прошлого и нынешнего времени и иже с ними, на самом видном месте, на стоящем близ окна большом столе с витыми ножками Вогез собственноручно поставил маленький, вовсе не вписывающийся в интерьер старомодный аквариум на ведро воды. Предварительно сам помыл для него обычный мелкий желтый песок, взятый у соседских строителей, посадил несколько кустиков валиснерии и один кабомбы, настоял воды в оцинкованном ведре. Постелив газету, налил ее тонкой струйкой, чтобы не нарушить аквариумный дизайн, и запустил трех черных лупоглазых телескопов с позолоченными брюшками и двух бело-розовых пятнистых красавцев вуалехвостов, которых выбирал сам, чуть ли не весь день бродя с этой целью по рынку. Их отличие от всех других, которых он видел в банках и аквариумах у продавцов на Птичьем рынке, состояло в том, что вся пятерка как две капли воды напоминала тех самых, которых когда-то — в юности, проломив витринное стекло маленького зоомагазина близ зоопарка в Ташкенте, он с гордостью принес домой на Рабочую улицу.

Машина плавно подкатила к дому. Ворота открыл садовник — пожилой, седовласый человек, работавший в дореформенные времена доцентом на биофаке МГУ и занимавшийся в те годы профессионально фауной и флорой родного отечества, прекрасно знавший и историю садоводческого искусства, и, что было весьма немаловажно, садово-парковую архитектуру прошлого и настоящего. Крошечная пенсия, которую он получал, несмотря на все знания и таланты биолога, не позволяла ему безбедно прожить и месяца, потому предложение стать садовником в особняке на Рублевке пришлось доценту как нельзя кстати.

«Роллс-ройс» с шиком тормознул прямо у крыльца — подъездная дорога проложена была прямо к двери. Второй водитель, мастер спорта международного класса Александр Мостовой, в белых перчатках и фуражке с лаковым козырьком и манерами не хуже чем у английского лорда, ловко и элегантно отворил заднюю дверцу. Вогез уверенно шагнул прямо в холл через предварительно раскрытые перед ним огромные дубовые входные двери.

«Может, все-таки плюнуть на все, вернуть икону на место или отдать этой женщине? — подумал он, воскрешая сегодняшние воспоминания. — Жизнь дороже и интересней всяких идиотских похождений. Да и историй подобных в моей биографии уже предостаточно. Хватит, навоевались. Обещал же, значит, нужно так и сделать. Тогда, судя по всему, все будет путем. Так, собственно, как и должно быть».

Он засунул руку в глубокий брючный карман чуть ли не по локоть. Нащупал там заветный сапфир. Достал его и, вертя пальцами, стал внимательно рассматривать. Его неожиданно удивило и даже насторожило то, что большой, прозрачный камень в его руке постепенно становился горячим и через какое-то мгновение уже просто обжигал кожу. От такого внезапного открытия Вогез остановился как вкопанный посреди холла.

— От моей руки, что ли, так нагрелся? — проговорил он вслух сам себе. — В конце концов, плевать я хотел на договоренности с Албанцем и Емелькой. Съезжу-ка, попью хорошего зеленого чая с жасмином в «Кольце» и все обдумаю хорошенько. Поспешность здесь абсолютно не нужна. А уже обдумав окончательно, свяжусь потом с этой Ольгой и передам Иисуса ей, — окончательно и твердо решил он, уверенно направляясь в гостиную.

Здесь, на большом мраморном выступе, от которого уходило ввысь чуть не до потолка большое, обрамленное чудесными фарфоровыми цветами работы фабрики Кузнецова овальное зеркало, купленное за немалые деньги у потомков художника Кончаловского, стояла, прислоненная к нему верхним краем футляра из красного дерева, большая, в половину человеческого роста старинная икона. Лик Иисуса Христа с угольками черных, пугающих и глубоких, как Вселенная, все видящих и все прожигающих насквозь глаз, чей взгляд Вогез почувствовал, едва зайдя в дом, а потом и увидел — на фоне почему-то безобразно маленького и, как ему показалось, довольно уродливого собственного отражения в зеркальном овале.

Преодолев мешавшее ему внутреннее сопротивление, Вогез твердо и энергично подошел к лику. Легким движением левой руки он приоткрыл отомкнутую на днях ключиком Емельки стеклянную витрину старинного футляра и, не торопясь, покрутив тремя пальцами обжигавший их прозрачно-синий камень размером с голубиное яйцо, вложил его на место в серебряную оправу. Туда, откуда теми же пальцами выковырнул драгоценный сапфир, отправляясь за советом к ювелиру в Красноярск.

Потом, также не торопясь, троекратно перекрестился, склонив голову, и отошел назад шагов на пять-шесть — еще раз издалека полюбоваться наконец-то доставшимся ему великолепным творением глубокого прошлого. И вдруг буквально остолбенел. То, что он увидел своими глазами в эту секунду, иначе чем чудом назвать было нельзя. Первое, что узрел Вогез, была мощная ярко-золотистая вспышка, осветившая и так от пола до потолка залитую солнечным светом большую гостиную его огромного особняка каким-то совершенно необычным, чуть ли не лунным светом. Вслед за ней оцепеневший от такого явления Вогез кожей всего своего нехилого тела ощутил мощное движение воздушной волны, сопровождавшееся тихим шелестом и даже колебанием штор, занавесок, раскачиванием двух огромных висевших в гостиной люстр и хрустальных подвесков на многочисленных бра. Подобное видение он однажды наблюдал в середине шестидесятых годов во время ташкентского землетрясения. Но в данном случае все это было совершенно другое, загадочное и не совсем естественное, что ли. Причем в отличие от рушивших дома толчков, наполнявших человека животным страхом, в этот миг душа его наполнилась миром, благоговейным трепетом и другими похожими ощущениями, которых за свою долгую и бесконечно опасную и трудную жизнь он еще не знал никогда. Вслед за этим какая-то мощная нечеловеческая сила неожиданно заставила Вогеза встать на колени и начать истово молиться, преданными глазами глядя на святое изображение и произнося те немногие слова из молитв, которые он хоть раз слышал или знал.

«Господи милостивый, что же это? — подумал Вогез, опустив глаза к полу. — Спаси и сохрани!» — не отрываясь, глядя вниз, быстро-быстро, как заводная игрушка, стал бубнить он. А когда огромным усилием воли смог наконец оторвать свой взор от полированного дубового паркета, чтобы опять взглянуть в черные глаза святого образа, оторопел вовсе. Старинная, потускневшая от времени позолота нимба буквально на его глазах сделалась яркой, светлой. Как бы новой, только что сделанной мастером. Очистилось мгновенно от вековой черноты и серебро оклада, а украшавшие его драгоценные камни всех цветов и оттенков вдруг заиграли так, как будто древними умельцами на них было нанесено граней не меньше, чем на бриллианты современными ювелирных дел мастерами лучших домов Европы. Очистился и обновился и сам образ, который также блистал в солнечных лучах ярким золотистым свечением. И что особенно удивительно, рядом с изображением святого лика, как в сказке, вдруг проступили не различимые даже в лупу ювелира Емельки старинные надписи, а по бокам стали видны еще два или три образа. Вогез, едва отрывавший глаза от пола, посчитать их был не в силах. Он только совершенно ясно понимал и прекрасно чувствовал, что от иконы стало исходить так же неожиданно, как и все остальное виденное им сегодня, настоящее благоухание, сравнить которое, как и все другое, ему было в его земной жизни не с чем.

Так продолжалось не слишком долго: час или чуть больше. А потом все прошло словно сон. Но подошедший поближе к иконе Вогез обнаружил, что серебряный оклад с нимбом из чистого золота так и остались обновленными, блестевшими, как будто бы только что их начистила домработница современным химическим средством, обычно употреблявшимся для придания блеска металлическим и ювелирным изделиям, которые она по воскресным дням протирала специальной губкой. Да и драгоценные камни в окладе продолжали переливаться всеми цветами радуги — сияли в лучах весеннего солнца.

«Не с ума ли я спятил? — подумал Вогез, хватаясь обеими руками за голову. — Может, устал так сильно? Выспаться, конечно, не мешает. А то со мной в последние дни дьявольщина какая-то происходит. Даже не поверит никто, если рассказать, что я видел или показалось мне. Может быть, это и называется наваждением? А может, еще как, кто его знает? Хорошо, что никого в этот момент в гостиной не было и охранники с водителем не заходили, а то подумали бы ненароком, что я действительно ума лишился, — пронеслось у него в голове. — Стыдно бы было, это уж точно. Вогез — и вдруг на коленях молится. С чего бы это? А они знают, что никогда и ни при каких обстоятельствах я на колени не встану, чего бы это ни стоило. Не тот человек Вогез, чтобы кто-то мог заставить его на коленях стоять. И хорошо, что родных не было. Те бы годами потом обсуждали».

«Ну да ладно, — сказал он себе, глядя на часы „Картье“ и отряхивая от пыли брюки на коленях. — Пора и честь знать. На сегодня небылиц достаточно, скоро уже три часа. Пацаны заждались в „Кольце“. Договорились же, значит, нужно ехать, переодеться только и успею. Надо же, что только в голову не придет бедному Вогезу. Видно, действительно не выспался вовсе. Потом приеду домой и посплю от души», — пообещал он себе, попутно подумав и о том, что обо всем нужно будет сказать жене.

«Пойду-ка, переоденусь и на встречу рвану, от греха подальше», — решил он для себя, при этом так же неожиданно, как и все в этот злосчастный день, вдруг отогнав мысль о том, что икону нужно вернуть и вспомнив попутно слова гадалки об этом.

«Конечно, прав Албанец, как никто другой. Такую роскошную икону отдавать никому нельзя. Да и у себя держать тоже стремно. Загоню ее красноярцу. „Лимон“ еще никому и никогда не мешал. И мне не помешает, это уж точно», — окончательно и бесповоротно еще раз решил он, воочию представив себе лица ждущих его с нетерпением в «Кольце» братанов.

Вогез зашел в спальню и, открыв зеркальные дверцы своего личного платяного шкафа, заполненного шмотками не меньше, чем гардероб Екатерины Великой, достал из его недр новый темно-серый костюм от Джорджио Армани, недавно купленный в парижском бутике. Потом бросил на кровать наглаженную белую фирменную рубашку, подаренный кутюрье Юдашкиным яркий именной галстук. Туфли решил оставить те же, в которых и был — английские, лакированные, без шнурков, с пятью золочеными кнопками по бокам, возле самого язычка. Оделся. Аккуратно причесался, побрызгал, как любил, голову и физиономию мужской туалетной водой от «Нина Риччи» и уж только после всей этой достаточно длительной процедуры вновь появился в гостиной. Как ни в чем не бывало здесь за столом с тортом и чаем сидели его жена — полногрудая Ангелина, усатая, толстоногая и толстозадая теща с обрюзгшим от постоянной еды, но еще не старым и довольно симпатичным лицом, сын — студент математического факультета МГУ и появившийся сегодня в их доме дальний родственник жены — то ли инженер, то ли торговец, то ли геолог, Вогез точно не знал и никогда об этом не спрашивал. Знал только, что родом тот с Украины и что жена почему-то активно помогает ему и его семье.

Подходя к столу, он вдруг, что-то почувствовав, резко обернулся назад и увидел, как только что сиявшая икона у него на глазах словно погасла. Камни в окладе уже не сверкали. Серебро вновь почернело, и золото, как и прежде, стало тусклым. Лишь только очередной раз подойдя совсем близко и внимательно посмотрев на икону, он ясно и совершенно четко увидел, что лик Вседержителя по какой-то непонятной для него причине неожиданно отпечатался на закрывавшем икону стекле массивного футляра. Но только в другом, как будто бы в зеркальном изображении. Все равно, как на негативе черно-белой пленки широкоформатного фотоаппарата «Любитель», который когда-то, давным-давно, еще в школе, он сменял на таймерную модель планера у Сашки Решетникова.

«Не так все это просто, однако», — подумал Вогез и, уже не подходя к столу с домашней компанией, шумно сидевшей за чаем, резко вышел во двор.

— Заводи! Поехали! — коротко бросил он одиноко курившему на лавочке и явно заскучавшему от долгого безделья второму водителю своего «Роллс-ройса» — донельзя преданному ему и слишком многим обязанному по жизни Александру Мостовому.

Тот в общем-то уже давно привык к таким неожиданным и резким изменениям в настроении шефа. Буквально через мгновение они уже мчались к «Кольцу» на полной скорости по Рублевке в центр, обгоняя медленно идущую со скоростью не больше шестидесяти вереницу иномарок. Гонять даже здесь, на правительственной трассе, Мостовой мог и любил, не зря же время от времени он по старой спортивной привычке продолжал участвовать в ралли, даже самых престижных. Теперь же опытный водила даже не обращал внимания на стоящих через каждые сто метров гаишников, для разговора с которыми в его кармане всегда имелась довольно приличная сумма представительских, позволявшая автомобильному асу при необходимости лихо нарушать привычные для всех правила движения, пугая обгоняемых им водителей своими лихими шоферскими приемами.

Провалившись в мягкую кожу заднего сиденья, Вогез, не взявший с собой в этот раз охрану, вновь погрузился в нахлынувшие на него сегодня воспоминания. В данную минуту ни он, ни его водитель Мостовой, ни оставшиеся в доме бесчисленные охранники, ни даже усатая толстозадая теща и жена не могли и подозревать, что через полчаса-час похожий на Рембо спецназовец, давно занявший удобную для себя позицию в ресторане, всадит ему точно в голову практически всю обойму своего модернизированного десантного автомата Калашникова. Что обмякшее тело Вогеза в залитом его кровью темно-сером костюме от Армани, купленном в модном парижском бутике, вместе со сметенными со стола остатками овощного салата и шашлыка покажут распростертым на нежно-голубом ковролине ресторана «Кольцо» утром следующего дня по всем телеканалам России и ближнего зарубежья в рубрике «чрезвычайное происшествие». Что друзья его, помощники, друганы и компаньоны в этот самый момент, ожидая его приезда, спокойно попивая за накрытым столом так любимый им зеленый китайский чай с жасмином, уже на следующий день станут яростно валить на него все свои беды и прегрешения настоящего и прошлого и в результате достаточно благополучно уйдут от следствия. Что во время обыска в его особняке на Рублевке, тщательно, скрупулезно и высокопрофессионально проведенного следователем по особо важным делам Генпрокуратуры РФ Шуваловым, злополучная икона, ставшая основной причиной всего происшедшего в этот день, исчезнет самым таинственным образом.

А пока, благополучно погрузившись в уютное сиденье «Роллс-ройса», Вогез вновь ударился в свои воспоминания. Из головы у него почему-то никак не выходил запомнившийся в детстве стишок из еще маминого учебника «Родной речи», на обложке которой усатый вождь в белоснежном кителе, прислонившийся к березкам, глядел через великую русскую реку в неведомую даль. Может быть, в ту советскую глубинку, где в бедной армянской семье родился и рос неведомый для мудрого отца всех народов мальчик Вогез. Стишок, он запомнил это совершенно точно, принадлежал перу народного акына, активно прославлявшегося мощной пропагандистской машиной страны чуть ли не до времен недавней перестройки. Звучал тот стишок довольно незатейливо. Потому, видно, и запомнился на всю жизнь не так много обучавшемуся и совсем уж мало читавшему книг Вогезу.

— «Случалось, акын за кусок бешбармака пел лживые песни про бая, собака, — тихонько пробубнил себе под нос он. — Но муза моя никогда не лгала, пишу я батыра Ежова дела».

Его цепкая с детства память воскресила и недавнее путешествие к однокласснику Мишке Борочину в расположенное на Варварке Министерство по делам СНГ, и их встречу-посиделки вечером, после того как увиделись спустя столько лет. Ждать его Вогезу пришлось на ступеньках чуть ли не часа два-три: забыл фамилию, но был уверен, что, встретив, обязательно узнает. И не ошибся. В конце рабочего дня, покидая свое ведомство, тот сам узнал его. Несколько опешил, конечно, но узнал сразу, причем несмотря на, как ему казалось, достаточно экстравагантный внешний вид. Было еще довольно холодновато. Стоял конец марта, и Вогез, чтобы удивить и произвести определенное впечатление на Мишку, в стародавние времена бывшего к тому же его соседом по Рабочей, а впоследствии не раз работавшего за рубежом, надел черную широкополую ковбойскую шляпу, подаренную ему в Америке после довольно успешных переговоров с шерифом графства Малтномах, что в штате Орегон на Тихоокеанском побережье США. Накинул на плечи длинное, почти до пят, черное же двубортное пальто фирмы «Ив Сен Лоран», небрежно обмотав его под воротником длиннющим шерстяным ярко-красным шарфом, тоже чуть не до пят и с махрами на концах.

Мишка был потрясен — Вогез это понял сразу — и тем, что спустя столько лет увидел его, и его необычным внешним видом.

— Вогез, ты ли это, дружище? — первым делом спросил он удивленно своего бывшего одноклассника, одуревшего от долгого ожидания и чуть ли не от пачки выкуренных им за это время сигарет «Мальборо».

— Я, конечно же я. Ты не ошибся, старик, — ответил Вогез, не скрывая радостной улыбки.

Поговорив так совсем ни о чем минут десять-пятнадцать у входа в министерство, они затем отправились в расположенный рядом на Варварке маленький ресторанчик «Лидия». Есть никому из них не хотелось. Поэтому заказали по паре кружек баварского пива, соленые орешки и бутерброды с черной и красной икрой. Болтали долго. Вспоминали. Рассказывали о себе, своих семьях и о своих делах. О тех товарищах, которых они помнили и могли вспомнить, воскрешали в памяти эпизоды их жизни в прошлом, в основном смешные. Между делом Вогез, почему-то изменив своей привычке, соврал Мишке, что закончил аспирантуру рыбного института на Дальнем Востоке, что на того, давно ставшего доктором наук, профессором, явно не произвело совсем никакого впечатления. А может быть, он и не поверил этому вовсе или пропустил мимо ушей. Во всяком случае, эффекта, намеченного заранее, не получилось. Зато сама встреча была довольно приятной и теплой. Вдобавок договорились спустя некоторое время встретиться вновь и поговорить конкретно о делах.

«Зачем приходил? Может, сказать или спросить чего хотел? — подумал тогда об этом Вогез. — Сам не знаю. Зато воспоминания остались самые хорошие. Не забыл ведь меня никто. А я-то думал совсем по-другому. Даже стыдно было за свое прошлое».

С какого-то рожна он вспомнил вдруг и мать на похоронах младшего брата, умершего лет пять назад от передозировки наркотиков, к которым пристрастился тот лет с семи, не бросившего и не собиравшегося бросать употребление белого порошка. В отличие от Вогеза, сумевшего волевыми усилиями преодолеть эту страшную болезнь. Вся в черном, совершенно ссохшаяся, еле передвигающаяся с помощью трости, старуха — она переселилась тогда к нему в Москву. В тот день почему-то с гордостью сообщила мать всем присутствовавшим на похоронах на Ваганьковском кладбище, что сумела воспитать двух воров в законе. Зачем ей понадобилось говорить такую околесицу, Вогез не знал. Но это смутило его особенно сильно хотя бы потому, что люди, которые пришли ради него, Вогеза, проводить его брата в последний путь, воровской среды не представляли вовсе. В основном депутаты, бизнесмены, работники правоохранительных органов, крупные госчиновники, соседи по Рублевке…

Машина Вогеза плавно подкатила к ресторану. Водитель выскочил первым и внимательно осмотрел все вокруг, включая арочный вход в помещение. И только после этого Вогез, сознавая собственное величие, буквально прошествовал внутрь расположенного у самой кольцевой дороги современного здания из дерева и стекла.

В прохладном полутемном помещении «Кольца», как он увидел, едва зайдя внутрь, был занят всего один стол. Кроме сидящих за ним знакомых ему людей, давно ждавших Деда для разговора, здесь на первый взгляд никого не было. Как обычно, в зале суетились несколько официантов, одетых в черные брюки и бордовые жилетки с такого же цвета большими бабочками на белоснежных сорочках. Но на всякий случай Вогез все же послал Мостового посмотреть, все ли тихо в рабочем помещении и подсобке. Пройдясь по всем помещениям ресторана и не обнаружив ничего подозрительного, тот вскоре вернулся с полным осознанием чувства исполненного долга. Только после этого Дед, спокойно подойдя к столу и протянув руку каждому сидевшему за ним корешу, отодвинул пустовавший стул с высокой черной спинкой и нарочито неторопливо, широко раздвинув ноги, как на детского коня — спинкой вперед, сел в серединке, перед всей честной компанией. Официанты с показной торопливостью подскочили к столу, слегка сдвинули стоявшие блюда, тарелки и приборы, расчистив немного места в центре, где на белой скатерти с мережкой и вышитым на уголке ажурным вензелем в виде буквы «В» стояли недоеденные компанией аппетитные овощные, мясные и рыбные салаты. Еще дымились сочные кусочки шашлыка из свежайшей осетрины, баранины, телятины, говядины, бараньих яиц и на длинных с яркими полевыми цветочками тарелках не остыли тонкие восточные пирожки с всевозможной зеленью — кутабы. Все здесь явно свидетельствовало о том, что за стол компания села совсем недавно.

Официанты аккуратно расположили закуски по сдвинутому из двух накрытому столу, немного отодвинув от главной еды бесчисленные соусы — «Сацебели», «Чили», «Аджику», «Кетчуп» и другие, хорошо идущие к мясу и рыбе. Перед Вогезом поставили, зная его вкусы, почти прозрачный белый китайский сервиз с ситечком возле носика чайника, чтобы не попадала в чашку заварка. Затем, налив предварительно в небольшую чашку свежезаваренного, издававшего потрясающий аромат жасминового напитка, также осторожно, не уронив ни капли, вышколенный официант поставил чайник на место, в самый центр стола.

— Почему свет не включили, а? — спросил достаточно настороженно Вогез у сидевшего напротив него за столом Албанца, медленно, слегка наклонив голову отпивая из чашки первый глоток, одновременно своим острым, пронзительным взглядом осматривая всех собравшихся.

— И так, без света, неплохо. Интим получается, даже приятно, — дожевывая кусок зажаренной на углях свинины, с показным безразличием, но довольно нервно ответил тот, пытаясь при этом даже улыбнуться.

Кроме него среди собравшихся за накрытым столом корешков взор Деда выхватил сидевшего в самом конце Сашка — его старого школьного приятеля, с которым в совсем далекие теперь годы они впервые пошли на дело по изъятию аквариума и рыбок из маленького, покосившегося от времени деревянного магазинчика близ зоопарка в Ташкенте, а потом вместе же мотали за это пятерик на Северах. Его присутствие в данном случае было вполне оправдано: именно Сашок, более известный в воровских кругах по еще школьной кликухе Шило, привязавшейся к нему на всю жизнь, в этот раз дал точную наколку на экспроприацию у церковнослужителей дорогой иконы в храме на Яузе. Вогез даже заулыбался, обнаружив его среди участников застолья, воскресив к тому же в памяти рассказ Инки Басмановой о том, что сестра Шилы, Нелла — довольно приятная, шустрая и чрезмерно сексуальная на вид девица — вскоре после школы, открестившись от брата-уголовника, вышла замуж за его одноклассника Мишку Абрамова, ставшего потом настоящим боевым генералом.

Здесь же по правую руку от Вогеза сидел Арминак — директор ресторана «Кольцо», в котором они сегодня трапезничали, — достаточно молодой человек с постоянно бегающими вороватыми глазами и потными ладонями, поставленный Дедом для управления заведением общепита, а в основном для отмывания заметных сумм наличных денег. Ковырял вилкой свой салат из крабов с абсолютно непроницаемым смуглым лицом и трудно определимым возрастом кореец Пак — владелец сети мастерских и цехов по производству штор, карнизов и рольставней, заработавший свой первоначальный капитал еще в горбачевские времена на продаже на рынках выращенного его соплеменниками в Краснодарском крае салатного лука. Чуть-чуть поодаль расположился за столом жирняк Рафаэль — известный в определенных кругах предприниматель, содержащий в городе с десяток автомоек и многие годы активно плативший дань Вогезовой бригаде за поддержку своего дела на районном и окружном уровне, что для него, не имеющего связей в этих кругах, было вполне достаточно — особенно при постоянной неуплате налогов в госказну. С противоположной стороны наискосок разместился азербайджанец Джованни — довольно грамотный строитель и владелец целого ряда автозаправок. Он приобрел известность на ниве отмывки «грязных денег», закапывания бюджетных средств в бесчисленные котлованы и долгострои и отличался абсолютным правовым нигилизмом исключительно в силу полной юридической безграмотности и такого же полного нежелания платить юристам. Еще одного присутствовавшего на встрече — худощавого, хромоногого барыгу по кличке «Танцуй-нога» — он также неплохо знал, но чем тот занимается, кроме продажи краденого, привычного рэкета на рынках и мошенничества с валютой, даже не догадывался и догадываться не хотел. Остальных, тихо сидящих за своими тарелками, Дед вообще видел впервые.

— О чем базар, ребята? — достаточно резко, допив свой первый глоток жасминового чая, спросил Вогез, глядя прямо в глаза Албанцу и понимая, что запевалой в сегодняшнем хоре выступает именно он.

— Короче, — едва не подавившись застрявшим в горле куском мяса от внезапно охватившего волнения, связанного с неожиданно резким поворотом событий и вполне возможных его последствий — а характер Вогеза Албанец знал как никто другой, — начал он свой застольный спич. — Мы все хотели бы знать, что ты решил с Иисусом? Ответь нам, ведь это не только твоя икона. Каждый принимал участие в ее добыче, — по одному выдавливая из себя слова, завершил он.

— Особенно ты, сука. Наврал с три короба. Все по-другому должно было быть. Так, как я вам всем сказал. А ты что сделал, падла? Зачем коротышку, идиот, хлопнул? Тебя кто просил, я, что ли? Да, Албанец, тебе придется за многое ответить. Хоронить священника сам будешь за свой счет. И не вздумай из общака бабки брать. Не отвертишься. Ты что, слишком смелым стал или сам нацелился все дела решать? На Вогеза потянуть вздумал? Смотри, поскользнешься. Ведь никто и не поднимет. И еще. Зачем ты сегодня сборище организовал? О Сашке я не говорю, он не в курсе и свое дело давно сделал нормально. А с иконой, запомни, тварь, я как решу, так оно и будет. Ты все понял, сучара, или еще раз повторить для ясности? Всем остальным, кто не знает, скажу, что за иконой я гоняюсь полжизни. Так что она моя по праву. Если загоню, то рассчитаюсь. А нет, тогда идите на… Всем понятно?

Вальяжно расположившийся напротив него за столом опоздавший слегка к началу разговора Юджин Вепс, получивший такую заморскую кликуху после коллективного просмотра какого-то американского фильма, владел сетью кинотеатров и всегда спешил. Сегодня в силу привычки он начал не с чая, а с жирного куска осетрины. Но от такого непредвиденного оборота дела, налетев, как с голодухи, на еду, он неожиданно остановился и насторожился не на шутку. Даже жевать прекратил и стал внимательно следить за реакцией всех сидевших сегодня за столом, пытаясь, видимо, угадать их дальнейшие планы. Прекрасно знал он и другое: при таком ходе дела ему находиться здесь абсолютно ни к чему, а то может быть хуже всех.

О том, что дальнейший разговор будет совсем нешуточным, лучше всех знал и понимал, конечно, сам Вогез. Поэтому мгновенно, по ходу дела, перестроился, предвидя заранее и подобный сценарий развития сегодняшних событий. А в таких делах, это знали все, он был просто профессором или даже академиком. Да, не подумал он, что совсем неспроста пригласили его попить чайку в «Кольцо». Что-то, конечно, скребло на душе, что-то беспокоило, но он был уверен, что «разрулит» любую ситуацию со своими пацанами в нужное русло. Так, как всегда. То есть в свою пользу. Слишком уж самонадеянно, наверное. И самое главное, почему у него было просто противно на душе, так это потому, что «бунт на корабле» сегодня поднял в очередной раз человек, которого он не однажды спасал от многих серьезных проблем. А уж сколько раз вытаскивал из говна, и говорить не приходится. Да, не вычислил он до конца Албанца, сильно изменившегося за последнее время от такого количества доставшихся ему незаслуженно, в основном при патронаже Вогеза, денег. Свалившаяся на его непросвещенную голову, как манна небесная, громадная собственность стала, видимо, управлять его поведением, диктовать определенные решения, не всегда понятные и вовсе не нужные привычному для него окружению, оторваться от которого или возвыситься над ним он задумал в самое ближайшее время.

«Надо же, опять Албанец, — подумал Вогез. — С него, значит, и начнем. Жаль, ствол не взял, а то пришил бы прямо здесь, за столом, для устрашения всех других, чтобы неповадно было. Не зря же Мишка Борочин, школьный товарищ, с которым недавно пили пиво в „Лидии“, услышав от Вогеза о его последнем деле, предостерегал: „Будь осторожен, старина. Легко делить десять, ну, сто тысяч долларов. Пилить с друзьями „лимон“ — дело невероятно сложное, противное и опасное“. Уж он-то, настоящий товарищ, который не только никогда не подведет, не продаст и не посягнет на чужое, но и предостережет, когда потребуется, от дурных шагов. Не внял я голосу разума, поверил прошмандовкам типа Албанца. Теперь вот выкручивайся, разбирайся с ними».

Налив себе еще немножко чайку и спокойно, неторопливыми глотками отпив полчашки, Вогез в наступившей после его тирады полной тишине обдумывал, что же еще такое сказать Албанцу, бывшему когда-то чуть ли не его телохранителем.

«Сейчас, подлюка, мы тебе крылышки-то немножко подрежем, а то ты, видно, чересчур рано оперился. Молодой еще, чтобы самому летать, — подумал Вогез. — А уже голос стал подавать, сучонок. Подождешь еще, блядь. Твое время, гандон, еще долго не наступит, если вообще наступит. Слишком уж нагло ты стал свою маленькую писку на Вогеза поднимать. Я тебе яйца-то вмиг оборву, быстро, что даже не заметишь, педрила. Замучаешься щи потом хлебать деревянной ложкой. Понял?»

— Так что же ты хотел, скажи, узнать об Иисусе, а? — неожиданно для самого себя с металлом в голосе вдруг спросил он, обращаясь вновь к Албанцу. — О религии хотел, наверное, поговорить, или еще о чем? Так я тебя сейчас просвещать буду, многое тебе расскажу, чего ты не знаешь. Лекцию мою послушаешь. Ну, ладно. Говори, зачем звал? Сам, что ли, приехать не мог? Подмога потребовалась? Смотри, а то от такой подмоги только гонорея бывает. Не веришь? Ха-ха-ха! Точно бывает. Ребят спроси, если не знаешь.

— Вогез, не кипятись, — взяв себя в руки, уже более спокойно отвечал Албанец, совсем было растерявшийся вначале под натиском Деда. — Давай по-свойски перетрем все это дело. Решим, как быть с Иисусом, если ты сам этого не можешь. Мы же все в этом деле участвовали, а о наших процентах пока ничего не знаем. Не тебе же одному все это? Нам тоже хочется. Потом, я знаю, что ты обещал что-то той бабе, с которой я тебя свел. Ты же сам меня учил, что бабам никогда доверять нельзя, что все они бляди, да и только. Но ты и нас почти в такую же позицию поставил, раком, можно сказать, — буквально выдавил из себя Албанец.

Все сидевшие напряглись, совершенно ясно понимая, что их запевала в сегодняшнем малоприятном хоре уже перешагнул «красную черту», за которой мира не жди. Внутренне определяя для себя позицию и прикидывая, на чьей стороне будет лучше и выгодней оказаться, они ожидали дальнейшего развития событий, прекрасно зная, что сейчас что-то произойдет, что-то будет. Не тот человек был Вогез, чтобы оставить без последствий такой наглый выпад своего выкормыша, за которого еще совсем недавно он бы порвал пасть любому, сказавшему о нем плохое слово. Директор ресторана Арминак, например, похрустывая пальцами, вдруг нервно вскочил и помчался на кухню, якобы для того, чтобы дать соответствующие распоряжения поварам и официантам в связи с предстоящим вечером большим банкетом. Сашок задумчиво молчал, чересчур пристально глядя на своего школьного товарища и лучше всех других, пожалуй, зная его характер и повадки. Рафаэль не вынимал изо рта сигареты, прикуривая одну от другой. Судя по державшим сигарету пальцам правой руки, его буквально колотила дрожь. Джованни уткнулся в давно остывший шашлык, делая вид, что сильно проголодался и слишком увлечен едой, чтобы обращать внимание на все происходящее вокруг. Однако разыгранная им сцена сегодня походила на спектакль погорелого провинциального театра. Он с большим трудом пережевывал зачерствевшие куски бараньего мяса с застывшим жиром, один за другим продолжая быстро-быстро заталкивать их в рот, иногда даже руками, не прибегая к помощи столового прибора. По мало что выражавшему, похожему на мумию лицу Пака понять было совершенно ничего невозможно. Его взгляд как бы застыл на это время. Лишь желтые с красными прожилками глаза смотрели чересчур пристально на говоривших. Что же касается Юджина Вепса, имени которого никто из присутствовавших по-настоящему и не знал, то успев лишь мелко-мелко нарезать на кусочки жирный ломоть осетрины, он так и не положил ни одного из них в рот, — сидел, держа в руках нож и вилку. Потом он и вовсе спрятал свою широкоскулую физиономию под стол, делая вид, что завязывает шнурки на туфлях.

— С иконой, говоришь, решил разобраться, с процентами своими? — намеренно выдерживая паузу, повторил свой вопрос Вогез. — Что ж, давай, если такой смелый. Не боишься, что я тебя за такие речи порву, как тузик тряпку?

Он вновь, как и прежде, не торопясь, взял в руки китайский фарфоровый чайник и подлил себе в чашку немного давно остывшего уже терпкого жасминового напитка. Потом поднял голову, осмотрел всех сидевших и хотел было продолжить начатую им тему.

В этот миг истошный, нечеловеческий крик навсегда завершил прервавшуюся негромкую беседу сидевших за столом и разорвал могильную тишину ресторанного зала, буквально оглушив всех присутствовавших.

— Ложись! Руки за голову! — проорал неожиданно выросший перед ними, как Рембо, вооруженный до зубов двухметровый амбал в камуфляже и маске.

Вся компания грохнулась на голубой ковролин, всего полчаса назад самым тщательным образом пропылесосенный в ожидании застолья уважаемой компании одним из аккуратных официантов «Кольца». Твердо держа в руках свой «калаш», амбал намеренно толкнул ногой, обутой в массивный черный ботинок со шнурками, стол, свалив прямо на головы лежащей на полу компании недоеденные салаты, застывший шашлык, бесчисленные соусы, тонкие пирожки с зеленью — кутабы — и залив всех недопитым зеленым чаем с жасмином и наполнявшими некоторые рюмки и фужеры коньяком, водкой и минеральной водой. Из кухни и со второго этажа, куда в спешке не успел заглянуть Вогезов водила Мостовой, из-за дальних колонн, практически невидимых в темноте ресторана, выбегали и выбегали, вставая рядом с амбалом, вооруженные до зубов люди, также, как и он, одетые в камуфляж и черные маски, круша и разнося в пух и прах все на своем пути.

«А вот теперь действительно конец, — молнией пронеслось в голове Вогеза. — Жаль только, что с сукой Албанцем не успел рассчитаться. Ну да ладно, хер с ним. Теперь уже не до него».

Валяясь на полу со сцепленными за головой руками, он одним глазом посмотрел на пробивающийся сквозь затемненное окно луч весеннего солнца, вспомнил виденное сегодня настоящее чудо, что при жизни было дано далеко не каждому смертному. Потом, слегка пошевелившись в возникшей неожиданно паузе, переместил занывшую от мучавшего его постоянно остеохондроза правую руку ближе к лицу. Взглянул на просвечивавший в солнечном лучике массивный золотой перстень с огромным прозрачным сапфиром на пальце и на высунувшиеся из-под облитого шашлычным соусом манжета рубашки надетые по этому торжественному случаю золотые часы «Картье» с брюликами на циферблате. Стрелки показывали шестнадцать часов, а в правом окошечке возле цифры «3» также светилось число «16», означавшее день — 16 мая.

«Какой же сегодня ужасный, страшный, тяжелый день, — подумал Вогез. — А может быть, наоборот, очень хороший и светлый. Слава Богу, что все кончилось. Пора было давно со всем этим завязать».

— Кто из вас Вогез?! — вновь истошно заорал, вдруг разрезав опять воцарившуюся было тишину, амбал в камуфляже. — Признавайтесь!

Вогез спокойно приподнялся, не торопясь, встал, отряхнул испачканные на коленях брюки и заляпанный остатками еды со стола свой модный, прекрасно сидящий пиджак от Армани и, глядя прямо в светившиеся в прорезях черной маски воспаленные, красные от напряжения глаза амбала, спокойно проговорил:

— Я. Ты же меня хотел видеть? Вот он я. Смотри.

На его лице в эту минуту не дрогнула ни одна мышца. Его сознание неожиданно воскресило то, о чем он мучительно вспоминал и думал в эти последние минуты и даже секунды.

«Спас Нерукотворный не простит!» Вспомнил! Вот что сказал, прощаясь с жизнью, коротышка, когда я нагнулся к нему, пытаясь услышать его последние слова, — совершенно ясно понял теперь Вогез. — А ведь когда-то в юности я уже слышал, как называется и что может эта икона с все прожигающими, черными, как вечность, глазами, — и он четко представил себе не раз виденный за сегодняшний день образ Спасителя. — «Жаль вот только времени маловато, а то бы точно все до конца вспомнил, — подумал он. — А скорей всего, его у меня не осталось совсем…»

В ту же секунду вороненый ствол автомата амбала в камуфляже и маске выплеснул в лицо даже не успевшему вскрикнуть Вогезу целый фонтан огня, вспышкой в последний раз озарив его симпатичное лицо и черные вьющиеся густые волосы с проседью. Шестнадцать пуль, выпущенных из «калаша» прямо в голову, вдребезги разнесли его череп, даже не оставили малейшей возможности его родным и близким хотя бы в последний раз взглянуть в лицо покойного. Лица у него больше не было. И хотя патологоанатом за очень большие деньги взялся вместе с известным пластическим хирургом из «Кремлевки» восстановить по фотографии внешний облик и знакомые очень многим черты человека, до сей поры известного всему воровскому миру шестой части суши не только своей дерзостью, жестокостью и наглостью, но и мудростью, пришедшие на похороны люди, знавшие Вогеза далеко не понаслышке, увидели в лакированном американском гробу красного дерева совершенно другого человека. В недавно купленный Дедом в модном парижском бутике на Елисейских Полях темно-синий костюм от Версаче был одет абсолютно другой мужчина с застывшей на губах неприятной язвительной улыбкой, уж никак не свойственной Вогезу при жизни.

ОБ АВТОРАХ

Зевелева Елена Александровна закончила исторический факультет МГУ, доктор исторических наук, профессор, заведующая кафедрой гуманитарных наук Московского государственного геологоразведочного университета, академик РАЕН, действительный член Международной Академии наук, автор более 50 научных работ по проблемам отечественной историй и культурологии.

Сапсай Александр Павлович закончил факультет журналистики Ташкентского государственного университета, автор более 2000 публикаций в отечественных и зарубежных СМИ. Доктор исторических наук, член Союза журналистов России с 1977 года, член Международной Федерации журналистов, член правления Международного фонда защиты от дискриминации, за соблюдение конституционных прав и основных свобод человека. Работал на различных, в том числе руководящих должностях в Агентстве печати «Новости», Правительстве СССР и России, Совете Федерации РФ, Минсотрудничестве РФ, Счетной палате РФ. Участвовал в создании и руководил пресс-службами ряда министерств и ведомств новой, демократической России, а также межгосударственных органов. Политический обозреватель журнала «Финансовый контроль» и информационного агентства «ФК-Новости» издательского дома «Финансовый контроль». Автор и организатор целого ряда финансово-экономических и исторических расследований.

Content

Александр Сапсай, Елена Зевелева
СЕМЕЙНАЯ РЕЛИКВИЯ:
Месть Нерукотворная

ГЛАВА 1 Пророчество Максима Хвана

ГЛАВА 2 Званый ужин

ГЛАВА 3 Заклинание «Коротышки»

ГЛАВА 4 Кровь казачьих предков

ГЛАВА 5 Хозяйка Золотой Айдырлы

ГЛАВА 6 Роковое свидание

ГЛАВА 7 Мать и дочь

ГЛАВА 8 Сладкая Жизнь

ГЛАВА 9 Подарок Грозного царя

ГЛАВА 10 Чужая родня

ГЛАВА 11 Светский раут

ГЛАВА 12 Дневник бабушки — Ольги Петровны

ГЛАВА 13 Месть нерукотворная

ОБ АВТОРАХ